/ Language: Русский / Genre:detective

Операция «Отче наш»

Эверт Лундстрём

Остросюжетный детектив, в котором действие разворачивается вокруг парусных гонок.

1975 rusv ЛевЛьвовичЖдановe2e113e2-2a80-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 Miledi doc2fb, FB Writer v1.1 2008-04-28 http://lib.aldebaran.ru/ Scan, OCR&Spellcheck Tyrsis 0ca3c4c0-6673-102b-94c2-fc330996d25d 1.0 Операция «Отче нaш» Художественная литература. Москва М.: 1992 5-280-02202-0 Evert Lundstrцm, Lars Hesslind Uppdrag pater noster

Эверт Лундстрём, Ларс Хесслинд

Операция «Отче наш»

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Я вошел в синдикат, как никогда полный решимости сохранить Кубок для Америки.

Победа в Кубке «Америки» – личный вызов для каждого, кто интересуется парусными гонками.

Гарольд Вандербильт, член синдиката «Интрепид 1967»

1

Я крепко нажал стальной пластинкой гардамана на ушко трехгранной иглы. Она медленно одолела сопротивление двойного слоя дакронового полотнища. Еще два стежка, и кренгельс будет надежно заделан латунным кольцом.

Генуэзский стаксель занимал почти весь пол мастерской. Я подтянул фаловый угол к плате швейной машины.

Игла принялась рисовать аккуратный зигзаг вдоль шкаторины. Парус волнами проходил через машину.

Закончив утренний урок, я поднялся на второй этаж и поставил чайник на плиту. На часах – десять. На календаре – 26 марта.

Можно перекурить. Я вытащил смятую пачку из нагрудного кармана рубашки. Пусто. В спальне у меня лежал нетронутый блок.

Незастеленная кровать напомнила, что следует прибраться до прихода Моники.

Я сделал два глубоких вдоха. В легкие хлынул свежий весенний воздух. Свет и тени резко контрастировали. Утро прочно воцарилось в гавани Гётеборгского королевского общества парусного спорта и на холмах Лонгедрага. Чистое, как «Смирновская».

Солнечный свет выбелил японские соломенные обои по бокам зеркала. Я остановился перед ним. Увиденное чем-то было схоже с неубранной постелью.

Возраст – тридцать пять. Две глубоких залысины. Мышиного цвета волосы с светлыми прядями. Растущее число морщин на лбу. Глубокая складка между густыми бровями над серыми глазами. Часть лица скрыта косматой каштановой бородой. Кожа на скулах и лбу загорелая и обветренная. Крепкие белые зубы во рту, одинаково склонном к смеху и брани. Рост высокий, жилистое тело. Плечи широкие. Торчащие из подвернутых манжетов руки – мускулистые и волосатые. Загрубевшие кисти. На пальцах правой не хватает одного сустава. Срезан шкотовой лебедкой. Ладони жесткие от мозолей, натертых шкотами и фалами. 182-сантиметровая фигура облачена выше пояса в бежевую рубашку не первой чистоты, с двумя нагрудными кармашками и с погончиками.

Я повернул ручку на электроплите на цифру «1».

Лестница между этажами скрипела, как всегда весной. Словно зима упиралась, не желая выходить из старой древесины.

Деревянные башмаки ждали меня внизу. Я обулся и вышел, чтобы встретить почтальона Ульссона.

Еще сухие по-зимнему кустики малины вдоль дорожки играли, как на арфе, на спицах велосипеда. То один, то другой прутик хлестали серые форменные брюки Ульссона. Металлическая пряжка пустила солнечный зайчик.

– Доброе утро, Ульссон, – или пора уже говорить «добрый день»?

– Привел бы в порядок дорожку. В этой глине недолго и завязнуть.

Уныло пожав своими почтальонскими плечами, Ульссон с маху опустил на мою ладонь три письма. Я проводил взглядом его удаляющуюся спину. Наклонясь над рулем, он продолжал свой путь, отягощенный вечными проблемами местного Дорожного управления.

Я бросил несколько ложек заварки в чайник из псевдокитайского фарфора, купленный в 1969 году в Китайгороде в Сан-Франциско. Налил кипятку и выключил плиту. Ноздри защекотал запах смоленого каната. «Лапсан Сучон» – самый подходящий сорт для моряка.

Содержание двух писем я угадал по конвертам: в одном – очередной счет от такелажной мастерской, в другом, без сомнения, – напоминание агента, в прошлом сезоне поставившего мне парусину, что надлежит незамедлительно уплатить шестьдесят две тысячи крон, иначе дело будет передано в нотариальную контору. Этот долг кошмаром преследовал меня последние полгода. Я не стал вскрывать эти письма.

Третий конверт мне ничего не сказал. Роскошное изделие с водяным знаком. В нижнем левом углу тонкие выпуклые цветные буквы извещали, что отправитель – адвокатская фирма Марк и Леффлер.

Письма от адвокатов всегда внушали мне неприязнь.

Я вскрыл конверт ножом для резки хлеба. Извлек из него фирменный бланк с вычурно обрезанными краями.

«Уважаемый г-н Морган Линдберг.

Мы были бы Вам чрезвычайно признательны, если Вы сочтете возможным посетить нашу контору по указанному выше адресу в пятницу, 2 апреля, в 11.00, для обсуждения выгодного для Вас интересного проекта.

Просьба сообщить нашему секретарю, фрекен Кассель, сможете ли Вы прибыть; тел. 98 60 32, доб. 21.

С совершенным почтением».

Завершали послание две неразборчивых подписи лиловыми чернилами. А также постскриптум:

«Если Вас больше устраивает другое время, сообщите, пожалуйста, об этом фрекен Кассель».

Я постоял в раздумье с письмом в руке. На подоконник снаружи опустилась синица. Ее коготки стучали по жести.

Я прошел в гостиную. Через весь пол пролегла от окна солнечная дорожка. Продолжая путь вверх по стене, она высекла искры из серебряных кубков на парадной полке. Яркие блики играли на стекле водолазного свидетельства.

Что ни говори, с годами парусный спорт стал моим образом жизни. С семи лет мной овладела одержимость гонками, и с тех пор она только возрастала. Глаза вновь обратились к парадной полке: в самом центре лежала пропитанная солью черная дубовая чурка. В нее мой друг, лодочный мастер Клинк-Юхан, вмонтировал мою олимпийскую серебряную медаль. Navigare necesse est, vivere non est necesse. Плыть, непременно плыть, даже ценою жизни. Латинское изречение о необходимости плавания не вызывало у меня сомнений. Будь у меня мировоззрение, я выразил бы его именно в этих словах.

Телефонный звонок сердито нарушил мои размышления.

– Морган Линдберг?

– Да.

– Ты получил утром письмо. Верно?

– С кем я говорю?

– Неважно… Забудь это письмо. Понял?

– Я получил не одно письмо, – сказал я, пытаясь опознать голос. И заключил, что слышу его впервые.

– Письмо от адвокатской фирмы.

– С чего это я должен его забыть?

– Ради собственного блага.

– С кем я имею честь говорить?

– Прислушайся к доброму совету.

– Это угроза?

После мгновенной заминки:

– Понимай как хочешь.

– Я не слушаю приказов первого попавшегося! – Я с трудом сдерживал бешенство.

– На этот раз лучше послушать…

Я не успел ответить: щелчок в трубке дал знать, что приятная беседа окончена. Медленно положив трубку на рычаг, я подошел к окну. За ним, в брезентовом шатре лежала моя «Шери». Надежно укрытая от зимы и льда. На этой яхте «Звездного класса» я не раз добивался успеха. Серый брезент не мешал мне видеть ее обводы.

Вернувшись к телефону, я набрал номер адвокатской фирмы Марк и Леффлер.

– Добавочный двадцать один… фрекен Кассель…

2

Тяжелая резная дверь из дорогого дерева была заперта. Снизу ее подпирал черный гранитный плинтус. На уровне глаз выстроились в аккуратный ряд изящные латунные дощечки с черными буквами.

Пароходство А/О Танкпак

Страховое общество «Альбион»

Проф. Освальд. Терапевт.

Адвокатская фирма Марк и Леффлер

Тексако

Еще одна дощечка приглашала: «Говорите сюда».

Я нажал кнопку возле Марка и Леффлера. Тщательно проолифенная коричневая дверь отливала бархатным жирным блеском.

Сквозь решетку внутреннего телефона протиснулся глухой писк. Затем послышался голос. Вполне приятный, несмотря на металлический призвук. Сочный, приветливый, эффективный.

– Добрый день, что вам угодно?

– Я Морган Линдберг.

– Добро пожаловать. Входите. Вас ждут. Зажужжал замок. Тяжелая дверь бесшумно заскользила на петлях. Латунная ручка изображала ящерицу.

Вестибюль в старом стиле внушал священный трепет.

Я направился к лифту, слушая эхо своих шагов.

Лифт изрядно удивил бы меня, если бы отметил скрипом свой путь наверх. Но он двигался бесшумно. Все смазано на славу.

– Господин Линдберг?.. Добро пожаловать. Меня зовут Анетта Кассель.

Очень красивая женщина. Возможно, высокие скулы указывали на далеких славянских предков. В глазах переливалась морская зелень, рот казался очень большим, но не портил лицо. На лбу – каштановая челка. Так называемая «пажеская» стрижка. Белый жакет спортивного покроя и белая юбка подчеркивали линии фигуры.

– Входите, пальто можете оставить здесь…

Она ввела меня в приемную, словно медицинская сестра, приветливо улыбаясь, но напряжение не оставляло меня.

Стены и потолок приемной были отделаны панелями из дорогой древесины. Золотистый гладкий ковер наводил на мысль о поле спелой пшеницы. Напротив двери стену украшало полотно Миро. Рядом с дверью висели две литографии Пикассо. На узком столе с чеканной медной столешницей красовалась полная белых роз большая керамическая ваза. Белые цветы отлично сочетались с обликом фрекен Кассель.

На окне висели полупрозрачные полотняные занавески того же цвета, что и ковер. Всю боковую стену между дверью, в которую сейчас с улыбкой вошла фрекен Кассель, и стеной с картиной Миро занимал огромный аквариум с подсветкой. Среди темно-зеленых водорослей сновали яркие рыбки.

Вокруг стола стояли шесть английских кожаных кресел.

– Прошу, господин Линдберг, адвокаты ждут вас. – Фрекен Кассель вновь появилась в дверях возле Миро.

Меня ожидали пять человек. Они встали быстро и одновременно. Один из них, мужчина моих лет, темноволосый, в сером фланелевом костюме, шагнул навстречу, протянув руку для приветствия.

– Добро пожаловать, господин Линдберг!.. Микаэль Леффлер… А это – мой компаньон, Томас Марк. – Он жестом указал на старшего по возрасту члена пятерки, седого рослого мужчину в очках без оправы, в сшитом на заказ темно-синем костюме в белую полоску.

Я обменялся рукопожатиями с обоими адвокатами.

– Директор Хеннинг… – Адвокат Леффлер повернулся к мужчине лет сорока с волнистыми седоватыми волосами и намеком на двойной подбородок, говорящий о частых представительских трапезах.

Сквозь очки в роговой оправе смотрели ясные синие глаза. Крепкое рукопожатие хорошо согласовалось с впечатлением от излучающих энергию и напор плеч и шеи. Человек, не ведающий сомнений.

– Шеф акционерного общества «Викинг Кеми», – добавил адвокат Леффлер.

Продолжая представлять присутствующих, он указал рукой на молодого мужчину, словно сошедшего с фото, рекламирующего модели осеннего сезона.

– Рольф Баклунд… Заведует службой информации в «Викинг Кеми», – пояснил Микаэль Леффлер.

Новое рукопожатие сопровождалось заразительной улыбкой службы информации.

– А этого человека вы должны знать…

Билл Маккэй!

Вот уж о ком я знал чуть ли не больше, чем о самом себе. И то же можно было сказать о любом яхтсмене. Билл Маккэй! Рожденный полвека назад где-то на задворках Эдинбурга и ныне почитаемый как один из лучших в мире мастеров парусного спорта. Его послужной список длиной равнялся курсовым бюллетеням и немногим уступал им в достоинстве. Три олимпийских золотых медали и одна серебряная. Чемпион мира в классах «Звездный», «Летучий голландец», «Дракон», «5,5-метровый», «Финн». Дважды выигрывал кубок для «полутонников». В 12-метровом R-классе на яхте «Вим» участвовал в отборочных соревнованиях на Кубок «Америки», названном так в честь яхты «Америка».

Билл Маккэй – яхтсмен-легенда в недавнем прошлом.

И вот он собственной персоной протягивает мне пятерню для рукопожатия. Вспомнилась одна история, которую я слышал о нем. Чемпионат мира в классе «5,5-метровый». Десять лет назад, на Бермудах. Когда весь чемпионат чуть не сорвался. Ураган «Бетти» обрушил свою ярость на Бермудские острова, заперев в гавани шестьдесят яхт со всего мира. На шестой день скорость ветра наконец упала до 20 м/сек. Что соответствует шторму.

В отчаянии организаторы постановили дать старт гонкам. Из шестидесяти участников три четверти вынуждены были сойти с дистанции из-за аварий. Но Билл Маккэй прогнал свою яхту и экипаж сквозь шторм. Финишную линию пересек на двадцать минут раньше ближайшего конкурента. Пять часов длился его поединок с морем. Руки матросов были изрезаны снастями, ладони сочились кровью. Каждая мышца ныла.

Придя в гавань, Билл Маккэй позволил матросам выпить по чашке кофе и съесть по бутерброду. После чего велел снова ставить паруса. На выходе из гавани пустил по кругу бутылку виски. И хотя продолжался шторм, экипаж два часа отрабатывал детали, на которых спотыкался во время гонки. Повторяли маневры снова и снова, пока не добились полного совершенства. Когда вернулись в гавань, одного матроса пришлось на руках выносить на берег.

Про Билла Маккэя говорили, что он не умеет выговаривать слово «проигрыш». Он признавал только победу. Но ему мало было победить на чемпионате мира с отрывом в двадцать минут. Не менее важно – как достигнут этот результат.

– Рад познакомиться, Морган… – приветствовал он меня по-английски.

Его пятерня сжала мою словно тиски. В уголке рта покачивалась спичка. Вот она медленно перекочевала в другой уголок. Затем автоматически вернулась в исходное положение. Для нас, яхтсменов, спички Билла были такой же классикой, как для простых людей сигары Черчилля.

Мы разместились вокруг широкого стола для совещаний, покрытого ворсистой зеленой скатертью, прямо хоть в бильярд на нем играй.

– О'кей, – произнес Микаэль Леффлер. – Предлагаю, чтобы директор Хеннинг сперва ввел вас в курс дела, господин Линдберг.

– А затем, если будут, вопросы, – добавил его компаньон, Томас Марк, протирая кусочком замши очки.

– Напротив, господин Линдберг, задавайте вопросы сразу, если пожелаете. – Младший адвокат бросил недовольный усталый взгляд на своего старшего товарища.

Тот перестал протирать очки, но ничего не сказал.

– Прошу вас, директор Хеннинг, – добавил Леффлер.

– Дело в том, что многолетние изыскания позволили нашей фирме создать моющее средство, которое не загрязняет среду… – Он сделал паузу, проверяя мою реакцию.

Я не понял, куда он клонит, но изобразил полное внимание.

Директор Хеннинг продолжал:

– Пагубным для среды выбросам сульфанатов и энзимов придет конец, – если люди перейдут на наши моющие средства. Наш продукт означает подлинный переворот, его можно без очистки спускать в канализацию, и к тому же эффективностью он превосходит все прочие средства, которые сейчас поставляются на рынок. Попросту говоря, господин Линдберг, наша фирма «Викинг Кеми» выиграла соревнование за производство безвредных моющих средств.

Обращаясь ко мне, он говорил так, словно перед ним сидела обширная аудитория. И речь его звучала заученной, составленной из многократно говоренных фраз.

Но я по-прежнему не понимал, какое отношение ко мне имеют его моющие средства.

– Можно сказать, что наша фирма вывела жар-птицу. Жар-птицу, господин Линдберг. К сожалению, у нее еще недостаточно окрепли крылья, чтобы она могла взлететь и завоевать мировой рынок. Вы, конечно, понимаете, в чем закавыка.

Я кивнул на всякий случай.

– Дело в том, что рынок почти на сто процентов во власти гигантских транснациональных корпораций. Вам, несомненно, известны такие названия, как «Проктор энд Гэмбл», «Интернешнл Кэн», «Дженерал Фуд».

Я снова кивнул. И впрямь знакомые названия.

– Естественно, нам не удалось сохранить в тайне наши достижения. Все следят за всеми. А потому различные организации всякими способами пытаются совершенно вытеснить с рынка «Викинг Кеми». Скажу для примера, что начальнику нашей исследовательской лаборатории предлагали очень большие деньги, чтобы он втайне продал нашу документацию и рецептуру одной сомнительной посреднической фирме с контактами в Америке. Кроме того, подставные лица пытались выкупить долю наших многочисленных мелких акционеров. Я не наскучил вам этими данными, господин Линдберг?

– Напротив, – заверил я.

Я не забыл телефонную угрозу и начал угадывать некую связь.

– Короче. Все эти манипуляции вокруг моей фирмы бесят меня, и теперь я сильнее прежнего настроен проложить нашему новому моющему средству путь на мировой рынок… Вот. Такова вкратце история вопроса.

Наш разговор прервала Анетта Кассель, которая вошла, катя перед собой столик с позвякивающими бутылками и бокалами. И оставаясь при этом все такой же прелестной. К сожалению, я вынужден был довольствоваться минеральной водой. На улице меня ждал мой старый заслуженный «комби». Не будь его, я не отказался бы от стаканчика виски.

После того как были исполнены все пожелания, слово взял Рольф Баклунд. Я слушал его, но глаза мои провожали фрекен Кассель, удаляющуюся с сервировочным столиком. Взгляд Билла Маккэя был направлен в ту же сторону.

– Чтобы пробиться с моющим средством на мировой рынок, нужна весьма обширная реклама… – сказал Рольф Баклунд, приглаживая ладонью свою белокурую шевелюру. – Круглым счетом она обойдется в сто миллионов крон, считая объявления в печати, по телевидению и так далее. Такая сумма превосходит возможности «Викинг Кеми».

Он помолчал, дожидаясь, когда выйдет Анетта Кассель и я вновь посмотрю на него, затем продолжил:

– Как поступают в таких случаях, господин Линдберг?

Не зная ответа, я предоставил ему отвечать.

– Так вот. Необходима идея с таким же, так сказать, рекламным эффектом. И мне представляется, господин Линдберг, что наша фирма нашла такую идею… По предварительным подсчетам ее осуществление обойдется нам примерно в десять миллионов, однако ее рекламная ценность может намного превысить сто миллионов… Если все выйдет так, как нами задумано. – Он помолчал с мечтательным видом. – Если нам будет сопутствовать удача, господин Линдберг!.. А она будет нам сопутствовать. Благодаря таким людям, как Билл Мак-кэй и вы… вы поможете нам… Вам принадлежит решающая роль. Вот именно, решающая роль в нашем замысле.

Карие глаза Рольфа Баклунда были устремлены на меня.

– Что-то я не понимаю… – сказал я.

– Мы делаем ставку на Кубок «Америки»! – возвестил Рольф Баклунд.

– Кубок «Америки»?

– «Викинг Кеми» выступит спонсором претендента на Кубок «Америки», – пояснил директор Хеннинг.

Кубок «Америки»…

Невероятно… Слишком невероятно.

Я встретил взгляд Билла Маккэя и угадал улыбку в его серо-голубых глазах. Опытный гонщик, он понимал мое удивление. Билл знал, что такое Кубок «Америки». Знал не хуже меня.

– Тебе понятно, Морган, что это значит… – произнес Билл Маккэй.

Я онемел. Кубок «Америки» – гонка из гонок.

– Если мы завоюем кубок, имя «Викинг Кеми» будет у всех на устах… Во всем мире! – Рольф Баклунд устремил взгляд в даль за окном. Хмурое небо окропило город холодным дождем. – Даже если мы проиграем гонки, реклама с лихвой окупит вложенные миллионы… Дело верное.

Однако для меня Кубок «Америки» был чем-то неизмеримо большим. Что там реклама: участие в этих состязаниях – высшая мечта любого гонщика.

– Мы пригласили тебя, Морган, чтобы узнать, готов ли ты участвовать в этом проекте, – услышал я голос Билла Маккэя. – Причем тебе отводится важная роль. Помимо того что ты зачисляешься членом экипажа, я думал возложить на тебя ответственность за изготовление парусов…

Силы небесные! Этих слов я никогда не забуду… Но сейчас – не показывать вида.

– Можно задать вопрос?

– Конечно.

– Я по поводу вызова. Как он будет оформлен? Микаэль Леффлер счел, что настал его черед отвечать:

– Разумеется, вызов не может исходить от «Викинг Кеми». По правилам, к владельцу кубка, Нью-Йоркскому яхт-клубу, должен обратиться другой яхт-клуб… Это берет на себя Гётеборгское королевское общество парусного спорта. Я уже связался с его правлением. Никаких препятствий не будет.

Разумеется. Так уж заведено. Общества парусного спорта всегда поддерживались мощными спонсорами. Мне сразу вспомнились имена – Вандербильт, Липтон, Ален Бонд – и состояния, которые вкладывались ими в поддержку обладателя кубка или претендента. За сто двадцать три года состоялось семьдесят семь состязаний за право владеть этой неприглядной серебряной банкой. Американцы проигрывали только девять раз. И было это давно. С тех пор как стали соревноваться на 12-метровых яхтах R-класса, они не знали поражений. Двадцать три раза побеждали в поединках с французами, англичанами, канадцами, шотландцами и австралийцами. Кубок твердо стоял на своей подставке в помещениях Нью-Йоркского яхт-клуба. Об этом было хорошо известно любителям парусного спорта во всем мире. Живая история гонок в моем представлении.

От одной мысли о возможности участвовать в гонках за Кубок «Америки» захватывало дух.

– И как же все будет организовано? – спросил я, силясь не выдать свое волнение.

– На это ответит мистер Маккэй, – сказал Микаэль Леффлер.

Билл Маккэй переправил спичку в левый уголок рта, затем сказал:

– В общем, это будет драма в трех актах. В нынешнем сезоне, с апреля до середины октября, – тренировки и настройка «механического зайца». В следующем году получаем новое судно. Второй акт: тренировки и настройка лодки, пока она не превзойдет «зайца» в скорости. Ну, а затем отправляемся через океан и утираем нос янки!

Билл Маккэй улыбнулся. В его изложении все звучало очень просто.

– А какая яхта будет «механическим зайцем»? – поинтересовался я.

– «Констеллейшн», Морган. Мы уже взяли напрокат «Констеллейшн».

Еще одна великая новость! Эта лодка выиграла Кубок «Америки» в 1964 году. Насколько я помнил, синдикат, построивший в 1967 «Интрепид», тоже избрал для тренировок «Констеллейшн». Старая добрая «Конни» – хорошая отправная точка.

– В каком она состоянии сейчас? – спросил я.

– Хуже некуда, дружище, – широко улыбнулся Билл Маккэй. – Но мы потратим на нее пятьдесят тысяч долларов, прежде чем спустим на воду.

Он говорил так, словно пятьдесят тысяч – пустяковая сумма. При этом пальцы Билла перебирали висевший на груди маленький серебряный талисман, изображающий руку, сжатую в кулак.

Мне был понятен ход его мыслей. Пока будет строиться новая двенадцатиметровка, экипаж «Конни» станет отрабатывать с азов все тонкости маневрирования яхтой этого класса. После чего сконструированная по всем правилам искусства лодка-претендент будет настраиваться так, чтобы во всем превзойти «зайца». В тот день, когда она обгонит «Конни», на каждом этапе опережая ее на пять – восемь минут, придет пора везти претендента за океан, чтобы помериться силами с владельцами кубка. Все продумано основательно.

– Еще пятьдесят тысяч вложим в гидродинамические испытания… – небрежно добавил Билл Маккэй. – Чтобы определить лучшую форму подводной части.

Такого рода испытания и впрямь были для нас чрезвычайно важны. Тысячи деревянных моделей с различными формами корпуса будут проверены в гидродинамических каналах. При создании новой лодки эта фаза настолько важна, что на нее не следует жалеть ни денег, ни сил.

– Интересно, – размеренно произнес я, сдерживая переполняющие душу чувства. – А можно узнать поподробнее о проекте?

– Экипаж будет занят в нем начиная со следующего месяца и до ноября следующего года, – ответил младший адвокат. – То есть полтора года с лишком.

– Двадцать четыре часа в сутки, – добавил Билл Маккэй.

На лице его не было даже намека на улыбку.

– Что до финансовой стороны, то господину Линдбергу будут предложены весьма выгодные условия. Мы отдаем себе отчет в том, что вам предстоит стать одной из самых важных шестеренок механизма… Так что вы не почувствуете себя обделенным. – Микаэль Леффлер сопроводил эти слова рассыпчатым смешком. – Завтра утром фрекен Кассель позвонит вам и уточнит условия.

Я постановил завтра держаться поблизости от телефона.

Билл Маккэй перестал вертеть свой талисман и наклонился ко мне:

– Морган… Я буду предельно искренним. Я очень рассчитываю на тебя. На мой взгляд, твоя роль в этом деле не меньше моей. Других можно как-то заменить, нас с тобой – никак. Я руковожу всей операцией, ты отвечаешь за изготовление парусов. Думаю, тебе не надо объяснять, что это значит.

Да уж, объяснять не надо.

Билл внимательно изучал мое лицо. Суровый взгляд его был исполнен серьезности.

– Мы преподадим этим янки урок, который они всю жизнь будут помнить… – произнес он негромко, играя желваками.

За полтора года до старта в Ньюпорте он мысленно был уже там.

– Где намечено тренироваться? – спросил я.

– В Марстранде, – ответил Микаэль Леффлер. – Уже идет подготовка слипа, и большой участок вокруг верфи «Ринген» огорожен забором, чтобы исключить проникновение посторонних. Жить будете в «Гранд-Отеле».

– Будем держаться вместе, как одна большая счастливая семья, – сказал Билл Маккэй, обнажая в широкой улыбке белые зубы и один золотой.

Расстался с зубом во-время гонок подобно тому, как я потерял один сустав на правой руке? Одно мне было ясно: подготовка к великому приключению уже идет полным ходом.

– Кто будет строить лодку для состязания? – спросил я.

– Дядюшка Яльмар. Он уже перебирается в Мар-странд со своей бригадой.

Я улыбнулся про себя. Дядюшка Яльмар… Билл Маккэй назвал старого судостроителя Яльмара Юханссона так же, как мы, гётеборгские парусники, с юных лет звали этого искусного мастера, подлинного кудесника, в мозолистых руках которого дерево буквально оживало. Претенденты на Кубок «Америки» могли быть уверены, что работа будет выполнена превосходно.

– А остальной экипаж?..– осведомился я. – Уже набран?

– Как раз сейчас мы связываемся с лучшими яхтсменами Дании, Финляндии, Норвегии и здесь, в Швеции, – вступил Микаэль Леффлер.

– Они заинтересованы? Билл Маккэй усмехнулся.

– Заинтересуются, Морган. Не сомневайся!.. Но запомни одну вещь: место в экипаже никому не обеспечено заранее. Только двоим: тебе как парусному мастеру и мне как рулевому. Всем остальным придется доказать свое право на участие в гонках. Всего в Марстранде будут тренироваться двадцать два человека, два полных экипажа. Девять лучших выйдут со мной на дистанцию. Только девять лучших!..

– Вы забываете, что господин Линдберг еще не дал своего согласия… – перебил директор Хеннинг.

Наступила полная тишина, но я не спешил первым нарушить ее. Как ни кружилась моя голова, я не был готов тотчас принять предложение побороться за Кубок «Америки». Требовалось основательно, спокойно поразмыслить.

Директор Хеннинг явно уловил мое настроение.

– Мы будем благодарны господину Линдбергу, если он сообщит нам свое решение до конца недели, – сказал он. – Не позднее.

– Решу в ближайшие дни, – ответил я.

– Отлично. Так и запишем.

Билл Маккэй испытующе смотрел на меня.

– Тебя ждет серьезнейшая работа, Морган. И большая ответственность.

Я молча кивнул. Мне ли этого не понимать. Но только другой парусный мастер мог бы вполне оценить смысл полученного мной предложения. Изготовить паруса для яхты-претендента!

– Да не волнуйся ты так… – улыбнулся Билл Маккэй. – У тебя будет помощник – Георг-Марстрандер.

Новый сюрприз.

– С ним уже говорили? – спросил я с чувством удивления и облегчения.

– Говорили. Он заинтересован.

Работать вместе с Георгом – что может быть лучше! Нас связывала многолетняя дружба. Один из самых достойных и прямодушных людей, которых я когда-либо знал, он родился и вырос в Марстранде. На дистанциях парусных гонок Георг не раз выигрывал первенство мира и Европы для гафельных и бермудских иолов.

– Что ж… это неплохо, – сказал я.

Билл Маккэй пустил новую спичку в рейс между уголками губ.

– Вот-вот, я так и думал. Мне говорили, что вы с Георгом друзья.

Да, у них явно все продумано… Может быть, потому и обратились сперва к Георгу, чтобы мне было труднее отказаться? Считают мое участие настолько важным, что с самого начала рассчитывали на меня? Я чувствовал себя польщенным, но на душе было тревожно.

– Георг ведь известен тем, что разбирается в парусах, – заметил Билл Маккэй, продолжая изучать выражение моего лица.

– Еще как, – согласился я.

Кому, как не мне, знать об этом. Георг прошел наилучшую школу, не щадя себя проверял каждую новинку на своей собственной яхте. Тысячи часов провел в море у Марстранда, изучая действие ветра и волн на паруса различной формы.

И вот теперь нам с ним предлагают взять на себя ответственность за важнейшую часть яхты-претендента. За ее движитель.

Перед всем миром парусного спорта нам предстоит показать, чего мы стоим. Наши идеи будут оцениваться и проверяться в деле, как никогда прежде. И помогать нам будут полтора десятка работников мастерской Георга.

В кабинете вновь воцарилась тишина.

– У господина Линдберга есть еще вопросы? – спросил наконец директор Хеннинг.

– Да нет, – ответил я. – Пожалуй, я получил исчерпывающую информацию.

Директор Хеннинг встал, и все последовали его примеру.

– Прежде, чем мы расстанемся, господин Линдберг, я должен, пожалуй, упомянуть еще одну вещь. – Директор Хеннинг остановился на полпути к двери. – В своем вступительном слове я говорил о манипуляциях вокруг моей фирмы. Были даже анонимные угрозы. И не исключено, хотя я в это мало верю, что участники проекта могут подвергнуться… скажем так, той или иной опасности. Я считал себя обязанным сделать такое добавление, чтобы господин Линдберг был в курсе.

– Понятно, – сказал я.

Адвокаты проводили меня до двери. Я пожалел, что это не было поручено фрекен Кассель.

– И еще запомни, – заметил напоследок Билл Маккэй. – Марстранд – знатный курорт, но мы-то будем там не в качестве курортников.

– Привет, Морган.

– Чтоб мне провалиться… Давненько не виделись. Пока шло совещание, два кресла в приемной заняли новые лица. В одном сидел Мартин Графф, олимпийская сенсация прошлого года: вопреки всем предсказаниям он завоевал медаль в классе «Темпест». Во втором – Петер Хольм, чемпион мира в классе «Финн».

– Вы тоже получили любовные письма от фрекен Кассель? – спросил я, улыбаясь.

– В чем там дело? – ответил вопросом Мартин.

– Все равно вы мне не поверите, – сказал я, выходя. В ту же минуту в дверях кабинета появилась Анетта Кассель и пригласила моих старых товарищей по парусному спорту.

3

Я затопил камин в гостиной. Моника любила сидеть с поджатыми ногами перед камином наподобие большой ленивой кошки. И лучше всего мы с ней наслаждались любовью как раз у камина. Откровенно говоря, такие минуты я предвкушал сейчас, глядя, как языки пламени все жарче обнимают поленья дров.

В комнате распространился острый свежий запах горящей березы.

Взглядом метрдотеля я еще раз окинул кухонный стол, где керамические тарелки ждали пиццу, а высокие бокалы – красного «божоле». Мой натюрморт дополнялся бутылкой «арманьяка» и двумя пузатыми коньячными рюмками на буфетной полке.

Звонок телефона прервал мои приготовления. У Моники что-то случилось? Она не может прийти?

– Линдберг… – произнес я с тревогой в душе.

– Морган, мир состоит из разумных и не столь разумных людей…

Я тотчас узнал Голос. Тот самый властный, надменный тон. Именно этот человек звонил мне после того, как я получил письмо адвокатской фирмы Марк и Леффлер.

– Надеюсь, ты принадлежишь к первой категории?

– С кем я имею удовольствие обсуждать мой интеллект?

– С твоим кредитором.

– Компания «Дакрон»?

– В письме от компании «Дакрон», которое ты получил вчера, ясно сказано, что ты ей больше ничего не должен?

– Получил вчера?..– Ну конечно, два письма, полученные мной одновременно с посланием адвокатов, все еще лежали невскрытые на столике в передней. – Минутку!..

Не дожидаясь ответа, я положил трубку рядом с аппаратом и вскрыл большим пальцем письмо компании «Дакрон». В сугубо официальных оборотах до моего сведения доводилось, что оплатить мои долги взялось третье лицо. Морган Линдберг и компания «Дакрон» не связаны больше никакими финансовыми обязательствами. Я снова взял трубку.

– Вот, значит… как дело обстоит, – сказал я.

– Именно так. Но если ты будешь вести себя разумно, мы забудем этот долг.

– И для этого надо? – Я знал ответ до того, как он прозвучал в трубке.

– Отказаться от участия в проекте «Викинг Кеми»… Утешением тебе будет списание долга. Шестьдесят две тысячи, Морган. Разве не щедрое предложение?

– А если я не поведу себя разумно?

– Тогда я и мои друзья потребуем вернуть эти шестьдесят две тысячи крон в трехдневный срок. – Голос звучал спокойно, почти безразлично.

– Не люблю, когда меня вот так нечестно загоняют в угол, – сердито сказал я.

– И не загонят, – если будешь вести себя разумно, Морган.

Словно со мной говорил строгий учитель. Мне особенно не нравилось, как он произносит мое имя. Точно я был какой-то нерадивый школяр.

– Катись ты!..– рявкнул я.

– Повторяю – срок три дня. Мы дадим о себе знать, Морган.

Щелчок в трубке – и я стою как дурак. Кипя от злости.

В эту минуту со двора послышался знакомый звук тормозящих по гравию покрышек. Тачка Моники. Тут же следом подтверждение: три коротких гудка. Мо-ни-ка!

– Привет, чемпион!..– донеслось из распахнутой двери, и она утонула в моих объятиях.

Утонула в буквальном смысле слова: я на голову выше Моники и у меня длинные руки.

Смеясь и задыхаясь, она освободилась от моей хватки.

– Горилла… – вымолвила Моника, снимая плащ, который успел собрать дождевые капли, пока она бежала от машины.

– На улице дождь?

– Спрашиваешь!

Она первой вошла в гостиную. При виде горящего камина обернулась, улыбаясь мне. При желании эту улыбку можно было назвать многообещающей. За желанием дело не стало.

Моника постояла перед камином, протянув руки к огню. Когда мне наскучило созерцать ее спину, я положил ладони на плечи Моники и развернул ее кругом.

– Такая же очаровательная, как всегда, мадмуазель!

– Такой же лжец, как всегда, мсье!

Мы рассмеялись, прекрасно понимая друг друга. Настроение было отличное. Пока мы не углублялись через меру в анализ наших отношений, все шло превосходно. Два живых представителя рода человеческого. Разного пола. Совсем недурно.

Я наклонился и прильнул губами к ее левой щеке, чуть ниже глаза. Там, где щеку украшал шрам – напоминание о стеклянной колбе, которая взорвалась во время не слишком удачного эксперимента в бактериологической лаборатории.

Моника крутнула головой и принюхалась, словно белка.

– Что-то горит.

В несколько прыжков я очутился на кухне и успел спасти пиццу от полного обугливания. Моника мягко улыбнулась, садясь за стол.

– Поскребем уголь ножом, – сказала она. – И нажмем на вино, чтобы не чувствовать привкуса.

Даже я не назвал бы Монику красавицей, но она мне чертовски нравилась. Толковая, сердечная и веселая. Не знаю, приведет ли какую-либо женщину в восторг такая характеристика, но меня она вполне устраивала. Будь Моника килограммов на пятнадцать потяжелее и будь ее руки посильней, я взял бы ее матросом на «Шерп». Высшая похвала в моих глазах.

– А теперь давай рассказывай… – сказала она.

– О чем? – я изобразил непонимание.

– Ты плохой актер. Тебя же распирает.

Между кусками горелой пиццы и глотками красного вина я поведал ей о совещании у адвокатов Марк и Леффлер. Рассказал про Билла Маккэя, про Кубок «Америки», про Марстранд. О парусах. Но умолчал о Голосе.

Моника внимательно слушала меня. Она перестала есть. Пицца с анчоусом, помидором, маслинами и пресным сыром остывала на ее тарелке.

Кончив рассказывать, я смолк, глядя на нее. Небесно-голубые глаза Моники (знаю, что это звучит романтично, но они в самом деле небесно-голубые) были устремлены на меня. Однако я не видел в них обычной улыбки.

– Вот как. Что ж, поздравляю, – еле слышно молвила она, резко вставая и подходя к окну.

Стоя спиной ко мне, Моника смотрела на улицу сквозь расписанное дождевыми струйками окно. Гавань вдали была окутана густым мраком.

Я тоже встал, сделал несколько шагов, но растерянно остановился. Два метра, отделявшие меня от спины Моники, вдруг превратились в бездну.

– Похоже, ты не слишком рада за меня, – обратился я к спине.

– Я уже поздравила, – сказала Моника оконному стеклу.

– Не от души.

Она повернулась и посмотрела на меня. Я вспомнил Билла Маккэя, он так же испытующе смотрел сегодня, как бы прикидывая, чего я стою.

– Ты вправе требовать этого? – спросила она.

– Разделенная радость – двойная радость. Или это уже не так?

Моника промолчала.

– Разве ты не понимаешь, что это означает для меня?

– Почему же. Понимаю, что это означает для тебя. И для меня.

Она снова отвернулась к окну.

– Не я же придумал Кубок «Америки»!

Разумеется, Моника была слишком умна, чтобы комментировать такую глупую реплику. Но я опять увидел ее взгляд, взвешивающий мою персону на голубых весах.

– По правде говоря, Морган, в жизни ты по-настоящему любил только два существа, – произнесла она медленно и задумчиво.

– И кого же, кроме тебя?

Я сделал попытку преодолеть бездну и притянуть к себе Монику, но она уклонилась.

– Дитте и я в счет не идем, – ответила Моника. Дитте, моя бывшая жена, – вот уж о ком я вовсе не был расположен говорить сейчас. И без того все шло на перекос.

– Могу я узнать, кого ты подразумеваешь?

– Море и твою яхту.

Не найдя слов для ответа, я выдавил из себя смешок, точно она пошутила. Хотя в душе понимал, что это не было шуткой.

– Я пойду, Морган.

– Пойдешь?

Она направилась мимо меня в переднюю, и я побрел следом за ней, словно пес. Мой словарный запас был исчерпан. Все не так, все неладно…

– Моника…

Я обнял ее плечи, ощущая влагу невысохшего плаща.

– Ты хочешь, чтобы я отказался? Тебе этого надо?

– Сам решай.

В одном свитере я вышел с ней под проливной дождь.

– Ступай в дом, Морган. Ты промокнешь.

Она села в машину и захлопнула дверцу, и я возвратился в дом. Стоя мокрый насквозь на пороге, я проводил взглядом стремительно удаляющиеся задние фонари ее малолитражки.

Опускаясь в кресло перед камином, чтобы просохнуть, я громко сказал весело пляшущим языкам пламени:

– Черт бы побрал этих баб!..

Анетта Кассель позвонила уже в половине десятого утра. Голос ее был так же приятен для слуха, как накануне. Цифры, которые она назвала, тоже ласкали слух. Я еще раньше решил, что вознаграждение за участие в Кубке «Америки» вполне устроит меня, если оно будет равно доходам, которые за тот же срок можно ждать от моей мастерской. Между тем мне предложили вдвое больше. С помесячной выплатой.

– Как звучит эта сумма? – спросила Анетта Кассель.

– Звучит хорошо, – ответил я, а сам подумал, что это не поможет мне раздобыть в трехдневный срок шестьдесят две тысячи.

– Я рада. Когда мы можем ждать окончательный ответ господина Линдберга?

– Сию минуту.

После секундной тишины:

– И каков он будет?

– Ответ – да.

В трубке прозвучал мягкий воркующий смех.

– В таком случае желаю господину Линдбергу добро пожаловать… в нашу команду.

– Спасибо!

– Поскольку нам предстоит работать вместе, – добавила горлинка, – может быть, перейдем на «ты»?

– С удовольствием.

– Отлично. Возможно, Билл Маккэй позвонит тебе вскоре.

– Я дома.

Билл позвонил через двадцать минут.

– Добро пожаловать в наше семейство, – начал он. – Я хочу показать тебе кое-что. Приезжай в пятницу, в двенадцать часов, в гостиницу «Парк Авеню». Буду ждать.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа, уверенный, что я не стану возражать.

В пятницу я ровно в двенадцать остановил своего «комби» у входа в «Парк Авеню». Тотчас из гостиницы вышел Билл и сел рядом со мной.

– Вижу, что я не ошибся в тебе, – сказал он.

– Ты о чем это? – удивился я.

– Двенадцать часов – ни минутой раньше, ни минутой позже. – Он примостил спичку между зубами.

– Куда едем? – спросил я.

– Марстранд.

В полном молчании мы выбрались из города на шоссе. Я размышлял о том, что прошло три дня после предупреждения Голоса. Срок уплаты долга истек. Шестьдесят две тысячи. Мой бумажник пуст.

– Твое жалованье начисляется с сегодняшнего дня, – заметил Билл Маккэй, словно прочел мои мысли.

– Как скажешь.

Весна растопила ледяную корку на полях. Между бороздами поблескивали лужицы. Тут и там по ним бродили чайки в поисках червей. В тени на опушках местами еще белели клочки снега.

– Весной я словно старый футболист, – сказал вдруг Билл Маккэй. – Его манят зеленые поля, меня же – синие просторы.

Я поглядел на него краем глаза. Впервые я слышал, как Билл говорит что-то о самом себе. Или он просто размышлял вслух? Остальную часть пути Билл молчал. Нарушил молчание лишь после того, как мы ступили на борт катера, который ходит через пролив между островами Коровьим и Марстранд.

– Мы едем к Георгу, – сообщил он.

Билл явно знал дорогу к разместившейся в бывшей гостинице парусной мастерской и направился прямиком туда, когда мы сошли на берег. В тишине далеко разносились наши гулкие шаги. Последний подъем перед площадью с ее столетним серебристым тополем был вымощен красными гранитными плитами. Большинство окон в крашеных деревянных домах было закрыто плотными шторами.

Билл без стука отворил дверь мастерской. А и соблюди он этикет, вряд ли кто-нибудь услышал это бы за стрекотом швейных машин. Нас встретил знакомый запах смоленых снастей и пчелиного воска. В полу просторного цеха было пять колодцев, на краю каждого стояло по швейной машине – все в работе. Трое мужчин и две женщины шили паруса для иолов. Еще двое мужчин кроили полотнища заготовок.

Георг сидел в конторке, рассматривал чертеж. Отложив его в сторону, вытер руки о запачканные джинсы, прежде чем поздороваться с нами.

– Я захватил с собой Моргана, он теперь член нашей команды, – сообщил Билл Маккэй.

– Рад поработать вместе с тобой, Морган, – сказал Георг, широко улыбаясь.

– Я тоже, – отозвался я, а про себя подумал: да справимся ли мы с такой титанической работой?

У меня даже защемило под ложечкой от тревоги.

– О'кей, парни, – ухмыльнулся Билл, – начинаются ваши бессонные ночи.

Можно было подумать, что ему доставляет удовольствие обрекать на муки других людей.

– Завтра же и переедешь сюда, Морган, – добавил он, мотнув головой в мою сторону. – Номер в «Гранд-Отеле» заказан.

Я промолчал, понимая, что это приказ.

Билл жестом пригласил нас следовать за ним. Я поглядел на Георга. Он смиренно пожал плечами, и мы вышли из мастерской.

Билл привел нас на скалы в западной части острова Марстранд. Хлесткие порывы норд-веста стегали лицо. В небе над фьордом стремительно проносились низкие серые тучи. Волны с шипением бились о камень.

– Как называется вон тот маяк? – спросил Билл Маккэй.

– «Отче Наш», – ответил Георг.

Билл достал черную записную книжку и что-то пометил.

– А тот остров с береговым знаком?

– Шерилея.

Билл быстро набросал схему на чистом листке.

– В этом фьорде мелей много? – осведомился он.

– Совсем нет, – сказал я.

Тучи скользили мимо маяка, время от времени совсем закрывая его. Погода вполне соответствовала моему подавленному настроению.

Используя воздушные потоки, над фьордом парила морская чайка. Внезапно она спикировала к подножию скальной плиты. И тут же взмыла над пеной прибоя, держа в клюве коричневый пушистый комочек. Сквозь гул ветра к нам донесся тревожный крик испуганной гаги. Поздно. Отставший от стаи птенец был крепко схвачен клювом хищника.

Очутившись над сушей, чайка выпустила добычу, приземлилась рядом с ней и принялась разрывать на части окровавленное тельце. Желтый клюв стал красным. В несколько секунд все было кончено.

– Закон природы, – заметил Билл. – Сильный побеждает слабого.

Казалось, увиденное было ему по нраву.

– Не назвать ли нам нашу яхту «Морская чайка»? – продолжал он.

– Американцы не похожи на неоперившихся птенцов, – заметил я.

Билл рассмеялся. Я подумал, что он так же чужд жалости, как морская чайка.

– Ветер холодный, – поежился Георг.

– Еще успеешь попотеть в мастерской. – Билл похлопал его по плечу. – Пошли обратно, я вам кое-что покажу.

Мы пересекли плиту, на которой пировала чайка. От птенца осталась только окровавленная желтая лапка с тонкими перепонками. Здесь Билл Маккэй остановился, встал лицом к морю и поглядел на окутанный дымкой маяк.

– Операция «Отче Наш», – сурово молвил он.

Я обернулся, и при виде его лица ветер показался мне вдвое холоднее.

Мы молча миновали крепость и спустились в город.

Летом Королевская улица кишела людьми, теперь же не было ни души, если не считать стайку воробьев. Мы свернули на Долгую улицу и очутились перед курзалом – белым деревянным строением, щедро украшенным затейливой резьбой. Подойдя к входной двери, Билл достал из внутреннего кармана ключ с большой деревянной биркой и бросил мне. Я ухитрился поймать его на лету.

– Это тебе ключ от вашей парусной мастерской, – сообщил Билл Маккэй.

В бывшем танцзале работали пилы, стучали молотки. Дверь в него бьиа открыта. Мы с Георгом вошли следом за Биллом. Три столяра мастерили швейные колодцы на эстраде, где во время танцевальных вечеров обычно размещались музыканты. Пол был размечен вдоль и поперек полосками белой липкой ленты. Чем-то этот узор напомнил мне туры народных танцев.

– Мы арендовали курзал на полтора года, – бросил Билл Маккэй так, словно иначе и быть не могло.

В его словах содержался ответ на один из беспокоивших меня вопросов: паруса для двенадцатиметровки занимают изрядную площадь, и мастерская Георга показалась мне тесноватой.

– У меня тут, парни, приготовлен для вас маленький сюрприз. – С этими словами Билл проследовал в дальний конец зала, отворил дверь в боковую комнату, и мы увидели гору плотно набитых зеленых дакроновых мешков.

– Гардероб «Интрепида», – сообщил он, кивнув на мешки.

На двух мешках я прочел: «Большой генуэзский стаксель», «Штормовой стаксель». Под надписью – красный фирменный знак Теда Худа.

Георг вытащил мешок с большим стакселем. Белыми буквами на нем значилось: «ЮС 22 ИНТРЕПИД». Я помог моему другу расстелить парус на полу танцзала. Стаксель был сложен по всем правилам. Жесткий ликтрос передней шкаторины свернут в плавные петли руками специалиста. Хотя парус был сшит в 1967 году, белое, без единого пятнышка полотнище выглядело как новое.

– Дакрон «ланпорт», – заключил Георг, потянув на себя заднюю шкаторину.

– Похоже на то, – согласился я. – Почти не растягивается.

Странно было, стоя в помещении Марстрандского курзала, держать в руках знаменитые паруса Худа, о которых я столько читал. Паруса, обеспечившие в 1967 году победу «Интрепида» в гонках на Кубок «Америки». Несомненно, в них крылась немалая часть тайны замечательных достижений этой яхты. В мягкие изгибы жестких швов были вложены несравненные познания Теда Худа о ветрах и море.

Поглаживая ладонью самые знаменитые в мире паруса, я вдруг подумал о том, что именно в этом зале познакомился с Моникой. Там, где теперь расстелен генуэзский стаксель, я два года назад впервые танцевал с ней. Закрыв глаза, я вновь слышал музыку и веселые, возбужденные голоса участников бала в честь регаты.

– Это же настоящее сокровище! – воскликнул Георг. Билл Маккэй улыбался, видя наше восхищение.

– Неужели вы думали, что я брошу вас на произвол судьбы? В таком важном деле, как пошив парусов для претендента. – Он весело рассмеялся. – Ну уж нет.

Итак, парни, перед вами образец парусов двенадцатиметровки. Есть на что опереться, конструируя новые. Время идет, и свежие идеи оказываются лучше старых. Теперь ваша очередь. Отталкивайтесь от достижений Теда Худа, и быть вам в аду, если не добьетесь успеха…

Он легонько пнул ногой лежащее на полу полотнище, как бы подчеркивая, что этот парус принадлежит прошлому. Будущее предстояло создавать нам с Георгом.

– О'кей, Билл, – сказал Георг. – Постараемся оправдать твои надежды.

– Да уж постарайтесь. Иначе я перережу вам глотку. – Он сопроводил эти слова своим сухим смешком.

Ответственность монотонным грузом навалилась на мои плечи. Стараясь не выдать свои ощущения, я наклонился над стакселем, чтобы помочь Георгу складывать его. Потом мы взялись каждый за свой конец мешка и забросили его на самый верх зеленой груды. Кто сам не работал с парусами двенадцатиметровок, вряд ли поймет, что это такое. Расстели мы рядом друг с другом все паруса «Интрепида», они сравнялись бы площадью с тринадцатью теннисными кортами.

Вот и судите о масштабах задачи, которую взялись выполнить мы с Георгом.

Казалось, Билл Маккэй, стоявший за моей спиной, прочел мои мысли.

– Вот именно, Морган, – произнес он. – Наша яхта должна быть оснащена не хуже «Интрепида». Ни одной тряпкой меньше. А то и больше.

Я пожал плечами, словно речь шла о пустяках.

– Завтра, как только ты придешь, Морган, проверим всю груду и организуем работу, – предложил Георг, обозревая мешки.

– Как хочешь.

Мы вернулись в танцзал с его белыми полосками липкой ленты. Георг указал на них вопросительным жестом.

– Я обозначил размеры передней и задней шкато-рин большого и штормового генуэзских стакселей, – объяснил Билл. – Чтобы видеть, насколько штормовой меньше большого. Захотите что-нибудь менять – убирайте ленту.

Мы с Георгом понимающе переглянулись. Билл Маккэй явно успел уже сделать кое-какие расчеты для яхты-претендента.

Георг проводил нас до катера, пожелал счастливого плавания, и мы, смеясь, поднялись на борт.

Не успел катер отчалить, как широкая спина Георга уже скрылась за рыбной лавкой Арвидссона. Мне нравился этот человек. Его спокойствие умеряло мою тревогу за успех нашего предприятия.

Первый отрезок дороги от Марстранда в сторону Гётеборга изобилует узкими поворотами, и я сосредоточился на управлении машиной. Билл сидел рядом, закрыв глаза, словно дремал.

– Мне теперь предстоит поработать с конструктором… – заговорил он, когда мы подъехали к Кунгэль-ву. – Так что мы с тобой увидимся, наверно, не раньше конца месяца, когда появятся остальные члены команды. Но ты знаешь, где меня найти, если что.

Я кивнул.

– Могу я узнать, кто будет конструктором?

– Мона Лиза. – С этими словами Билл снова задремал, предоставляя мне обдумывать услышанное.

На самом деле тридцативосьмилетнего инженера-судостроителя из института Чалмерса звали Гуннар Эк-лунд, но для любителей парусного спорта он давно уже был Моной Лизой. Участвуя мальчишкой в школьных легкоатлетических соревнованиях, он упал на восьми-сотметровке, споткнувшись на вираже, и кто-то наступил ему шиповкой на верхнюю губу. Так достался ему памятный приз: шрам и кличка, известная во всей Европе; кривая улыбка Эклунда лукавством нисколько не уступала той, которую увековечил Леонардо да Винчи. Женившись пятнадцать лет назад, он воспитал двух парнишек, успешно выступающих в классе «Оптимист».

– Мона Лиза не должен подвести, – задумчиво произнес я.

– Иначе я не выбрал бы его, – ответил Билл, не открывая глаз.

Что говорить, отважный выбор. Моне Лизе принадлежала конструкция полутонников, которые последние три года выигрывали кубок в своем классе, причем его решения были настолько смелыми и неординарными, что изрядно удивили многих. Гидродинамические испытания больших корпусов в исследовательской лаборатории института Чалмерса обогатили его впечатляющими новаторскими идеями, вызвавшими, впрочем, замешательство и скепсис у многих знатоков. Даже те, кто признавал его талант, сопровождали оговорками свои оценки. За спиной Моны Лизы говорили о «везении новичка» и «счастливых случайностях».

При желании Билл Маккэй мог бы найти куда более опытных и надежных конструкторов.

– Очень уж рискованный выбор… – заметил я. Билл Маккэй устремил на меня свои серо-голубые.

– Ошибаешься, Морган. Мне чужд безрассудный риск. Я знаю, что делаю.

По его голосу я понял, что эта тема исчерпана.

Остаток пути мы проделали молча. Тишину нарушал только дробный стук весеннего дождя по крыше моего «комби».

Перед входом в гостиницу «Парк Авеню» я остановился, и Билл вышел из машины.

– Жди звонка, – сказал он.

– Господи, пронеси, – отозвался я.

Он весело усмехнулся и пропал в группе туристов, которые в эту минуту высыпали из вестибюля.

4

Высадив Билла Маккэя, я медленно поехал к центру, свернул на Большую улицу и остановился у магазина «Вино». До ресторана «Шез Амис» оставалось совсем немного, так что последнюю часть пути я проделал пешком. В маленьком заведении сидели обычные для этого времени дня завсегдатаи: артисты, журналисты, преподаватели, рекламисты, архитекторы и несколько чопорных господ, профессию которых нельзя было определить с первого взгляда.

– Привет, Морган.

– Привет.

– Как дела?

– Не жалуюсь. Я сел за свободный столик в дальнем углу у окна.

– Бифштекс, да не пережаривай, – сказал я Карин, старшей среди официанток «Шез Амис» – И рюмку водки.

– Какой-то ты растрепанный. Выходил в море?

– Почти. Только на берег.

Карин уплыла на кухню, а я закурил.

Тревога, овладевшая мной в Марстранде, еще не улеглась. Зрелище парусов «Интрепида» преследовало меня. Конечно, я с самого начала понимал, что речь пойдет не о какой-нибудь синекуре. И все же гора зеленых дакроновых мешков напугала меня.

Оставалось положиться на Георга. Вот уж кто ничуть не испугался. Как будто ему заказали пошить паруса для детского монотипа «Оптимист». Типичная реакция островитянина, личность которого складывалась в тесном общении с морем.

Я смял сигарету, терзаемый беспокойством. Сейчас меня меньше всего на свете тянуло в домашнее уединение.

Около гардероба висел телефон-автомат. Поторговавшись с самим собой, я в конце концов капитулировал.

Выслушав семь долгих сигналов, сердито повесил трубку и выковырял пальцем свою монетку. Проклятие! Моники нет дома.

Я вернулся к столику, освежил в памяти басню про лису и виноград и заключил, что мне повезло с телефоном. Не так-то просто было бы сказать Монике о моем решении. Еще успеет все узнать.

Бифштекс ничем не отличался от всех прочих шведских бифштексов – малость пережарен, жестковат, вдоволь лука и слишком много соуса.

– Это место свободно?

Передо мной стоял высокий сутуловатый мужчина с объемистой грудной клеткой, в грубошерстном костюме с узором елочкой. Зачесанные назад волнистые пепельные волосы окаймляла седина на висках и над ушами. Несмотря на сутулость, в нем чувствовалась изрядная физическая сила. В меру морщинистое лицо позволяло заключить, что ему около сорока пяти лет. Приятная улыбка, в правой руке – зонт, в левой – портфель.

Я поглядел вокруг. В свободных столиках не было недостатка. Я молча поднес к губам свою рюмку.

– Разрешите? – Он учтиво указал зонтом на стул напротив меня. И повесил зонт на спинку, не дожидаясь ответа.

– Конечно, пожалуйста… – удивленно молвил я и проглотил очередной кусок бифштекса, глядя, как незнакомец опускается на сиденье.

– Кофе! – крикнул он проходившей мимо Карин. Затем обратился ко мне, улыбаясь: – Ненастная погода.

– Верно, – отозвался я, кромсая ножом бифштекс.

– Ненастная для господина Линдберга, – продолжал незнакомец, чем-то похожий на дворецкого. Улыбка исчезла с его лица.

– Это почему же?

– Кто служит по страховой части, сразу чувствует такие вещи.

– Я-то думал – вы метеоролог.

Моя попытка сострить не была оценена.

– Мне надобно убедиться в надежности личного и экономического положения господина Линдберга. В этом смысле можно сказать, что я служу по страховой части.

Он достал из портфеля пачку бумаг и положил на стол. Счета от компании «Дакрон».

– Три дня прошли. Будем подводить итог, господин Линдберг?

Уж не Голос ли передо мной? Возможно. Но я не был в этом уверен. Телефоны часто искажают голоса.

– Что вам нужно от меня? – спросил я.

– Деньги. Шестьдесят две тысячи крон. Не выходя отсюда.

Куда девалась любезная мина дворецкого. Он отлично знал, что у меня нет при себе таких денег. Я молчал.

– Мы постановили востребовать долг, поскольку вы не оправдали наших надежд, ведете себя неразумно… Однако вам еще не поздно изменить свое решение, господин Линдберг.

Маленькие колючие глаза вопросительно смотрели на меня.

– Катитесь к черту!..– рявкнул я.

Он помолчал, соображая, стоит ли повторить атаку, затем пожал плечами, сокрушенно покачал головой и положил счета обратно в портфель.

– Сожалею, господин Линдберг… Ваша жизнь застрахована?

Как же мне хотелось врезать ему!

– Что ж, до свидания, господин Линдберг… – Учтивый господин поднялся, собрал свое имущество и направился к выходу. – Господин Линдберг заплатит за мой кофе!

Эти слова были обращены к Карин, которая недоуменно глядела на нас из-за стойки.

Я дожевал бифштекс, не чуя вкуса. Во мне клокотала ярость. Вот и Моника куда-то запропала!..

Я расплатился за трапезу, включая кофе Учтивого господина, и вышел из «Шез Амис».

На улице стоял кромешный мрак. Леденящий ветер посвистывал в кустах перед рестораном. Сухо шуршали голые ветки. Погода и впрямь была ненастная.

Я отворил дверцу машины и втиснул под руль свои длинные ноги. Поспешно захлопнул дверцу, зябко поеживаясь. И вставил ключ в гнездо.

Подняв взгляд на зеркальце, я различил на заднем сиденье два силуэта. В ту же минуту что-то стиснуло мою шею. Что-то тонкое и острое. Сердце сжалось от страшного предположения, что это проволока для резки сыра. Которая запросто рассечет мне горло и шею. Я дернулся; кожу обожгла резкая боль.

– Не рыпайся, черт дери… Сиди спокойно, парень… – приказал гортанный басовитый голос.

Я не смел повернуться. И уже ничего не видел в зеркальце. Сидел неподвижно, словно статуя. Проволока для резки сыра? Вряд ли. Гитарная струна? Во всяком случае, что-то металлическое.

Я осторожно перевел дух. Боль уколола кадык.

– Поехали, парень… – услышал я новое распоряжение.

Одновременно давление на шею малость ослабло. Как будто ее обнимало тесное ожерелье. Правда, не совсем обычное.

Я дал газ, и машина тронулась с места.

– Едем в гавань Саннегорд. Небось дорогу знаешь? Я кивнул, и снова удавка врезалась в кожу. В машине явственно пахло водкой. Один из моих пассажиров тяжело сопел, будто во сне. Я снова различил в зеркальце контуры двух человек. Один – массивный, коренастый, другой поменьше ростом, щуплый.

Мы ехали молча. Я следил за уличным движением, осторожно поворачивая голову через боль. Позади остался крепостной ров, мы пересекли площадь Королевы, миновали гостиницу «Эггерс» и выехали на Хисинг-ский мост. Удавка неотступно напоминала о себе.

Приступ кашля выдал курильщика в одном из пассажиров. И снова наступила тишина.

Вот и гавань.

– Сворачивай на набережную и остановись за соляными пирамидами…

Фары моего «комби» осветили пустынную пристань. Ни души. И ни одного судна у причала. Около черной складской постройки высились две соляных пирамиды. Я остановил машину.

– Проверь, на всякий случай… – прорычал бас.

Щуплый открыл дверцу и выскользнул наружу. Секунд десять постоял неподвижно возле машины, потом наклонился к своему приятелю.

– Путь свободен…

– Ясно, выходим, парень.

С удавкой на шее не поупираешься. Но я рассчитывал на то, что моему мучителю придется отпустить ее, когда мы будем выходить. И появится возможность для бегства. Медленно выбираясь из машины, я успел рассмотреть, что удавка изготовлена по всем правилам искусства, с крепкой ручкой.

Ступив на правую ногу, я напрягся для прыжка – и в ту же секунду получил сильнейший удар по затылку. Вывалился из машины и распластался почти без чувств на земле, осыпаемый новыми ударами и пинками.

– Так говоришь, тебе нечем расплачиваться… – донесся до моего слуха гортанный бас.

Кое-как я поднялся на колени, но тут же от удара ногой по лицу шлепнулся спиной на каменную мостовую с такой силой, что у меня перехватило дыхание. И снова на меня обрушились удары.

Придя в себя спустя какое-то время, я смутно разобрал, во-первых, что машина стоит на месте, и во-вторых, что часы на руке разбиты. Из пореза на запястье текла кровь. Кое-как я забрался в машину и лег на сиденье. С великим трудом приподнялся на локте и смог другой рукой включить свет. Поднес запястье к лампочке. Порез был не очень глубокий. Я сел, посмотрелся в зеркальце. Зрелище было не из приятных.

Я снова вытянулся на сиденье, пребывая где-то между явью и беспамятством.

Постепенно явь взяла верх. Глаза отыскали приборную доску. Ключ от зажигания торчал в гнезде. Слава богу…

Собравшись с силами, я повернул ключ, навалился на руль и покатил домой.

Лестница на второй этаж, где помещалась спальня, показалась мне Эверестом.

Я спал беспокойно. Мне снилось, что мы с Георгом у его старой мачты для выхаживания парусов на валу у крепости Карлстен возимся с огромным полотнищем. Штормовой ветер нещадно трепал толстую ткань. Парус был такой большой, что верх его терялся в низких тучах. Мачта качалась и крутилась, сбивая топом облака, точно электрическая мутовка. Внезапно тучи превратились в здоровенные башмаки, которые обрушились на поверхность исхлестанного ветром, бушующего моря. Все небо озарилось ослепительной вспышкой. Мачта сломалась у самого основания и упала на землю. Гигантский парус медленно опустился на нас с Георгом. Я лихорадочно отбивался кулаками от тяжелого гладкого полотнища.

Проснулся я мокрый от пота, одеяло и простыня лежали на полу. Я встал, преодолевая ломоту во всем теле. Открыв окно, закурил и сел на край кровати. Задумчиво смотрел, как играет табачным дымом утренний ветерок. «Морган Линдберг, во что ты, собственно, впутался, черт бы тебя побрал?» – спросил я сам себя, но не дождался ответа. Доковылял до ванной и погрузил разукрашенное синяками тело в теплую воду. Спустя полчаса я почувствовал себя почти человеком.

Надо ли отрицать, что в то утро я помышлял о том, чтобы выйти из игры. Но чем больше думал о случившемся, тем сильнее меня охватывала злость. За кого они меня принимают? За какого-то рохлю? На которого можно надеть узду? Не на таковского напали.

Может быть, поведать кому-нибудь о своих злоключениях? Монике? Не годится, только напугаю ее. Директору Хеннингу, Биллу Маккэю или еще кому-нибудь из авторов проекта? Но тогда я вынужден буду признаться, что моя фирма задолжала шестьдесят две тысячи. Не очень-то лестная характеристика. Обратиться в полицию? Только не это. Поделиться с Георгом? Когда переберусь в Марстранд?.. Возможно. Но что тут может сделать Георг? Ничего.

Я решил выждать. Время покажет, как поступить. Во всяком случае, я надеялся на это.

Я бросил в багажник вещевой мешок со своим барахлом. Пристегнул к поясу японский матросский нож с резной костяной рукояткой.

В последнюю минуту спохватился, что забыл одну важную вещь. В кабинете у меня лежала большая папка с чертежами парусов. Я забрал ее и положил на переднее сиденье моего «комби».

На всякий случай проверил надежность запоров на всех окнах дома. Для защиты от солнца опустил шторы в гостиной и спальне. Тщательно запер входную дверь и подвал. Профессия парусного мастера, не допускающая небрежности, сделала меня педантом.

– Прощай, домик родной!..

Было прекрасное весеннее утро; небо чистое, ясное. Я опустил боковое стекло, подставляя лицо прохладному ветерку. Немного фантазии, и можно представить себе, будто ты вышел в море.

Обычно высокую башню крепости Карлстен окутывает легкая дымка. Этот день был исключением. Резкий контраст света и теней. Омывающее остров Марстранд море казалось темно-синим. Белые деревянные дома выглядели белее, чем когда-либо. Солнечный свет всем краскам придал особую сочность и чистоту.

Оставив машину на стоянке, я повесил на плечо вещевой мешок и дошел до пристани, где был причален катер. Папка с чертежами была зажата под мышкой.

– Гляди-ка, знатные гости пожаловали, – приветствовал меня капитан, шутливо отдавая честь.

Я не мог припомнить, чтобы раньше встречался с ним, но так как в этих краях изо всех видов спорта интересовались только парусным, он, очевидно, узнал меня. Несмотря на мое малость обезображенное лицо. С пластырем на видных местах.

– Будут к вам и более примечательные гости, – отозвался я.

– Как же, как же. Глядишь, сам Дьявол осчастливит нас.

– Всяко бывает.

Катер подошел к острову, и я – единственный пассажир – ступил на берег.

Посреди подъема, где находился магазин «Вино», располагалась также гостиница, в которой Билл Маккэй разместил штаб операции «Отче Наш». Большое четырехугольное деревянное здание. Выкрашенное в белый цвет. Щедро украшенное затейливой резьбой по застрехам и вокруг окон. На фасаде, на круглом деревянном медальоне под самой крышей зеленым курсивом было выведено название «Гранд-Отель».

Я занес свои вещи в холл. Владелец гостиницы Андерс, он же дежурный администратор, сидел за стеклом в своей конторке. Высокий, толстый, бородатый. Кто однажды слышал его смех, никогда не забудет. Видимо, ощутив мой взгляд, он поднял глаза и заулыбался. С неожиданной при его комплекции прытью и легкостью оторвался от стула и поспешил мне навстречу.

Моя рука исчезла в его пятерне. Он похлопал меня по спине с такой силой, что в пору было идти к врачу за бюллетенем. Вчерашние побои не оставили на мне живого места.

– У тебя номер двадцать шесть, Морган… Ты там уже останавливался. Давай вещички, я отнесу. Тебя переехала электричка?

– Упал с лестницы… Отличный денек сегодня!

– Мы всегда организуем хорошую погоду для наших самых знатных гостей… Ленч с двенадцати до четырнадцати, обед с семнадцати до двадцати двух. Еще не разгар сезона, так что сервис не совсем на уровне, но надеюсь, ты нас простишь.

– Как-нибудь переживу. Мое прибытие – всего лишь затишье перед бурей.

Андерс удалился с моим багажом, сам же я повернул кругом и вышел обратно на солнце. Неподвижный воздух между рядами домов был почти по-летнему жарким. Я поднялся вверх по склону, пересек площадку, где ребятишки играли в песке, и взял курс на мастерскую Георга.

Я угадал в перерыв, когда Верит, которую я много лет знал как одну из лучших мастериц в заведении Георга, расставляла чашки для общего кофепития. Приветствовав меня жестом, она дала понять, что и мне будет чашка. Большинство мастеров уже сидело за большим столом у стены. Сам Георг стоял перед умывальником, моя руки.

– Привет, компаньон!..– крикнул он.

Я обошел вокруг стола, здороваясь с остальными членами бригады. Пятерым из них предстояло участвовать в изготовлении гардероба для яхты-претендента. Представляя одного, мужчину шестидесяти лет с тонкой сеткой морщин на лице, Георг назвал его «Кронпринц».

– Кронпринц начал шить паруса, не выходя из пеленок, – сказал он.

Я пожал ветерану руку, шершавую и жесткую, словно сыромятная кожа. Он обозрел мое опухшее лицо без комментариев.

– Роскошное имя, – улыбнулся я.

Он улыбнулся в ответ, приведя в движение все морщины.

– Моя бабка служила банщицей в купальне, куда наведывался старый король Оскар.

Кронпринц лукаво посмотрел на меня, издав рассыпчатый смешок. Я отлично понял намек. В Марстранде не было недостатка в Оскарссонах. Кое-кто и в третьем поколении носил эту фамилию.

– Ну, а как выглядит наша программа? – спросил я Георга.

– Сегодня я думал посмотреть на стаксели. Проверим их на контрольной мачте, отберем, которые получше, распорем и замерим. Тогда уже завтра можно будет поработать над чертежами.

– Порядок… Времени не теряешь.

– Чем быстрее подготовим чертежи, тем скорее сможем посадить за работу этих лодырей.

– Нет, вы только послушайте! – воскликнул Кронпринц. – И это говорит человек, который раньше шести утра не поднимается с кровати…

Подождав, когда утихнет возмущенный гул за столом, Георг весело улыбнулся:

– Через несколько дней прибудут две новенькие мачты. Билл звонил сегодня утром.

– Отлично. Будем пока проверять паруса.

Георг, Кронпринц и я погрузили на тележку мешки с парусами и отвезли в гавань. Там стояла старая баржа, которую Георг снабдил плоской деревянной палубой. А посреди палубы он установил крепкую алюминиевую мачту с вантами, штагами и бегучим такелажем. Все, как положено.

– На крепостном валу, где раньше стояла контрольная мачта, очень уж ветры непостоянные, – объяснил Георг.

Его решение с баржой показалось мне простым и гениальным.

Запустив дизельный мотор «Бустера» – большой дубовой шлюпки Георга, – мы вышли из гавани с баржой на буксире. За мысом с белой башней маяка нас встретили тугие сине-зеленые волны. Бодая их своим тупым носом, «Бустер» осыпал палубу сверкающим дождем мельчайших брызг. Кронпринц стоял на руле, принимая хлесткий соленый душ.

– Хуже нет, когда в жевательный табак попадает соленая вода… – пробормотал он, стискивая зубы.

– Здорово ты это придумал с баржой, – сказал я Георгу, указывая кивком на волочившуюся за нами диковинную конструкцию с мачтой.

– Лучше всего проверять паруса в море, на положенной высоте над волнами, – отозвался он, глядя на свое творение.

– Такой контрольной мачты я что-то больше нигде в мире не видел!

Шум мотора вынуждал меня кричать Георгу прямо в ухо. Выйдя в открытое море, Кронпринц прибавил газ.

Отойдя подальше от входа в гавань, мы бросили якорь. Кронпринц двигался легко, как юноша, по качающейся мокрой палубе. Я подтянул к корме «Бустера» баржу и прыгнул на нее. Георг перебросил мне один за другим пятнадцать мешков с парусами из богатого комплекта «Интрепида». Пятнадцать различных генуэзских стакселей.

Просторная палуба баржи оказалась идеальным рабочим местом. Поднимая на контрольной мачте один парус за другим, мы изучали величину и положение «пуза». Маневрируя шкотами, натягивали паруса то сильнее, то слабее. У каждого стакселя была своя форма, свои особенности.

Тревога, которая точила меня после встречи с двумя бандитами, постепенно отступала. Общение с Георгом было бальзамом для души. И мышцы болели уже не больше, чем после обычной тренировки.

Когда с далекого берега на море поползли сумерки, мы решили, что на сегодня хватит. Нам удалось отобрать один средний стаксель и один штормовой, которые могли служить исходными образцами для наших первых чертежей.

Чем ниже спускалось солнце, тем свежее становился ветер. У маяка «Отче Наш» море словно занялось красным пламенем.

На маленьком столике в рубке, где запах керосина из камбуза смешался с ароматом свежезаваренного кофе, Кронпринц расставил чашки.

– Что может быть лучше теплой рубки и чашечки кофе… – заметил Георг.

– Разве что сигарета напоследок, – подхватил я, вполне разделяя его чувства.

– Сигарета! – презрительно фыркнул Кронпринц. – То ли дело добрая порция жевательного табака!

Волны шлепали о дубовую обшивку «Бустера». Сплошная идиллия, лишь отчасти нарушаемая шумом, с которым Кронпринц отхлебывал свой кофе.

Когда мы вошли в газань, вдоль набережной уже горели фонари. На западе позади нас клубилась над морем черная туча.

Ближе к ночи полил дождь, аккомпанируя своей дробью беседе за обеденным столом в «Гранд-Отеле». Я обедал в обществе Андерса и его красавицы жены Евы. Уже подали кофе, когда внезапно распахнулась дверь столовой и появился мокрый, запыхавшийся Георг.

– Ну, теперь держись, Морган… – выдохнул он, опускаясь на ближайший стул.

Его джинсы промокли от колен и выше. Андерс сходил к бару и поставил на стол перед Георгом чашку кофе и рюмку коньяка.

– На-ка, подкрепись.

– Мона Лиза и Билл едут сюда, – сообщил Георг.

– В это время суток?

– Билл сам позвонил.

– И что он сказал?

– Чтобы мы ждали его в конторке.

– Приказ?

– Приказ, – кивнул Георг.

– Я собирался лечь пораньше.

– Забудь об этом.

Мы сидели и курили в конторке Георга, когда туда ввалились Билл Маккэй и Мона Лиза.

Старая потертая полушинель Билла спереди промокла насквозь. Широкие поля большой черной шляпы колыхались, точно плавники ската-рогача. «Глядишь, сам Дьявол осчастливит нас», – вспомнились мне слова капитана катера. В этой шляпе Билл вполне мог сойти за дьявола.

Длинные редкие волосы Моны Лизы свисали мокрыми прядями на уши. Влажное от дождя лицо украшала неизменная кривая улыбка. Штормовая куртка с капюшоном казалась темно-зеленой от влаги. Землистые щеки и темные круги около глаз создавали впечатление нездоровья. Сколько я знал Мону Лизу, он всегда так выглядел. Сутулый и тощий, он отнюдь не выигрывал рядом с Биллом.

– А вы тут неплохо устроились, – сказал Билл, сбрасывая на спинку стула верхнюю одежду.

– До этой минуты грех было жаловаться.

– Молодцы, что хорошенько отдохнули. – Билл вытер лицо подкладкой полушинели.

– Я как раз собирался лечь спать, – сообщил я.

– Видишь, как все удачно сложилось, а то пришлось бы тебя будить. – Билл дружески улыбнулся.

Мона Лиза рассмеялся, посчитав его слова остроумными. Я думал иначе.

– Что случилось? – осведомился Георг.

– Надо обсудить кое-какие детали, прежде чем вы начнете шить паруса.

– Мы думали завтра заняться чертежами.

– Значит, мы поспели в самый раз. – Билл повернулся к Моне Лизе. – Рассказывай.

– Я нашел корпус, – сообщил Мона Лиза, потирая руки.

– Корпус?

– Ну да, форму подводной части. Полгода проверял различные идеи в гидродинамическом канале в институте Чалмерса. Испытал по меньшей мере полтора десятка моделей. Лучшие из них не уступают модели «Конни». Может быть, даже несколько превосходят ее. Но этого недостаточно для претендента. Тут нужна конструкция, по всем статьям превосходящая «механического зайца». Так вот, я раскинул мозгами и сделал ставку на довольно необычную идею. Решил сделать корпус пошире и покороче, с очень малой площадью днища. Необычная получилась двенадцатиметровка. Особенно подводная часть…

Мона Лиза сделал паузу и вытер клетчатым носовым платком верхнюю губу. Он излагал свою идею так, словно лекцию читал. Видимо, такой тон выработался у него в институтских аудиториях.

– И попал в яблочко!..– продолжал он с горящими глазами. – Результаты испытаний оказались намного лучше, чем у модели «Конни». Намного лучше.

– И когда же это было? – спросил Георг.

– Сегодня около полудня. – Мона Лиза просиял от приятного воспоминания. – Я сразу позвонил Биллу, и вечером мы с ним все проверили еще раз. Новая модель оправдала себя. Верно, Билл?

Билл Маккэй кивнул. У него было на редкость довольное лицо.

Мона Лиза повернулся ж окну. Казалось, он уже забыл про нас.

– Самая удивительная изо всех моих конструкций… – медленно произнес он.

Что говорить, сказал я себе, звучит весьма интересно. Тем временем Билл подошел к своей полушинели и вытащил из кармана мокрую газету.

– Для начала, парни, прочтите вот это.

Газета шлепнулась на стол между мной и Георгом. «Нью-Йорк Тайме», крупный заголовок внизу на первой странице:

СИНДИКАТ ВКЛАДЫВАЕТ ПЯТЬ МИЛЛИОНОВ В ЧЕМПИОНА

Можно сказать, что верфь по соседству с Нью-Йоркским яхт-клубом сейчас одно из наиболее строго охраняемых зданий в нашем городе. В обстановке великой секретности здесь строят яхту, которая в следующем году должна противостоять шведскому претенденту в гонках на Кубок «Америки».

– Самая быстрая двенадцатиметровка, какую мы когда-либо строили, – заверяет представитель конструкторов.

Новая конструкция обойдется предположительно в 5 миллионов долларов. В числе спонсоров называют такие имена, как Вандербильт, Рокфеллер, а также известного короля ночных клубов и игорных домов Дино Мендосу, хотя последнее официально не подтверждено.

Кто поведет яхту, еще не решено. Однако представитель синдиката признает, что ведутся переговоры с лучшими рулевыми Соединенных Штатов. Тот же представитель утверждает, что шведам придется плыть очень быстро, чтобы лишить Америку славного трофея. Поскольку для многих американцев Кубок «Америки» – святыня, будем надеяться, что он и впредь останется в нашей стране.

Билл следил за выражением наших лиц.

– Ну, что скажете?

– Они не сидят сложа руки, – осторожно произнес Георг.

– И уж наверно сработают неплохую лодку… – добавил я. А сам подумал: не этот ли американский синдикат добивается, чтобы я отрекся от участия в шведском проекте? «Известный король ночных клубов и игорных домов» – что он за птица?

– Само по себе все это, конечно, не новость. Хуже то, что они опережают нас на полгода, – сказал Билл, слегка улыбаясь, словно видел в этом повод для веселья.

– Из чего следует?..– осторожно осведомился Георг, как и я, заметивший его улыбку.

– Сам-то ты как думаешь? – Улыбка Билла стала почти сердечной.

Георг воздержался от ответа. Я тоже промолчал, хотя начал кое о чем догадываться. Уже усвоил, что сердечные улыбки Билла редко предвещают что-нибудь хорошее.

– Из этого следует только одно, – заключил Билл. – Придется нам наверстывать проигрыш во времени каким-то другим способом.

– А именно?

– Усиленной тренировкой, отработкой согласованности действий экипажа.

Как я и думал. Сверхжесткий график.

– По сути, все данные уравнения известны, – продолжал Билл. – Янки завершат строительство своей яхты уже осенью этого года. Наша лодка будет готова только к следующей весне. На полгода позже. Гонки на Кубок «Америки» состоятся в октябре. Следовательно, у них будет около года на то, чтобы тренировать свой экипаж. По опыту знаю, что они будут тренироваться часа четыре ежедневно.

Он остановился и указал пальцем на Мону Лизу:

– Что надо сделать, чтобы выиграть Кубок «Америки»?

Захваченный врасплох неожиданным вопросом, Мона Лиза забормотал:

– Ты подразумеваешь… нужна более быстрая яхта… и хороший экипаж…

– Неправильно. Совсем неправильно! – перебил его Маккэй. – Такая же быстрая яхта – но экипаж, превосходящий янки… Только так решается наша задачка. Лучше подготовленный экипаж. На счету янки будет около полутора тысяч часов эффективных тренировок… А у нас? Сколько мы будем тренироваться?

Его вопрос повис в воздухе. Мы молча ждали, что скажет Билл.

– Нашему экипажу предстоит поработать восемьсот часов на «зайце» в этом году и тысячу шестьсот часов на претенденте в следующем.»

Я произвел в уме небольшой расчет. Получился восьмичасовой рабочий день, и зная Билла, можно было не сомневаться, что нас ждут отнюдь не легкие прогулки под парусами.

– И ты приехал сегодня сюда, чтобы сообщить нам об этом? – Георг переглянулся со мной; он тоже все просчитал в уме.

– Не только. Нам нужно вместе потрудиться.

– У Билла есть одно важное соображение насчет парусов, – пояснил Мона Лиза.

– Марш к чертежной доске, парни! – скомандовал Билл.

Мы безропотно подчинились. На часах было около половины двенадцатого. За окном царила кромешная тьма. Дождь барабанил по жести наружного подоконника.

– Конструкция Моны Лизы предоставляет нам небывалые возможности поколдовать с парусами… – сказал Билл, снимая куртку и обнажая могучие предплечья. – Вкратце правила конструирования двенадцатиметровок предусматривают, что площадь парусов должна соразмеряться с параметрами корпуса. Новый корпус Моны Лизы короче и шире максимума, предусмотренного правилами. Стало быть, мы вправе изготовить паруса, которые будут больше парусов той же «Конни» или «Интрепида».

Георг задумчиво потер подбородок.

– Ты хочешь сказать, что меньшую длину по ватерлинии мы возмещаем большей площадью парусов?

– Вот именно. Через несколько дней сюда прибудут две одинаковые мачты с гиками. Одна для «Конни», другая для претендента. Вам надо теперь пошить паруса больших размеров, как позволяет новая конструкция… Эти паруса поставим на «Конни». Что мы получим в итоге?

Билл Маккэй поглядел на нас, улыбаясь, словно хорошему анекдоту.

– Парни, – продолжал он, – неужели дядюшка Билл должен вам все разжевывать… «Конни» быстроходностью превзойдет все существующие двенадцатиметровки. По той простой причине, что ее скорее можно будет назвать 12,5-метровкой. Понятно? Мы с Георгом кивнули. Как тут не понять.

– Все это лето плюс осень будем настраивать паруса на «Конни». – Глаза Билла сияли. – А что в следующем году? Когда будет готов претендент?..

– Перенесем опробованное вооружение на новую лодку, – заключил я.

– Умница. Вот именно: перенесем опробованное вооружение на претендента. А вторую мачту с такими же парусами поставим на «Конни». И что мы получим, Георг?

– Чертовски быстрого «зайца», – улыбнулся тот.

– Правильно. Получим чертовски быстрого «зайца». Нестандартного по размерам, зато чертовски быстрого… И будем состязаться с ним на претенденте, парни!

В ту ночь мы трудились и спорили у чертежной доски, пока над площадью не закружили горластые чайки. Пепельницы были до краев наполнены окурками, и с приходом рассвета мы выключили настольную лампу.

Без четверти семь Билл Маккэй и Мона Лиза простились с нами. Билл выглядел так, словно только что пробежал трусцой для бодрости. Мы с Георгом оделись и пошли завтракать в «Гранд». Первые сутки наших трудов начались тяжелее, чем мы ожидали, правда, зато прекратился дождь.

После завтрака мы провели в курзале совещание с парусными мастерами. Тщательно обсудили подготовленные за ночь чертежи. Когда Кронпринц, приступая к кройке, развернул рулон парусины, мы с Георгом разошлись по домам, чтобы немного поспать. Усталые, с ощущением песка в глазах, но все равно довольные. Работа пошла.

5

Три дня спустя прибыли мачты. С полным комплектом такелажа из нержавейки, фалов и краспиц. Все тщательно упаковано. Рабочие Георга помогли мне опустить краном увесистый груз на пристань перед большим сараем у верфи «Ринген». Освобожденные от упаковки, шестнадцатиметровые мачты поблескивали на солнце точно огромные удавы.

А на следующий день явилась из Гётеборга и она сама – «Конни».

Я заметил ее издалека и, защитив ладонью глаза от солнца, любовался прекрасным зрелищем. Острый форштевень бритвой рассекал мелкую рябь на воде. Лодку тянул на длинном тросе «Торд» – один из буксиров компании «Рёда Булагет». «Конни» величаво скользила по солнечной дорожке.

Когда яхта приблизилась, я рассмотрел, что на руле стоит Мартин Графф.

– Мартин! – крикнул я, махая ему рукой.

– Морган! – помахал он в ответ.

– Добро пожаловать в Марстранд!

– Спасибо!.. Я пришвартуюсь лагом у причала!

– Валяй, я встречу!

Я приготовился принимать швартовы.

– Отдать буксир! – крикнул Мартин, и один из матросов «Торда» выполнил команду.

«Конни» по инерции скользила к причалу.

– Заложи вираж!..– прокричал я. Лодка приближалась слишком быстро.

Мартин уже заметил опасность и крутнул штурвал. «Конни» медленно привелась к ветру. Выждав, когда скорость упала почти до нуля, Мартин завершил поворот, и яхта не спеша пошла полным ветром. Я любовался ею.

Метрах в ста от причала Мартин снова привел «Конни» к ветру, и яхта плавно заскользила ко мне; высокий такелаж притормаживал ее ход.

Когда «Конни» поравнялась с причалом, Мартин бросил мне кормовой швартов. Поймав трос на лету, я закрепил его за железное кольцо. Сам Мартин прыгнул на берег с носовым швартовом и быстро накинул два шлага на пропитанную смолой толстую тумбу. «Конни» мягко прижалась к стенке. Помести кто-нибудь яйцо между обшивкой яхты и стенкой, оно осталось бы цело.

Два старых морских волка, наблюдавших за маневром со скамейки для гаванских завсегдатаев, одобрительно кивнули. Швартовка была выполнена безупречно и заслужила положительную оценку знатоков.

Обменявшись крепким рукопожатием, мы с Мартином спустились в кокпит. Я предложил ему в награду сигарету.

– Как прошла буксировка?

– Никаких проблем.

«Торд» медленно описал круг в гавани, поравнялся с нами, и капитан поднес ладони рупором ко рту:

– Мы пошли обратно!

– Спасибо за доставку! – отозвался Мартин. Буксир повернулся кормой к нам и зачуфыкал по солнечной дорожке в открытое море.

– Она чертовски хороша… – сказал я, ведя рукой над палубой «Конни».

– Что верно, то верно.

Все же бросалось в глаза, что долгий отдых от гонок наложил на «Конни» свою печать. В ее убранстве многого недоставало.

Я не смог удержаться: подошел к металлическому штурвалу и взялся за него, думая о том, что здесь стоял Боб Бэвьер-младший, когда вел яхту к победе на гонках Кубка «Америки» в 1964 году. Передо мной как бы открылась страница летописи парусного спорта.

Мартин глядел на меня с улыбкой.

– Ты уже в Ньюпорте, Морган?

– Я и Марстранду рад сейчас. Мы закончили перекур.

– Выпьем по чашке кофе в мастерской? – предложил я. – Заодно познакомишься с мастерами.

– Отлично.

После кофейного перерыва вся компания, не возобновляя работу, отправилась в гавань осмотреть «Конни».

– До боевой готовности ей далеко, – заметил Георг.

– Билл последовательно заботится о том, чтобы у нас было чем развлечься, – заключил я.

Мартин держал в руках мятый конверт, который достал из кармана джинсов.

– Черт, совсем забыл – у меня для тебя любовное письмо.

– От кого? – спросил я.

– Угадай. Три попытки.

– Анетта Кассель. Анетта Кассель. Анетта Кассель.

– Попробуй еще раз. – Щеки Мартина украсили веселые ямочки.

Я отказался от новых попыток, полагая, что знаю верный ответ. Георг выхватил у Мартина письмо и прочитал вслух:

Мартин Графф отвечает за установку новой мачты на «Конни».

Морган Линдберг обеспечивает вооружение яхты стоячим и бегучим такелажем.

Инспекция состоится в 13.00 20 апреля.

Билл

– Инспекция – в тринадцать ноль-ноль двадцатого апреля, – повторил, словно эхо, Мартин.

В честь избавления от праздности мы решили продолжать свои занятия. Георг направился обратно в мастерскую, Мартин дошел вместе с ним до «Гранд-Отеля», где для него тоже был заказан номер.

Что до меня, то я задержался на борту «Конни». Хотелось еще немного насладиться ее обществом.

Двадцатого апреля ровно в 13.00 на площадке перед верфью «Ринген» остановился большой, черный, чистенький «мерседес». В машине сидели адвокат Томас Марк, Анетта Кассель и Билл Маккэй.

– «Конни» как было приказано! – телеграфно доложил Мартин, когда они вышли на пристань.

– Недурно, парни, – сказал Билл, щупая глазами новый такелаж.

Затем он тщательно проверил все части новой алюминиевой мачты, каждый сплесень стальных тросов такелажа.

– Можно пройти на борт? – спросила Анетта Кассель.

Билл мягко прыгнул с пристани на палубу «Конни» и протянул руку Анетте. Однако она отказалась от помощи и сама легко приземлилась на палубе. Мне почудился намек на дерзкую улыбку в ее глазах.

Я поспешил поймать в воздухе пятерню Билла и соскочил вниз.

– Большое спасибо.

Пока Томас Марк и Анетта Кассель, сидя в кокпите, болтали о том о сем, Билл придирчиво расспрашивал нас о работе с новой мачтой, особенно интересовался, как мы крепили стальные ванты к краспицам.

– Моя оценка – отлично, – произнес он наконец. «Конни» была готова к борьбе.

Когда я под вечер вернулся в гостиницу, рядом с ключом от номера меня ждал белый конверт без адреса отправителя. Я вскрыл его своим японским ножом. Из штампа наверху листа явствовало, что отправитель – фирма «Солид Экономи», производящая операции по взысканию долгов.

Категоричным тоном до моего сведения доводилось, что платежные документы будут переданы в суд, если я незамедлительно не уплачу шестьдесят две тысячи крон. Кроме того, с меня причитается сто пятьдесят крон в покрытие расходов фирмы. Из текста следовало также, что меня ждет принудительная распродажа имущества и объявление несостоятельным должником.

Словом, я, что называется, попался в финансовый капкан. Есть ли возможности выбраться из него? Я их не видел. Мой дом на Энгхольме давно заложен…

Сволочи!

Дрожа от ярости, я поднялся в свой номер и написал письмо фирме «Солид Экономи». Учтивое, смиренное письмо. В котором я просил об отсрочке платежа. Дескать, сейчас у меня нет требуемой суммы, но я рассчитываю, что вскоре положение исправится. Это была грубая ложь, и я отнюдь не надеялся, что мне поверят.

С тяжелым сердцем опустил я письмо в почтовый ящик. И твердо обещал себе быть лучше подготовленным на случай, если на моем пути вновь возникнут Учтивый господин и его подручные. Подумав при этом, что в конечном счете письмо о взыскании долга – куда более эффективное оружие, чем кулаки и железная удавка…

28 апреля. День «О» – «Общего сбора».

Я проснулся рано и перед завтраком прошелся по скалам к западу от крепости. Свежий норд-вест со скоростью десять метров в секунду гонял по бледно-голубому небу редкие, обтрепанные по краям белые облака. Море курчавилось барашками, волны разбивались в клочья у подножия маяка «Отче Наш». Тяжелые валы распластывались длинными языками на красном граните под бакенами у северного входа в гавань. Водоросли исполняли танец живота у скальной кромки. Кое-где в расщелинах оливково зеленели пучки морской капусты.

Запах гниющих водорослей пробудил воспоминания о детстве, летних месяцах, которые я проводил у дяди Юна на островах Кустер. Именно там зародилась моя любовь к морю и яхтам.

Возвратясь в гостиницу, я увидел в вестибюле белую картонку с написанным красным фломастером объявлением:

Сегодня вечером в 19.00 в ресторане общий сбор.

Билл

После завтрака я отправился в мастерскую в курзале. Все последние дни мастера напряженно трудились, чтобы завершить работу над первым большим стакселем для предстоящих тренировок на «Конни». Мы несколько раз выхаживали парус на контрольной мачте, прежде чем остались довольны «пузом» и линией задней шкаторины. Заодно мы с Георгом проверили одну новую идею – нарастили нижнюю шкаторину плотно прилегающей к палубе «юбкой». Таких парусов не было ни на «Интрепиде», ни на «Конни».

– Как там наш «палубный трал»? – спросил я.

– Осталось прошить ликтросом «юбку» и заднюю шкаторину, после чего можно ставить его на «Конни», – ответил Георг.

– Хорошо поработали, – сказал я, кивком указывая на Кронпринца.

– А ты сомневался? – произнес он, сплевывая табачную жвачку в приоткрытую пасть мусорного бачка.

Два часа спустя мы подняли новый стаксель на «Конни». Полный порядок. «Пузо» нужной формы и величины располагалось так, как мы и рассчитывали. Косая линия задней шкаторины придала всему парусу сходство с крылом чайки.

– Хорошо, что первая тряпица готова к завтрашней тренировке, – удовлетворенно заметил Георг, когда мы принялись складывать парус на цементной площадке у верфи.

– Только не жди от него похвалы.

– Что ты, Морган. Я не верю в Деда Мороза.

До самого вечера мы с Георгом не отходили от чертежной доски. Теперь требовалось выдать мастерам данные для пошивки грота. Мы наметили относительно плоскую конструкцию, хотя этот грот был рассчитан на скорости ветра от 0 до 4 м/сек. По нашим прикидкам, главную тягу должен был развивать пузатый стаксель.

Работать вместе с Георгом было одно удовольствие. Мы отлично понимали друг друга.

До 19.00 оставалось несколько минут, когда мы с Георгом вошли в ресторан «Гранд-Отеля».

– Морган – чтоб мне провалиться!..

Длинноволосый рослый блондин – 193 см от пяток до макушки – с костистым обветренным лицом сорвался со стула у ближайшего к двери стола и стиснул меня в капкане своих объятий, выжав весь воздух из моих легких. На барабанные перепонки моих ушей обрушился водопад шведской речи с финским акцентом. Пер Таннберг прибыл – никакого сомнения!

За тем же столом сидел, приветственно махая нам, его младший брат Ян. Братья Таннберг – представители мировой элиты в классе «Звездный», такие высокие и плечистые, что в обычные двери они вынуждены были входить пригнувшись и боком. Кандидаты от Финляндии в экипаж претендента.

– Рад видеть вас… – искренне вымолвил я.

– Как обстоит дело с знаменитой финской закалкой? – справился Георг.

– Не жалуемся, надеюсь, ты предупредил девочек, что в город прибывают настоящие мужчины? – осклабился Ян.

Братья Таннберг славились тем, что не хуже какой-нибудь жатки валили болельщиц, без которых не обходилась ни одна регата.

– Мы повесили объявление, призывая мамаш держать взаперти своих дочерей, – сообщил я и был вознагражден гогочущим смехом.

За столиками сидели звезды парусного спорта. Без всякого преувеличения, здесь собралась элита скандинавских гонщиков. Вот Петер Хольм и с ним еще пять шведов: три стокгольмца, Улле Чиннмарк из Мальме и Эрик Турселль (чемпион мира в классе «Финн») с острова Сэре. Чуть дальше, возле окна – Ханс Фох, Палле Хансен и Христиан Ингерслев вместе с еще тремя датчанами. Лицезрение Ханса несколько поумерило мою радость от встречи с братьями Таннберг. Он был известен тем, что во время гонок не всегда соблюдал спортивную этику, сам же требовал от других неукоснительного выполнения «Правил парусных соревнований». Я не мог забыть, как на первенстве Европы он добился моей дисквалификации из-за пустяковой промашки, которую я допустил в стартовой горячке.

Мы холодно поздоровались.

Куда приятнее было обменяться рукопожатиями с великолепной троицей, лучшими гонщиками Норвегии в классе «Звездный», занявшими столик в углу у бара.

Напряженное ожидание достигло предела, когда наконец появился Билл Маккэй со своей свитой. Его сопровождали Микаэль Леффлер, Томас Марк, Анетта Кассель и Мона Лиза. Анетта Кассель была вооружена прелестной улыбкой и блокнотом для стенографирования. При виде нее Пер Таннберг тихо присвистнул, давая волю своему восхищению.

– Если Таннберг нашел своего пса, примите мое «добро пожаловать» в Марстранд, – начал Билл, прислоняясь широкой спиной к стойке бара.

Черная рубашка и такие же брюки плотно облегали его тело. Ворот рубашки был расстегнут, и над зарослью черных с проседью волос на загорелой груди висел талисман – серебряный кулак.

– Всем вам известно, ради чего мы собрались сегодня в Марстранде, – продолжал он, обводя собравшихся взглядом. – Перед нами поставлена задача, которую я поклялся себе выполнить во что бы то ни стало. А потому мне и решать, как это будет сделано. Все, чем мы тут будем заниматься, преследует одну цель. Мы тренируемся не для того, чтобы участвовать в гонках Кубка «Америки». Мы тренируемся, чтобы выиграть кубок. Обратите внимание на это различие. Выиграть Кубок «Америки» – наша единственная цель. Это подразумевает упорный труд. Каждого из вас. Вы, как говорится, отобраны поштучно. Группа индивидуалистов, из которой я сделаю сплоченный коллектив… Тренировки превратят вас в механических кукол, молниеносно выполняющих команды. Решения на претенденте принимаю я, и думать за всех буду я. Сейчас нас здесь двадцать два человека. На претенденте пойдут одиннадцать. Морган Линдберг отвечает за паруса, я – рулевой. Остается девять мест. Вам предстоит бороться за эти места. Лучшие из вас последуют со мной через Атлантику. Вопросы есть?

Глаза Билла переходили с одного столика на другой.

– Черт возьми! – Ян Таннберг выругался вполголоса, но в мертвой тишине каждый его услышал.

– В дальнейшем будете говорить только по-английски, – сказал Билл. – Даже между собой. Каждая деталь должна быть запечатлена в вашем сознании на этом языке. Вам придется думать по-английски, чтобы безошибочно воспринимать все команды.

– Ты собираешься превратить нас в крепостных роботов? – спросил с издевкой в голосе Финн Енсен, один из компании датчан.

– Почти, – невозмутимо ответил Билл.

Финн что-то пробормотал своим товарищам, глядя исподлобья на Билла Маккэя.

– Есть еще вопросы?

– Пока нет, – угрюмо произнес Финн.

По знаку Билла Мона Лиза поднял с пола большую картонную коробку и поставил ее на свободный столик перед стойкой.

– Анетта, будь добра, раздай фуфайки… – сказал Билл.

– С удовольствием, – отозвалась она, одаряя всех нас улыбкой. И поднялась со стула, отлично сознавая, что публика любуется каждым ее движением.

Эту женщину не надо было учить, как привлекать внимание мужчин.

Анетта Кассель извлекла из коробки кипу желтых фуфаек. Ворсистые спортивные фуфайки с крупными черными номерами на груди и на спине, вроде тех, что надевают игроки в американский футбол. Я спрашивал себя, в чем смысл этой затеи.

С кошачьей грацией Анетта обошла столики, раздавая фуфайки. Всем, кроме Петера, Георга, Мартина и меня; что за чертовщина!..

Но в отдельной упаковке лежали еще четыре фуфайки.

– Номер два – Моргану, – скомандовал Билл. – Мартину – номер три, Петеру – двенадцатый, Георгу – тринадцатый.

С чарующими манерами гейши Анетта Кассель выполнила его указания.

– К сведению любопытствующих, фуфайка с номером один – моя, – известил Билл, смеясь.

Мы и сами это сообразили, так что его остроумие не было оценено.

– Размеры большие, – продолжал он. – Фуфайки будут надеваться поверх спасательных жилетов во время тренировок.

– А номера зачем? – спросил Ханс Фох.

– Чтобы проще было отдавать команды на борту, – сухо ответил Билл.

Вполне логично. Правда, в то же время номера как бы означали, что из людей с разными характерами, именами, личностью мы начинаем превращаться в лишенные собственной воли безликие существа.

– Итак, вы делитесь на две группы. В первой группе номера со второго по одиннадцатый. Здесь старший – я. Морган Линдберг – мой помощник. Второй группой, номера с двенадцатого по двадцать третий, руководит Петер Хольм. Он рулевой и командир экипажа. Его помощник – Георг. Чтобы различать обе группы, назовем мою «Папенькины мальчики», а группу Петера «Маменькины сынки».

На сей раз Билл был вознагражден дружным смехом, и атмосфера сразу потеплела.

– Распределение Моргана и Георга по группам означает, что на каждой лодке будет свой парусный мастер, – пояснил Билл. – Это важно.

Он снова сделал паузу, чтобы собравшиеся могли задать вопросы.

– Сколько будут длиться тренировки в первом году? – снова раздался голос датчанина Финна Енсена.

– До конца октября.

– Без перерыва?

– Без перерыва. Поскольку сейчас на воде у нас только «Конни», в день проводим две тренировки по четыре часа каждая. «Конни» выходит в море независимо от погоды. Одна группа отчаливает в восемь утра. В двенадцать часов ее сменяет вторая группа и работает до четырех. Остающиеся на берегу ежедневно два часа посвящают физическим тренировкам и два часа теоретическим занятиям под руководством своего командира экипажа.

– У тебя и свободные вечера расписаны? – едко осведомился Финн.

– Слово тебе, – обратился с улыбкой Билл к Анетте Кассель. – Что можешь предложить?

– Мы приобрели несколько шахматных досок, – серьезно ответила Анетта.

– Черт возьми! – воскликнул Ян Таннберг, натягивая через голову свою желтую фуфайку. – Запомни номер шесть!.. Уж я постараюсь тебя заматовать!

– Я никогда не проигрываю, дружок. Разве что соглашаюсь на ничью.

Финн Енсен не унимался:

– В субботу и воскресенье мы свободны?

Лицо Билла посуровело.

– Это зачем?

– Я не намерен отказываться от личной жизни.

Наступила леденящая тишина. Двое скрестили взгляды. Лицо Билла было спокойно, невозмутимо, взгляд – холодный. Финн смотрел задиристо, даже слегка ядовито. Все мы ощущали, как накаляется атмосфера в зале. Братья Таннберг и сидящий рядом со мной Георг уставились в пол. Мне было решительно не по себе.

– Моне Лизе забрать фуфайку датчанина… – бесстрастно распорядился Билл.

Он не стал называть Финна Енсена по имени.

Пожав плечами, Мона Лиза взял фуфайку Финна, лежащую на столике датчан. Его кривая улыбка плохо отвечала ситуации.

– За компенсацией обратись к адвокату Марку, – стальным голосом произнес Билл. – Впредь мы не будем посягать на твою личную жизнь.

– Уж не сам ли Господь Бог со мной говорит? – презрительно фыркнул Финн.

– Если это необходимо для выигрыша Кубка «Америки» – о'кей, я Господь Бог. – Билл сделал короткую паузу. – Твое отношение к этому проекту в корне неправильно, можешь укладывать свои вещи и оставить нас.

Финн поднялся, демонстративно бросил на ковер дымящуюся сигарету и раздавил ее каблуком.

– И вы согласны, чтобы этот ублюдок помыкал вами? – Его вопрос был обращен к сидящим за столиком соотечественникам.

Ответа не последовало. Все отвели глаза в сторону.

– Будь любезен покинуть помещение. – Билл держал себя в руках, но в голосе его угадывалась ярость.

– Мои познания можно купить, но я не намерен продавать тело и душу за какие-то грязные тысчонки… – Эмоции взяли верх, и голос Финна вызывающе звенел.

– Экипажи формируются на добровольных началах. И ты нам здесь больше не нужен.

Финн поискал взглядом поддержки у своих товарищей, но не нашел ее. Желающих последовать его примеру не было.

Он повернулся, подошел к Томасу Марку и протянул руку.

– Две тысячи крон!

Адвокат растерянно поглядел на Билла. Нахальство, чтобы не сказать больше, Финна было очевидно, названная им сумма минимум на 1300 крон превосходила его затраты на поездку.

Билл равнодушно кивнул. Адвокат вытащил из внутреннего кармана толстый бумажник из крокодиловой кожи, освободил его от двух тысячных бумажек и вручил их Финну Енсену, который с деланной улыбкой и полупоклоном сунул деньги в свой карман.

Презрительно усмехаясь, Финн направился к дверям. Остановился, обвел всех нас взглядом, фыркнул: «Курвы!» – и вышел.

– Есть еще желающие предаваться личной жизни? – непринужденно осведомился Билл.

6

На другой день после завтрака пришла пора начинать тренировки на «Конни».

Слабый утренний зюйд-вест неуклюже пытался расправить вымпел на крыше гостиницы. Легкие сероватые тучки говорили о том, что вскоре ветер посвежеет.

Нам всем не терпелось выйти в фьорд и проверить в деле красавицу двенадцатиметровку, которая медленно и сладострастно терлась о кранцы, качаясь на ленивой прибойной волне. Задор помог нам в полчаса управиться с постановкой парусов. Неплохой результат.

– Отходим от причала под гротом, – скомандовал Билл Маккэй. – Стаксель поставим, когда выйдем в открытое море.

Покинув свою стоянку за верфью «Ринген», показался «Бустер». Его дизель работал на таких малых оборотах, что каждое колечко дыма, выброшенное выхлопной трубой, казалось последним. За рулем стоял хмурый, невыспавшийся Кронпринц. «Бустер» мягко прижался к правому борту «Конни» – этакая несовместимая пара… В задней части кокпита стояли Анетта Кассель, Томас Марк и Мона Лиза.

– Я отдам носовой швартов! – крикнул Пер Таннберг.

– Здесь я командую, что и кому делать, – осадил его Билл.

Пер виновато поклонился, улыбаясь до ушей. Он буквально сиял от счастья.

– Прости нетерпеливого салагу! Я думал, тебе пригодится пара крепких рук…

– О'кей, – примирительно отозвался Билл. – Вы с братом сегодня работаете с фока-шкотами. А сейчас, номер пять, можешь отдать носовой!

– Есть, отдать носовой, номер один! – крикнул Пер, выполняя команду.

– Ставить грот! – скомандовал Билл.

Мы с Мартином Графом взялись за рукоятки фалс-вой лебедки, и широченный грот пошел, извиваясь, вверх. Ползуны тренькали, скользя по алюминию. С помощью номера четыре Билл выбрал грота-шкот, и слабый зюйд-вест наполнил верхнюю часть паруса.

Дедвейт «Конни» – полтора десятка тонн дерева и железного киля – натянул кормовой швартов, когда лодка медленно отвернула нос от причала.

– Отдать кормовой, номер десять! – крикнул Билл. Ханс Фох быстро раздал узел на тумбе и прыгнул на борт с швартовом.

«Конни» отчалила. Грот весь наполнился ветром, и яхта медленно заскользила к выходу из гавани.

– Ставить стаксель! – скомандовал Билл.

– Есть, ставить стаксель! – повторил я команду. Ритмичными движениями мы с Мартином выбрали фал. Парус пополз вверх по штагу, извиваясь, словно кобра при звуках флейты укротителя.

– Выбрать втугую, парни! – крикнул Билл.

Мы накинули несколько шлагов на лебедку и, напрягая все силы, подтянули парус к топу. Большой генуэзский стаксель затрепетал над подветренным бортом «Конни».

– Пятый и шестой – на шкотовые лебедки! – отчеканил Билл.

Пер и Ян Таннберг, кивнув друг другу, живо переместились в кокпит. Стальные «кофемолки» были установлены на ватервейсах с обеих сторон.

– Стаксель-шкот выбрать! – скомандовал Билл. Могучие братья рьяно принялись выполнять команду.

Они решили выбирать вручную, не прибегая к лебедке. Для этого требовались богатырские силы. Стаксель медленно и неохотно подчинился, натягиваясь втугую. «Конни» прибавила скорость.

– Ты что – совсем обессилел? – шутливо подтолкнул Ян брата локтем в бок, когда парус расправился.

– Если б стальные тросы выбирать, а тут какие-то мягкие веревки, – ухмыльнулся Пер, поднося к носу брата согнутую в локте руку с могучим бицепсом.

Братьям Таннберг стальные тросы явно были больше по нраву, чем растительные.

Сто с лишним квадратных метров 8-унцового дакрона «ланпорт» влекли «Конни» вперед. Слабый ветер ровно наполнял паруса. Быстро миновав бакены у входа в гавань, мы вышли на просторы фьорда.

– Номер два – на руль, – распорядился Билл, уступая мне место рулевого.

С торжественным, почти благоговейным чувством взялся я за непривычное дело: мне еще никогда не доводилось управлять такой яхтой.

Пока я вел «Конни» все дальше в открытое море, Билл собрал на баке остальных членов экипажа и разъяснил каждому его обязанности. Мои товарищи слушали так, будто речь шла об их жизни и смерти.

Затем Билл спустился в кокпит вместе с Мартином.

– Мне нравится этот стаксель, – сказал он. – Интересная конструкция. Вы с Георгом не зря трудились.

Билл Маккэй был скуп на похвалу, и я жадно впитывал его слова.

– Курс крутой бейдевинд! – скомандовал он.

Я медленно привел яхту к ветру. Она накренилась под ветер и прибавила скорость.

– Все по местам для курса бейдевинд! – крикнул Билл.

Экипаж живо занял места согласно его наставлениям. Чтобы убавить нагрузку на бак и корму и уменьшить крен, все собрались в средней части яхты у наветренного борта. Совместная тяжесть экипажа уравновесила давление ветра на паруса, и сразу стало легче рулить.

Прямо по курсу остроносой «Конни», у самого горизонта шел, направляясь на север, какой-то танкер.

– Номер три – компасный курс? – спросил Билл.

– Двести восемьдесят градусов, ветер малость отходит. Только что было двести семьдесят пять, – доложил Мартин.

– Я становлюсь на руль, номер два, – приказал Билл. – Ты занимаешься парусами.

– Есть, номер один, – отозвался я, отдавая ему штурвал.

– Номер три, передай другим: приготовиться к повороту оверштаг, – сказал Билл.

Мартин передал его распоряжение Перу и Яну, они – дальше. Все сосредоточенно ждали следующую команду. Нервы были напряжены до предела: сейчас мы покажем Биллу, что он не ошибся в подборе людей для гонок за Кубок «Америки».

Под ветром от яхты качался на волнах «Бустер». Крепкое дубовое суденышко не отставало от «Конни».

– Поворот, – негромко скомандовал Билл, поворачивая штурвал против часовой стрелки.

Я тотчас передал приказ дальше. «Конни» послушно привелась к ветру. Стаксель затрепетал, и Ян Таннберг отдал подветренный шкот. Теперь ветер дул прямо в нос яхты. Стаксель и грот сильно заполоскали.

– Выбери шкот, черт дери! – крикнул Ян брату. Он мог не повышать голос: Пер налег на трос что было мочи. «Конни» уже увалилась, и ветер наполнил грот с другой стороны.

– Курс сто девяносто, – доложил Мартин.

Пер Таннберг и восьмой номер – плотный коротыш Палле Хансен – выбирали лебедкой последний метр стаксель-шкота, и этот парус тоже наполнился ветром.

– Добрать стаксель до места, – все так же негромко приказал Билл.

– Добрать стаксель до места! – передал я его команду.

Пер изо всех сил навалился на рукоятку лебедки. Медленно, бесконечно медленно шкотовый угол паруса подтянулся к укрепленному на палубе блоку. Есть! Недурно для первого поворота оверштаг, сказал я себе, пытаясь по глазам Билла определить его оценку. Каменное лицо нашего капитана ничего не выражало.

– Повторить поворот, – сказал Билл.

– Повторить поворот! – передал я.

Вновь «Папенькины мальчики» развили лихорадочную активность. «Конни» привелась к ветру. На этот раз все происходило быстрее. В положении левентик паруса дружно затрепетали.

– Наветренный борт – готово! – крикнул Пер. Теперь выбирать стаксель-шкот должны были Ян и седьмой номер – Христиан Ингерслев. Они трудились как черти, пока лодка ложилась на новый галс. Грот и стаксель одновременно наполнились ветром. И опять пришлось поработать лебедкой, добирая последний метр шкота.

– Номеру десять проверить стаксель-шкот, – сказал Билл.

Я передал команду Хансу Фоху. Он отозвался гримасой, пробежал вдоль наветренного борта вперед и освободил шкот.

– Кто топает по падубе, как слон! – закричал Билл. – Двигаться мягко, пригнувшись!

Ханс Фох виновато помахал рукой. Наступила короткая передышка.

После поворота все поспешили занять свои места у наветренного борта. Билл вел «Конни» прямо. Рубашки шкотовых матросов пропитались потом. Ветер прибавил, и «Конни» резво рассекала носом волны. За кормой широкой бороздой расходилась белая пена.

– Номер два, настроить паруса, – процедил Билл уголком рта. Другой уголок был занят спичкой.

Я внимательно осмотрел стаксель. «Пузо» выглядело нормально, разве что кривизна его у топа была великовата. В целом промежуток между гротом и стакселем меня вполне устраивал.

– Надо подать шкотовый угол стакселя вперед на двадцать сантиметров, – доложил я.

– Курс плюс десять градусов, – сообщил Мартин. – Яхта приводится из-за усиления ветра.

– Знаю, – коротко отозвался Билл. – Номер четыре, подать шкотовый угол стакселя вперед на двадцать сантиметров!

Эрик Турселль осторожно пробрался на бак и выполнил команду.

– Сразу получше стало, – заметил Билл, приветливо улыбаясь мне.

Наши отношения явно приобретали дружеский характер.

Проверив грот, я все же остался им недоволен. Просвет между гиком и шкотовым углом был великоват. Достав блокнот, я записал, что надо отнести грот в мастерскую и отпустить по сантиметру в третьем и четвертом швах, считая с гика.

– Поворот! – крикнул Билл.

Он застал всех врасплох. Билл бросил «Конни» против ветра на другой галс. Маневр был выполнен быстро и неожиданно. Пер даже не успел отрапортовать о готовности. Вместе с восьмеркой, коренастым Палле Хансеном, он отчаянно крутил лебедку.

– Отдайте же наветренный шкот, чтоб вам! – заорал Ян Таннберг.

– Черт!..– крикнул Пер. – Лебедку заклинило!.. Не отпускает шкот!..

«Конни» легла на другой галс. Огромный стаксель дергался, оставшись в прежнем положении. Толстый териленовый шкот натянулся, точно струна, вибрируя от нагрузки.

– Яхта лежит на курсе, – доложил Мартин.

– Рубить шкот номер два, – спокойно произнес Билл, как если бы, сидя в кафе, просил передать ему пепельницу.

Кренясь так, что волны захлестывали палубу, «Конни» неуклюже переваливала через гребни. Неправильно закрепленный стаксель норовил положить ее на воду. Выхватив свой моряцкий нож, я метнулся к лебедке и одним ударом перерезал шкот.

Конец толстого троса дернулся вперед, будто резиновый, и со страшной силой ударил по лицу Палле Хансена. Датчанин навалился грудью на ватервейс, свесив ноги в кокпит, и молча застыл в этом положении. На лице его по диагонали от уха через нос до кончика подбородка вздулся багровый желвак шириной в палец. Из разорванной брови сочилась кровь. Чистые тиковые доски ватервейса впитывали алые капли.

Все произошло невероятно быстро. Мы растерянно таращились на Палле.

– Выбрать подветренный стаксель-шкот, – невозмутимо скомандовал Билл. – Мы еще не пришли в гавань.

Лебедка яростно затрещала, и шкотовый угол мигом подтянулся к блоку.

– Номер девять сменяет восьмого на лебедке, – приказал Билл. – Вы уложите восьмого на нижней палубе.

Он кивком указал на меня и Мартина.

– В форпике есть аптечка, – сказал Мартин, когда мы потащили раненого вниз.

Палле не потерял сознание, но был в состоянии шока. Желтая фуфайка на груди окрасилась кровью. Левая сторона лица вздулась, словно мяч; на брови и на лбу зияла открытая рана. Мы осторожно уложили его на настил, и Мартин, пробравшись в форпик, достал аптечку – кожаный футляр с красным крестом на боку.

– Номер десять, приготовить новый шкот для стакселя, – донесся сверху голос Билла.

Хакс Фох спустился к нам за новым шкотом. Глянув на травмированного земляка, сказал:

– Его надо доставить на берег.

– Это решает Билл, – ответил Мартин, стирая кровь с лица Палле.

– Ему начхать, если кто-нибудь отдаст концы, – сказал Ханс, злобно глядя на Мартина.

После чего взял новый. шкот и вернулся с ним наверх.

– Симпатичный товарищ, – заметил Мартин. – Наложим тампон на рану у глаза и стянем края пластырем.

Датчанин постанывал и дергался, пока мы обматывали ему голову бинтом. Но нам как будто удалось остановить кровотечение.

– Номер три, на руль! – крикнул Билл.

Мартин поднялся в кокпит по короткому деревянному трапу.

Продолжая стонать, Палле осторожно сел. Свободный от перевязки правый глаз был широко раскрыт. Плечистая фигура Билла заслонила падающий сверху свет.

– Как он?

– Надо бы наложить швы на бровь, – ответил я.

– Как самочувствие? – Билл опустился на колени рядом с Палле; спичка в уголке рта не двигалась.

– Голова вдребезги, а так ничего серьезного, – попытался сострить датчанин, с трудом шевеля распухшими губами.

– Хорошо, что более благородные части тела не пострадали, – улыбнулся Билл.

– Лучше ты полежи и не рыпайся, – сказал я, мягко укладывая Палле на спину.

– А что произошло? – слабым голосом спросил он.

– Чертовское невезение, я обрубил шкот в тот самый миг, когда ты высунул голову, – объяснил я.

– Шкоты никогда не заклинивает, если накинуть на лебедку один шлаг, а не два, – сухо заметил Билл.

На лице его не было и намека на сострадание.

– Все равно – не повезло, – настаивал я. Однако по глазам Билла было видно, что он со мной не согласен. Билл Маккэй не видел разницы между невезением и неумелостью.

– Не обращайте внимания, – выдавил из себя Палле. – Продолжайте тренировку. Я скоро оклемаюсь.

Его губы силились изобразить улыбку.

– Правильные слова, – сказал папа Билл. Похлопал его по плечу и кивком пригласил меня подняться следом за ним в кокпит. – Мы продолжаем, Морган.

«Отче Наш» остался далеко за нашей кормой. Башня крепости Карлстен на острове Марстранд высилась маленьким серым прямоугольником над лиловой полоской суши. «Конни» мчалась вперед по синей воде. Перед нами простиралось открытое море и далекий горизонт. Гребни волн курчавились белыми барашками. Рассекая их, форштевень яхты обдавал каскадами мокрых бусин ослепительно белое «пузо» стакселя, откуда капли стекали на тиковую палубу. Влажное дерево из серого стало темно-коричневым.

– Курс двести шестьдесят градусов, – доложил Мартин, уступая руль Биллу.

– Ветер посвежел, – отметил тот.

– Днем он обычно смещается к западу, – сообщил я.

– Поворот, – скомандовал Билл, крутя штурвал так, что яхта привелась к ветру.

Братья Таннберг на шкотовых лебедках бранились по-фински и обливались потом. Волосы липли к их лбам.

Мы снова и снова повторяли поворот оверштаг.

Почти два часа мы шли все дальше в море короткими галсами. Спокойное, негромкое «Поворот… Поворот… Поворот» Билла монотонно отдавалось в моих ушах. Наконец он развернул «Конни», и яхта пошла обратно курсом бакштаг, подгоняемая ветром и волнами. Марстранд давно исчез за горизонтом. Нас окружало открытое море, совсем пустынное, если не считать «Бустера», который качался на волне с подветренной стороны. Братья Таннберг и другие шкотовые тяжело дышали, два часа напряженной работы измотали их. Вместе с Мартином мы потравили грота-шкот так, что гик развернулся под прямым углом к ветру. Идя курсом крутой бакштаг, «Конни» испытывала заметную качку. Из-за давления ветра на парус гик приподнялся, и следовало подтянуть его ближе к палубе.

– Номера десять, четыре и девять – опустить гик! – словно в ответ на мои мысли распорядился Билл.

Совместными усилиями три матроса выбрали тали.

Следующая команда прозвучала, когда экипаж уже настроился на спокойный бакштаг до самой гавани. Кое-кто даже закурил. Но Билл не одобрял перекуров.

– Ставить спинакер!.. Номера четыре и десять крепят парус. Номер девять ставит спинакер-гик с топенантом и оттяжкой. Работавшие на стакселе – на брас и шкот спинакера!..– громко распоряжался Билл.

Он выразительно улыбнулся мне: Билл Маккэй явно был в ударе. Сигареты полетели за борт. Курчавая голова Эрика Турселля нырнула под палубу. Ханс Фох провел шкот и брас, приготовил фал. Спинакер-гик лежал на палубе; его пятка с оковкой. входила в ползун, скользящий по рельсу на мачте. Номер девять поднял гик установленной справа от мачты малой лебедкой и мигом закрепил топенант и оттяжку. Шкот и брас уже были вставлены в «клювы». Эрик и Ханс вместе закрепили фал за верхний угол спинакера. И наконец закрепили за соответствующие углы шкот и брас.

– Спинакер готов!..– крикнул Эрик Турселль.

– Ставить спинакер! – скомандовал Билл.

Ханс Фох и Эрик Турселль быстро выбрали спинакер-фал. Огромный парус алой колбасой взвился вверх под ветром от стакселя.

– Спинакер поднят! – доложил Эрик.

– Выбрать брас! – отчеканил Билл.

Братья Таннберг выбрали лебедкой брас так, что гик занял положение под прямым углом к флюгеру на топе мачты. Тонкое дакроновое полотнище заполоскало у подветренного борта «Конни», словно красное облаке парило над синей водой.

– Выбрать шкот! – скомандовал Билл.

Стиснув зубы, братья Таннберг положили спинакер-шкот на лебедку. Их спинные мышцы вздулись буграми под фуфайками. Есть! Весь корпус яхты вздрогнул, когда десятки квадратных метров спинакера набрали ветер. Казалось, многотонная лодка вот-вот оторвется от воды. «Конни» помчалась вперед. Спинакер развивал фантастическую тягу. Яхта сильно кренилась. Скорость хода возросла вдвое.

– Экипаж – на наветренный борт!..– крикнул Билл.

Мы живо выполнили команду. Теперь грот, стаксель и спинакер работали совместно. Больше 140 квадратных метров эффективной парусности. Восхитительное чувство.

– Вуаля!..– заорал Мартин, вложив в одно слово хвалебную песнь «Конни», парусам, ветру, морю, небу. Жизни.

Стремительный бег «Конни» по волнам вознаграждал нас за тяжелый труд во время этого долгого лавирования. Мы кивали друг другу и улыбались. Усталость как рукой сняло.

– К повороту через фордевинд приготовиться… – спокойно, как бы вскользь произнес Билл.

Кроме него, еще никто из нас не делал такой поворот на двенадцатиметровке под спинакером.

– К повороту приготовиться! – передал я дальше его команду.

– Номера четыре и десять перекидывают спинакер-гик. Пятый, шестой и девятый работают брасом и шкотом и стаксель-шкотом. Номера два и три перекидывают грот… – громко продолжал распоряжаться Билл.

Мы напряглись в ожидании следующей команды.

– Спинакер-гик перекинуть!

Ханс Фох и Эрик Турселль выскочили к мачте и отцепили от нее «клюв» гика. Одновременно Эрик рывком отдал второй «клюв» от наветренного угла спинакера. Пока он переносил нок к шкоту, Ханс отдал оттяжку гика. Натянув трос в нижней части гика, Эрик открыл «клюв» на ноке и захватил им шкот. После чего они вместе прикрепили другой нок оковкой «клюва» к бугелю на мачте. Затем подняли ползуном гик на нужную высоту. В завершение маневра выбрали оттяжку.

Мы с величайшим вниманием следили за их действиями.

– Спинакер-гик готов! – крикнул Ханс.

– Шкот и брас выбрать, грот перекинуть! – скомандовал Билл.

Шкотовые впереди и мы с Мартином одновременно приступили к выполнению нашей части маневра. Мартин и я, не жалея сил, выбирали лебедкой тали грота-гика, пока он не остановился почти параллельно борту.

– Уваливаюсь!..– крикнул Билл.

В ту самую секунду, когда ветер ударил в грот с другой стороны, мы с Мартином потравили грота-шкот. Огромный гик скользнул над палубой к подветренному борту подобно бите для бейсбола. Эрик и Ханс, перебиравшиеся на наветренную сторону, разом упали на колени. Гик пролетел у них над головой. Мгновенный ужас сменился облегчением, когда все обошлось благополучно, численность экипажа не сократилась на два обезглавленных матроса. Я быстро глянул на Билла. Он выплюнул в море разжеванную спичку. И только.

Матросы быстро управились с брасом и шкотом, и «Конни» пошла новым галсом. Спинакер красным полушарием парил над водой. Теперь мы шли курсом полный бакштаг, целясь прямо на башню крепости Карлстен, торчащую над узким силуэтом суши впереди. Первый поворот через фордевинд был нами выполнен без особых проблем.

На пути к гавани мы еще трижды меняли галс. С каждым поворотом улучшалась техника его выполнения. Тренировка – залог сноровки.

С работающими спинакером, стакселем и гротом мы миновали маяк Скаллен на западном мысу у входа в гавань. Наверно, «Конни» великолепно смотрелась с острова Марстранд. Но на скалах у маяков не было зрителей. Пройдет еще около месяца, прежде чем на отшлифованных волнами плитах распластаются тела любителей купанья и солнечных ванн.

– Спинакер убрать… – распорядился Билл.

Пер Таннберг и номер девять взялись за шкот. Ханс Фох и Эрик Турселль, уже привыкшие бегать по палубе, немного отдали спинакер-фал, чтобы шкотовым было легче управиться с парусом.

– Фал отдавать помалу, – скомандовал Билл.

Ханс и Эрик отдавали фал, сообразуясь с действиями шкотовых, опускающих спинакер. И вот уже большое красное полотнище ложится в кокпит под прикрытием грота. Восемь пар рук лихорадочно трудились, чтобы спинакер не лег на воду.

Грот и стаксель мы убрали, когда поравнялись с серым домиком смотрителя к югу от маяка. Билл помахал рукой, предлагая «Бустеру» подойти к «Конни».

– Примите буксир, – крикнул он.

Мона Лиза жестом дал понять, что услышал его. В день первой тренировки Билл не собирался понапрасну рисковать при швартовке. Эрик Турселль подал конец на «Бустер». Выпустив штурвал, Кронпринц закрепил трос на толстой дубовой тумбе на юте «Бустера», который медленно потащил яхту к пристани.

«Маменькины сынки» встречали нас на пристани.

– Освобождайте место настоящему экипажу!..– крикнул один из них.

– Здорово укачало? – справился другой.

– Не простудились на сквозняке? – интересовался третий.

Подначки сыпались градом, пока Ханс и Пер швартовали «Конни». Но насмешки разом прекратились, когда Мартин помог выбраться из кокпита раненому датчанину.

– Вы что – передрались? – шепотом справился у меня Петер Хольм.

– Несчастный случай… – ответил я. – По моей вине.

– Проклятие, – задумчиво произнес Георг, потирая подбородок.

– Кто отвезет его в больницу? – спросил Билл.

– Не надо… – тихо произнес датчанин. – Обойдется…

– Здесь я распоряжаюсь, – отрезал Билл.

– Я могу отвезти, – сказал Христиан Ингерслев, долговязый датчанин, который работал на шкотах вместе с братьями Таннберг.

– Поезжай в Кунгэльв, – пояснил Билл. – Больница – низкое серое здание у въезда в город, слева.

Номера семь и восемь пошли к стоянке автомашин. «Маменькины сынки» уже не веселились. А мне вспомнились детские стихи про десять негритят. Неожиданное происшествие – их стало девять.

– На борту полный порядок, – доложил Билл Петеру Хольму, сдавая вахту. – Отрабатывай оверштаг, лавировку под спинакером и повороты через фордевинд, чтобы парни получше освоились со старушкой. – Помолчал и добавил: – Как следует освоились…

– О'кей, – ответил Петер. – Постараемся.

С трудом переступая затекшими ногами, «Папенькины мальчики» направились в «Гранд-Отель» перекусить. У входа в гостиницу я обернулся. «Бустер» уже тянул «Конни» к выходу из гавани. Парни не мешкая ставили паруса, волнуясь, как утром волновались мы.

– В половине второго сбор около гостиницы, в тренировочных костюмах, – распорядился Билл, поднимаясь к себе после ленча.

– Неужели думал, что мы придем во фраках? – обратился Ян Таннберг к двери, когда она затворилась за широкой спиной Билла.

Когда мы в половине второго собрались на по-весеннему зеленом газоне перед гостиницей, Билл был одет во все черное. Но не во фрак, а в тренировочный костюм. Даже кроссовки были черные.

– О'кей. – Он стоял перед нами, широко расставив ноги и глядя в глаза Яну Таннбергу; Билл хорошо владел искусством говорить с людьми. – Весь этот год мы по нескольку часов в день будем заниматься физической тренировкой. Смысл этих занятий – подготовить самый сильный атлетически экипаж, какой когда-либо ступал на палубу двенадцатиметровок. Тренировки сделают вас гибче…

– По-твоему, у нас спина недостаточно гибкая? – вежливо осведомился Ян Таннберг.

– …прибавят крепости и силы вашим мышцам, повысят выносливость и работоспособность, а также психологическую стойкость, – продолжал Билл свою речь, словно не слышал замечания Яна.

Я догадывался, как следует понимать его слова «психологическую стойкость», начал уже привыкать к лексике моего приятеля Билла.

– Начнем с разминки, – заключил Билл и побежал трусцой мимо гостиничной веранды вверх к ресторану «Главный караул».

На крутой Королевской улице он прибавил скорость. Мы с трудом поспевали за ним. Наверху Билл побежал чуть медленнее, так что мы вытянулись за ним цепочкой. Дальше вдоль внешней крепостной стены мы добежали до напоминающих о поре величия старой крепости больших железных пушек; оттуда свернули на скалы. Билл прыгал с камня на камень, точно горный козел. Неровности рельефа и заросли были ему нипочем, он выдерживал высокий ровный темп. Двое датчан начали отставать, между ними и цепочкой образовался разрыв. Да и я дышал все тяжелее. А все курение, черт бы его побрал!

Во главе с Биллом мы пробежали по периметру всего острова Марстранд. Пять километров в хорошем темпе по скалистой трассе оказались для «Папенькиных мальчиков» непосильной нагрузкой. Задыхаясь, совершенно разбитые, мы достигли асфальтовой площадки перед спортивным залом местной школы и приземлились на крыльце, медленно приходя в себя.

– Когда отдышитесь, следуйте за мной, – смеясь, сказал Билл и скрылся упругим шагом за стеклянной дверью зала.

Он даже не запыхался, только лоб слегка блестел от пота.

Отдохнув несколько минут, мы неохотно присоединились к нашему черному мучителю.

– Сели на пол, – сказал Билл.

Нас не надо было долго упрашивать.

Сперва мы хорошенько размяли мышцы. Всевозможные изгибы, прогибы, наклоны, вращения, различные прыжки. Последний час был посвящен силовым упражнениям. В комнате рядом с главным залом лежали в образцовом порядке одиннадцать штанг, с номерами 1—11. Вес каждой штанги – пятьдесят килограммов; все они входили в инвентарь операции «Отче Наш». Одиннадцать по числу членов экипажа. Напряженный комплекс включал разнообразные движения. Жим лежа, сидя и так далее. Мы обливались потом, стискивали зубы, громко сопели и отдувались, но выполнили всю программу. Билл не давал себе поблажки.

– Первый тренировочный день тяжеловато дается, – заметил Билл, точно оправдываясь. – Это с непривычки, потом втянетесь.

Наконец пробил час освежающего душа. Мы еле ворочали языком. Маленькими группами, на подкашивающихся ногах добрели до гостиницы.

– В половине пятого сбор в гостиничном зале на теоретические занятия, – сообщил Билл Маккэй, когда мы вошли в вестибюль.

Вряд ли ошибусь, предположив, что все поспешили растянуться на кровати, чтобы использовать куцую передышку.

Спустившись в зал, я постарался выбрать стул поудобнее.

По лицам моих товарищей было видно, что первый тренировочный день всем дался нелегко.

– Сегодня будем говорить только о повороте оверштаг, – начал Билл. – Подробно разберем обязанности каждого члена экипажа, с теоретическим обоснованием всех приемов. Чтобы затем на практике все шло как по маслу. Вы должны и во сне уметь выполнять свои маневры.

Билл отечески улыбнулся и обвел аудиторию взглядом. Может быть, проверял, не уснул ли кто-нибудь. На столе перед нами лежали ручки и бумага. Каждому надлежало записать последовательность своих действий при повороте оверштаг.

После полутора часов зубрежки окончился первый день наших занятий. Одиннадцать часов напряженного труда.

– Благодарю вас, мальчики, – заключил Билл.

– Тебе спасибо, папенька, – отозвался Ян Танн-берг.

Приветливо улыбаясь, Билл первым покинул зал. Номер один.

7

Следующий день тренировок был почти копией предыдущего. Такая же погода, разве что ветер не такой ровный. Три часа мы резво ходили курсом бейдевинд, отрабатывая оверштаг. Один поворот за другим. Билл гонял нас в том же немилосердном темпе, что и накануне. Маневр выполнялся все более гладко, и братья Таннберг уже не ругались по-фински, крутя лебедки. Вечно хмурое лицо Ханса Фоха стало менее хмурым. Мы делали успехи.

Лично я то и дело вспоминал травмированного датчанина. Его на время оставили в больнице, и я мучился угрызениями совести. Когда мы днем вернулись на берег, я воспользовался телефоном Андерса и позвонил Монике.

– Привет, любимая, это Морган.

– Слышу. Рада слышать твой голос.

– Обоюдно.

Мне в самом деле нравился ее низкий голос и легкая картавинка. А еще меня радовало, что Моника уже смирилась с тем, что я обитаю не дома.

– Как вам там живется? – спросила она.

– На отдых непохоже. Но это было известно наперед.

– Парни симпатичные?

– Мы еще толком не узнали друг друга. Не успели.

– А что делаете по вечерам?

– Каждый вечер танцы, ухаживаем за дамами. Пауза. Моника явно поверила. Я улыбнулся про себя.

– Шутка… Мы с Георгом колдовали над парусами, а другие члены экипажей приехали только позавчера. Грешить было некогда. Даже будь такое желание, не до того.

– Смотри у меня.

– Можешь оказать мне важную услугу?

– Смотря какую.

Я рассказал ей, что один из парней угодил в больницу в Кунгэльве и я чувствую себя виноватым перед ним. Был бы жутко благодарен, если бы она навестила его там и передала от меня ящичек сигар.

– А сам не можешь? – спросила Моника.

– Не могу… Я должен бегать кроссы и выполнять гимнастические упражнения.

– Это полезно для твоего здоровья… Конечно, сделаю, Морган. Я свободна вечером, охотно съезжу. Как его звать?

– Это яхтсмен из Копенгагена, Палле Хансен. Ты видела его в прошлом году во время Марстрандской регаты.

– Положись на меня. Я подбодрю его.

– Только в меру, не перестарайся.

– Парни, нуждающиеся в утешении, – мой конек. Слушая ласковый низкий голос, я проклинал разделяющие нас сорок километров. Перед внутренним взором возникали картины наших встреч у горящего камина.

Кладя трубку, я надеялся, что Моника скучает по мне столько же, сколько я по ней.

Атлетическая тренировка в этот день была сплошной мукой. Мышцы еще не отошли после вчерашних упражнений и отчаянно ныли. Билл заметил, как трудно дается нам работа с штангой, и прекратил занятия на полчаса раньше. Старина Билл… Большинство из нас готово было поверить, что под черным облачением кроется человеческое сердце. Зато теоретические занятия начались на полчаса раньше.

Продолжалась отработка поворота оверштаг. В заключение – вопросы и ответы по пройденной теме. Мы тщательно записывали детали, касающиеся каждого лично.

– Чтобы к завтрашнему утру все было выучено и освоено, – распорядился Билл.

Папа Билл Маккэй позаботился о том, чтобы у нас было что почитать на ночь. Сказочки про тросы, блоки, лебедки и всякие приемы.

Наша команда становилась все более слитной, сплоченной. За обедом датчане, финны, шведы и норвежцы весело болтали друг с другом. Андерс и Ева подали на стол дивную камбалу с жареным картофелем.

Когда дошла очередь до кофе, в самый разгар оживленной беседы Билл вытащил свой красный блокнот и полистал его.

– После кофе – небольшое развлекательное мероприятие в лекционном зале… – сообщил он.

– Оркестр будет? – осведомился Пер Таннберг.

– Или нам сходить за штангами? – добавил Ян.

– Нет, сегодня вечером штанги отдыхают, – ответил Билл. – Лучше поберечь их, чтобы совсем не износились. Потому и кончили сегодня на полчаса раньше.

Мы оценили иронию.

Трапеза еще не закончилась, когда появились неожиданные гости. Первой в зал вошла Моника, следом за ней – Палле Хансен. Номер восемь. Пятна на желтой фуфайке из красных стали коричневыми.

Блудный сын вернулся к нам с марлевой чалмой на голове и ящичком сигар под мышкой.

Я представил Биллу Монику.

– Билл Маккэй, номер один… – объяснил я ей. Билл слегка поклонился и одобрительно улыбнулся.

Моника улыбнулась в ответ.

– Жена? – спросил он меня.

– Не совсем…

– Ясно.

Тут же Билл словно сразу забыл про нас.

– Общий сбор через пятнадцать минут!..– крикнул он.

И пригласил жестом Томаса Марка, Анетту Кассель и Мону Лизу следовать за ним. Они послушно встали и удалились в лекционный зал.

– Кто это? – осведомилась Моника, провожая их взглядом.

– Мозговой центр.

– Она тоже?

– Она секретарь в адвокатской фирме.

– Недурна собой.

– Не знаю, не приглядывался.

– А здесь какие у нее обязанности?

– Заботиться о том, чтобы парни не хандрили.

– Не слишком утомительно? При таком обилии парней.

– Извини, Моника, но ты сама слышала – мне надо быть в лекционном зале через четверть часа.

Настало время расставаться, и я проводил Монику на пристань.

– Спасибо, что приехала…

– Ну что ты.

– Сколько заплатила за сигары?

– Поговорим об этом в другой раз, Морган.

Что правда, то правда, сигары – не слишком романтическая тема. Катер уже приближался, сейчас Моника уедет. Хотелось так много сказать ей о чувствах, обитающих в районе сердца, но я не находил нужных слов. Вечная проблема. Вместо этого я притянул Монику к себе, надеясь, что моя сильная правая рука скажет все за меня. Я обнял ее так сильно, что она захлебнулась смехом.

– Хватит, Морган…

Думаю, до нее дошло, что было у меня на уме.

– Когда увидимся? – спросила она.

– А черт его знает.

– Будешь звонить?

– Каждый день.

Катер причалил, и Моника легко прыгнула на палубу.

– Чудесный вечер!..– воскликнула она, указывая рукой вдаль.

Я кивнул. Вселенная даровала острову и морю светозарный апрельский вечер. Поэт, наверно, сказал бы что-нибудь про мед и нектар. Мои поэтические способности свелись к еще одному кивку. Вечер был несказанно хорош. Вечер для влюбленной пары…

Но моя подруга удалилась на двести метров через море на катере.

Сам же я поднялся к отелю, где в большом конференц-зале собралась вся наша группа.

– Добро пожаловать, маменькин сынок, – приветствовал меня Ханс Фох, освобождая проход к свободному стулу.

– О'кей, сегодня будем смотреть кино… – начал Билл Маккэй, как только я сел.

Тотчас стих шум в зале.

– Братья Мерке, – предположил Ян Таннберг и мотнул головой, отбрасывая с лица длинную светлую прядь.

– Не совсем так, но, на мой взгляд, местами фильм не уступает их шедеврам в занимательности. Давайте сразу прокрутим ленту один раз. Вы скоро поймете, в чем дело.

Билл подошел к стене и растянул большой белый экран, подвешенный к потолку. Томас Марк погасил свет. Сзади нас застрекотал проектор.

После нескольких пустых кадров и опрокинутых цифр на экране появилась «Конни». Ага! Очевидно, старые съемки состязаний, когда «Конни» завоевала Кубок «Америки» 1964 года.

Но что такое? Яхта шла с новым генуэзским стакселем, который сконструировали мы с Георгом? Или мне это чудится?

Камера увеличила изображение яхты. Вот так сюрприз: на борту находился наш экипаж! Все «Папенькины мальчики» собственной персоной. Никакого сомнения. Лента только что снята, на ней запечатлена наша первая тренировка. Вот зачем «Бустер» таскался за нами, это с него велись съемки.

Полчаса «Папенькины мальчики» и «Маменькины сынки» заново переживали все тяготы первого дня. И что хуже всего: во всем великолепии предстала моя неуклюжесть, когда я обрубил стаксель-шкот. Меня терзал жгучий стыд. Но зрители были снисходительны, и никто не комментировал, даже Билл и Палле Хансен промолчали. И видит Бог, не один я отличился в тот день. Каждый хоть в чем-то дал промашку. Кинопленка увековечила многочисленные ляпсусы экипажа.

Когда лента кончилась, Анетта включила свет. Билл снова вышел вперед и обратился к нам:

– Ну, чем не потешное кино? Вы согласны? Мы пробурчали нечто неразборчивое.

– Зато теперь вам, может быть, ясно, почему на ваших фуфайках такие большие номера. Мы снимем не одну тренировку в море. Номера позволяют оценить действия каждого. Камера фиксирует все ваши движения. Это позволяет затем, сидя в зале, спокойно, не торопясь, вносить поправки. И вообще увидеть все, что происходит на борту во время отработки маневров.

Я не уставал восхищаться тем, как Билл спланировал операцию «Отче Наш». Съемки тренировок – гениальная идея. Мы будем вместе оценивать свои действия со стороны. Отличное подспорье к тому, чтобы оттачивать выполнение маневров. К тому же мы с Георгом, что исключительно важно, увидим, как ведут себя в море наши паруса. Каждый парус от топа до палубы, с наветренной и подветренной стороны предстанет нашему взгляду, мы оценим все детали его формы.

Билл снова пустил ленту, на этот раз с замедлением. И отмечал каждую оплошность экипажа:

– Номер десять, мы собрались здесь не виноград топтать, а гоняться под парусами, учись мягко двигаться на борту… Номер пять, не жалей сил, шкот выдержит… Вот номер два включает гильотину, а номер восемь не замечает опасности… Вот шкот обрублен, и один человек выведен из строя… Попытайтесь думать на один ход вперед… Вот гик огромным серпом летит над палубой… Мы поклялись перековаться и запросили отпущения грехов.

– Все начинают детьми, – сказал Билл. – Но берегитесь, если не исправитесь.

– О'кей, папенька!

Весенние штормы не обошли губернию Бухюслен. Так что нам представилась возможность испытать «Кон-ни» при крепких ветрах. Билл неуклонно проводил в жизнь намеченную программу тренировок как на море, так и на суше. Мы чувствовали, как упорный труд помогает нам все лучше соответствовать требованиям поставленной задачи. Мы свыкались с яхтой, мышцы крепли с каждым днем, и маневры выполнялись все более гладко.

Сверх того мы с Георгом ежедневно занимались выхаживанием парусов. Шаг за шагом изучали поведение парусного вооружения двенадцатиметровки. Паруса – что люди, важно познать их нрав. Тогда с ними легче общаться.

Пошив новых парусов тоже шел по плану. В мае был готов новый большой грот. Он превзошел все ожидания, Кронпринц и его бригада потрудились на славу. Приятно было в заключение снабдить соответствующий чехол штемпелем «Большой грот».

По правде говоря, майские тренировки нередко становились подлинной мукой. Но ведь я с самого начала знал, на что иду, и твердо настроился довести дело до конца. Никто не заставил бы меня изменить точку зрения. Какой бы безумной она ни казалась.

Где-то в середине мая получил я новое напоминание, что жизнь идет своим чередом не только на Марстранде. В служебном конверте пришло краткое извещение о том, что Гётеборгским судом принято исковое заявление о взыскании долга. Сумма и имя ответчика были мне хорошо знакомы. Сообщалось также, что в печати предложено другим кредиторам в трехмесячный срок представить в суд свои претензии.

Моргану Линдбергу грозила вскорости принудительная распродажа имущества за долги.

Черт подери! Я смял письмо и швырнул бумажный мячик в корзину. Три месяца дается мне…

Ощущая свое полное бессилие, я решил махнуть на все рукой. Буду плыть под всеми парусами, покуда плывется. Вплоть до самого крушения.

Июнь явился на остров Марстранд в облике по-летнему теплого юго-западного ветра. И наша гостиница преобразилась. По случаю летнего сезона штат обслуживающего персонала пополнился восемнадцатью студентками из Гётеборгского университета. Жизнерадостные девушки были не прочь сочетать труд на кухне и на этажах с солнечными ваннами на берегу.

Девичье нашествие врезало озабоченную складку между косматыми бровями Билла Маккэя. Был объявлен внеочередной сбор в лекционном зале. Войдя туда, мы прочли большие буквы на черной доске:

«Кто ночью спит, тот не грешит».

Суть речи, произнесенной Биллом, сводилась к тому же. Сначала мы подумали, что он шутит, но Билл Мак-кэй говорил совершенно серьезно. В наш проект вложены большие деньги. Наши силы нужны для тренировок, и мы не вправе растрачивать их на ночные гулянки. Это приказ.

– У монахов-кармелитов разлюли малина по сравнению с нашей жизнью… – пробурчал Ян Таннберг.

Билл услышал его.

– Не забывай, что ты женат, – улыбнулся он. – Женат на «Конни».

Мы с Георгом через день были свободны от физических упражнений, и не скажу, чтобы меня это сильно огорчало. Билл считал, что нам нужно время для разработки новых конструкций парусов. Мы не возражали, штанга нас не манила. К тому же радовала возможность продолжать работу над парусами, видеть, как одно полотнище за другим обретают нужную форму. Паруса для слабых ветров уже вполне удовлетворяли нас. После небольших доделок они всецело оправдали наши ожидания. По нашим чертежам искусные мастера Георга начали шить плоский генуэзский стаксель для умеренных ветров. Тем временем на чертежной доске рождались контуры грота для таких же ветров, скоростью 5–8 м/сек.

Общение с плечистым, коротко стриженным уроженцем губернии Бухюслен вылилось в тесную дружбу.

Часто Георг после рабочего дня приглашал меня к себе домой. Единственный из нашей группы он жил не в гостинице, и я с удовольствием проводил время в домашней обстановке. Тем более что скупая на слова жена Георга, рыжеволосая уроженка Исландии Астрид знала толк в стряпне. За изысканной вечерней трапезой следовала неторопливая беседа. Покуривая на террасе, мы смотрели, как вспышки маяка «Отче Наш» озаряют фиолетовый бархат летней ночи над морем.

Говорили не так уж много. Мы с Георгом понимали друг друга без слов. Молчание подчас не менее содержательно, чем речь.

Уже к середине июня в «Гранд-Отеле» не осталось свободных номеров. Как первый постоялец сезона я шаг за шагом наблюдал ход заселения. Словно на моих глазах оживал муравейник. Как всегда, к середине лета Марстранд превратился в интернациональный курорт. Целыми роями прибывали гости издалека, и на пристанях звучала лингвистическая какофония.

Неизменно в центре событий находился толстяк Лидере. Порой он носился по гостинице с такой скоростью, что подвергался серьезному риску похудеть. Длинный полосатый фартук его развевался точно парус.

– Эти надолго приехали… – заметил он как-то, провожая взглядом пожилую чету, когда я задержался возле стойки в вестибюле. – Артур и Сэлли Стефенс, американцы.

Я тоже посмотрел на них. Мужчина – рослый, плечистый. Серебристые волосы гладко причесаны. Веснушчатое лицо с глубокими морщинами, следы молодого задора во взгляде. Чем-то внешность его мне понравилась. Он производил впечатление надежного и честного человека. Одет в широкие белые брюки и яркий клетчатый батник. На плечи накинута легкая куртка. Энергичная упругая походка.

Жена являла собой прямую противоположность. Маленькая, сутуловатая. Седые у корней волосы покрашены в голубой цвет. На запястьях позвякивали массивные золотые браслеты. Передвигалась она с трудом, опираясь на руку мужа и палку. Лицо морщинистое, словно изюм, но главной чертой его были сверкающие в окружении морщин яркие голубые глаза. Сгорбленное тельце облачено в платье с чрезмерно крупными красными и синими цветами. Вырез на груди скреплен тяжелой золотой брошью в виде бабочки. Палка – с красивой ручкой и чеканным серебряным наконечником.

Наша группа скоро познакомилась с этой четой. Выполняя распоряжение Билла, мы разговаривали между собой по-английски, и новые постояльцы заметили это. Они первыми заговорили с нами и явно чувствовали себя хорошо в нашем обществе.

– Артур, дорогой, закажи мальчикам что-нибудь выпить… – призывала маленькая американка своего супруга, когда нам подавали кофе после обеда.

Супруг Артур безропотно раскошеливался.

В первый вечер нашего знакомства миссис Стефенс обратила внимание на большие цифры на желтых фуфайках.

– Почему вас пронумеровали? – удивилась она.

– Мы яхтсмены, – на редкость учтиво и кротко ответил Билл Маккэй. – Готовимся к состязаниям на Кубок «Америки», и номера нужны, чтобы отличать зерна от плевел…

На этом Билл посчитал разговор оконченным и удалился в свою комнату. Мы же остались сидеть за столом.

Мистер Артур Стефенс помолчал, обдумывая высказывание Билла Маккэя, потом осведомился:

– Кубок «Америки»?.. Тот самый?..

– Тот самый, – подтвердил я.

– Черт возьми!

Его удивление было велико и неприкрыто. Почти на грани притворства.

Мы были только рады обществу новых людей. Что говорить, «Папенькины мальчики» и «Маменькины сынки» успели поднадоесть друг другу. Тяжелый труд на море и нескончаемые тренировки на берегу были непростым испытанием для души и тела. И на долю деликатной американской четы выпала роль умеряющего напряжение буфера.

Однако Билл явно не разделял моей симпатии к Артуру и Сэлли Стефенс.

– Хотел бы я знать, Морган, зачем, собственно, мистер и миссис Стефенс находятся здесь… – задумчиво произнес он однажды.

– Что ты подразумеваешь?

– Очень уж много вопросов задают. И слишком щедры на выпивку.

Но ведь все пожилые люди любят задавать вопросы? И кто из нас откажется пропустить стаканчик?

В конце июня нам стало не до даровой выпивки. Билл, Мона Лиза, Георг и я устроили совещание в узком кругу. Предстояло разработать конструкцию палубы яхты-претендента. Мы посчитали, что достаточно хорошо изучили «Конни», чтобы сделать конечные выводы на основе полученного опыта.

Пять вечеров и ночей шло тщательное обсуждение всех деталей. Ведущая роль в этой дискуссии принадлежала не Биллу, а Моне Лизе. Его записи и слова весили больше. Я восхищался способностью Билла в конкретной ситуации подчиниться чужому авторитету. Это лишний раз доказывало его величие.

В итоге мы постановили, что палуба претендента в основном должна быть такой же, как палуба «Конни». Однако с некоторыми важными поправками.

– И такие же поправки надо зимой внести в конструкцию «Конни», – заметил Мона Лиза.

Мы согласно кивнули. Лучше всего, если «механический заяц» во всем будет подобен претенденту. Тогда мы получим достойного соперника.

– На здешней верфи можно это сделать? – спросил я.

– Вряд ли, – сказал Билл. – Придется просить дядюшку Яльмара.

На том и порешили. Перед зимним перерывом отбуксируем «Конни» в Гётеборг, где судостроитель Яльмар Юханссон займется модернизацией. Старая благородная леди станет еще благороднее.

После наших ночных дискуссий возобновилась обычная работа. Тренировки и пошив парусов.

Вечер шестого июля, двадцать минут восьмого. Я сидел в одиночестве за столиком под навесом перед кондитерской Берга, наслаждаясь чашкой кофе и свежим пирожным. Отдохну немного, а затем – к чертежной доске в парусной мастерской. Солнце стояло еще высоко над горизонтом, даруя тепло отдыхающим.

В гавани, в каких-нибудь десятках метров от моего столика лениво скользили по волнам яхты всевозможных типов и размеров. В мире найдется немного таких кафе.

– Вот вы где, господин Линдберг… Разрешите?

Я поднял сердитый взгляд. На этот раз Учтивый господин явился без зонта. Но всё с тем же портфелем под мышкой.

– Как будто я могу запретить… К тому же за вами чашка кофе с прошлого раза.

– У вас хорошая память, господин Линдберг. – Он приветливо улыбнулся.

– Я не забыл и того, что случилось потом.

– Случилось потом? Не понял.

Я не стал объяснять. Не хочет признавать своих друзей-приятелей – не надо. Не дожидаясь моего согласия, он опустился на стул напротив меня. Блаженно вздыхая, поставил портфель на пол.

– Чудесный вечер… – произнес он.

– Только что было еще чудеснее, – заметил я. – Что вам от меня надо? Вроде бы всё уже испробовали. Побои и суд. Что на очереди?

– Кофе, пожалуйста, – невозмутимо обратился он к подошедшей официантке. – Пирожные хорошие, господин Линдберг?

– Очень…

– И одно пирожное, – дополнил он заказ. Официантка сделала реверанс и удалилась.

– Что вам надо от меня на этот раз? – повторил я свой вопрос.

– Ничего дурного. Я всегда желаю господину Линд-бергу всяческих благ… Особенно на этот раз. – Наклонясь над портфелем, он открыл его, порылся в бумагах и вытащил столь хорошо знакомые мне счета. – Вы не очень разумно вели себя, господин Линдберг, совсем неразумно. Но мы не злопамятны. Мы решили простить вас.

Я молча ждал.

– Мы избрали другой способ решения проблемы… – Он посмотрел на меня с улыбкой. – Вы еще расплатитесь, господин Линдберг… Рано или поздно.

Я соображал, что ответить, а он вдруг принялся методично, не спеша рвать на мелкие клочки счета компании «Дакрон». Улыбаясь при этом так, словно произнес что-то очень остроумное. Легкий вечерний бриз разметал по набережной конфетти из финансовых документов.

– Как я уже сказал – чудесный вечер… – возвестил Учтивый господин.

– Что это значит?..– спросил я, стараясь не повышать голос.

В самом деле, как это все понимать?

– Дело прекращено, господин Линдберг… Сегодня в суд поступило письмо, которое подтверждает, что мы с вами пришли к соглашению. Долг ликвидирован.

– Ликвидирован… – тупо повторил я.

Он встал и поклонился преувеличенно вежливо.

– Всего доброго, господин Линдберг… Пойду продолжать свою прогулку. Когда принесут мой кофе, можете его выпить. Судя по вашему лицу, вам необходимо взбодриться…

Пока я собирался с мыслями, он уже успел уйти довольно далеко. В полной растерянности я провожал его взглядом. Перед посудной лавкой он встретился с Биллом Маккэем. Они остановились и что-то сказали друг другу, прежде чем разойтись. Билл Маккэй? Билл и Учтивый господин знакомы?

Учтивый растворился в толпе гуляющих курортников.

Постепенно до меня дошло. Кто-то позволил себе жест. Стоимостью в шестьдесят две тысячи крон. Чтобы продемонстрировать свое превосходство. Я ощущал скорее страх, чем облегчение.

Подошла официантка, поставила на стол передо мной кофейник и пирожное.

Воскресенье выдалось солнечное, правда, душноватое. Видимо, собиралась гроза. Я предвкушал вылазку на «Бустере» вместе с Астрид и Георгом на один из дальних островов. Мы задумали взять с собой еду и отдохнуть денек. Только втроем, подальше от парусов, штанг и Билла Маккэя.

Однако я предупредил Георга, что должен сперва взглянуть на нашу доску объявлений. А там, приколотый канцелярской кнопкой, висел лист бумаги с наспех набросанным текстом:

Важно!

«Папенькины мальчики» и «Маменькины сынки» —

в 17.00 сбор в лекционном зале.

Билл

Мы вышли в море на «Бустере», но объявление Билла весь день омрачало нам радость, мешая вполне насладиться ощущением свободы.

В назначенный час все члены группы собрались в зале. Окна были распахнуты, но, несмотря на сквозняк, было жарко, как в бане. Мы обливались потом, точно после напряженной тренировки. Приглаживая волосы ладонью, я почувствовал, что они жесткие от морской соли. И мне пуще прежнего захотелось быть в эту минуту на дальних островах.

Небывалый случай: Билл задерживался. Неужели он способен опаздывать к назначенному сроку? Было даже как-то приятно обнаружить в нем такую человеческую черточку.

Билл явился в пять минут шестого. Вместе с ним пришли Анетта Кассель и адвокаты Леффлер и Марк. Мужчины сухо приветствовали нас, Анетта воздержалась от лучезарных улыбок. Сразу было видно, что они чем-то недовольны. По лицам адвокатов можно было подумать, что они пришли на судебный процесс. Заняв места на возвышении, вся четверка уставилась на нас.

Билл рассматривал каждого члена группы так, словно речь шла об аукционе племенного скота. Задержал взгляд на мне, и я глядел, не моргая, в ответ, немало озадаченный происходящим.

После меня такому же испытанию подвергся Георг, за ним – Мартин Графф, Петер Хольм, Палле Хансен, Чиннмарк, братья Таннберг и все остальные, один за другим. Царила мучительная тишина. Кто-то перебирал ногами, кто-то прокашливался. Наконец Билл Маккэй заговорил:

– Это черт знает что.

Начальная реплика не сулила ничего хорошего.

– Я созвал вас, чтобы вы раз навсегда уяснили себе одну вещь. Прочно уяснили. Вам категорически запрещено информировать печать о том, чем мы тут заняты!.. Если понадобится сообщить что-то средствам массовой информации, это сделаю я. Я и никто другой.

Он сделал паузу и опять испытующе посмотрел на нас. Начиная с меня. Я рассердился.

– Нельзя ли узнать, в чем дело? – спросил я. Билл не ответил, но по его знаку Анетта извлекла из большого кожаного портфеля толстую пачку газет.

– Положи их на этот стол, – сказал Билл.

Анетта Кассель плавно – точно легкий ветерок погладил золотистую ниву – подошла к столу около черной доски и опустила на него свою ношу. Ян Таннберг воздержался от громкого выражения чувств, но про себя-то наверно присвистнул.

– Кто-то из вас слаб на язык… – сказал Билл. – Но запомните: чтобы я больше не видел таких статей… Кто впредь без моего ведома выскажется для печати, того я лично выброшу за борт за маяком «Отче Наш». Понятно?

Куда уж понятнее.

Старший из двух адвокатов, Томас Марк, снял очки и покачивал их, держа за дужку. Прокашлявшись, заговорил громко, модулируя так, будто держал речь в большом конференц-зале городской ратуши.

– Наш клиент не одобряет такого рода гласность. Акционерное общество «Викинг Кеми» относится к числу предприятий, которые…

Он не успел закончить свою мысль. Билл посчитал его защитительную речь малоинтересной и перебил адвоката:

– Ладно, Томас, – того, что попало в печать, уже не вернешь… – Он снова обратился к нам: – Но берегитесь, если кто из вас не то что произнесет, подумает на эту тему в присутствии газетчиков… Вопросы есть?

Нам было не до вопросов, и совещание закончилось.

Взяв по газете, мы с Георгом вышли в тень за гостиницей. С юга доносились первые глухие раскаты грома.

Найти статью, которую подразумевал Билл Маккэй, не составляло труда. Крупный заголовок сам бросался в глаза.

ШВЕДСКАЯ ФИРМА, ПРОИЗВОДЯЩАЯ МОЮЩИЕ СРЕДСТВА,

ВЫКЛАДЫВАЕТ МИЛЛИОНЫ НА ЗАВОЕВАНИЕ КУБКА «АМЕРИКИ»

У верфи «Ринген» в Марстранде зеркало гаванских вод отражает обводы знаменитого судна. Победитель Кубка «Америки» 1964 года, легендарная двенадцатиметровая яхта R-класса «Констеллейшн» зафрахтована шведскими претендентами. Сейчас идет подготовка экипажа для специально конструируемой шведской яхты. Конструктор – получивший в последнее время известность в Скандинавии своими научными разработками Гуннар Эклунд. В следующем году творение, которое рождается на его чертежном столе, отправится в Соединенные Штаты, чтобы попытаться добыть желанный трофей.

Вся компания обойдется финансирующей фирме «Викинг Кеми» приблизительно в десять миллионов крон.

Один из членов подписавшего контракт экипажа сообщает, что весь проект затеян ради рекламы.

Будем надеяться, что поименованное шведское предприятие утопит свои миллионы в море.

Сильный раскат грома послужил своего рода виньеткой в конце статьи. Мы сложили газеты и помолчали, размышляя над прочитанным.

– Н-да, вот так-то, – произнес Георг.

– Надо же, как близко к сердцу они это приняли… – сказал я.

– Адвокаты есть адвокаты, осторожность превыше всего.

Гроза бушевала где-то поблизости. Похоже было, что молнии берут на прицел крепостную башню. На гравийную дорожку возле нас упали тяжелые дождевые капли.

– Как ты думаешь, кто проговорился? – спросил Георг.

– Никто.

– Никто?

– По-моему, это липа. Журналист что-то пронюхал, а чтобы придать материалу больше достоверности и веса, приписывает кому-то из нас. Пресловутый анонимный источник…

– Что ж, когда вспомнишь все дурацкие репортажи с гонок…

Мы рассмеялись. Репортажи, в которых истина и ложь, как говорится, танцевали польку друг с другом, встречались нам не раз.

– А я-то думал, что газеты не способны лгать… – сказал Георг с деланным простодушием. – Думал, что газета – зеркало истины.

– Скажи-ка, Георг… у тебя не было никаких неприятностей после того, как ты согласился участвовать в этом проекте?

– Неприятностей?.. Что ты подразумеваешь?..

– Ну… Какую-нибудь пакость. Георг удивленно посмотрел на меня.

– Нет. А у тебя?

– Еще бы – вот приходится работать вместе с тобой, – ухмыльнулся я.

Георг расхохотался и ударил меня кулаком в плечо.

– Да уж, наверно, хуже не придумаешь. Я оставил эту тему.

Дождь прибавил, и мы помчались бегом в мастерскую.

8

Тренировки делали свое дело. Я видел это по своим товарищам, видел по себе. Мы начали смахивать лицом на индийских факиров. Щеки все туже обтягивали скулы. Последние килограммы жира обращались в пот и замещались мышцами. Нас можно было принять за спортсменов высокого класса, и самочувствие соответствовало внешности. Не скажу, чтобы меня это огорчало.

Непрестанная муштра на «Конни» тоже наложила свою печать. Соленые брызги и солнце выдубили кожу лица, руки совсем загрубели. Губы трескались от поцелуев волн, уподобляясь мятым помидорам. Носы лупились от едкой смеси морской воды и солнечных лучей. Каждое утро из рук в руки передавались баночки с цинковой мазью, толстый слой густого снадобья хоть как-то защищал покрытые болячками губы и носы.

С белыми, как у клоуна, губами мы на «Конни» выходили преодолевать всевозможные капризы погоды.

На Билла солнце и соленая вода никак не действовали. Соль белила инеем его брови, расписывала обветренное лицо, а он знай себе негромко, монотонно отдавал одну команду за другой. Не ведая усталости. Выплюнет разжеванную спичку – принимается за следующую.

– Поворот.

– Поворот.

– Ставить спинакер.

– Убрать спинакер.

– Выбрать фал.

– Перекинуть гик.

– Перекинуть…

После очередного выхода в море он уединялся и прилежно писал что-то в своем блокноте.

– Не иначе, сочиняет автобиографический роман, – заключил Ян Таннберг как-то вечером за чашкой кофе. – Под названием «Когда дьявол отправился в море».

За другим столиком Мартин Графф беседовал с Артуром Стефенсом. Когда рослый американец, пожелав нам спокойной ночи, вышел на террасу, Мартин пересел к нам. Проводив собеседника взглядом, заговорил:

– Потрясающий мужик этот Стефенс. Он рассказывал о своей службе на флоте в войну. Два раза нарывался на торпеду – один раз у берегов Исландии, другой в Тихом океане. А описывает так, будто речь идет о пустяках, вроде туристского аттракциона на круизном судне.

Будь Артур Стефенс лет на тридцать моложе, наверно захотел бы плавать вместе с нами на «Конни». И уж он не подкачал бы.

Новые паруса для умеренных ветров хорошо себя показали. Мы сконструировали грот с большим «пузом» внизу, предусмотрели также высокий горб у задней шкаторины.

– Похоже, это «пузо» прибавляет яхте ход на толчее, – заключил Билл.

– Так и задумано, – сказал я. – Глядишь, окажется, что наш комплект для умеренных ветров будет работать лучше, чем паруса Теда Худа. В следующем году, когда у нас будут две яхты.

– По «Конни» видно, что с этими парусами ей лучше идется, – подвел черту Билл, не желая забегать вперед.

Дальше мы с Георгом взялись за конструирование двух спинакеров для легких ветров, один – для полного, другой – для крутого бакштага. Половину ночи проводили у чертежной доски, не снимая кофейник с плиты на маленькой кухоньке. Каждый набросок обсуждали часами, и моя «Библия», черная записная книжка со всевозможными данными о парусах, грозила вот-вот рассыпаться. Большинство набросков кончало свой путь в корзине.

Тем не менее, мало-помалу на бумаге возникли контуры спинакера, в который мы оба верили.

Поздно ночью после очередных трудов в мастерской я проводил Георга до дома, затем не спеша побрел к гостинице, проветривая легкие. На календаре уже 3 сентября, однако ночь была еще по-летнему теплой. О том, что лето миновало, говорила густая тишина. Почти все курортники покинули остров, школьники днем сидели за партой, родители занимались своими делами. Летние месяцы не знали беззвучных ночей, непременно из какого-нибудь переулка доносился смех, где-то стучали сабо по булыжникам мостовой. Теперь я слышал только собственные шаги.

Я остановился, наслаждаясь безмолвием и покоем. От пристани доносилось шуршание кранцев – там терлись о бетон суда, покачиваясь на зыби. Колыбельная песня моря… Вдалеке глухо блеял звуковой буй, установленный в пяти морских милях к западу от маяка «Отче Наш». Это блеяние и шуршание кранцев – такие типичные звуки нашего края… Я наслаждался ими.

Это был один из моих лучших вечеров на острове Марстранд, и я вдруг ощутил себя неописуемо счастливым. Операция «Отче Наш» повернулась ко мне еще одной гранью.

Завтрак на другое утро ознаменовался четвертым попаданием в яблочко. До сих пор за весь тренировочный сезон повару только три раза удавалось сварить яйца «в мешочек». Ян Таннберг сделал своим моряцким ножом четвертую зарубку на ножке стола.

Подошел Палле Хансен и присоединился к трапезе. Его загорелый лоб украшала белая метина лесенкой. Память о несчастном случае с обрубленным шкотом. Положив сыр на хрустящий хлебец, Палле дал работу зубам и поморщился: громкий хруст явно отозвался болью в голове. Накануне вечером датчане налегли на виски, отмечая день рождения Ханса Фоха.

Вообще же в нашей группе очень редко нажимали на спиртное. Слишком много сил отнимали тренировки, чтобы еще оставалось для гулянок. Стаканчики, которые нам подносили супруги Стефенс, были таким пустяком, что называть это пьянкой было бы смешно.

Но я не завидовал Палле Хансену, когда после завтрака нас и «Конни» встретил в море неприветливый крепкий вест.

А спустя десять дней пришел конец и даровым стаканчикам. Сэлли и Артур Стефенс покинули нас и Марстранд. Простились с начинающейся шведской осенью ради встречи с продолжающимся летом в западном приморье США.

– Счастливчики, – сказал Петер Хольм. – Что значит знать, где черпать золото.

Мы кивнули, с завистью представляя себе солнечную Калифорнию. Нам давно стало ясно, что у Артура Стефенса все в порядке с финансами. И не только потому, что он так щедро нас угощал.

На прощание Сэлли и Артур обошли все столики и обменялись с нами рукопожатиями.

– Спасибо за чудесное лето, – сказал Артур.

– Не плачьте, мальчики, – сверкнула глазами Сэлли. – В следующем году снова увидимся. Если здоровье позволит. И вы еще будете здесь.

– Будем, – коротко ответил Билл. «Папенькины мальчики» и «Маменькины сынки» будут здесь. Как часы.

Обещание пожилой супружеской пары вернуться через год позволяло и в следующем сезоне надеяться на стаканчик-другой…

Провожая взглядом Сэлли и Артура, я вдруг подумал, что эти супруги только ради нас приезжали в Марстранд.

Со стороны Британских островов на маяк «Отче Наш» накатывались чередой циклоны вкупе с первыми осенними штормами. Бабье лето точно смело огромной метлой.

В одну морозную ночь кусты и древесные кроны городского парка заболели желтой лихорадкой, и на шиферных плитах набережной стали вырастать шуршащие сугробы сухой листвы. Буйные шквалики посвистывали в такелаже «Конни».

Местные жители принесли с чердаков вторые оконные рамы.

Билл до предела использовал последние тренировочные дни сезона. Пятнадцать дней мы выходили в море при скоростях ветра 11–18 м/сек. В основном оттачивали работу со спинакером. Трудились как проклятые. Никакие твердые мозоли не спасали наши ладони – за несколько часов работы при волнах высотой с половину мачты они размокали и обдирались, наподобие апельсиновых корок, шкотами, брасами и прочими снастями. У большинства ладони превратились в кровоточащие раны. Шкотовым во главе с братьями Таннберг доставалось особенно тяжело, каждый маневр был для них мукой.

– Проклятие, – сказал Ян Таннберг Биллу, – неужели нет другого способа выбирать шкоты.

– Я уже попросил Мону Лизу подумать над этим, – ответил наш предусмотрительный Билл.

– А то ведь так недолго и руки вывихнуть, – продолжал Ян.

– Ну, я-то обратился к Моне Лизе по другой причине, – разъяснил Билл. – Слишком много времени уходит на маневры.

Наши тяготы не заботили Билла. Изменения делались только затем, чтобы ускорить тот или иной маневр. Мозг Билла Маккэя был запрограммирован на выигрыш Кубка «Америки».

Вечером 15 ноября мы устроили праздник в честь окончания первого тренировочного сезона. Казначеи операции «Отче Наш» – адвокаты Марк и Леффлер – финансировали торжественный прощальный ужин. Кроме них на почетных местах сидели Билл, Мона Лиза, Анетта и представитель правления Гётеборгского королевского общества парусного спорта. Последний не сводил глаз с несравненной Анетты, которая оживленно беседовала с ним, явно довольная таким вниманием.

Когда дошла очередь до кофе, Билл поднялся, взял свою рюмку с коньяком и подошел к бару. Небрежно откинулся назад, опираясь на стойку локтями, и произнес речь:

– Ну так, ребята, первый акт окончен. Пройден самый легкий этап на пути к цели. В конце учебного года принято ставить отметки. Не буду нарушать эту традицию. Вы не разочаровали меня. Продолжайте в том же духе. Второй акт начинается в следующем году десятого апреля.

Билл приветственно поднял свою рюмку, и мы последовали его примеру, довольные высокой оценкой.

– А ты, Билл, не такой уж изверг, как о тебе говорят… Ты гораздо хуже.

Ян Таннберг произнес благодарственную речь от имени обоих экипажей, после чего «Папенькины мальчики» и «Маменькины сынки» выпили за здоровье своего мучителя, сердечно улыбаясь.

– Подождите до следующего года, – отозвался Билл. – Когда начнутся настоящие тренировки.

На другой день большинству членов группы предстояло разъехаться по домам. Буксировать «Конни» на верфь Яльмара Юханссона должны были кроме меня Билл Маккэй, Чиннмарк, Мартин Графф и Петер Хольм. Георг, естественно, оставался у себя на острове.

– Слава богу, один этап позади… – заметил Чиннмарк, когда мы принялись готовить «Конни» к последнему переходу перед зимним отдыхом.

– Согласен, – сказал я. – От парусного спорта в таких дозах тоже устаешь.

– Говори уж, как есть, – от таких доз мутить начинает, – вступил Мартин, сердито орудуя шваброй.

Последняя уборка сезона.

Включив транзисторный приемник, мы слушали прогноз погоды. Он не сулил ничего хорошего.

– Завтра – свежий ветер, – произнес Чиннмарк, глядя на низкие тучи, плывущие в небе над башней крепости Карлстен.

– Добавь к этому туман и шугу, – кисло предсказал Мартин.

Лицо его напоминало ландшафт с крутыми возвышенностями и глубокими долинами. Темные круги оттеняли глаза под высоким лбом. Из-за густой щетины казалось, что щеки совсем ввалились под выступами скул. Быстрые нервные движения вполне сочетались с манерой говорить. Слова порой, что называется, наступали друг другу на пятки. Могло даже показаться, что Мартин сам себя перебивает. Во всей его щуплой фигуре было что-то упрямое. «Яхтсмен без упорства и воли не годится на роль победителя», – сказал я себе. Вся наша группа годилась на эту роль.

На другое утро радиопророчество, увы, оправдалось с лихвой. Врываясь в гавань через южный вход, шквалы несли каскады соленых брызг, подхваченных над шхерами, где бушевал прибой.

– Ох, уж эти синоптики со своим «свежим ветром», – пробурчал Мартин, надевая непромокаемую куртку поверх спасательного жилета.

Зато мы впервые обошлись без желтых фуфаек. А то всё номера да номера.

Группа отъезжающих в полном составе пришла проводить нас. Кто ежился на пристани, прячась друг за другом от ветра, кто укрылся под палубой «Конни».

Никто не завидовал участникам предстоящего перехода до Гётеборга.

– Да тут и до шторма недалеко, черт побери, – отметил я, глядя через фальшборт «Конни».

Над головой у меня ветер свистел и выл в стальном такелаже. Я поспешил нырнуть в каюту.

Барометр нашего настроения упал еще больше, когда барабанная дробь по палубе возвестила о том, что крепкий ветер сопровождается дождем.

К частой дроби добавились гулкие звуки шагов.

– Отличная погода для плавания под парусами!..– провозгласил с ухмылкой Билл Маккэй, спускаясь по трапу.

Похоже было, что он и впрямь так считает.

Ян Таннберг, Палле Хансен, Мона Лиза, Ханс Фох и Эрик Турселль решили, что пришла пора покинуть чрево «Конни», и один за другим, чертыхаясь, выскочили на пристань. Вместе с остальными «Папенькиными мальчиками» и «Маменькиными сынками» они сгрудились у подветренной стороны ближайшего сарая. Мона Лиза пытался закурить, прячась за широкую спину Пера Таннберга.

– Идут!..– крикнул Петер Хольм.

Я поспешил подняться на палубу, надежно защищенный непромокаемой курткой и спасательным жилетом от дождя, который хлестнул меня по лицу.

У входа в канал Альбректсунд крутую волну бодал тупым носом малый буксир. Там, у начала фарватера, зюйд-вест позволил морю хорошенько разгуляться.

Следом за мной поднялся Билл.

– Точно, это «Торд»… – отметил он. – Приготовиться к буксировке… Все наверх!..

Он повысил голос, чтобы Чиннмарк и Мартин услышали его сквозь шум дождя и ветра.

– Сию секунду!..– прокричал из-под палубы Мартин. – Только застегну спасательный жилет!..

– Олл райт, приготовить буксирный конец, – скомандовал Билл.

Мы с Петером вдвоем распустили полутораметровую бухту – сто метров дакронового троса толщиной с запястье.

Тем временем Чиннмарк и Билл отдали швартовы «Конни».

– Длинный буксир… пойдем на длинном буксире!..– крикнул Билл.

После чего он, Мартин и Петер прыгнули на борт буксира. Я бросил им конец, и они жестами подтвердили, что все готово.

На «Конни» оставались мы с Чиннмарком.

«Торд» потянул яхту прочь от причала, и мы начали медленно потравливать трос.

На пристани «Папенькины мальчики» и «Маменькины сынки» махали нам вслед. Сквозь дождевую завесу мы едва различали их.

– До свидания весной!..– донесся оттуда чей-то голос.

Я стоял на руле, не позволяя «Конни» рыскать. Стальной штурвал холодил ладони.

Выйдя из гавани, у пляжа Калькебергет мы ощутили первый силовой прием штормового ветра. Многотонный корпус привстал на дыбы, весь такелаж вздрогнул. Яхта с грохотом врезалась в высокую волну, дрожа как от лихорадки.

Несколько секунд единоборство «Торда» и стихий не давало преимущества ни одной из сторон, затем «Торд» взял верх, и «Конни» медленно заскользила вперед по бурной поверхности моря. Взяв за ориентир вышку на пляже, я убедился, что дело идет на лад.

– Билл предпочитает не спешить… – сказал я.

– Незачем рисковать в такую погоду. Я кивнул.

– Похоже, они решили выйти за шхеры…

– С нашим такелажем ветру есть за что ухватиться. Нелегко будет буксировать яхту в такую погоду.

– Там в море будет попросторнее!

Нам приходилось основательно напрягать голосовые связки, чтобы перекричать симфонию шквалов. Ветровой орган гудел в полную силу своих труб. Уходя от волны, «Торд» прижимался к скалистому берегу Клёверэландет. Хотя ночь давно отступила, маяк на утесе перед заливом Бликст монотонно отстреливал свои световые послания. Вблизи берегов волны не так бушевали, но дождь с темно-серого неба больно хлестал лицо, мешая всматриваться в даль. Я прикрывал ладонью глаза.

– Тебе бы сейчас мотоциклетные очки с «дворником»!..– крикнул мне на ухо Чиннмарк, ухмыляясь.

Справа на берегу показались красные сараи и желтый каменный дом одной из баз лоцманской службы. На площадке перед домом лежала груда вех, которые предстояло подновить за зиму и снова выставить в море, когда растают льды.

Оставив позади остров Эрсхольмен, мы очутились в открытом море. Скальные банки по обе стороны фарватера тормозили сильный накат. Море, что называется, выворачивалось наизнанку. Перед бульдожьим носом «Торда» громоздились высоченные волны. В семидесяти пяти метрах впереди нас буксир пахал белопенные гребни, нырял в глубокие ложбины. От каждой волны, дубасящей форштевень «Конни», буксирный трос вибрировал, точно гитарная струна в руках испанского цыгана.

Я вел яхту по борозде, проложенной «Тордом». Мачта «Конни» качалась, подчиняясь ритму волн. Топ мачты рассекал дождевую завесу.

– Надо что-то подложить под трос на носу! – крикнул я Чиннмарку.

– Боишься, не выдержит?.. Перетрется?..

– В такую погоду лучше не рисковать!.. Мы кричали друг другу в рупор ладоней. Чиннмарк скатился вниз по трапу.

На палубе «Торда» не было ни души. Непрестанный соленый душ не позволял его экипажу высунуть нос. Когда буксир врезался в могучие валы, каскады, взлетающие над рулевой рубкой «Торда», обрушивались водопадом перед форштевнем «Конни».

Чиннмарк поднялся наверх, держа в руках рулон толстой парусины и линь.

– Пойду вперед, подложу парусину!

– Крепче держись, черт дери!..

Прижимаясь к палубе и приноравливаясь к качке, Чиннмарк начал осторожно пробираться к цели. Последние метры до узкого носа он преодолел на четвереньках. Лежа на животе, принялся обматывать трос парусиной.

«Конни» прорезала форштевнем одну высоченную волну, за ней – вторую. Чиннмарк ухватился обеими руками за винтовой талреп штага. Волны захлестнули бак, приподняв Чиннмарка сантиметров на тридцать над палубой. Давление воды бросало его из стороны в стороны, точно вымпел. Только руки соединяли его с яхтой. Наконец поток отпустил Чиннмарка, и его колени стукнулись, будто шасси, о твердые доски палубы.

Он оглянулся на меня с кривой ухмылкой и фыркнул, выплевывая соленую воду. Я ухмыльнулся в ответ, отлично представляя себе его состояние. Мокрый насквозь, Чиннмарк был зол как черт. От таких каскадов никакие куртки не спасают.

«Торд» двигался малым ходом, чтобы ослабить рывки буксирного троса. Курс – на береговой знак на шхерах. Сам знак с его черно-белыми клетками я не мог еще рассмотреть, но мне все сказал компас.

Чиннмарк то и дело вынужден был прерывать работу и хвататься за что-нибудь, чтобы не смыло волной. Поработал несколько секунд – перерыв. Держись за талреп. Потом опять работай.

Наконец он управился и ползком вернулся в кокпит.

– Готово…

– Хорошо.

– В гидрокостюме было бы легче.

– Спустись, поменяй белье.

– Нет смысла, все равно опять промокну.

– Как знаешь.

– Подожду часа два, пока не укроемся за шхерами. Но за добрый совет – спасибо.

Загорелое лицо его осветила белозубая улыбка. Щеки и лоб усеяли капли воды. Прилипший ко лбу клок темных волос придавал ему сходство то ли с Наполеоном, то ли с Юлием Цезарем. Или еще с кем-нибудь в этом ряду.

Буксир медленно, но верно прокладывал себе путь через шторм со своим благородным прицепом. А ветер знай себе крепчал. Дул, не жалея сил. Думаю, скорость его превысила двадцать два метра в секунду.

Мы сменяли друг друга на руле, держа «Конни» в кильватерной струе «Торда». Порой деревянный корпус у нас под ногами вскрикивал от рывков буксирного троса.

Спустившись на палубу, Чиннмарк закурил две сигареты и сунул одну из них мне. Я успел сделать пяток затяжек, прежде чем очередной каскад превратил сигарету в кашицу. Я выплюнул табак и отвел душу бранью.

Сквозь завесы дождя слева по борту я разглядел наконец береговой знак. За два часа и двадцать пять минут мы прошли всего четыре мили по беснующемуся морю.

Нёбо и глотка уподобились присыпанному солью наждаку. Я вспомнил шоколадки, которые захватил с собой на борт.

– Смени меня на несколько минут, – попросил я Чиннмарка.

– В гальюн собрался?

– Не угадал!

Я спустился по трапу в каюту. Шоколадки лежали в шкафчике слева от прокладочного стола. «Конни» так лихо отплясывала польку на волнах, что я с трудом удерживал равновесие.

Под палубой царил полумрак, и прошло полминуты, прежде чем мои глаза стали что-то различать. Вдруг яхту качнуло с такой силой, что я упал на колени, выставив руки вперед.

– Что за черт!..– вырвалось у меня.

В самом деле: по тиковым доскам взад и вперед каталась вода. Я приподнял одну доску и заглянул под нее.

– Да в трюме воды наполовину!..– продолжал я говорить сам с собой.

Люки! Я рванулся вперед, ударяясь локтями и коленями о части деревянного набора.

Вокруг ног плескалась вода. Перед шпором мачты сапоги задели всплывшие куски настила.

Крышки носовых люков бьии прочно задраены.

Ящик спинакера?

Ящик плотно закрыт парусиной.

– Где же она протекает?.. Где?..

Я споткнулся о плавающую дощечку.

Щель в обшивке? От сильной качки разошлись швы между досками? С гудящей от вопросов головой я живо поднялся по трапу, перехватываясь руками. Наверх – к шторму, к свету, дождю и Чиннмарку.

– У нас сильная течь! – крикнул я в ухо Чиннмарку.

– Ты что?..

– В трюме полно воды, доски настила плавают!

– Залило через люки?

– Нет, еще откуда-то прибывает…

– Ты не нашел откуда?

– Нет. Может, швы разошлись.

– То-то осадка увеличилась.

Что верно, то верно, – форштевень «Конни» уже не взмывал на гребнях так элегантно, как прежде. Яхта потяжелела, и волны все чаще захлестывали палубу.

– Сущая подводная лодка! – прокричал я. – Совсем…

Не успел я договорить, как справа на «Конни» обрушилась огромная волна. Обычно яхта легко ушла бы от нее. Однако груз плещущейся под палубой воды сковал движения именитой дамы. Волна бросила меня спиной на левое сиденье в кокпите, выжав весь воздух из моих легких.

Разбушевавшееся море накрыло кокпит и ворвалось в каюту.

– Проклятие!..– чертыхнулся Чиннмарк, налегая на штурвал, чтобы парировать следующий выпад стихии.

«Конни» нехотя повиновалась рулю. Я встал на подкашивающихся ногах.

– Ты живой, Морган?! – прокричал Чиннмарк.

Я не мог ответить. В груди жгло, я жадно хватал ртом воздух.

– Повредил что-нибудь?

Я отрицательно покачал головой.

– Ты меня пугаешь!..– гаркнул Чиннмарк.

Я медленно наполнил легкие воздухом. Жжение в груди ослабло. Два-три глубоких вдоха подтвердили, что ребра целы. Сердитым плевком я освободил рот от соленой воды.

– Уступи мне руль… – сказал я. – А сам спустись вниз и проверь, сколько воды мы набрали!

Чиннмарк кивнул. Лицо его посуровело. Он гибко подался в сторону, пропуская меня.

«Конни» явно потяжелела. Давление на холодный стальной штурвал возросло. Яхта плохо слушалась руля. Бортовая качка усилилась. «Конни» кренилась не в такт волнам.

В туче брызг перед носом лодки выросла водяная гора. Увернуться было невозможно, и в следующую секунду накрыло весь бак. Катясь по палубе, волна набросилась на спасательный плотик, норовя смыть его за борт. Нос яхты от форштевня до шкот-блока генуэзского стакселя и плотика исчез под пенным каскадом.

«Конни» была наполовину погребена тяжелым водяным валом.

У шкотовых лебедок перед кокпитом волна еще раз дала выход своей ярости. В воздух взметнулись брызги и пена.

Наконец – медленно, бесконечно медленно бак поднялся над водой. Море не спешило выпустить яхту из своих жестких объятий.

Корпус дрожал от напряжения. Волна прокатилась по ватервейсам и освободила палубу.

В кокпите вода поднялась выше колен. Под ее давлением клеенчатые брюки словно прилипли к ногам. Хлюпало в сапогах, ступни уподобились огурцам в рассоле.

Сливные трубы не справлялись с потопом, и вода из кокпита хлынула под палубу. Заглушая вой ветра в снастях, до моего слуха доносилось бульканье в сливных трубах, когда они засасывали воздух.

Борясь с встречным потоком, поднялся по трапу Чиннмарк.

– Ты что – задумал утопить меня… – вымолвил он, откашливаясь. – Если и дальше так будешь рулить… яхта недолго продержится на воде…

Промокший до нитки, он таращил на меня воспаленные глаза.

– Она зарывается носом! – крикнул я в ответ. – Я тут ни при чем!

– В каюте вода стоит вровень с койками!..

– Надо сообщить Биллу, что у нас делается! Чиннмарк кивнул.

– Пойду вперед, попытаюсь докричаться!

– Поосторожнее будь, черт возьми!

– А ты попробуй переваливать через волну, вместо того чтобы таранить ее… Вспомни азбуку мореплавания! – Он ехидно улыбнулся и двинулся вперед, прежде чем я успел придумать достойный ответ.

Оставалось только крикнуть ему вслед: «Катись ты…» Ветер унес мои слова намного раньше, чем они могли достичь его слуха.

Пока Чиннмарк осторожно пробирался к баку, «Конни» снова врезалась в возникшую перед ней водяную гору. Несколько секунд казалось, что волна унесет моего товарища за борт. Он заскользил на ягодицах по палубе назад, словно подхваченный бульдозером. В последний миг Чиннмарк сумел ухватиться за левую вантину. Подобрав под себя колени и держась обеими руками за толстый трос, он устоял против напора волны. Поток омывал его тело, и попади ему в волосы пучок водорослей, Чиннмарк уподобился бы украшающей фонтан статуе бога морей Нептуна.

Когда опасность миновала, Нептун повернулся лицом к корме и адресовал мне укоризненную гримасу.

– Черт возьми, дружище, я стараюсь изо всех сил… – пробурчал я с повинным жестом.

Чиннмарк перевел дух и снова пополз вперед, прижимаясь к палубе.

«Торд» упорно пробивался южным курсом сквозь шторм. Захлестываемая волнами черная стальная палуба была безлюдна.

Улучив момент, когда форштевень «Конни» поднялся на гребне очередной волны, Чиннмарк выпрямился во весь рост и отчаянно замахал руками, уподобляясь ветряной мельнице. Одновременно он орал во всю глотку:

– Эй!.. Эгееей!..

Ветер относил его крики ко мне на корму. Что кричать без толку…

Новый нырок в ложбину между волнами, я затаил дыхание, но Чиннмарк был начеку, успел ухватиться за штаг.

Словно чертик в коробочке, он. опять взлетел вверх вместе с форштевнем и замахал руками. Раз за разом Чиннмарк подпрыгивал на палубе, точно гимнаст после приседания. В конце концов кто-то на «Торде» заметил его упражнения, Билл с Мартином выбрались из рулевой рубки, и сразу же их окатил водой обрушившийся гребень. Осторожно обогнув рубку, они шаг за шагом двинулись к корме, держась за поручни.

Дойдя до подветренной стороны рубки, Билл поднес ладони рупором ко рту. В это мгновение меня ослепили хлесткие соленые брызги. Я попытался протереть глаза рукавом, но клеенка не впитывала воду. В конце концов я рассмотрел сквозь мглу, что Билл предлагает рулить влево.

Я медленно повернул штурвал против часовой стрелки, и «Конни» нехотя повиновалась.

Окончательно прозрев, я увидел, что Билл что-то кричит. Однако мои уши слышали только рокот волн и вой ветра в снастях. Голос стихий был куда сильнее человеческого.

Чиннмарк вернулся в кокпит и обессиленно сел на настил. Правая рука его была в крови, но он словно не замечал этого.

– Рука!..– крикнул я. – Ты порезался?

Он удивленно посмотрел на свою пятерню, только теперь обнаружив рану. Соленая вода, размывая кровь, окрасила в розовый цвет сиденье, на котором покоилась ладонь Чиннмарка. Он поднес руку к глазам. Кровь капала на желтые клеенчатые брюки, расписывая их ветвистыми струйками. Ниже сапог кровавый узор расползался по тиковым доскам.

Левой рукой Чиннмарк соединил края рассекшего ладонь глубокого пореза.

– Прядь от троса… – пробормотал он, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. – Должно быть, штаг растрепался и я порезался о прядь…

По собственному опыту я знал, что от соленой воды кожа становится похожей на пенорезину и не чувствует боли.

«Торд» сбавил ход, и отяжелевшая яхта, все чаще захлестываемая волнами, стала догонять буксир, пока, скользя по инерции, не поравнялась с его подветренным бортом.

Провисший буксирный трос ушел под воду. Словно оборвалась пуповина, соединяющая нас с материнским организмом…

– Осторожно!.. Винт… буксирный трос!..– закричал я.

Обмотайся трос вокруг винта, и нам будет крышка. Угораздило же Чиннмарка руку порезать!

– Становись на руль! – бросил я ему и ринулся вперед.

«Торд» прикрыл «Конни» своим корпусом, так что мне было легче передвигаться на баке. Добравшись до носового релинга, я принялся лихорадочно выбирать толстый канат.

Белый трос был облеплен гнойно-желтой слизью медуз. Ладони скользили по ней, как если бы я хватал руками угря. Но жжение я не почувствовал, мои руки давно уже не боялись никаких стрекательных клеток.

– В чем дело?..– Ветер донес до меня слова Билла.

– На яхте открылась течь!.. Вода прибывает!..– заорал я так, что голос чуть не сорвался.

– Громче кричи!..– отозвался Билл.

Черт дери, мои голосовые связки не железные… Сердито я показал жестами Чиннмарку, чтобы он подвел «Конни» ближе к «Торду». Чиннмарк поднял правую руку, показывая, что понял меня. Рука была сжата в кулак, умеряя кровотечение. От кулака вниз по запястью бежала красная струйка.

«Торд» и «Конни» скатывались в ложбины, чтобы тут же взмыть вверх на гребне. В опасной близости друг от друга. Продолжая выбирать буксирный трос, я оглянулся назад – как там Чиннмарк? Удержит «Конни», не даст ей столкнуться с «Тордом» на этих бешеных качелях? Наши суда вели себя будто два параллельных лифта.

Чиннмарк умело рулил, не спуская глаз с пляшущего рядом «Торда». Вот опять сигналит окровавленной рукой: все в порядке.

Молодец Чиннмарк.

Сложив ладони рупором, я набрал побольше воздуха в легкие и прокричал, разделяя слова:

– У… нас… течь… вода… прибывает… вовсю!

Мы подошли так близко к «Торду», что я хорошо различал лицо Билла, словно вытесанное из гранита.

– Понял!.. Серьезная течь? – Его голос звучал уверенно и спокойно.

– Не знаю… Мы не смогли уточнить место!

– Ясно… Зайдем за Раммен с подветренной стороны!.. Понял?

– Понял!.. Только не ускоряйте ход!.. Последних моих слов Билл не слышал, он уже возвращался в рулевую рубку.

По мере того как «Торд» удалялся от нас, я отдавал лежащий на палубе трос. Дизели «Торда» глух» взревели, включаясь в единоборство. Машине противостояли могучие противники: собственный вес буксира и полтора десятка с прибавкой тонн «Конни» плюс штормовой ветер и беснующееся море. Сорванная ветром с троса желтая слизь разлеталась над морем.

Мало-помалу «Торд» вновь развил нужную скорость. Рокот прибавивших обороты мощных двигателей смешивался с плеском волн о борта и завыванием ветра в органных трубах такелажа. Повышение оборотов означало повышение скорости буксировки. Не могу сказать, чтобы меня это радовало. Я пополз обратно, волны меня пощадили, и я благополучно свалился в кокпит к Чиннмарку. Только колени побаливали после такой прогулки.

– Они хотят завести нас под прикрытие Раммена, – сообщил я Чиннмарку.

– Хотят, говоришь… скажем так: попытаются…

– Я встану на руль.

– Она все хуже слушается…

– Это из-за воды, которая плещется в трюме. Чиннмарк подался вперед, лег на живот и заглянул под палубу. Налетевшая справа волна спустила вниз по трапу еще несколько сотен литров соленого моря.

– Там воды чертова уйма, – доложил Чиннмарк.

– Чертова уйма – это сколько? – сердито крикнул я.

– Столько, сколько прибавилось к прежней чертовой уйме! – ухмыльнулся он, проводя по лицу раненой рукой.

Кровь придала ему сходство с индейцем в воинской раскраске.

Я сорвал с шеи мохнатое полотенце, которым всегда обматываюсь, выходя в море. Оно было мокрое, как губка, лежащая на дне морском.

– Оберни руку, – сказал я. – Может, остановит кровь.

– Спасибо.

В трех милях под ветром от «Торда» из волн возник серый скалистый массив острова Раммен. Три мили открытого моря… Всю дорогу до подветренной стороны Раммена мы будем во власти стихий.

Медленно «Торд» лег на более восточный курс. Дальше нам предстояло идти, принимая ветер и волны с кормы.

Когда буксир завершил поворот на сто десять градусов, разразился подлинный ад. Огромный вал подобрался к «Конни» сзади и поднял корму высоко над водой. Нос яхты смотрел почти вертикально в ложбину. Палуба уподобилась крутой лыжной горке. Носовой релинг скрылся в воде, и казалось – весь корпус последует за ним туда же.

– Нелегко нам придется, подставляя зад ветру и волнам!

– Эти болваны тащат нас слишком быстро!

– А, черт, она не слушает руля!

Я крутил штурвал влево, вправо. Он вертелся свободно, словно пропеллер. Никакого давления на перо.

– Перо висит в воздухе!.. Ты крутишь его над водой, Морган…

Тем временем волна прокатилась дальше под корпусом, и перо снова шлепнулось в воду. Я напряг все силы, парируя рывок штурвала, и зажмурился от боли в грудных мышцах.

«Конни» метнулась было наискось влево от «Торда», но, прежде чем нас настигла следующая волна, мне удалось укротить своенравный порыв яхты и отвернуть нос вправо. Требовалось разворачиваться предельно круто, чтобы лечь на сколько-нибудь ровный курс за кормой «Торда». «Конни» не желала подчиняться. Она дергалась, металась, вырывалась у меня из рук. Из-за тяжелого подвижного груза в трюме качка получила совершенно нелогичный, не поддающийся контролю характер.

В самый разгар крутого поворота корму опять подняла гигантская волна.

– Внимание… девятый вал, черт бы его побрал!..

– Ты что – считаешь их?

Чиннмарк знал не хуже меня, что девятую волну во время бури принято считать самой сильной и опасной.

Настигнув нас, огромный вал подбросил корму «Конни» вверх чуть ли не к самым облакам, истерзанным штормовым ветром. Подбросил безжалостно, еще сильнее, чем в первый раз.

Снова перо вырвалось из воды. Снова взбивало воздух. Штурвал вертелся, точно колесо ярмарочного аттракциона.

Я стоял у руля как пентюх, не в силах что-либо предпринять, Лишенная маневренности, подраненная «Конни» всецело была во власти произвола моря.

Нос яхты исчез под водой в бездне глубокой ложбины. Но этот вал не прокатился под днищем, а понес вперед длинный корпус. Яхта зависла на гребне, словно этакая огромная доска для серфинга.

Перо руля взбивало воздух.

И вот – неизбежный рывок буксирного троса, которого я опасался, зная, что он непременно последует под конец стремительного спуска по скату волны.

Форштевень «Конни» торпедой вспорол водную толщу.

Весь корпус яхты передо мной поглотило море. Я увидел, как мачта торчит над волнами, точно качающаяся веха. В ту же секунду чьи-то могучие длани подняли меня из кокпита и швырнули за борт. Высокая волна подхватила меня и отнесла в сторону от тонущей две-надцатиметровки.

В спасательном жилете я вертелся пробкой на гребнях беснующихся волн.

Странно и нелепо было наблюдать, как наша красавица «Конни» исчезает под водой.

Оранжевым поплавком качался на гребне волны Чиннмарк. В нескольких метрах от него все еще торчала из воды половина мачты «Конни».

Очередная волна понесла Чиннмарка к мачте. Так, кажется, он ухитрился вцепиться в мачту руками… Тут и меня подбросило ближе к нему. Я попытался плыть, но в тяжелом клеенчатом костюме только без толку взмахивал руками и ногами.

На глазах у меня мачта уходила все глубже под воду. Прижавшись к ней, Чиннмарк отчаянно перехватывался обеими руками.

На миг я увидел его исполненное ужаса лицо.

– Отпусти мачту!..– заорал я и едва не захлебнулся сам.

Какого черта он не отпускает мачту! Неужели не понимает, что…

Новый гребень поднял меня, и внизу, в глубокой ложбине между валами, я снова увидел Чиннмарка. Он по-прежнему цеплялся за мачту, объятый паническим ужасом.

– Отпусти!.. Отпусти!..– опять закричал я, давясь ветром.

Поздно. Его голова исчезла под водой.

Главное – держать себя в руках, попытаться мыслить последовательно… Самое разумное сейчас – толкаясь ногами, откинуться назад, держать голову возможно выше над водой.

И постараться обнаружить топ мачты, он будет моим ориентиром. Выждать, когда меня снова поднимет на гребень. Осмотреться. Спокойно, Морган, только спокойно.

Очередной вал легко поднял меня вверх к небесам.

Мачта! Еще торчит из пены между волнами.

Используя несущий меня гребень, я лихорадочно работал руками и ногами, чтобы занять нужное положение и приблизиться к мачте. Хотелось кричать от ярости из-за собственной неуклюжести, неспособности толком плыть.

Целая вечность понадобилась мне, чтобы добраться до мачты. Долгая вечность единоборства с морем.

Я попытался нырнуть, но погрузился всего на какой-нибудь метр, спасательный жилет не пускал дальше и вынудил меня всплыть.

Я нырнул снова. Отчаянно загребая руками и ногами, одолел упорное сопротивление жилета, погрузился метра на полтора. Задержался под водой на несколько секунд, всматриваясь в зеленую толщу.

Чиннмарк! Рядом с мачтой – оранжевое пятно!

Всплыть за воздухом… Жилет поднял меня на поверхность, и я ухватился за топ мачты, чтобы волны не отнесли меня в сторону. Я жадно хватал воздух; казалось, легкие вот-вот разорвутся.

Теперь – снова вниз. На этот раз я должен справиться с задачей. В голове барабаном: должен, должен, должен…

Подтягиваясь за мачту, я уходил все дальше вглубь, легкие были на пределе, но я не сдавался, продолжал погружаться – еще один метр, еще, еще…

Держась за мачту одной рукой, другой поймал внизу волосы Чиннмарка. Потянул на себя, подергал из стороны в сторону, опять потянул. Он словно прирос к мачте…

Боже!.. Не берусь описать, что я ощутил, когда тело моего товарища наконец отделилось от мачты и поравнялось со мной.

Не выпуская волосы Чиннмарка, я предоставил спасательному жилету поднять меня на поверхность.

Высокий могучий вал отнес нас обоих от топа мачты. Мягко так, плавно, метров на десять.

Тело в моих руках казалось безжизненным.

– Чиннмарк! – заорал я.

Никакой реакции.

Не один год минул с тех пор, как я занимался на курсах спасателей, но приемы не были забыты. Держа голову Чиннмарка над водой, я равномерно работал ногами. Отдышавшись, как после трудной пробежки, поднял вверх подбородок Чиннмарка, прижался ртом к его губам и с силой вдохнул воздух ему в глотку.

Еще, еще раз… Вдруг он закашлялся, и изо рта его хлынула вода. Добрый признак!..

Я отдохнул немного, лежа на спине, потом опять взял Чиннмарка за голову и накачал воздух в его легкие. При этом я все время отгибал его голову назад, чтобы язык не запирал глотку.

Он снова закашлялся. Еще одна струя воды вырвалась из его рта. Молодец Чиннмарк.

После третьего захода он наконец сам сделал вдох. Чиннмарк еще не пришел в себя, но уже дышал. Отлично. Я поддерживал его голову высоко над водой, чтобы он не захлебнулся. Это было совсем не просто. Спасательный жилет держал меня, и я лежал на воде, прикрывая Чиннмарка собой так, чтобы его не захлестывало.

Поднятый очередным гребнем, я увидел, что кончик мачты еще торчит из воды.

А повернувшись кругом, обнаружил, что «Торд» качается на волнах метрах в двадцати на ветре от нас. Слава богу. Билл, Мартин и Петер копошились на палубе. Вот помахали мне. Возможно, рассмотрели, что я киваю в ответ.

За борт полетел большой пластиковый буй, прикрепленный к буксирному тросу. Понятно: первым делом Билл и его товарищи должны пометить место, где затонула «Конни». Буй станет ориентиром.

Сперва «Конни». Потом мы с Чиннмарком… Нет, Морган, нехорошая это мысль, несправедливая. Они все время видят нас, понимают, что мы еще можем продержаться на воде без риска для жизни. А дать «Конни» пойти ко дну без буя на буксирном тросе было бы непростительно.

Теперь пора заняться и нами… Окруженный пенными каскадами «Торд» включал то передний, то задний ход, маневрируя так, чтобы заслонить нас от волн.

Петер Хольм стоял на палубе, держа в руках большой спасательный круг. Я махнул рукой: давай! Полетев по воздуху, круг шлепнулся в воду на ветре от нас. Точный расчет: пробковый круг быстро поплыл в нашу сторону, и мне даже пришлось метнуться навстречу, чтобы он не ударил Чиннмарка по голове.

Нейлоновый линь соединял круг с «Тордом». Я осторожно надел легкое кольцо на Чиннмарка через голову. Он все еще был без сознания, и руки его безвольно легли на пробку. Но он дышал, а это было самое главное.

Ухватившись за линь, я подал знак, чтобы ребята на «Торде» тащили свой улов.

Никогда еще буксиры не нравились мне так сильно, как в эти минуты.

– Молодец, Морган!.. Отпускай, я держу его! Мартин спустился на кранец, опоясывающий «Торд».

Стоявший рядом Билл поспешил ухватиться за шиворот куртки Чиннмарка. Я подтолкнул снизу.

Лежа на воде, я услышал, как они опустили Чиннмарка на палубу. Потом наступила моя очередь. Билл подал мне руку и помог опереться ногой на кранец.

Обессиленный, я шлепнулся задом на рифленое железо палубы. Лежа на спине, провожал глазами мчащиеся надо мной, словно борзые, серые тучи.

– Отнесите его вниз, – скомандовал Билл.

Петер и Мартин понесли Чиннмарка. Билл присел на корточках возле меня.

– Как самочувствие, Морган?

– Спасибо, отлично.

Я попытался встать, но ноги не держали меня. Билл обнял меня одной рукой и повел по палубе, словно подвыпившего гуляку. По трапу я сошел, вися на плечах Билла. Ухмыляясь, он опустил меня на настил.

– Живой? – спросил он, подойдя к койке, где Петер и Мартин приводили в чувство Чиннмарка.

– Раза два открывал глаза.

– Переоденьте его.

Билл сам стянул с Чиннмарка сапоги. Вода из них растеклась по настилу. Я кое-как забрался на ближайшую койку и вытянулся во весь рост.

– Похоже, у него шок, – заметил я.

– Похоже, – подтвердил Билл. – Отдохнет немного – пройдет.

Петер и Мартин переодели Чиннмарка. Несколько раз он воззрился на нас широко открытыми глазами, но явно ничего еще не соображал.

Билл вернулся ко мне.

– Расскажешь? – спросил он почти приветливо.

– А что там рассказывать. Яхта зарылась носом в волну. И пошла ко дну, как топор.

– А с Чиннмарком что случилось?

– Исчез. Ушел под воду вместе с «Конни». Но я достал его, правда, не сразу.

– Ушел под воду? – удивился Билл.

– Ну да. Сначала плавал возле мачты, потом стал тонуть.

– Тонуть? Как это – при спасательном жилете?

– Не спрашивай меня. Но я достал его на глубине нескольких метров.

– Чудеса.

– Он не дышал, когда мы всплыли, но я накачал его воздухом.

Билл одобрительно улыбнулся.

– Молодец, Морган. Видно, он за что-то зацепился, и его утащило вниз… Как по-твоему?

Я кивнул. Единственно возможное объяснение.

– Узнаем, когда оклемается, – заключил Билл.

Пройдя по качающемуся настилу, он достал несколько чашек из шкафчика над плитой. Протянул мне чашку с отбитой ручкой. Порылся под матрацем одной из коек, вытащил непочатую бутылку виски. Налил мне полчашки.

– Пей, Морган.

Это был приказ. Я не стал возражать. Скривившись, в два глотка опустошил чашку.

Мне вспомнилась история о том, как Билл Маккэй сразу после тяжелейшей гонки заставил экипаж выйти в море на тренировку. Тогда он тоже поднес ребятам виски. С радостью я заключил, что чашка, которую он мне поднес, – своего рода приз, знак высокой оценки.

Налив себе полную чашку, Билл одним духом выпил ее. Даже глазом не моргнул.

– За компанию, – улыбнулся он. – Тебе налить еще?

– Спасибо, хватит. Мне за «Конни» жутко обидно.

– Мы поднимем ее, как только погода наладится, – сказал Билл так, будто речь шла о том, чтобы выдернуть из грядки пару луковиц. – Будет случай использовать твой опыт аквалангиста.

Он похлопал меня по плечу.

– К вашим услугам, номер один, – сказал я. Билл передал бутылку Петеру Хольму.

– Налей Чиннмарку, чтобы очухался. – И добавил, заметив вопрос в глазах Петера: – Да и сами глотните.

Петера Хольма и Мартина Граффа не надо было уговаривать. Они начали с самих себя. Этакая предварительная дегустация.

Билл поднялся наверх в рулевую рубку, к капитану буксира.

Мартин влил Чиннмарку в рот глоток виски. Тот закашлялся.

– Не надо… – простонал он. Что ж, заговорил, и то хорошо.

– Глотни немного, тебе полезно.

Мартин снова поднес чашку к губам Чиннмарка. На этот раз дело пошло на лад. Чиннмарк глотнул не поперхнувшись, и щеки его порозовели.

– Приходит в себя, – заметил я и подошел к ним, опираясь на койки.

Сильная качка норовила свалить меня на настил.

– Ну, как теперь? – спросил Петер.

– Лучше, – еле слышно произнес Чиннмарк. Вездесущий гул дизелей заглушал его речь.

– Отлежись немного, и все будет в порядке, – сказал я.

– Я зацепился… – снова услышали мы слабый голос Чиннмарка. – Зацепился… ногой там, где нижняя ванта… соединяется с мачтой… Мачта пошла вниз, потянула меня за собой… я никак не мог ногу освободить… жилет тащил вверх… а яхта вниз… вверх и вниз… Его голос пропал, и глаза опять неприятно остекленели.

– Ладно, потом разберемся. А теперь отдыхай! – отчеканил я.

– Я побуду с тобой, – сказал Петер, накрывая Чиннмарка теплым пуховым одеялом.

Кивком он дал понять, что нам с Мартином лучше удалиться, оставить их вдвоем.

Мы поднялись наверх, где нас ожидали Билл, шкипер и шторм.

«Торд» еще не покинул место кораблекрушения. В полусотне метров справа по борту весело качался на волнах оранжевый буй. Мне показалось, что по соседству с ним торчит из воды какое-то острие.

– Это не мачту там видно? – воскликнул я.

– Она самая, молодой человек, – подтвердил Билл. У него был на редкость довольный вид. И у меня сердце забилось чаще от радости. Если мы видим топ, значит, корпус лежит на глубине всего чуть больше двенадцати метров. Выходит, нам чертовски повезло. Я знал здешний фарватер, как свои пять пальцев; затони «Конни» в какой-нибудь полумиле дальше на запад, мы никогда больше не увидели бы нашу яхту, гнить бы ей в бездне морской.

Теперь же можно было – во всяком случае, теоретически – рассчитывать на ее спасение. Лишь бы корпус не слишком сильно пострадал при ударе о дно.

Я поглядел на Билла, он – на меня. Мы понимали друг друга без слов. Понимали, что не все потеряно. Я не отказался бы отметить наше открытие еще одной чашкой виски…

– Сейчас здесь больше делать нечего, – заключил Билл. – Идем курсом на остров Рёрё!

Капитан послушно кивнул.

– Олл райт, только сначала сообщу спасательной службе, где лежит яхта… Это нужно для безопасности плавания.

Он уже сделал нужную пометку на карте и теперь подошел к радиотелефону:

– Теплоход «Торд» вызывает береговую радиостанцию «Вест»… Теплоход «Торд» вызывает береговую радиостанцию «Вест»… Прием!..

Динамик ожил.

– Радио «Вест» слушает… Прием!

Голос говорящего выдавал уроженца Гётеборга. Этот парень явно родился недалеко от моего местожительства.

Подгоняемые нескончаемой чередой волн мы вошли в гавань на Рёрё.

Волнолом был сложен из огромных каменных глыб. Защищенный им портовый бассейн смахивал на серую плиссированную юбку. В этом тихом уголке пережидал непогоду местный рыболовецкий флот. Толстые белые корпуса судов любовно терлись друг о друга, качаясь на слабой зыби.

«Торд» пришвартовался у борта одного из сейнеров, рулевую рубку которого украшало выложенное золочеными буквами экзотическое название «Бангкок Рёрё».

– Парни, мне надо позвонить по телефону, – объявил Билл, легко перебираясь на засыпанные, словно первым снегом, рыбьей чешуей черные доски промасленной палубы сейнера.

Из гавани он направился вверх в поселок.

– У тебя найдется сухая одежда? – спросил я капитана «Торда» – молчаливого лысого крепыша лет пятидесяти.

– Внизу есть сменная одежда. Гардероб – возле койки у левого борта. Бери все что нужно.

Сказав «спасибо», я спустился вниз по стальному трапу.

Петер по-прежнему сидел рядом с Чиннмарком.

– Ну, как он? – поинтересовался я.

Петер поднес указательный палец к губам: дескать, заткнись. Чиннмарк спал. Сейчас сон был для него лучшим лекарем.

Я молча разделся. Мокрая одежда смачно шлепнулась на рифленое железо настила. Около буфета висело шершавое банное полотенце, и я как следует растерся, восстанавливая кровообращение в окоченевших членах. И уж совсем я ожил, облачившись в извлеченную из гардероба слишком большую для меня, но зато сухую старую одежду – фланелевую ковбойку, фуфайку, зеленоватые от возраста грубошерстные носки, вельветовые штаны с пуговицами в ширинке и толстые сапоги, весом не меньше двух килограммов каждый.

Сверху спустился по трапу капитан, глянул на Чиннмарка, буркнул что-то неразборчивое и включил радио.

«Прогноз для западного приморья и района озера Венерн: ночью свежий зюйд-вест, переходящий в умеренный бриз, к утру ветер восточный. Прояснение».

– Так-то, парни, завтра отдыха не будет, – довольно заметил капитан, подходя к буфету и доставая закопченный алюминиевый котелок.

Вскоре ноздри защекотал аромат кофе, смешиваясь с неистребимым на всех моторных судах запахом нефти.

Билл явился как раз вовремя.

– Ну, что там говорят про завтрашнюю погоду? – спросил он, когда все, кроме Чиннмарка, заняли места вокруг привинченного к полу стола, на котором стоял котелок, блестели жестяные кружки и лежали позавчерашние булки.

Билл не сомневался, что мы слушали прогноз, и я поделился с ним услышанным.

– Отлично. Я няшел на острове скафандр. Так что готовься, Морган, завтра спустишься к «Конни», посмотришь, как она там.

– Ты не теряешь времени зря, – заметил Петер.

– У одного рыбака на сейнере есть водолазное снаряжение, – пояснил Билл. – Единственный комплект на всем острове.

– Черт подери, Билл, я учился на аквалангиста. Никогда не надевал водолазный костюм, – сказал я.

– Будем здоровы, – произнес Билл.

Он уже разлил поровну остатки виски в наши жестяные кружки.

– Одно дело – гидрокостюм, и совсем другое – скафандр, – попытался я продолжить начатую тему, когда все (кроме Билла) поморщились, проглотив алкоголь.

– Не волнуйся, Морган, все будет в порядке. Билл впился зубами в черствую булочку, и я понял, что разговор окончен. В нашем экипаже только мне доводилось работать под водой. Этого было довольно, чтобы он посчитал мою кандидатуру наиболее подходящей для предстоящего дела. По правде говоря, на его месте я рассудил бы точно так же.

– У тебя найдется на чем рисовать? – спросил Билл капитана, когда опустел котелок.

Мы с Петером убрали чашки и кружки, на их место лег потрепанный блокнот в клетку. Роль судомойки взял на себя Мартин.

– Морган, садись сюда. – Билл кивком указал на стул возле себя.

Билл Маккэй не жаловал долгих передышек. Я сел, и он принялся чертить.

– Я позвонил Георгу, чтобы он забрал в моем номере в «Гранд-Отеле» четыре больших обуха и срочно отправил сюда.

– Обуха? – Я оторопел.

– Когда ты завтра спустишься к «Конни», тебе надо будет сделать два дела, – продолжал Билл.

– Я еще не знаю, смогу ли вообще двигаться в водолазном скафандре, – произнес я.

– Первым делом закрепишь на киле обуха. – Он словно не слышал моего возражения.

На бумаге возникли очертания корпуса «Конни».

– Тут, – показал Билл, – и тут, с каждой стороны по два отверстия с резьбой для обухов.

Острие карандаша коснулось точек в передней и задней частях киля и пометило их крестиками.

– Соответственно на левой стороне киля тоже два отверстия.

Билл посмотрел на меня, проверяя, все ли я понял.

– Эти обуха из дельных вещей «Конни»? – задал я не слишком умный вопрос.

– Разумеется. Особая конструкция. Используются, когда яхту поднимают краном, чтобы тросы крепко обнимали корпус и не елозили при подъеме. Второе твое дело – попытаться пропустить тросы под корпусом.

– Значит, там есть отверстия с резьбой, и остается только закрепить в них обуха? – спросил я.

– Верно, – кивнул Билл.

Все ясно – Билл Маккэй уже начал операцию по спасению затонувшей двенадцатиметровки. Телефон в поселке понадобился ему не за тем, чтобы справиться, как поживают старые друзья. Люди в Гётеборге, Мар-странде и на Рёрё включились в работу.

– Завтра и поднимем ее, если все будет в порядке, – сказал Билл.

Спичка в уголке рта говорила о том, что он вполне владеет ситуацией.

– Мне одному работать под водой? – осведомился я.

– Завтра в четыре часа из Гётеборга сюда придет большой плавучий кран. К тому времени все должно быть готово.

Ничего не скажешь, плотное расписание…

– Не так-то просто трудиться в скафандре, – попытался я высказать свои опасения.

– В десять утра на место крушения прибудут пять аквалангистов из спортивного клуба, – невозмутимо ответил Билл. – А теперь отдыхай, набирайся сил к завтрашнему дню. Совещание окончено.

Он усмехнулся, так что спичка запрыгала.

– Можно, мы еще посидим, папочка? – спросил Петер.

– Сон полезен для здоровья, – улыбнулся Билл. – Копите силы, пригодятся, право слово.

Мы поверили ему, разделись и улеглись на койках. Капитан напоследок поднялся наверх, чтобы проверить швартовы, потом присоединился к нам.

Билл продолжал сидеть за столом, занятый писаниной. Мне вспомнились слова Яна Таннберга об этой его страсти, и, я предположил, что Билл пишет очередную главу автобиографии дьявола, который стал моряком. Доброго дьявола, иногда подносящего виски товарищам.

Мне плохо спалось, и через час с небольшим я проснулся весь в поту. Билл все еще сидел за столом. Отложив записную книжку, он что-то чертил в блокноте. Я свесил с койки свои длинные конечности и закурил.

– Не спится? – Билл поднял на меня глаза.

– Тебе тоже.

– Кто хочет создать достойного претендента на Кубок «Америки», живет под постоянным напряжением. Так что порой мне не до сна. – В голосе Билла звучали непривычно человеческие нотки. – Особенно когда случаются такие происшествия. Я тут набрасываю план завтрашней операции.

Я хорошо его понимал. Мой с Георгом напряженный труд по конструированию парусов не шел ни в какое сравнение с бременем на плечах папочки Билла.

– Попробуй все же чуточку вздремнуть, – сочувственно посоветовал я. – Глядишь, полегчает.

– Уже кончаю. – Билл отозвался улыбкой на мою заботу.

– Тогда спокойной ночи еще раз, – сказал я.

– Спокойной ночи, сынок!

9

Метеослужба не ошиблась с прогнозом. Когда мы в шесть утра поднялись на палубу «Торда», из-за скального гребня на Березовом острове выползло багровое солнце. Капли ночной росы усеяли хрустальными бусинами металлический планширь. Ветер пошел на убыль, и слабый зюйд-вест чуть шевелил вымпел перед заправочной станцией на берегу портового бассейна.

– Ну вот, совсем другое дело, – довольно ухмыльнулся Билл, обозрев небосвод.

– Когда-нибудь должно же нам повезти, – заметил Мартин.

Наскоро перекусив, мы начали готовиться к предстоящей работе. Чиннмарк заметно приободрился и выглядел вполне сносно, но все равно мы велели ему еще полежать. Он и не стал особенно возражать, радуясь случаю хорошенько выспаться.

Мы с Петером сходили за водолазным снаряжением и тщательно изучили его. С первого взгляда было видно, что скафандр устарелой модели, тяжелее и жестче новых образцов.

– Ему не меньше двадцати лет, – заключил я. – Влезешь – еще неизвестно, выберешься ли обратно.

– Тогда прощай, – усмехнулся Петер. – Приятно было познакомиться.

Мы проверили все шланги и уплотнения. Помпа была ручная, и пришлось ее кое-где смазать, чтобы работала без скрипа.

Я влез на пробу в скафандр, Петер привинтил шлем и взялся за рукоятку помпы. Все было как будто в порядке… К сожалению.

Кронпринц прибыл с судном, доставляющим островитянам утренние газеты.

– Каким вы местом думали, черт бы вас побрал? – приветствовал он нас, вручая Биллу сверток с обухами. – Неужто среди вас не нашлось ни одного стоящего моряка?

Мы не удостоили его ответом.

– Но хоть кофе-то сумели приготовить? – ухмыльнулся Кронпринц.

– Найдется пяток капель на камбузе, – ворчливо ответил капитан «Торда».

Намек Кронпринца на изъяны в его морской выучке задел капитана за живое.

Билл и Мартин погрузили на буксир тросы и гаки, взятые на местной верфи. Можно было выходить к месту крушения.

Миновав створ гавани Рёрё, капитан взял курс на крестик, обозначающий на_ карте место, где пошла ко дну «Конни». Зыбь – отголосок вчерашнего шторма – перекатывалась через отмели к западу от прибрежных островков. Пройдя на нос буксира, я подставил лицо прохладному морскому ветерку. В этом краю воздух после шторма всегда чище и богаче озоном, особенно осенью. Я наслаждался, вдыхая легкое веяние веста.

– Скоро придем на место, Морган, готовься. – Билл похлопал меня по спине.

– Нет от тебя покоя, – пробурчал я, неохотно следуя за ним на ют.

– Мы с Мартином – на помпе. Петер поможет тебе со скафандром.

– О'кей. Кто на сигнальном конце?

– Петер. Как только спустим тебя вниз. Петер стоял рядом, прислушиваясь.

– Ты чего-то опасаешься? – спросил он.

– Лучше твердо знать, что наверху кто-то держит сигнальный конец на случай, если мне понадобится быстро всплыть.

– Все будет в порядке, Морган.

Сбросив одолженную накануне одежду, я надел очень кстати раздобытый Биллом тренировочный костюм. Капитан пополнил мою экипировку шерстяными носками, потрепанным свитером и вязаной шапочкой. Чтобы долго работать внизу, надо тепло одеваться. Втиснувшись в водолазный костюм, я подошел к фальшборту и поглядел вдаль. До места осталось совсем немного, но сколько я ни всматривался, не мог обнаружить кончик мачты. И буй тоже не видел.

– Черт, мачта куда-то пропала… Пора бы ей уже показаться?! – крикнул я.

Подбежал Петер и тоже стал всматриваться.

– Вижу буй!..– сказал он.

У него зрение было получше моего.

– Где?

– Чуть западнее Раммена! Вон там.

Теперь и я увидел буй – маленький пластиковый шар, качающийся на волнах.

– Но куда же мачта подевалась, черт подери?

– Вдруг она сломалась!..– воскликнул Петер. – Вот будет нам подарочек!

– Спокойно, парни, – услышали мы голос подошедшего сзади Билла. – Просто «Конни» опрокинулась и легла на бок.

– Ты так уверен в этом?

– Шторм не мог сломать мачту, и здесь не проходили никакие суда, я проверил. Остается один вариант. Притом самый логичный.

На холостом ходу мы медленно, осторожно приближались к бую. Кронпринц подцепил багром буксирный трос и закрепил его за кнехты у правого борта. Капитан «Торда» включил задний ход, по железному корпусу буксира пробежала дрожь, и вот уже «Торд» стоит, как на якоре, под ветром от затонувшей яхты. Новая команда, и машинное сердце буксира перестало биться.

– Отдать якорь!..– крикнул Билл. – Буксирный трос может не выдержать.

Петер и Кронпринц вместе отправили за борт тяжелый якорь, и он загремел цепью в клюзе.

– Петер! – снова раздался голос Билла. – Помоги Моргану закончить облачение.

– Есть, помочь Моргану.

Шлем лег на место, и я почувствовал себя чем-то вроде франкенштейнова чудовища. Давление на плечи удвоилось, когда Петер надел на меня пояс с свинцовыми грузами. К этому же поясу он прицепил большую отвертку. Поднял мою руку, пропуская под мышкой воздушный шланг, и показал кивком, что все готово.

Я неуклюже протопал на корму, где капитан подвесил спускающийся в воду железный трап. Мартин крутил помпу. Петер надежно обвязал меня сигнальным концом, затем помог надеть калоши со свинцовой подошвой. Теперь я был готов вместе с скафандром последовать в неизвестность.

Подошел Билл и, улыбаясь, засунул мне за пояс обуха, про которые я конечно же забыл.

Я ощущал не то чтобы страх – скорее, тревогу, и мне вспомнились крылатые слова инструктора, которыми он успокаивал нас, начинающих аквалангистов, перед серьезным погружением: «Если тебе там в холоде и мраке покажется, что ты сейчас отдашь концы, – выкинь эту мысль из головы и постарайся лучше сообразить, какой промах совершил».

Я улыбнулся про себя, однако подумал, что не так-то просто следовать этому совету, если тебя не учили работать в тяжелом водолазном снаряжении. Тем не менее тревога дебютанта поумерилась.

– Готов к погружению – сказал я. Хотя никто не мог меня слышать.

Ковыляя, словно утка, я одолел последние метры до трапа.

Подошел Билл с концом закрепленного на «Конни» буксирного троса и обмотал его вокруг релинга рядом с трапом. Знаком дал мне понять, чтобы я спускался вдоль троса.

Я сделал рукой утвердительный жест.

Кронпринц и Билл вместе подняли меня и свесили за борт. Поболтав ногами, я поймал свинцовыми подошвами ступеньку трапа и начал спускаться. Глянув напоследок вверх, увидел позолоченное солнцем небо.

После чего медленно ушел под воду.

По мере погружения пропало ощущение тяжести от костюма. Держась за буксирный трос, я метр за метром спускался к престарелой барышне «Конни». Да, наделала она дел. А мне теперь расхлебывать.

Вода была мутная. Вчерашний шторм потрепал донную растительность. Чем глубже, тем хуже видимость.

Вокруг «Конни» словно царила августовская ночь.

Почувствовав вдруг под ногами твердый грунт, я даже малость удивился. Погружение прошло легче, чем я опасался. И грунт вполне гостеприимный – никакого ила, только облепленные водорослями каменные плиты. Отлично.

Видимость на дне составляла шесть-семь метров. Я включил фонарик.

Билл, как всегда, оказался прав: «Конни» лежала на боку, удобно простершись на камнях. Шторм положил ее на левый борт. Мачта смотрела косо вверх, к свету. Насколько я мог судить, она нисколько не пострадала.

Осторожно передвигаясь от форштевня к корме, я и в обшивке правого борта не увидел никаких повреждений. Оставалось загадкой, где первоначально открылась течь. Может быть, есть пробоина в левом борту?

Оступившись на скользком камне, я упал навзничь. С великим трудом поднялся на ноги. Я обливался потом, одежда прилипла к телу, словно теплый компресс.

Я погладил рукой киль, отыскивая отверстие для первого обуха. Найдя, обнаружил, что оно закупорено пробкой. Вытащил отвертку из-за пояса и выковырял ее. В водолазных перчатках поневоле работалось очень медленно.

Засовывая на место отвертку, я промахнулся и выронил ее. Хорошо еще, что она была привязана к поясу тонким линем. Я мог не нагибаясь поднять ее и воткнуть за пояс.

Осторожно опустившись на колени подле киля, я правой рукой достал один обух. Это было все равно что искать вшей, надев боксерские перчатки. Полчаса провозился я с этим обухом, прежде чем он занял наконец положенное место. Чтобы завинтить его до конца, пришлось просунуть отвертку в кольцо на головке.

Теперь – найти отверстие для второго обуха. Луч фонаря заскользил по днищу «Конни». Слабый отблеск на выходе галыонного слива привлек мое внимание, и я вернул луч туда. Свет отражался от чего-то стального! Странно… Откуда сталь там, где должна быть пустая черная труба? Я постановил, когда управлюсь с вторым обухом, обследовать гальюн изнутри.

Наконец болт с кольцеобразной головкой занял свое место, и я стал карабкаться по борту вверх, чтобы проникнуть внутрь корпуса «Конни». Тщательно лакированные доски выше ватерлинии были скользкие, как лед. Дважды я скатывался вниз на животе, прежде чем сумел ухватиться за край фальшборта и подтянуться кверху. Струйки теплого пота разъедали глаза. Отдающий машинным маслом воздух в шланге вызывал удушье. Надо терпеть… Мысленно чертыхаясь, я продолжал карабкаться.

Целая вечность ушла у меня на то, чтобы забраться в кокпит лежащей на боку лодки. Все время надо было подтягивать воздушный шланг и сигнальный конец, чтобы не зацепились за металлические детали. Сантиметр за сантиметром я продвигался вперед, на каждом шагу освещая фонариком калоши и проверяя надежность опоры.

Под палубой я осторожно опустился на колени. Направив луч фонаря на дверь гальюна, медленно пополз к ней. Внезапно воздушный шланг заклинило где-то в кокпите. Я оцепенел от страха. На секунду почудилось, что воздух сверху не поступает. Отчаянным рывком удалось высвободить шланг. Слава Богу. От пота я внутри скафандра был такой же мокрый, как если бы очутился в воде снаружи. Там кромешный ад, тут пропитанный потом.

Я перевернулся на спину, отдыхая. Грудь вздымалась тяжелыми рывками.

Но на спине далеко не продвинешься… Стиснув зубы, я снова пополз вперёд. Последний отрезок моего пути внутри «Конни» знаменовал победу воли над материей.

Просунув руки в слив, я сразу нащупал чужеродный предмет, заклинивший возвратный клапан.

Все ясно: именно здесь вода проникала внутрь во время буксировки. Через сливную трубу гальюна.

Рукой в толстой перчатке мне удалось взяться за злополучный предмет и, подергав его в разные стороны, извлечь из трубы. Я осветил его фонариком.

В узком луче я увидел… мой нож!

На перчатке лежал, поблескивая, японский морской нож с широким острым лезвием и рукояткой из слоновой кости.

Мой нож! Каким образом, черт дери, очутился он в гальюне «Конни»…

Я не пользовался им на борту и не заметил пропажи. Видимо, кто-то прибрал его к рукам. Давно задуманная диверсия? Вспомнился Учтивый господин в кондитерской Берга. Что он сказал после того, как разорвал счета? Кажется, что день расплаты еще впереди.

Но ведь он не мог уже тогда знать, что мой нож используют для диверсии против «Конни»? Это слишком маловероятно. Хотя какого-то рода диверсию он мог предвидеть. Такую, чтобы подозрение пало на меня. Вот и будет мне возмездие…

Остолбенев, я глядел на свою находку.

Что было бы, не найди я первым этот нож? Если бы «Конни» подняли, откачали воду и при осмотре обнаружили мой нож в сливной трубе. Поверили бы моим клятвам, что я ни при чем? Хотя я находился на борту во время аварии.

Осталось бы за мной место парусного мастера?

Дрожа от возбуждения и ярости, я выбрался обратно на палубу «Конни», перевалил через фальшборт и соскользнул на твердый грунт. В голове роились мысли. Как лучше поступить? Какой образ действий предпочесть?

Выходить наверх с ножом в руке нельзя, придется объяснять, как я его нашел. Петер, который помогал мне облачиться в скафандр, знал, что в моем снаряжении не было этого ножа.

Стало быть, надо от него избавиться.

Освещая путь фонариком, я отошел метров на десять от «Конни», воткнул нож в грунт и наступил на рукоятку тяжелой калошей. Прощай навсегда! Я вообразил, что нож вонзается в спину того, кто подложил мне свинью.

После чего вернулся к «Конни». Долго стоял неподвижно.

Наконец взял себя в руки и вспомнил, для чего нахожусь в этом месте. Продолжая осмотр «Конни», убедился, что не могу завинтить оставшиеся два обуха, так как левый борт яхты плотно прижат ко дну. Все, что можно сделать, сделано.

Я посигналил, чтобы меня поднимали.

Подъем проходил медленно, по этапам. Я опасался неприятных ощущений при всплытии, но обошлось. Тем не менее я с великим облегчением вдохнул свежий морской воздух, когда Петер освободил меня от шлема.

– Ну, как? – подошел Билл. Обнаружив, что два обуха по-прежнему заткнуты за пояс, он добавил: – Я так и думал. Не смог добраться?

– Не смог. Она лежит на левом боку. Но правый борт свободен.

– Хорошо. Тросы можно продеть?

– Думаю, что можно. Между камнями под яхтой есть просветы, как-нибудь просунем.

– Отлично. В остальном все гладко прошло?

– Как по маслу. – Отвечая, я глядел на море.

– Никаких происшествий?

– Никаких.

– У тебя вид какой-то запаренный, Морган, – заметил Билл, всматриваясь в мое лицо.

– Воздух в шланге не больно-то чистый…

Билл довольствовался этим ответом и оставил меня.

Во второй половине дня развернулась кипучая деятельность. Прибыли пять аквалангистов из Гётеборга, пришел заказанный Биллом огромный плавучий кран для спасательных работ. Все были в курсе и знали свое дело. Тросы и стропы быстро обхватили корпус яхты, и стрела мощного крана зависла над местом крушения.

Последовала команда «вира!», и «Конни» оторвалась от своего временного ложа в пучине. Метр за метром мачта вырастала из воды, поблескивая на солнце влажным алюминием.

Когда вынырнула палуба «Конни», последовала команда «стоп!». Экипаж плавучего крана запустил большой компрессор и подсоединил помпы. Два аквалангиста поместили в чрево яхты стальные цилиндры, помпы заработали, и мы на «Торде» увидели, как «Конни» медленно поднимается над волнами.

Час спустя после того, как палуба красавицы две-надцатиметровки вновь увидела дневной свет, яхта была на плаву. Я смотрел на нее с великой радостью.

– Что ж, пошли, Морган, – сказал Билл.

Мы спустились на борт «Конни» и бегло осмотрели ее. Яхта почти не пострадала. Мы не нашли никаких пробоин.

– Ты что-нибудь понимаешь? – Билл покачал головой.

– Нет.

– Ни одной пробоины, черт дери! Почему же вода так сильно прибывала? – удивлялся Билл Маккэй.

Я ограничился тем, что изобразил на лице такое же удивление.

Чтобы не пришлось завершать буксировку в темноте, мы с Биллом на этом прервали осмотр. Он вернулся на «Торд», я остался на «Конни». На этот раз общество мне составил Мартин Графф. Чиннмарк все еще отлеживался на борту «Торда».

Попрощавшись со спасателями, мы тронулись в путь. «Торд» исправно выполнял роль тягловой лошади, и «Конни» плавно скользила по воде. Море – многоликая стихия – вело себя смирнехонько, совсем не так, как сутками раньше.

Во время буксировки я попытался спокойно и методично рассудить, что же все-таки произошло. Одно было ясно. Стоя на дне, я сгоряча неверно определил главную цель диверсии. Не я, а «Конни» была первейшей мишенью злоумышленника. Все было подстроено в расчете на то, что яхта пойдет ко дну далеко от берега, где поднять ее будет невозможно. Это стало бы серьезнейшим ударом по операции «Отче Наш». Заключительные тренировки пришлось бы проводить без «механического зайца». Без «Конни».

Но почему использовали именно мой нож? А не любой другой металлический предмет? Я усмехнулся. Нетрудно догадаться… Не оправдайся расчеты наших врагов, которым нужно было, чтобы «Конни» затонула на большой глубине, тогда сыграло бы свою роль обнаружение моего ножа. Промашка в главном позволяла достичь хотя бы второстепенной цели. Рано или поздно в сливе найдут приметный нож, и вина падет на меня. Я окажусь козлом отпущения.

Подошел Мартин, сел рядом со мной.

– Отличный денек, Морган… – произнес он, вдыхая осенний воздух.

– Что верно, то верно.

– Больно вид у тебя задумчивый. Случилось что-нибудь? – Он внимательно посмотрел на меня.

– Да нет, ничего.

– Ты на кого-то злишься. – Он весело улыбнулся.

– Устал малость. Погружение отняло больше сил, чем я ожидал.

Мартин кивнул и оставил меня в покое. Я продолжал размышлять о диверсии.

Следующий вопрос: кто? Кто ее подстроил? Кто засунул мой нож в сливную трубу гальюна?

Кто-то из моих товарищей по экипажу. Вроде бы больше некому…

Я постарался вспомнить, что происходило на «Конни», когда мы стояли у пристани в Марстранде. Память беспорядочно воспроизводила отдельные смутные картинки, словно размытые завесой тогдашнего ливня. Последние полчаса перед отплытием на «Конни» непрерывно толокся народ. Несколько человек укрылись в каюте от дождя. Другие спускались на борт просто для того, чтобы попрощаться со мной и Чиннмарком. Выходило, что на яхте побывали чуть ли не все члены обоих экипажей.

Мысль о том, что виновник аварии – один из моих товарищей, терзала меня. Словно я предавал их, допуская такую возможность. Но кто же еще? Сливное отверстие не могло быть открыто ночью, тогда «Конни» пошла бы ко дну еще в гавани. Насколько я мог судить, диверсию подготовили за полчаса, от силы за час до начала буксировки. И я мог поклясться, что в это время поблизости от яхты не было никаких посторонних лиц.

Может, какой-нибудь аквалангист подплыл под водой к «Конни» и снизу затолкал нож в трубу? Нет, это исключено. К тому же это непременно было бы замечено кем-нибудь из нас.

– Ты не заболел, Морган?

Я не заметил, как Мартин подошел ко мне сзади.

– Здоров как бык. – Я выжал из себя смех.

– А выглядишь хуже черта.

– Спасибо за комплимент!

Мартин покачал головой и спустился в кокпит. Что это он так пристально меня рассматривает? Может быть, неспроста?

Нет, Морган, остановись. Ты уже начинаешь подозревать своих лучших друзей.

Внезапно меня осенило. Ну, конечно! Решение выглядело так просто, что я облегченно рассмеялся. Все подозрения на счет моих товарищей разом отпадали. Мой нож вполне могли засунуть в гальюн днем раньше. Или ночью. Кто угодно мог это сделать!

Скажем, так: злоумышленник прокрался на борт в темноте. Это было несложно, никто не караулил «Конни». Сначала он заклинил клапан моим ножом. Но этим дело не ограничилось: он закупорил слив снаружи. Чтобы вода не проникала внутрь рагьше времени. И подобрал для пробки не твердый, крепкий материал. Напротив, он взял такой предмет, который выполнял бы свою роль, лишь пока «Конни» тихо покачивалась у пристани. Зато неизбежно выскочило бы в море, на крутой волне. Освободив тем самым отверстие.

Господи, до чего же просто. Я сам мог бы сделать это в два счета. Следовало только взять какой-нибудь не слишком твердеющий материал. И чтобы он не оставил следов. Даже обычное тесто сгодилось бы. Или круглый кусок толстого картона. При сильной качке он быстро размок бы. Открыв морю свободный проход в чрево «Конни».

Я громко рассмеялся. От всей души. Словно услышал хороший анекдот.

Мартин выглянул из кокпита.

– То-то, совсем другое дело, – улыбнулся он.

– Ты прав, Мартин… – сказал я. – День в самом деле прекрасный!

К этому времени мы уже приблизились к Гётеборгу и различали очертания берега. На море словно опустилась темная бархатная завеса. Красиво так, что у меня в груди защемило.

Парни дядюшки Яльмара на верфи были предупреждены, и «Конни» с ходу легла на слип. Плавно заработала лебедка, и салазки с яхтой, скрипя, поползли по рельсам. Тридцать четыре тонны дерева и металла медленно и величаво выбрались на твердь.

«Конни» вернулась домой в полной сохранности.

Получив «добро» от Билла Маккэя, я позволил себе неделю отдохнуть. Вечера были заполнены Моникой – телефон выключен, никаких яхт, никаких парусов. Семь дней и семь ночей вдали от Билла, «Конни», «Папенькиных мальчиков» и «Маменькиных сынков». Зато рядом с Моникой. Только Моника и я. И упоительная близость.

– Морган, ты не задумывался над тем, что счастье чаще всего состоит из кратких мгновений, минут, секунд? – философически осведомилась Моника, когда на седьмой день я пожаловался на то, как быстро пролетела неделя.

Возможно. В таком случае мы с ней превратили эту неделю в секунду, ладно, пусть минуту.

Каждый раз, когда мне вспоминались Учтивый господин, разорванные счета, диверсия на яхте, я гнал эти мысли как незваных гостей.

Это была одна из самых чудесных недель в моей жизни.

Середина декабря. За грязными окнами парусной мастерской кружили снежинки. Уже в ноябре антициклон с севера принес похолодание. Морозы вгрызлись в неутепленные летние постройки Марстранда так, что трещала древесина.

В мастерской все электрокамины, какие удалось добыть, излучали красные киловатты раскаленными спиралями. Но и они не могли изгнать из углов курзала сгустки промозглого воздуха.

Кронпринц и его товарищи кутались в шарфы и вязаные кофты.

– Черт дери, масло в швейных машинах загустело до невозможности! – вырвалось у Кронпринца.

Игла с трудом пронизывала парусину, и полчища бранных слов парили над досками пола, истертого каблуками танцоров. Можно было подумать, что брань помогает: зигзаги швов соединяли полотнища, превращая их в паруса. Несмотря на холод и густое машинное масло.

Судя по снежным вихрям, антициклон выдохся, и на смену ему приближался циклон.

На верфи «Ринген» умельцы дядюшки Яльмара и Билл Маккэй с первого ноября секцию за секцией соединяли вместе большие формованные листы алюминия по мере их прибытия в Марстранд на больших грузовиках.

– С алюминием яхта будет на тонну легче, чем если бы мы использовали дерево или пластик… – объяснил Мона Лиза, зайдя к нам с Георгом в контору покурить и выпить чашку кофе.

Глаза его горели не хуже сигареты. Под красным кончиком носа растаяла ледяная капля.

Билл редко заходил в мастерскую, большую часть суток проводил на верфи. Тщательно проверял каждый паз, каждую заклепку. Не зная покоя, то забирался внутрь алюминиевого каркаса, то сновал вокруг него. Неугомонный. Педантично въедливый.

Один за другим срастались листы алюминия. И все отчетливее вырисовывался облик творения Моны Лизы – претендента на Кубок «Америки».

Подходы к эллингу строго охранялись. Только узкий круг посвященных допускался внутрь. Мы с Георгом были включены в этот круг, и за пять дней до сочельника Билл явился к нам с белозубой улыбкой на лице, припорошенном металлической пылью.

– Айда на верфь, парни, глотнете вместе с нами горячего глинтвейна, – сказал он. – Настало время рождественских подарков.

– Наконец-то разумное предложение, – отозвался я.

Мы оторвались от чертежной доски. Работа с утра не ладилась. Георг сделал четыре наброска малого генуэзского стакселя, и все четыре после замеров штормового стакселя Теда Худа для «Интрепида» и продолжительной дискуссии были нами забракованы и отправились в мусорную корзину.

– Согреем душу стаканчиком, сразу выдаст нужные идеи, – сказал я, хлопая моего товарища по спине.

Судя по его лицу, он не очень полагался на такой рецепт.

Спускаясь вниз к катеру, мы основательно продрогли. Снег скрипел под ногами, ветер при минус восьми и при семидесяти процентах влажности обжигал скулы. Билл плотно затворил дверь каюты на катере, и маленький электрокамин в правом углу скупо отмерил нашим телам несколько градусов тепла. Билл потер руки над камином.

– Черт возьми, парни, продвигаемся к цели, – произнес он, посмеиваясь.

У него было отличное настроение.

– Похоже на то, – отозвался Георг.

Нам не понадобилось предъявлять пропуска дежурному, который отворил двери эллинга. В промозглом воздухе плавал уютный запах пряностей, в углу шумел примус, на котором грелся полный котелок глинтвейна. Как только мы вошли, Мона Лиза снял котелок с примуса и разлил напиток по бокалам. Я видел это краем глаза, главное внимание было сосредоточено на претенденте.

Обшивка готова. Отливая серебристым блеском, гармоничный корпус покоился на деревянной клетке. Образцовое творение.

– Ну? – произнес Билл, стоявший за моей спиной.

– Восхитительно!

Мы подошли ближе, наслаждаясь зрелищем. Мона Лиза принес бокалы с вином, взволнованно глядя на наши лица.

– Ну, что скажете? – беспокойно справился он.

– Чертовски хороша, – ответил Георг.

Мне нечего было добавить, и я ограничился кивком. Мона Лиза просиял, словно ребенок.

– Спасибо на добром слове.

– Рождественский подарок! – гордо сказал Билл. Что ж, мало кто мог рассчитывать на лучший подарок к Рождеству.

– Выпьем за претендента! – Билл поднял свой бокал.

Мы чокнулись. Глинтвейн приятно обжег горло.

– Теперь остается выяснить, разовьет ли она скорость, какая нам нужна… – продолжал Билл, глядя на Мону Лизу.

– Разовьет, – уверенно ответил тот. – Был бы рулевой достойный.

– Тогда нет вопросов, – невозмутимо отчеканил Билл.

Я рассчитывал провести рождественские дни вместе с Моникой, однако из этого ничего не вышло, на праздники она уехала к родным в Хальмстад. Пришлось мне отмечать Рождество в обществе бутылки виски и голой елки. Домовые тоже мной пренебрегли, хотя на тумбочке возле дивана стояли две рюмки, которые я прилежно наполнял.

Мало-помалу все градусы из большой бутылки «Док-торс Спешл» перекочевали в меня. Рождественский вечер был из тех, которые предпочитаешь забыть возможно скорее.

Новогодняя ночь пролила бальзам на раны одинокого волка. Моника утром выехала из Хальмстада и всю вторую половину дня провела на моей кухне. Мне было запрещено совать туда свой нос. Итогом явился великолепный новогодний ужин а-ля Моника. Филе в соусе с красным вином, жареный мелкий картофель, кочанный салат с слабым французским уксусом. Мы запивали кулинарный шедевр кроваво-красным «Божоле Патриарх».

Все рождественские дни мы сильно скучали друг по другу. И это явилось отменной приправой к любви.

Без пяти двенадцать я откупорил покоившуюся в ведерке со льдом бутылку французского шампанского. Глядя в глаза друг другу, мы торжественно произнесли новогоднюю здравицу.

Моника вручила мне плоский сверток, перевязанный серебристым шнуром.

– Новогодний подарок, – улыбнулась она.

– Ну, что ты, зачем, – вяло запротестовал я.

В свертке лежало мягкое темно-зеленое мохнатое полотенце. Точно такими я всегда кутал шею во время плаваний. На зеленом фоне причудливыми белыми буквами вышито «МОНИКА».

– Наверно, в новом году мы не часто будем встречаться, но я все равно буду висеть у тебя на шее… Куда бы ты ни подался.

Моника улыбнулась, однако без особой радости.

Я молча поцеловал ее. Согласно учебнику психологии, сейчас было бы совсем некстати затевать разговор о гонках и Кубке «Америки».

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Ты должен слиться воедино с твоей яхтой – или она должна стать частью тебя.

Бас Мосбахер, рулевой «Интрепида» в 1967 году

10

Специальные пригласительные билеты (оформление вызывало в памяти адвокатскую контору Марк и Леффлер) извещали о спуске на воду и крещении претендента. 18 марта в 13.00.

Утро мы с Георгом провели у чертежной доски, затем вместе отправились на верфь на Коровьем острове. В честь торжества облачились в синие клубные пиджаки и белые сорочки с галстуком.

– Будь человеком, приятель, пропусти меня!..– Перед нами на территорию верфи пытался пробиться рыжебородый малый без шапки, в темно-сером велюровом пальто.

– Без пригласительного билета не могу. – Дежурный у входа был неумолим.

– Но вот же у меня корреспондентское удостоверение!

– Может, святой Петр и пропустил бы тебя с ним, но здесь ты не пройдешь!

Рыжебородый выдал что-то неразборчивое. Во всяком случае, не объяснение в любви. Наконец пожал плечами и побрел прочь вдоль ограды. Сумка с фотоаппаратом ритмично била его по бедру.

Хотя мы с Георгом здесь были свои люди, пришлось предъявить пригласительные билеты. Этот страж был из породы героев, беззаветно преданных своему долгу.

На стапельной тележке лежала несравненной красоты лодка – наш претендент.

Яхту озаряли ржаво-красные солнечные лучи, пробившиеся сквозь пыльное слуховое окно эллинга. Нанесенный поверх белой грунтовой краски, искрился темно-зеленый полиуретановый лак.

Я вспомнил шарф, подаренный Моникой, и улыбнулся. Судьба распорядилась, чтобы цвет шарфа совпадал с окраской яхты. Чем не добрая примета.

– Чертовски хороша! – вымолвил Георг.

Оценка справедливая и исчерпывающая, не нуждающаяся в дополнениях.

– Добро пожаловать, господа. – Рядом с нами возникла Анетта Кассель.

По случаю знаменательного события она куталась в серую енотовую шубку, отменно сочетающуюся с цветом глаз и волос. Словом, тоже была чертовски хороша. И тоже нечего добавить, кроме того, что такая красота стоит дорого.

Анетта была вооружена ослепительной улыбкой и двумя бокалами. То и другое предназначалось нам.

Подошел Билл Маккэй, кивком указал на бокалы:

– Отлично, парни, вижу – у вас крепкая опора.

– Уж я стараюсь для наших гостей, – сказала Анетта.

Человек с нормальным музыкальным слухом не мог не уловить особые нотки в ее голосе. Мы с Георгом переглянулись. У него со слухом тоже все было в порядке.

– Будем здоровы, – улыбнулся Георг. Билл и я присоединились к его здравице. Хозяева и впрямь не пожалели усилий, чтобы гости чувствовали себя хорошо. Билл покосился на нас. Он понял, что мы поняли. Впрочем, их отношения с Анеттой были их сугубо личным делом.

Одежда Билла, как обычно, не отличалась пестротой: черный клубный пиджак, черная трикотажная рубашка, черные брюки, черные ботинки. Зато взгляд был светлее обычного – то ли от присутствия Анетты, то ли от свидания с претендентом.

Билл и Анетта оставили нас. Чертов Билл, старый змей.

Я осмотрелся вокруг. В эллинге собралось человек тридцать. В основном знакомые лица. Разумеется, пришел директор Хеннинг, явились также шеф его службы информации Рольф Баклунд, адвокаты Микаэль Леффлер и Томас Марк, мои товарищи Петер Хольм, Мартин Графф, Эрик Турселль, Кронпринц, швея и стряпуха Бритта, все парусные мастера, бригада дядюшки Яльмара, с которой нас сблизил почти год совместных трудов. Кучка седовласых мужчин, стоящих особняком, явно представляла правление Гётеборгского королевского общества парусного спорта.

Но главным действующим лицом был Мона Лиза. Надо ли говорить, что для него это был великий день. В честь такого события его сопровождала жена – маленькая толстушка с добрейшим лицом. Устремленные на мужа глаза ее сияли от радости и гордости. И сам он выглядел почти совсем здоровым.

Билл упруго вскочил на помост и похлопал в ладоши.

– Друзья!.. Все вы знаете, почему мы здесь собрались. Настал час спуска на воду лодки, которая через семь месяцев привезет домой Кубок «Америки»…

Продолжительные аплодисменты перебили его; первым аплодировал Мона Лиза. Затем снова заговорил Билл. Его речь была речью мужчины, ненавидящего проигрыш.

– Не стану благодарить никого в отдельности за то, что завершен столь важный этап. Мы – единая команда. Сегодня эта команда делает еще один шаг вперед. Будем же радоваться этому.

Он подал руку Анетте, помогая ей подняться на помост. Она сняла шубку и красотой обводов ничуть не уступала новой яхте. Анетта Кассель тоже входила в нашу команду, служа ее украшением.

– А теперь предоставляю слово и дело крестной матери претендента – фрекен Анетте Кассель…

Кронпринц уже поднялся по лестнице на палубу яхты. Освободив подвешенную к носу на желто-синих лентах бутылку шампанского, он качнул ее вперед. Анетта ловко поймала бутылку на лету, поднесла ко рту и прильнула губами к этикетке. Многие пожелали бы в эту секунду быть на месте бутылки…

Короткая пауза. Затем низкий мелодичный голос Анетты:

– Сим нарекаю тебя, гордое судно, именем… «Викинг Леди»!.. Пусть на семи морях тебе сопутствуют счастье и успех!.. И пусть тебе будет дано выиграть Кубок «Америки» для наших парней!..

С этими словами она метнула бутылку в форштевень яхты. В воздухе рассыпались брызги французского виноградного сока. Было видно, что Анетта Кассель вкладывает душу в каждое движение. Как бы воплощаясь в «Викинг Леди». Не скажу, чтобы кто-нибудь из членов наших экипажей отнесся к этому неодобрительно.

По знаку Билла заработали лебедки.

«Викинг Леди» отправилась в свое первое странствие.

Тележка заскользила по рельсам, неся драгоценный груз с мерцающими каплями шампанского на темно-зеленых боках в дальний конец эллинга, где открывался выход в портовый бассейн. На волнах гавани играли солнечные блики.

Я поглядел на Мону Лизу. Он сильно волновался, мне показалось даже, что не брызги шампанского, а слезы окропили его лицо.

Внезапно – непонятная ослепительная вспышка, точно сверкнула молния!

Общее замешательство.

И тут же сверху новая вспышка.

Затем – тяжелый топот по железной крыше над головой, заглушивший поскрипывание лебедок.

Все ясно: кто-то фотографировал через слуховое окно.

Шаги удалялись в ту сторону, где с востока к эллингу примыкали складские помещения. Послышался глухой стук, и шаги стихли.

Билл уже был на полпути к выходу, я – в трех метрах позади него.

В свете солнца я рассмотрел между сараями на огороженной территории верфи темно-серое велюровое пальто.

– К сараям!..– крикнул я Биллу.

Расстояние между нами и беглецом быстро сокращалось, я уже видел рыжую бороду. Вот когда пригодились наши летние тренировки; борода же, наверно, забыл, когда последний раз бегал кросс.

На асфальтовой площадке выше малого слипа Билл догнал беглеца. Круто остановившись, тот повернул на девяносто градусов и выскочил на широкую цементную пристань. Слишком поздно обнаружил он свою ошибку: пристань обрывалась у воды.

Билл сбавил скорость и улыбнулся мне. Я ответил тем же. Когда Билл не торопясь пошел прямо на фотографа, мне вспомнился один из фильмов Яна Линдблада – как удав медленно подползал к оцепеневшему козленку.

Билл вежливо протянул вперед руку:

– Позвольте воспользоваться вашим фотоаппаратом?

Грудь фотографа тяжело вздымалась, точно море после шторма. Он хотел что-то сказать, но ему не хватало воздуха. Все же хватило сил рывком спрятать за спиной свой «роллейфлекс».

Билл приветливо улыбнулся, положил руки на плечи фотографа и развернул его кругом, словно тряпичную куклу.

– Возьми камеру, Морган.

Я забрал камеру и раскрыл ее, доставая кассету. Фотограф наконец отдышался и закричал:

– Не имеешь права!..

Я пренебрег его протестом. Вопросительным жестом указал на море, и Билл кивнул, улыбаясь.

Черная кассета описала в воздухе красивую дугу, сверкнула на солнце, шлепнулась в воду и быстро пошла ко дну.

Тем временем поодаль легла на воду «Викинг Леди», радуя глаз моряка.

Однако фотографа это зрелище явно не радовало. Ослепленный бешенством, он бросился на Билла, подняв кулак для удара.

Ему не следовало это делать. Билл легко отклонился в сторону и выставил ногу, которая изменила направление яростного броска бороды, так что тот, потеряв равновесие, сорвался с пристани в воду.

Плеск от его приводнения намного превзошел плеск от падения кассеты.

Восемнадцатого марта температура воды в Марстрандском фьорде отнюдь не благоприятствует купанию. В чем рыжебородый смог тотчас убедиться. Он поспешно подплыл к лестнице и не стал отвергать нашу помощь, когда мы протянули ему руки. Мне было его искренне жаль. Однако Билл явно не разделял моего сочувствия. Когда фотограф шагнул в сторону, спеша уйти, он задержал его.

– Минутку, молодой человек…

– Я замерзну тут, черт бы вас подрал.

С велюрового пальто стекала вода. Щеки, которые только что украшала роскошная борода, были словно густо вымазаны суриком. Хорошо еще, что «роллейфлекс» оставался у меня в руках, пока владелец купался в море. Я протянул ему камеру.

– Что ты делаешь здесь? – спросил Билл.

– Работаю, – пробурчал фотограф.

– Для кого?

– Тебе какое дело.

– На кого работаешь? – Голос Билла звучал так же, как на яхте, когда он командовал «поворот оверштаг».

В таких случаях надлежало подчиняться. И рыжебородый понял это.

– На одного мужика в городе… – негромко произнес он.

– Кто такой?

– Я не знаю его…

Глаза Билла дали ему понять, что такой ответ не проходит.

– Одно американское агентство, – добавил фотограф. – Обещал тысячу крон за хороший снимок чертовой яхты.

Похоже было, что теперь он говорит правду, и мы с Биллом поверили.

– У тебя в машине есть во что переодеться? – Билл вдруг заговорил точно заботливый отец. – А то можем одолжить тебе комбинезон.

– Есть.

– Тогда уматывай отсюда ко всем чертям, дружок!.. И больше не показывайся.

Борода – образец послушания – ринулся прочь от нас по пристани, не попрощавшись. Мокрая дорожка на цементе красноречиво свидетельствовала, что велюровое пальто – не самый подходящий купальник.

– Ну что, Морган, пошли обратно к нашим гостям… – сказал Билл.

Мы направились к эллингу, но перед входом Билл придержал меня за руку.

– Не нравится мне это… Похоже, янки добираются до нас.

– Янки?.. Кого ты подразумеваешь? Он помешкал с ответом.

– Ну-у… Тех, которые не хотят, чтобы мы выиграли Кубок «Америки».

– Синдикат? Нью-Йоркский яхт-клуб? Он пожал плечами.

– Многие предпочли бы, чтобы мы проиграли.

В эту минуту я был близок к тому, чтобы рассказать о своих злоключениях. Избиение, счета, японский нож… Но я промолчал. Почему? В глубине душе я знал ответ. Мне снова вспомнилась картина: Билл, беседующий на набережной с Учтивым господином.

– Не хватало, чтобы янки уже сейчас заполучили снимок нашей конструкции… – задумчиво продолжал Билл, глядя на портовый бассейн, где только что окрещенная «Викинг Леди» знакомилась с волнами и солнцем.

– Ты говоришь о форме днища? Билл кивнул: разумеется.

Впервые за все время нашего знакомства я увидел на его лице признаки тревоги. Сильной тревоги.

– Пойдем-ка, Морган, выпьем по стаканчику виски.

Наша с Георгом работа над парусами близилась к завершению.

Кронпринц и его товарищи основательно потрудились в холодном курзале, негнущимися пальцами ухитрились пошить все паруса по нашим чертежам. В кладовке, где хранилось вооружение «Интрепида» и «Конни», теперь лежал также комплект для «Викинг Леди». Два грота, шесть генуэзских стакселей и пять спинакеров. Для полноты соревновательного гардероба недоставало еще одного грота, двух стакселей и трех спинакеров. Над этими парусами как раз сейчас стрекотали швейные машинки в курзале. Когда управимся с ликовкой, можно считать, что черновая работа закончена.

– На верфи уже завершают оснащение «Леди» рангоутом и стоячим такелажем… – сообщил однажды Георг.

Сидя в его мастерской, мы готовили ликтросы для последних парусов «Викинг Леди».

– Как-то она пойдет под нашими парусами, – сказал я.

Георг придумал особый способ заваривать синтетические тросы. К обычной зажигалке он приделал кольцо конической формы. Проденет конец дакронового троса в кольцо, высекает огонь в зажигалке и крутит ее. Пряди плавятся в огне и накрепко соединяются.

– Ловко придумано, – заметил я.

– Без этой штуки я как без рук, – пояснил Георг. И добавил: – Скоро вся команда опять соберется. И пойдет работа до кровавого пота.

– Когда прибудет «Конни»?

– Точно не знаю, но должна быть здесь не позже десятого апреля. Слышал только, что во время буксировки на ней будут Мартин и Петер.

И Георг мигом заварил конец очередного троса. Девятого апреля к нам в конторку заглянул Кронпринц.

– Ведут на буксире «Конни», – сообщил он.

Мы спустились на пристань встречать. Борта лодки сверкали свежим лаком. Работяги на верфи Лонгедраг основательно потрудились, готовя к ве