/ Language: Русский / Genre:child_adv

Формула ЧЧ

Эмиль Офин

На страницах повести читатели встретятся с отважным мастером спорта, автоинспектором Щепкиным и с неуловимым рыжим нарушителем, познакомяться с всевидящим астрономом Ереминым, со Степкой-утопленником и с попавшим в беду шофером Николаем Курочкиным. С героями повести произойдет много приключений.

Офин Эмиль

ФОРМУЛА ЧЧ

Рисунки Л. Рубинштейна

КНИГА ПЕРВАЯ

Держу в руках огонь

Книга начинается с 19-ой страницы

— В другой раз, ребята. Идите домой. А ты, Игорь, задержись.

Когда все ушли, Инна Андреевна надела очки, отчего сразу сделалась строже.

— Этот молоточек… Где ты его взял? Вынул из рояля?.. Да?.. Отвечай.

Инна Андреевна не сердилась. Но было ясно, что она здорово расстроилась.

— На нашем рояле все равно никто не играет, Инна Андреевна, Если бы мама не твердила все время: «Ну, что это за дом без инструмента!» — папа и не купил бы. Да его уж два года не открывают. Никто бы и не догадался, если б тетя Настя не наябедничала.

Инна Андреевна вздохнула и села на табурет.

— Ты не понимаешь, что ты натворил, Игорь. Во-первых, — испортил инструмент, во-вторых, ты принес молоточек в школу, в физический кабинет. Теперь мне придется идти и объясняться с твоими родителями. А что я буду говорить?..

Игорь молчал. Действительно, что будет говорить Инна Андреевна, когда он сам не решился ничего объяснить отцу, а просто удрал на улицу через окно.

Инна Андреевна махнула перепачканной в саже рукой и пошла в учительскую.

Игорь постоял с минуту, раздумывая. Потом собрал свои учебники и сунул их за пояс. Пошел было к двери, но вернулся. Его сооружение можно ещё восстановить. Ведь столько труда затрачено на подготовку этого опыта! Катушка с молоточком по-прежнему лежала на столе. Только что её держала в руках Инна Андреевна. А как она здорово знает электричество, — реле защиты!.. И зачем только она носит эти очки и это коричневое платье? Ей хотя бы одно такое, как у мамы.

Игорь вынул из катушки молоточек, обтёр его и спрятал в карман.

Внизу во дворе его ждал верный Симка.

— Я ещё раз обследовал стену, Ига! Влезть невозможно, будь я проклят! Даже Шерлок Холмс не смог бы. Что будем делать?

— Пойдём, не до этого, — отмахнулся Игорь.

Глава третья

ДЛИННЫЙ ДЕНЬ

Игорю никогда не приходилось бывать в пионерских лагерях. Летом, едва кончались школьные занятия, мама увозила его на юг. Вагон катился от холодного Финского залива до теплого Черного моря почти трое суток; мама все время играла в карты с попутчиками, а Игорь смотрел в окно. За окном летел паровозный дым, мелькали станции, плыли однообразные поля; по ним, через холмы и поникшие под дождем перелески, через долины и реки шагали металлические мачты-великаны. Великаны были разные — у одних руки на уровне плеч согнуты в локтях и опущены вниз, у других косо подняты вверх, У третьих широко раскинуты в стороны, но всегда они держали в руках провода и несли их издалека и, как видно, очень далеко. Куда — Игорь не знал и спросил у мамы. Мама, прежде чем ответить, сердито воскликнула: «Опять у меня сплошной мизер!» Потом немножко подумала и сказала: «Это для того, чтобы люди могли говорить по телефону». А старенький генерал, который всё время называл себя: «Я — пас», посмотрел на маму и заметил: «Гм… Конечно, и для телефона. Но в основном для того, чтобы горел свет, работали заводы, ходили электропоезда… Я — пас, Ксения Ивановна… Понятно, молодой человек?»

Игорь мало что понял тогда. Но, может, именно в ту пору своего детства он начал интересоваться всем, что имело отношение к электричеству. К тому же, чтобы добраться до большинства всяких электрических штук, надо на что-то залезть, куда-то вскарабкаться, а это всегда было для него самым заманчивым делом, благо со второго класса взрослые уже не служили помехой: Глафиры не было, она давно вышла замуж за белозубого грузчика Семена, а заменившая её тетя Настя каким-то чудом сумела уговорить маму, что Игорь уже большой и его не надо встречать после школы. Теперь уже никто не мешал убегать на набережную, где ползал по рельсам подъёмный кран. Вот тут-то и выяснилось, что Игорь может пройти из конца в конец по одному рельсу, не раскачиваясь и не пританцовывая, как Симка Воронов или Славка Оболин. А как он удивил их и напугал, когда в самый ледоход прошел по перилам гранитного мостика через Фонтанку! Симка тогда долго бил себя в грудь и убежденно повторял: «Ты, Ига, человек без равновесия, будь я проклят! Тебе надо — в цирк!»

Но цирк не очень привлекал Игоря. Ясно, артисты здорово работают на трапециях, но зато там нет электрических машин, которые могут поднимать в воздух куски домов. Там все ненастоящее, какое-то игрушечное — лестнички, самолетики, конструкции. Артист влезает под купол. Подумаешь! Он же застрахован сеткой или привязанной к талии веревкой. А вот Игорь однажды видел, как монтажник стоял, ухватившись за переплет стальной мачты, и свободными руками зажигал папиросу; горелая спичка летела до земли чуть не полминуты. И никто монтажнику не хлопал, и ни с кого не брали денег за то, чтобы посмотреть на это.

Нет, в цирке не увидишь и десятой доли того, что можно увидеть в городе.

И все-таки в это воскресенье Игорь решил пойти в цирк: надо же увидеть того мужчину, который вытащил его из бадьи.

Утром отец, в пижаме и в туфлях на босу ногу, сидел за столом перед стаканом чая и пытался читать газету, а мама вела на него очередную атаку.

— Прямо-таки смешно: у Костиных давно «Авангард», у доцента Брянцева — «Темп», и только у профессора Соломина вот уже три года этот допотопный «КВН»!

— Но почему же допотопный? Обычная схема, линза, нормальная видимость. — Отец машинально взглянул поверх очков в угол столовой, где всегда стоял телевизор, потом поискал глазами по комнате. — Что это значит, Аксинья? Ты продала его?

— Ну что ты! Кто польстится на такое старьё? Я просто выставила его в чулан.

Отец вздохнул, посмотрел было опять в газету, но тут же с безнадежным видом отложил её.

Игорь сказал:

— Дай мне денег, мама.

— Ничего не получишь, пока не доешь котлеты. И как ты держишь вилку? Зачем тебе деньги?

— Сколько можно есть котлет? Меня от них тошнит. Я пойду в цирк.

Мама удивилась:

— Ты же не любишь цирк.

— Там сегодня гимнасты из Узбекистана. Дай, мама, на два билета. Мы пойдём с Симкой Вороновым.

— Ну хорошо, идите. Только не смей покупать там в буфете всякую гадость и не садись близко к арене…

Но Игорь взял билеты на места именно у самой арены, а на оставшиеся деньги купил себе и Симке соевых конфет.

Симка смотрел на товарища преданными глазами, а когда на арене показывали трудный номер, горячо шептал:

— И ты бы так смог, если бы потренировался. Правда, Ига? А Лерка — задавака. Мы ей утрём нос — влезем на стену! Будет знать, как подначивать.

Выступление гимнастов было последним в программе. Узбеки выбежали на арену в национальных костюмах — смуглые, скуластые, с узкими глазами и черными волосами — все на одно лицо. Да ещё они так быстро летали с трапеции на трапецию, — ну как тут различишь, который из них с родинкой на щеке?

Но вот погас свет, заиграла одинокая скрипка, темноту прорезал голубой луч прожектора, и перед глазами Игоря ожил плакат, виденный им на заборе. Под куполом, на металлической площадке стоял человек. Он не взмахивал руками и не кланялся зрителям, чтобы вызвать аплодисменты. Он стоял, скрестив руки на груди и задумчиво опустив голову; и это как-то подходило к льющейся из темноты тихой музыке. Потом он снял с себя яркий халат и отбросил его, не глядя. Халат медленно падал, трепыхаясь, как на ветру; за ним следовал луч прожектора, и все увидели, что внизу нет сетки. А когда халат со слабым шелестом коснулся опилок на арене, Игорю сделалось холодно, по спине побежали мурашки.

Совсем тихо стало в цирке. Замолчала скрипка. Сейчас посыплется горох из барабанов и человек взмахнет руками, перед тем как… Но барабаны молчали. Не меняя позы — голова опущена, руки скрещены, — человек ступил на канат и пошел по нему медленными обыкновенными шагами, как ходят у себя по комнате. Вот он дошёл до середины каната и остановился. Сейчас-то уж наверняка ударят барабаны. Неужели будет делать сальто? Ведь внизу нет сетки и к его поясу не пристегнута веревка!.. Игорь съежился и напрягся, будто он сам стоял на канате.

Но барабаны опять не ударили, а гимнаст не стал кувыркаться и испытывать нервы зрителей. Вместо этого он снял подвешенную через плечо маленькую гармонику и заиграл. В луче прожектора горела осыпанная блестками гармоника, и так же, казалось, переливалась, журчала мелодия, замирала под темным куполом цирка.

И Игорь вдруг забыл — да, наверно, и все в цирке забыли, — что под ногами музыканта — тонкий зыбкий трос, а глубоко внизу на опилках арены лежит халат…

Уже ударили барабаны, уже зажегся свет, а Игорь даже не заметил, как музыкант спустился на арену. Он стоял в двух шагах от барьера, такой простой — в руке халат, через плечо гармоника — и кланялся.

На щеках артиста не было никакой родинки. Да и ростом он был намного ниже того мужчины.

Игорь потянул Симку за рукав:

— Пойдём…

Возле самого дома Игорю повстречалась Лера. В этом не было ничего особенного — Лера живет поблизости. Но сейчас она вышла из парадной Игоря.

— Ксения Ивановна сказала, что ты в цирке. Я уже хотела идти встречать тебя туда. Не подумай, пожалуйста… Я заходила как председатель отряда. Для тебя есть пионерское поручение.

У Леры были красные туфельки на немножко высоком каблучке и красная сумочка в руках. Синие глаза как всегда, чуть косили, — только на этот раз не насмешливо, а скорее сердито.

— Пойдём, я расскажу тебе все по дороге.

Она взяла Игоря за руку и потащила за собой.

— Понимаешь, в нашем доме живет одна женщина, пенсионерка. Но не старая, а просто у неё плохо двигаются ноги. Я познакомилась с ней потому, что её Катя — такая малявка из второго «В» — все за мной ходит. Так вот, у них испортилось радио, а дома нет мужчин. Приходил монтёр, сказал, что репродуктор никуда не годится, и ничего не починил. А ведь Катина мама не может сходить ни в кино, ни в театр. Для неё радио — это всё. Понимаешь или нет? Ты сам сделал реле защиты, а тут всего-навсего какой-то репродуктор! Неужели не исправишь?

Лера говорила так сердито, как будто он, Игорь Соломин, испортил этот репродуктор. Они прошли во двор соседнего дома, поднялись на второй этаж, и Лера нажала кнопку, под которой было написано: «К Фроловой — 3 раза».

Остроносая девчонка открыла дверь, да так и застряла на пороге, глядя круглыми глазами на Игоря. Игорь тоже смотрел на неё.

— Что такое? — спросила Лера. — Ты знаешь её, Соломин?

Ясно, знает. На девчонке то самое платье, с полинялыми полосками, в подол которого она спрятала белого котёнка. Да вот он и сам крадется по коридору боком, с поднятым хвостом.

— Мурлыня, — позвал Игорь.

Сбоку открылась узенькая дверь; из неё вышел толстый человек в пижаме, с полотенцем через плечо. Котенок испуганно прыгнул в сторону, шмыгнул под вешалку. Толстяк покосился на детей, недовольно сказал:

— Закройте дверь. Вечно устраивают сквозняки. — Он прошлепал ночными туфлями и скрылся в глубине коридора.

Катина мама сидела у окна в кресле, из которого сбоку выпирали пружины; рядом стояли прислоненные к стене костыли. Она распутывала моток разноцветных шерстяных ниток.

— Катерина, дай стулья. Садитесь, ребята. Спасибо тебе, Лерочка. И вам спасибо.

За что спасибо? Он же ещё ничего не сделал… Где этот репродуктор? Ага, вот он висит над комодом.

Игорь встал на шаткий табурет и приняли за дело.

Репродуктор действительно оказался хоть брось: диффузор порван, на регулировочном болтике забита резьба — никак не поймать нужное положение, — то получается писк, то хрип. Игорь даже вспотел. А тут ещё эта Катьку угощает какой-то подгорелой лепешкой, — видно, сама пекла. Он машинально ощупал карманы. «Эх, Симка-обжора. Слопал все конфеты, хоть бы одну оставил.»

Катя пошепталась о чем-то с мамой и Лерой, и те вдруг начали смотреть на Игоря такими глазами, что ему вовсе сделалось невмоготу.

Он провозился больше часа. В конце концов репродуктор стал работать, правда, с дребезжанием. На прощанье Катина мама долго держала руку Игоря и повторяла: «Спасибо вам, спасибо…» А когда он вышел на улицу с Лерой, та тряхнула кудряшками и сказала:

— Я знаю, как ты влез на кран, как спас котёнка. Но почему ты об этом не рассказал, Игорь? Вот ты, оказывается, какой…

Но какой, — она так и не объяснила, а немножко смутилась, и это было удивительно, потому что Лерка — такая задавака…

Она ушла, постукивая красными каблучками. А Игорь ещё постоял у ворот её дома. Мысли, перепутанные, как моток разноцветных ниток, что лежали на коленях у Катиной мамы, сразу влезли в голову. Лера… Ясно, она лучше всех девчонок в школе. Вот и о Фроловых беспокоится. Игорю вдруг стало неловко, будто это он виноват, что девятилетняя Катька сама печет какие-то оладьи, а комод у них обшарпанный и из кресла выпирает пружина…

Игорь не заметил, как наткнулся на встречного мальчишку.

— Ты куда прешь, балда! Ослеп?

Нет. Игорь не ослеп. Он хорошо видит широкие плечи и темные вихры мальчишки.

— Зачем ты отнял у девочки котёнка и бросил его в бадью?

— Какого котёнка? Ты что, по носу захотел?

Игорь отступил на шаг, опустил свою остриженную под бобрик голову и ткнул ею мальчишку в живот.

От неожиданного толчка тот упал, Игорь дал ему приподняться и опять свалил ударом в плечо. Мальчишка заорал:

— Ленька! Васька! Ко мне!

С противоположного тротуара бежали его товарищи. Игорь не стал их дожидаться. Пустился к своему дому и полез вверх по водосточной трубе. Мальчишки карабкались сзади. Но Игорь уже шел по карнизу. Последовать за ним ни один из трех не решился.

Игорь заглянул в свою комнату, встал на подоконник и тихо спрыгнул на коврик возле кровати, — если мама узнает, каким путём он иногда возвращается домой, все будет кончено — окно закроют намертво.

Дверь в столовую была приоткрыта. Оттуда доносился голос отца:

— Возможно, возможно. В этом есть что-то правильное. Но как вы практически представляете себе осуществление всего этого?

И сразу возмущенный голос мамы:

— Какая же мать согласится?..

— Подожди, Аксинья. Дело же не в этом. Продолжайте, Инна Андреевна, прошу вас.

Инна Андреевна?.. Ясно, она собиралась прийти. Что же там происходит? Звякнула крышка чайника, прошуршал мамин шелковый халат, — она пошла на кухню. Игорь на цыпочках приблизился к двери и заглянул в столовую.

В углу на столике стоял новый телевизор — сверкающий лаком, большой, — рядом с ним сидела Инна Андреевна, заложив ногу на ногу и охватив сплетенными пальцами колени, на ней было всегдашнее коричневое платье, но на этот раз с узеньким белым воротничком.

— … Вам, Виктор Фомич, не только как ученому, но и как техническому руководителю завода! Ведь вы же в первую очередь страдаете от плохой квалификации молодых рабочих! Вам должны быть понятны все выгоды такой системы. И дело не в том, как провести её в жизнь. Гораздо труднее убедить людей. Они боятся изменить что-либо в налаженном, установившемся! Вот же в некоторых школах ищут и находят. Ну и я ищу… А директор нашей школы, тот говорит: «Вы, товарищ Афонина, читаете ученикам газеты и журналы о достижениях рабочих — электриков, механиков. А какое это имеет отношение к уроку физики? Ведь есть, мол, твёрдая программа. Что скажут в гороно? Разве такие очерки утверждены для чтения в школе? А когда я предложила купить слесарный инструмент и пригласить инструктора — так он тянет, не решается.

Вошла мама. В одной руке она несла вазу с яблоками, в другой — торт.

— Инна Андреевна, милочка, умоляю вас, хотя бы ради воскресенья, не говорить обо всей этой технике. Ни к чему хорошему она детей не приводит. Не хотела вам рассказывать, но вижу — придется. Мой Игорь испортил рояль…

Отец сердито потер лысину.

— Да. Вынул зачем-то из него молоточек. Безобразная история… Чему вы улыбаетесь, Инна Андреевна?

— Извините. Я вспомнила случай, когда один мальчик тоже испортил рояль. Вырезал из него струны, чтобы сделать растяжки для модели самолета.

— Вот видите, к чему приводит ваша техника! — торжествующе воскликнула мама. — Значит, не только мой сын ведет себя неприлично, А что это за мальчик? Он из этой же школы?

— Это было очень давно. Мальчика звали Андрюша Туполев. — Инна Андреевна исподлобья взглянула на маму.

Родители молчали. Особенно смущенным казался отец; он опять потер лысину, пошевелил губами, но так ничего и не сказал.

Инна Андреевна продолжала улыбаться.

— Безусловно, это не метод — портить вещи. Но если к ребенку вовремя приглядеться, понять его, научить трудиться и уважать труд, тогда, может, не было бы и испорченных роялей, и многих других трудностей, нелепых препятствий, через которые приходилось пробиваться в науку тому же Андрею Туполеву.

И тут Инна Андреевна рассказала про реле защиты. Она так говорила об этом опыте Игоря, о его способностях, что мама даже прослезилась.

— Боже мой! У Игорька, оказывается, — талант! Да если бы я знала, для чего ему нужен молоточек…

Игорю сделалось неловко: в самом деле, стоишь тут и подслушиваешь, как шпион. Он вошел в столовую.

— Я ещё вчера поставил молоточек на место.

— Ты уже дома? — удивилась мама. — Что-то я не заметила, когда ты пришёл.

— Здравствуй, Игорь, — сказала Инна Андреевна весело. — Что же ты не здороваешься?

Мама смотрела подозрительно. Только ещё не хватает, чтобы она догадалась насчет окна! Игорь поспешил вернуться к разговору о молоточке:

— Правда, поставил, Инна Андреевна. Можете сами проверить.

Инна Андреевна встала, подошла к роялю и, не присаживаясь, провела пальцами по клавишам.

— Первый раз слышу наш рояль, — сказал отец. — Вы играете, Инна Андреевна? Сыграйте, прошу вас.

Инна Андреевна покрутила стул, чтобы он был повыше, села.

— Не знаю, вспомню ли что-нибудь…

Сначала неуверенно, сбиваясь, затем все ровнее она заиграла что-то немножко радостное, немножко грустное — такое, отчего у мамы совсем потеплели глаза, а Игорю вспомнилась больная Фролова. И ему вдруг захотелось помочь ей…

Потом пили чай. Мама отрезала Инне Андреевне самый большой и красивый кусок торта. А когда учительница ушла, отец сказал:

— Ну, знаешь, Аксинья, Инна Андреевна — интересный человек, ценный. И очень хорошенькая женщина.

Мама снисходительно посмотрела на него.

— Неужели ты думаешь, что я доверила бы воспитание сына неизвестно кому? Да я знаю о ней абсолютно всё.

— Откуда же?

— Она живет в том же доме, что и профессор Глухов. Марта Михайловна знает всю её жизнь. Инна Андреевна в семнадцать лет вышла замуж, а через три месяца — война… Между прочим, к ней два раза сватался твой конструктор, Лев Васильевич. Ведь солидный же человек. Отдельная квартира, машина. Представь, — отказала. Так и живет одинешенька. Вот тебе и хорошенькая.

В этот вечер Игорь долго не мог заснуть. В окнах напротив давно погасло электричество, а он все ворочался… «Одинешенька». Какое грустное слово!.. Та женщина в кресле с выпирающей пружиной — тоже одинешенька, хотя у неё и есть Катька. Сидит, как прикованная, даже не может в кино сходить…

Игорь вдруг приподнялся на локте, помедлил, отбросил одеяло, встал и, тихо ступая босыми ногами, прошел через темную столовую. В прихожей он ощупью нашел дверь чуланчика, плотно закрыл её за собой и включил свет. Телевизор был тут. На нем стояли прошлогодние мамины боты и банки с мастикой. Он уже успел запылиться.

Игорь стер пыль с потускневшей полировки, обернул телевизор старыми газетами и сверху обвязал веревкой. Потом вернулся к себе в комнату.

Глава четвертая

ПОВЕРЖЕННЫЕ ВЕЛИКАНЫ

Ещё не было и восьми часов, когда Игорь вышел из своей парадной. Утренний холод бодрил, словно подталкивал спину. По улице шла красная машина-пылесос и слизывала с асфальта огрызки яблок, бумажки от конфет, окурки. У дома, где живет Лера, человек с сумкой за спиной приклеивал к щиту газету.

Игорь свернул в ворота и начал подниматься по лестнице, но не задержался у двери, за которой жили Фроловы. Он взбежал на четвертый этаж и остановился перед маленькой одностворчатой дверкой — она вела на чердак.

На чердаке было тихо, пыльно и сумрачно. Только солнечный луч, проникший через полукруглое оконце в крыше, освещал натянутые между стропилами веревки и большой деревянный ларь в углу. Окошко было раскрыто. Игорь пролез в него и увидел мальчишку лет десяти; тот сидел на крыше возле печной трубы, обхватив руками коленки.

— Эй, пацан, ты чего здесь делаешь?

— Чего, чего? Не видишь, смотрю.

— На что смотришь?

— На что, на что? На город.

— А чего на него смотреть? — удивился Игорь.

— А интересно. Вот погляди-ка сам.

Игорь поглядел. Ничего интересного он не увидел. Насколько хватал глаз, вокруг торчали разные трубы и крыши, крыши, крыши. Высоковольтная опора на набережной, казалось, стоит совсем рядом, а чуть подальше высится круглая железная труба, — Игорь уже видел её за стеной школьного двора.

— А я тебя знаю, — сказал мальчишка. — Ты в нашей школе учишься, в седьмом «в». А я в четвертый перешел. Давай дружить…

Игорь повнимательнее посмотрел на мальчишку. Похоже, что он встречал его в школьных коридорах.

— Как тебя зовут?

— Клим, — с готовностью ответил мальчишка.

— Чего же ты, Клим, не идешь в школу? Ведь опоздаешь.

— Не опоздаю. У нас уже каникулы. Скоро в лагерь поеду. — Клим протянул руку. — Давай дружить.

Игорь пожал его руку, но не отпустил её.

— Вот и поезжай в свой лагерь. А отсюда уходи. А то ещё свалишься, мокрое место останется.

— Это мой чердак… — сказал Клим.

— Иди, иди, — сказал Игорь. — Он потянул за руку мальчишку и осторожно, но решительно протолкнул его в чердачное окно, — и не смей больше сюда лазить.

Мальчишка ушел, обиженно бормоча: «Это мой чердак» — а Игорь стал осматриваться, прикидывая, где бы получше установить антенну, и решил, что самое подходящее место — на краю крыши, у низкой и толстой кирпичной трубы, по соседству с крышей другого, такого же четырехэтажного дома. Между стенами обоих домов оставалась щель, узкое пространство, — можно легко перескочить, да зачем?

Игорь только слегка наклонился и, чтобы не поскользнуться на влажной крыше, держась рукой за трубу, заглянул в щель. Из темной глубины пахнуло сыростью. Что находилось на дне, рассмотреть было нельзя: туда не проникал дневной свет. Игорь подумал, что Симка наверняка назвал бы это место «Ущельем вечной тьмы» или как-нибудь в этом роде…

Десять минут спустя Игорь уже торопливо входил в школьный двор.

— На прошлом уроке вы задали мне вопрос: что находится за стеной школьного двора? Сегодня я могу ответить: мастерские Энергостроя. Что в них производят, мне узнать не удалось, потому что туда так просто не пускают. Но если вас это интересует, я попрошу нашего директора написать письмо начальнику мастерских, и мы устроим экскурсию туда. А сейчас я хочу познакомить вас с очерком, напечатанным в сегодняшней газете. Вячеслав, изволь сесть прилично: убери с парты завтрак и оставь в покое свои волосы. Причесывать надо было до урока.

Пока Инна Андреевна развертывала газету, Игорь быстро написал записку, свернул её и сунул сидящему впереди мальчику.

— Передай дальше.

Бумажка отправилась путешествовать по рукам… Наконец Инна Андреевна заметила её.

— Нина Логинова, что за записку передали тебе? От кого она?

Толстуха Нинка стояла вся красная, такая уж у неё глупая особенность — краснеть по любому случаю, и теребила в своих пальцах-коротышках злополучную записку. Ясно, сейчас все выложит.

— Это почерк Игоря Соломина, Инна Андреевна. Тут написано — Славке Оболину.

Инна Андреевна села, отложила газету и скрестила на груди руки.

— Видно, записка важная и срочная. Иначе её, конечно, написали бы в другое время. Ну что ж, пусть Вячеслав возьмет и прочтет её. Мы можем подождать.

Инна Андреевна сказала это без всякого раздражения. Наоборот, — очень уж спокойно, даже вежливо.

Славка встал, пожал плечами, взял записку, поднял её над головой:

Донос на гетмана злодея
Царю Петру от Кочубея.

За его спиной фыркнули. Лера негодующе оглядела класс.

— Это безобразие, ребята!..

— Хватит, — остановила её Инна Андреевна. — Продолжим урок. — Она поправила очки и придвинула к себе газету. — В этом очерке рассказывается о трудовом подвиге бригадира монтажников. Не так давно у нас под Ленинградом на одной из мачт высоковольтной линии лопнул кронштейн; он повис на проводе и мог его оборвать. К тому же в этом месте линия пересекает полотно железной дороги над другими проводами, которые питают током электропоезда. Кронштейн следовало немедленно поставить на место и приварить. Но это не так просто. Во-первых, есть правило: при таких работах в местах пересечения высоковольтных линий нельзя ни одну из них оставлять под током. А это значит, что на заводах должны остановиться станки, а на дороге — поезда, в театрах и больницах должен погаснуть свет. Во-вторых, кто решится работать на такой высоте без монтажной площадки? Строить её нет времени: каждую секунду провод может оборваться. Видите, ребята, электричество, которому мы уделяем столько часов на наших уроках, — какое огромное значение имеет оно в практической жизни и как важно уметь с ним обращаться! Вот товарищ Жансултан Алиев взялся устранить угрозу аварии. Мало того, он решил работать, не отключая тока.

Инна Андреевна зашуршала газетой, поднесла её к глазам.

«Свистел ветер. Дождь вперемежку со снегом проникал за ворот тужурки, стыли руки. А внизу с грохотом проносились электропоезда; в теплых, светлых вагонах люди читали газеты, закусывали, дремали. Они были спокойны: поезд привезет их вовремя. Конечно, они не могли знать, что в эти минуты где-то над ними в мутной ночной метели под лучом прожектора висит на тридцатиметровой высоте человек и в голубом пламени электрической дуги ведет по шву электрод…»

Инна Андреевна сделала паузу. Посмотрела на ребят поверх очков. На неё были устремлены внимательные глаза, Слушали все. Игорь сидел даже чуть приоткрыв рот.

«Угроза аварии была ликвидирована. Смелый монтажник товарищ Жансултан Алиев награжден почетной грамотой и денежной премией».

— Здесь напечатана фотография Алиева. Кто хочет посмотреть?

Инна Андреевна передала газету на первую парту Лере Дружининой и Нинке Логиновой.

— Вам бы тоже хотелось сделать что-нибудь такое же смелое и хорошее, правда?

Лера серьезно кивает, а толстуха Нинка ни к селу ни к городу краснеет.

Вот газета дошла до Игоря. Он склонился над ней и смотрит дольше всех. Рядом ерзает Симка.

— Дай мне!

Игорь не отвечает и не отдает газету. Он узнает это лицо. Он знает этого человека — тот самый, который полез за ним на кран спасать Катькиного котёнка.

Протрещал звонок. Все захлопали крышками парт, суют учебники в портфели. Лера уходит, даже не скосив глаза в сторону Игоря. Сердится. А чего здесь торчит Славка? Застрял в дверях и смотрит ехидно. Ясно, задумал какую-то гадость. Ну, подожди, злодей Кочубей, дай только выйти во двор!..

— Инна Андреевна, можно мне взять себе газету? — спрашивает Игорь.

— За сегодняшнее поведение тебя следовало бы наказать…

И тут вмешивается Славка:

— А вы сначала прочитайте, Инна Андреевна, что он написал мне.

Инна Андреевна немножко колеблется. Потом берет у Славки бумажку. На ней написано:

«Славка! Если когда-нибудь ещё хоть раз Инна Андреевна сделает тебе замечание, будешь бит. Лучше не попадайся мне на улице».

Учительница долго молчит. Потом неожиданно говорит:

— «Когда-нибудь» пишется через черточку. Она называется «дефис». — И вдруг обнимает мальчиков за плечи. — Ну почему вы постоянно ссоритесь? Ведь вы же самые настоящие друзья!

Симка Воронов вертелся во дворе около огромной автомашины, высоко нагруженной партами. Он ревниво оглядел Игоря и Славку, вышедших вместе из школьных дверей.

— Смотрите, какие колеса — в елочку!.. А у малышей — уже каникулы. Ихние парты увозят, а привезут какие-то новые, последней конструкции.

— Врешь, — лениво сказал Славка.

— Не вру! Мне говорил шофер. Он пошел подписывать путевку… Ты чего, Ига?

Игорь так и застрял на месте, показывая рукой вверх. Симка посмотрел и понял: машина стояла у самой стены, парты доходили почти до её верхней кромки.

— Другого такого случая не будет. Пошли! — скомандовал Игорь.

Цепляясь за веревки и по-обезьяньи работая ногами, мгновенно влезли на парты. Прыжок — и Игорь уже на стене. Симка заколебался, начал было примеряться, но Славка наподдал ему сзади ногой, и Симка — хочешь не хочешь — прыгнул к Игорю.

Трое мальчиков стояли на стене, крепко держась за руки, и смотрели на владения Энергостроя. Там раскинулся необъятный двор. На земле лежали мачты-великаны, как побитое войско. Многие без рук, без ног. В центре двора — низкое кирпичное здание; из его-то крыши и торчит железная труба. Через раскрытые окна виднелись огненные вспышки и слышны были гул и скрежет каких-то машин.

— А где же оборудование для межпланетной ракеты? — ехидно спросил Славка.

Но Симка не смутился.

— Может, вот оно, — и показал на сложенные под стеной большущие ящики разной формы — круглые, продолговатые, квадратные; на них намалёваны черной краской какие-то геометрические фигуры, цифры, непонятные надписи, — надписей много, но одна повторяется чаще других — «АКМЭ ПИОН».

— Здорово! — сказал Славка. — «Акмэ пион»! В этом что-то есть. Что бы это могло обозначать?

Симке только того и надо было. Его хлебом не корми, дай пофантазировать. Он сразу же торжественно поднял руки и вздернул свою лисью мордочку.

— Товарищи! Входя в таинственную, неизведанную Энергострану, поклянемся не давать друг друга в обиду. Один за всех — все за одного, Акмэ пион!

Внизу раздался гул мотора. Все трое поспешно обернулись.

Под стеной на мягком песке отчетливо были видны елочки — следы. Грузовик с партами уже выехал за ворота школьного двора.

Молчали долго. Славка поглядел на задумавшегося Игоря и с пафосом изрёк:

— Стоял он, дум великих полн…

А Игорь вдруг присел, сильно оттолкнулся ногами и спрыгнул на ящик во дворе «Энергостроя».

Симка заюлил, завертелся, но Славка воскликнул: «Акмэ пион!» — и опять дал Симке пинка ногой.

Перескакивая с ящика на ящик, мальчики спустились, как по лестнице, и вступили на чужую территорию.

— Терра инкогнита, — сказал Славка.

Неподалеку от пирамиды ящиков раскинулся однорукий великан. Вторая рука лежала отдельно от туловища на деревянных колобашках; над нею, как хирург, склонился человек; в его рукавицах шипел и бился фиолетовый огонек. Когда электрод касался металлической руки, раздавался гулкий сердитый рев, словно это стонал великан.

Человек, не прерывая работы, сказал чуть глуховато из-под маски:

— Ай, нехорошо. Зачем смотрите? Нельзя. Совсем глаза испортите.

— А почему? — спросил Симка.

Сварщик отложил держатель, выпрямился и поднял защитную маску.

Мальчики во все глаза смотрели на него. Игорь сказал дрогнувшим голосом:

— Здравствуйте, товарищ Жансултан Алиев.

Сварщик удивился. Он пристально посмотрел на Игоря и улыбнулся сразу всем своим скуластым лицом.

— Постой… Ведь это же ты! Зачем же ты удрал тогда? Нехорошо. — Жансултан снял рукавицу и протянул Игорю руку. — Давай, верхолаз, будем знакомы.

Товарищи с завистью смотрели на Игоря. Симка крутил лисьей мордочкой.

— А я вас тоже знаю. Мы сегодня вас проходили.

— Что?

— Про вас читала Инна Андреевна.

— Какая Инна Андреевна?..

— Это наша учительница, — объяснил Славка. — Она сказала, что мы должны стараться быть такими, как вы.

Жансултан сел на колобашку. Такой сильный, смелый человек, а тут растерялся. Сидит и повторяет:

— Инна Андреевна? Проходили?

Подошел кудлатый пышноусый дядька в синей спецовке.

— Что ещё тут за компания? Как сюда попали эти шпингалеты, Султан Ибрагимович?

— Не знаю. Кажется, перелезли через стену.

— Перелезли? Вот я вас всех сейчас в милицию! — Кудлатый оскалил белые зубы.

Но Жансултан улыбнулся, и мальчики сразу поняли: бояться нечего.

— Зачем пугаешь, Семён Трофимович? — сказал он. –

Ребята хотели посмотреть нашу работу.

Мимо проезжал грузовик. Шофер высунулся из кабины и крикнул:

— Трофимыч! Там жена пришла, дожидает тебя в конторке. Приказала немедля идти обедать.

— Стой! — гаркнул кудлатый. — А ну садитесь, путешественники. Я вас до проходной доброшу.

Игорь повернулся к сварщику.

— Султан Ибрагимович! Вы обязательно должны прийти к нам в школу. Инна Андреевна будет рада, и все ребята…

А Симка предложил:

— Хотите, мы за вами сами придём? Где вы живете?

— А вот на этой же улице, в общежитии Энергостроя.

— Мы обязательно прибежим за вами. Послезавтра у нас — физика. Пойдете?

Жансултан нерешительно развел руками.

— Не знаю. Вот как начальник, если отпустит…

— Что такое? — спросил Семён Трофимович. Симка толкнул Славку под бок.

— Объясни.

Славка рассказал все по порядку. Семён Трофимович слушал с видимым удовольствием. Потом зарычал:

— Какой тут ещё может быть разговор! Я даже приказываю тебе пойти!

Жансултан махнул ребятам рукой, опустил на лицо маску и снова взялся за держатель. А Семён Трофимович загнал мальчиков в кузов грузовика, сам сел в кабинку, и машина помчалась, ловко маневрируя среди поверженных великанов.

Возле конторы — маленького деревянного домишки — сидела на лавочке полная румяная женщина с косой, обернутой вокруг головы.

Игорь на ходу выпрыгнул из самосвала и бросился к ней.

— Глафира!

— Игорек!

Она обняла его и принялась целовать пухлыми теплыми губами. И прослезилась.

— Посмотри же, Сёма, какой он стал, как выровнялся! Да неужто не признаешь? Ведь через него мы познакомились.

Семён Трофимович сгреб Игоря в охапку, как когда-то на барже, внимательно посмотрел в лицо.

— Ну да — он! Он и есть… Ну чего ты, Глаша? Ну не расстраивайся. Даст бог, и у нас такой будет.

Симка и Славка стояли за воротами. Грузовик уже вывез их, а вахтер не впускал обратно.

— Акмэ пион! — напомнил Симка Игорю. Игорь встрепенулся.

— Дядя Семён, впустите моих товарищей. Я без них не могу.

— Ладно. Идемте все в мой кабинет.

«Кабинетом» оказалась комната без обоев, с садовой скамейкой и грубо сколоченным столом, заваленным кусками железа, моточками проволоки, изоляторами, вперемежку с бумагами, замызганной чернильницей и пресс-папье без промокашки.

Глафира села рядом с Игорем. Она ощупывала его, оглаживала; поправила воротничок, достала из сумки мандарин и сунула в карман его куртки. А Игорь смотрел на стену: там на гвоздях висели палки, скрепленные металлическими прутками в виде буквы «Т».

— Дядя Семён, откуда они у вас, телевизорные антенны?

— Ах, эти? Их у меня цех ширпотреба производит. Да, видишь, брак. Прутки плохо отшлифованы.

Игорь помолчал. Замялся.

— Ну-ну, в чем дело?

— Дайте нам одну… И вот этот моточек проволоки.

Он переглянулся с товарищами. Те ответили вопросительными взглядами. Однако Славка сразу же нашелся:

— Нам для школы нужно.

Не успел Семён Трофимович ответить, как Глафира сказала властно:

— Бери, Игорь. Что его спрашивать? Зарылся в своих железяках.

— Ну-ну, ты полегче…

Но Глафира уже сняла с гвоздя антенну и отдала её Игорю.

— Маму поцелуй от меня, отцу поклонись. Мы живём на набережной, в новом доме, квартира семь. Приходи в гости.

Когда вышли за ворота, Славка спросил:

— Зачем тебе эта антенна? Опять — реле защиты?

Игорь молчал. Симка обиженно протянул:

Если уж поклялись на верность, так какие могут быть секреты?

— Ладно… Все равно мне одному не донести телевизор. Тут Лера познакомила меня с одной больной теткой. В её доме живет. Сидит в кресле, не может ходить. Вот я и решил…

Дальше Игорь не успел рассказать, потому что на набережной показались трое мальчишек.

— Вон тот, вихрастый, сейчас будет приставать. Вы не лезьте, я сам… Только охраняйте меня сзади.

Славка молча вынул руки из карманов и встал справа от Игоря, а Симка поднял с земли камень и встал слева.

— Брось, — сказал Игорь. — Камнями дерутся только трусы. Мы им и так покажем.

Но мальчишки не завязали боя. Исподлобья оглядев Игоря и его товарищей, они перебежали на другую сторону, швырнули оттуда обломками кирпича и пустились наутек.

— Вот видишь, кто дерется камнями, — сказал Игорь.

Держа антенну за три конца, ребята промаршировали по набережной плечом к плечу, прокричали на углу три раза «Акмэ пион!» и разошлись, каждый в свою сторону.

Глава пятая

АКМЭ ПИОН

Крыша уже не была влажной. Она накалилась на солнце. Его лучи сверкали на куполе далекого собора, золотили реку. Отсюда она казалась узкой. Железная труба мастерских Энергостроя отчетливо виднелась вдалеке на фоне голубого неба. Игорь помахал ей рукой, как знакомой. Там ведь работают и Жансултан Алиев, и Семён Трофимович. И может, ещё не ушла Глафира. Игорь достал из кармана мандарин, мигом очистил его, съел и взялся за дело.

Антенна встала на место так, словно всегда и была тут. Проволока не даст ей упасть от ветра. Только надо потуже затянуть. Вот так…

Игорь отступил на шаг, чтобы полюбоваться своей работой, и в ту же секунду почувствовал, что крыша уходит у него из-под ног. Мелькнула мысль: мандариновая корка! Он забалансировал, но не удержался, шлепнулся на железо, на мгновенье повис над узкой щелью между двумя домами, цепко ухватившись за край крыши. Пустота медленно тянула его вниз. Он напряг все тело, изогнулся и, охнув от боли, уперся ногами и руками в одну стену, спиной — в противоположную.

Первый испуг прошел. Игорь начал лихорадочно прикидывать: наверх не выбраться, не хватит сил; уже немеет спина и в коленях — дрожь. Если сорвешься… Впервые в жизни Игорь ужаснулся высоты. Под ним была пустота — реально ощутимая, потому что каждую секунду он мог исчезнуть в ней…

Он стал осторожно спускаться: очень медленно перебрал ладонями по стене на несколько сантиметров ниже, потом сделал то же самое спиной и ногами. Так, ослабляя напряжение сначала в ладонях, потом в коленках, потом опять в ладонях и снова в коленках, он, царапая спину, двигался вниз. Он опускался все ниже в густеющий сумрак, сырость и холод. Полоска неба вверху делалась все уже, а когда она превратилась в голубую ленту, ноги наконец коснулись земли.

Игорь лежит на влажном мусоре и дышит широко открытым ртом… Однажды на юге он купался. Поднялся ветер, волны не давали подплыть к берегу. Вокруг купались взрослые, и никто не догадывался, что рядом Игорь выбивается из сил. Потом он долго лежал на прибрежной гальке и, как сейчас, дышал, дышал… Игорь подул на ободранные ладони, потер ноющие колени. А все-таки здорово он спустился. Вот бы Лера увидела. Интересно, где она сейчас? Ведь это же её дом…

Отдышавшись, Игорь встал и начал продвигаться в одну сторону боком, чтобы плечи не задевали за стены. Вот и конец пути, здесь нет выхода: эта стена — глухая перемычка между двумя домами. Он двинулся обратно. Сто пятьдесят семь шагов из конца в конец. И здесь — глухая стена; из-за неё чуть слышен какой-то гул, — может, уличный шум?

Игорь посмотрел вверх, приставил ладони ко рту, закричал:

— Э-эй! Помогите! Помогите-е!..

Голос заметался между отвесными стенами и заглох тут же над головой. Далеко в высоте голубела узкая лента неба. Теперь её голубизна, казалось, поблекла, как застиранное платье остроносой Катьки. Игорь лег на землю. Его знобило… На крыши этих домов может полгода никто не прийти. Что же делать? Ведь это — смерть. Долгая, голодная. Вот уже хочется есть и пить. Мама так и не узнает, что стало с ним. И никто не узнает — ни Лера, ни товарищи, ни Инна Андреевна. И у Катькиной мамы никогда не будет телевизора; он так и простоит, обвязанный веревкой, в темном чулане.

Лента над головой все бледнела, меркла, потом стала совсем белесой. И вот на ней слабо затлела одинокая звездочка. Говорят, будто белые ночи коротки. Это неправда, попробовали бы попасть сюда… Как хочется пить! Хоть бы дождик пошел. Какой там дождь! Звездочка горит, ни одна тучка её не закрывает.

Который час? Где теперь ребята? Наверно, пошли в кино. Симка — такой чудак, — Акмэ пион. А Славка? С первого класса они дружили, а в этом году он как-то переменился, стал напускать на себя что-то — язвит, насмешничает, особенно если рядом оказывается Лера. «Ну почему вы постоянно ссоритесь? Вы же настоящие друзья». Так сказала Инна Андреевна. Она — одинешенька. И он, Игорь, теперь одинешенек… Глаза слипаются, а все равно хочется пить и есть. Сердце стучит где-то над ухом. Тошнит. Может, он уже начинает умирать?..

— Игорь Соломин! Иго-орь!.. Игорь Соломин! Ты зде-есь?

Игорь с трудом открывает глаза. Звездочки не видно, её что-то заслоняет. Между стенами бьется крик:

— Ига! Ига-а! Ты где? Ты жив?

Словно пружина подбрасывает Игоря. Он вскакивает на ноги.

— Я здесь! Я жив!..

Наверху в три голоса кричат что-то, перебивая друг друга.

Игорь молчит. Он не может говорить. Лера и Славка начинают спорить о чем-то. До Игоря доносится звонкий Лерин голос: «Надо вызвать пожарных». Игорь пересиливает слезы, — ещё услышит Лера; только этого не хватало… Он просит:

— Не надо пожарных! Мама узнает.

— Твоя мама с Инной Андреевной ищут тебя по всему городу. Что делать, Ига? Как спуститься к тебе? — кричит Симка.

— Я тебе спущусь! Свернешь шею. — В голосе Игоря слышны нотки превосходства: он-то ведь сумел спуститься. Теперь он уже полностью овладел собой и командует: — Надо найти Жансултана Алиева. Он уже однажды вытащил меня из бадьи. Набережная, общежитие Энергостроя.

— Знаю, — отвечает Славка, — правильно. Держись, Игорь, Акмэ пион!

Одна голова исчезает.

— Ребята, у вас нет ли чего поесть?

— Сейчас принесу, Игорь, — отвечает Лера. — Я ведь живу в этом доме, потерпи минуточку.

Вторая голова исчезает. Симка спрашивает:

— Зачем ты спустился туда, Ига? Там что-то интересное, да?

— Как вы меня нашли?

— Твоя мама явилась к нам домой. Хотела узнать, куда мы пошли после школы… Ты меня слышишь, Ига?

— Слышу.

Как только она сказала, что тебя до сих пор нет дома, так я сразу начал действовать по методу Шерлока Холмса: антенна — раз, больная в кресле — два, Лерин дом — три, крыша — четыре! Только не понимаю, — зачем ты сюда спустился? Это недостающее звено.

Опять появляется Лерина голова, — сразу можно узнать по пушистым волосам.

— Игорь, где ты? Лови! — На землю упал пакет. — Мне пришлось рассказать все маме, а она сразу же позвонила твоей. Ой, что сейчас будет!

— Ничего не будет! Все будет в порядке. А ну, отодвиньтесь.

Это, наконец, Жансултан. Он говорит своим спокойным глуховатым голосом:

— Ай, нехорошо. Девочка лазит по крышам. Иди на чердак. Там твоя мама с ума сходит.

Жансултан становится над провалом и, так же как тогда, на кране, спускает в «Ущелье вечного мрака» веревку с петлей на конце. Игорь засовывает остатки пирога в рот — никогда он не ел ничего вкуснее — и садится в петлю…

Наверху удивительно легко дышалось. Раскинувшийся вокруг город показался каким-то по-новому прекрасным; хотя было светло, но мосты и улицы искрились цепочками зажженных фонарей и от этого выглядели праздничными.

Симка и Славка радостно затормошили Игоря, принялись расспрашивать, что да почему. Все четверо прошли, грохоча, по крыше. Жансултан приговаривал на ходу:

— Не понимаю, как ты уцелел. Ай, быть тебе верхолазом. Вырастешь — возьму в бригаду.

По лестнице бегом поднимались мама и Инна Андреевна. Позади шли милиционер, дворник и незнакомый усатый мужчина. Мама вцепилась в Игоря и сразу заплакала. А милиционер разглядел его и покачал головой.

— Долазился-таки, нарушитель. — И повернулся к усатому. — А вас, товарищ домуправ, придется оштрафовать. Тогда будете вешать замки на чердачные входы.

Внизу стояла легковая машина отца. Мама сказала шоферу, чтоб он возвращался на завод и сообщил главному инженеру, что его сын отыскался.

— А вы все пойдёмте, пожалуйста, к нам. Пойдёмте ужинать! — Щеки у мамы разгорелись, глаза блестели, шляпка съехала набок.

Игорь крепко держался за руку Жансултана, ловил каждый его взгляд, каждое слово.

— Мама! И он с нами…

— Ну конечно, господи! Ведь вы спасли моего сына.

— Зачем я? Это его товарищи.

Но мама — кто бы мог подумать! — его мама, у которой первое слово — «это неприлично», вдруг остановилась посреди улицы и обняла Жансултана. Даже Инна Андреевна рассмеялась.

— Инна Андреевна! Ведь это же Султан Ибрагимович!

— Я сразу узнала вас, — сказала она и протянула Жансултану руку, — Я видела ваш портрет в газете.

— А я вашего портрета не видел, но тоже сразу подумал, что это вы и есть — учительница, Инна Андреевна, — ответил Жансултан.

Сейчас он казался особенно высоким и широкоплечим, потому что шел рядом с маленькой учительницей, одетой в простое коричневое платье, в котором она всегда была похожей на девушку-старшеклассницу.

Дома в столовой мама включила верхний свет и достала из буфета сервиз, до которого Игорю всегда было строго запрещено дотрагиваться, а тете Насте велела поставить на газ «большой чайник».

Лере, Симе и Славке досталось по рюмочке наливки и по куску торта. Игорю же пришлось есть все сразу — обед и ужин. На этот раз его не тошнило от котлет, — на тарелке не осталось ни крошки.

— Все-таки объясни, Ига, зачем ты полез в ту дыру? Это недостающее звено.

Все смотрели на Игоря, а он помалкивал, делал вид, что очень занят тортом.

Выручил Жансултан. Он сказал:

— У вашего сына, Ксения Ивановна, смелое сердце. Не боится высоты. Настоящий талант. Он будет хорошим верхолазом.

— Боже избави! — воскликнула мама и с тревогой посмотрела на Игоря. — Ведь ты никогда больше не будешь лазить ни по каким крышам, правда?

Игорь опять промолчал. К чему огорчать маму? Но он твердо знает — и тут уже ничего нельзя поделать, — он будет таким, как Жансултан, и будет работать в его бригаде.

Потом приехал отец. Он, оказывается, тоже читал в газете про Жансултана и, по всему было видно, обрадовался этой встрече.

— На ловца и зверь бежит, товарищ Алиев. Разрешите проконсультироваться с вами по одному вопросу. Понимаете, на нашем заводе…

— Виктор! — укоризненно сказала мама. — Султан Ибрагимович у нас в гостях. Дай же ему спокойно выпить чаю.

Отец немножко смутился, но как только мама вышла на кухню, он опять взялся за Жансултана.

— Дело вот в чем, Султан Ибрагимович. Дымовая гарь отравляет кварталы вокруг завода. Мы, наконец, сконструировали пылеуловитель. Но как поднять и установить его на заводскую трубу? Не строить же в самом деле леса высотою в шестьдесят метров! Да и как поднимешь конструкцию весом в семь тонн? Вот у меня идея…

Тут вернулась из кухни мама, и отец заторопился:

— Может, приедете к нам на завод? Обсудим на месте, посмотрим, посоветуемся…

Жансултан разговаривал с отцом, а сам все посматривал на Инну Андреевну. Игорь это хорошо видел, да и мама, наверно, кое-что заметила, потому что, когда все собрались уходить, она сказала Лере и мальчикам:

— Взрослые сами найдут дорогу. А вы останьтесь, доешьте торт.

Учительница и Жансултан ушли вместе. И тогда отец устроил Игорю форменный допрос. Пришлось выложить ему все, кроме, разумеется, мандариновой корки.

— Теперь ты видишь, Игорь, как нехорошо делать что-либо в тайне от товарищей. Ты им рассказал о своих делах, и это спасло тебе жизнь. И счастье, что они оказались настоящими друзьями, не трусами.

Тут Симка с набитым ртом продекламировал:

Есть у нас такой закон,
Наш девиз — Акмэ пион!

— Что? — удивился отец.

— Акмэ пион! — повторила Лера и вызывающе посмотрела на Игоря.

А тот подумал: «Уже разболтали».

— Постойте, постойте. Это что-то знакомое… Мы получали для завода такое оборудование. — Отец потер лысину и вдруг засмеялся.

Симка обиделся.

— Это наш девиз. Мы прочитали его на ящиках в Энергострое.

— Ну да, понимаю. Понравились вам непонятные слова. А это всего-навсего сокращенное обозначение, АКМЭ — арматурные комплекты межстанционного электрооборудования, а ПИОН — перемычки, изоляторы, опорные накладки. Хорош девиз, нечего сказать!

Взрослые засмеялись. Даже тетя Настя, которая убирала со стола.

Ребята смутились. Лера насмешливо посмотрела на мальчиков, а те — друг на друга. Симка, как всегда в затруднительных случаях, толкнул Славку под бок, объясни, мол.

И первый ученик не подвел. Он только на секунду наморщил лоб, соображая.

— Ну и что же? Это по-вашему. А по-нашему АКМЭ ПИОН — означает: АКтивисты Молодцы — Это ПИОНеры. Короче говоря, — один за всех, все за одного.

Глава шестая

ВЕТЕР С ЗАЛИВА

— Добрый день, ребята. Садитесь. — Инна Андреевна прошла к столику у классной доски и повторила чуть смущенно:

— Садитесь же.

Тридцать учеников смотрят на свою учительницу. Честное слово, она стала выше ростом. Ага, у неё сегодня туфли на высоких каблуках. А вместо вечного коричневого платья на ней светло-серая юбка и белая блузка, тонкая и шелковистая. Кажется, будто Инна Андреевна вся светится.

— Какая вы сегодня… — начинает шепотом толстуха Нинка и вдруг заливается краской от подбородка до челки.

Учительница, чувствуя на себе любопытные взгляды, торопливо, поспешнее, чем всегда, раскрывает классный журнал и листает его быстрыми пальцами с коротко остриженными ноготками.

— Так… Воронов Серафим,

Симка встает и идет к доске. Славка трагически декламирует:

И шестикрылый Серафим
На перепутье мне явился.

Все хихикают. Игорь показывает Славке кулак. Но у Инны Андреевны сегодня очень хорошее настроение. Вместо того чтобы сделать замечание Славке, она говорит:

— О! Да ты, я вижу, отлично знаешь Пушкина. — И смеется. — Давайте проверим нашего первого ученика, ребята. Пусть Вячеслав идет к доске. А ты, Серафим, садись. Извини, пожалуйста.

Симка делает благородно-печальную мордочку: будто он знает урок на пять, а отличиться не пришлось.

Славка чувствует какой-то подвох и пробует выкрутиться:

— Да ведь у нас сегодня уже была литература. Сейчас ведь надо идти в физический кабинет?

Лера спрашивает насмешливо:

— Струсил?

— Бери мел, — приказывает Инна Андреевна, — пиши.

И Славка волей-неволей выводит на доске под диктовку учительницы:

Стихи на случай сохранились,
Я их имею — вот они:

— Хорошо. Ты написал две строки из «Евгения Онегина». Ты знал их раньше, помнишь их, Вячеслав? Только честно.

Славка колебался не больше секунды.

— Не знал, Инна Андреевна. Честно.

— Допустим. В этом нет ничего удивительного: нельзя же помнить наизусть всего «Евгения Онегина». — Учительница обводит веселыми глазами класс. — Но вот дальше идут две строки, которые знают и помнят все. Итак, какие это строки, Вячеслав?

Славка молчит.

— Может, кто-нибудь скажет?

Все молчат. В классе — тихо. Слышно, как Симка лихорадочно листает учебник литературы.

— Никто не знает? Ну, так и быть, я помогу вам. Подскажу первое слово третьей строки:

Стихи на случай сохранились,
Я их имею — вот они:
Куда…

И весь класс — будто его осенило — хором подхватывает:

…. куда вы удалились,
Весны моей златые дни.

Славка возвратился за парту. Инна Андреевна взглянула на часы.

— А можете ли вы сказать мне, кто такие — баи?

Все смотрят удивленно: а этот вопрос, к чему он имеет отношение? Славка поднимает руку.

— Баями, Инна Андреевна, назывались бывшие помещики в нашей Средней Азии. Они заставляли бедноту работать на себя. Теперь им давно крышка.

— Молодец, Вячеслав. Ещё вопрос. Кто такие басмачи? Нет, ты Вячеслав, садись. Вот Нина хочет ответить.

Толстуха Нинка встает и говорит несмело:

— Я видела кино, Инна Андреевна. «Тринадцать» называется. Там показывали про басмачей. Это… форменные разбойники. Они переходили наши границы на Ближнем Востоке и убивали всех советских людей. — Нинка оглядывается на Славку и договаривает: — Им теперь тоже крышка.

— Отличный ответ.

Инна Андреевна опять бросает взгляд на часики, встает.

— За последние два дня произошли интересные события. Наши мальчики, представьте, сумели все-таки пробраться за стену школьного двора. Они узнали, что делают в мастерских Энергостроя. Мало того, смелые исследователи… — Тут учительница засмеялась и сделала паузу. Все завертели головами, вопросительно посматривая друг на друга: кто же исследователи? Симка напустил на себя равнодушно-таинственный вид, — Исследователи познакомились там с бригадиром монтажников Жансултаном Алиевым, о котором я вам читала, И вот сегодня Султан Ибрагимович приглашает нас к себе в мастерские. Там он расскажет о своей работе. Это будет вместо практического урока физики. Собирайте ваши портфели, ребята.

По набережной шли строем. Лера, как староста класса, — впереди. Игорь переглянулся со своими друзьями и спросил:

— Почему обязательно — попарно? Лучше бы по трое.

Но Инна Андреевна не разрешила. Наоборот, она взяла да и оставила Симку Воронова в пару с толстухой Нинкой, — та вечно отстает.

— Ты последи, Серафим, чтобы с нею ничего не случилось.

Действительно, мимо то и дело проносились с грохотом самосвалы, автопогрузчики; на заводской железнодорожной ветке тонко вскрикивал кургузый паровик. Он тужился, сопел, отплевывался, стараясь протолкнуть в ворота четырехосную платформу с углем. Конечно, здесь надо смотреть в оба! Но что он, Симка, нанялся в няньки, что ли? «Ты последи за ней, Серафим», — ещё новое дело! Да и папа с мамой хороши! Дали какое-то шестикрылое имя. С какой стати оно пионеру?

Ветер с залива гнал вверх по реке белые гребешки. Низко над ними кружили чайки; они жалобно кричали. Небось голодные. Ещё бы, в бурной воде нелегко, наверно, высмотреть рыбешку. У причала на чугунной тумбе сидела остроносая Катька и держала в руке веревочку, на другом конце которой был привязан «за подмышки» белый котенок. Котенок вертелся, вставал на дыбки — норовил сбросить с себя упряжку.

Увидев школьников, Катька сунула котёнка в подол, смело перебежала улицу и втиснулась между Игорем и Лерой.

— Вы на прогулку, да? И я хочу. Можно?

— Куда её! Только под ногами будет толкаться. Там сложное производство, — недовольно и важно сказал Симка. Он все ещё злился, что идет в паре с толстухой Нинкой.

Но Лера вызывающе обняла Катьку за плечи.

— Можно, Инна Андреевна? Это Катя, из нашего второго «В».

— А почему ты, Катя, гуляешь одна по этой опасной набережной? — спросила Инна Андреевна. — Тебе уже давно следовало уехать в пионерлагерь.

Катька теребила подол своего платья. Ветер трепал её тощую косицу, завязанную тесемкой вместо ленты.

— А у меня мама совсем не ходит. Ей без меня нельзя. Можно?..

Учительница легонько прикусила губу. Задумалась, посмотрела на Игоря.

— Ах, это та самая, Катя Фролова? Можно. Пойдешь с нами.

Игорь смутился, шепнул Катьке на ухо:

— Ты не думай… Я все сделаю. Сегодня вечером отец обещал привезти провод. А в воскресенье я приду…

Из ворот мастерских Энергостроя выехал грузовик. Он вез мачту-опору; её «ноги» торчали далеко сзади прицепа, а «руки» высовывались за края платформы; они были опутаны веревками и крепко привязаны к автомобилю. Сверху сидели рабочие в брезентовых спецовках — крошечные по сравнению с мачтой-великаном.

— Гулливер в плену у лилипутов, — сказал Славка. Нинка Логинова толкнула Симку в бок.

— Смотри-ка, у мачты целых шесть рук!

— Что-о?! Ты что?..

Нинка сразу сделалась пунцовая.

— Я… я не хотела, Сима. Правда же, у неё шесть рук. Ты погляди.

Симка поглядел — не на мачту, а на товарищей: не слышал ли кто?

Но на них не обращали внимания, потому что вслед за грузовиком из ворот вышел Жансултан Алиев. Он долго тряс руку Инны Андреевны. Учительница покраснела не хуже Нинки Логиновой, но все равно смеялась.

Жансултан сказал:

— Здравствуйте, товарищи, заходите. Будете гостями. Мы вас давно ждем.

На лавочке у конторы, как и в прошлый раз, с сумкой на коленях сидела Глафира. Она поймала Игоря за руку, поцеловала его и сунула ему мандарин. Игорь сразу вспомнил корку мандарина на крыше, и мурашки побежали у него по спине.

— Нет… Не надо. Отдай вот лучше ей. — Он подтолкнул Катьку к Глафире.

Та посмотрела на плохо заплетенную Катькину косицу, на острые плечики, заглянула в подол полинялого платья.

— И с котенком. Господи! Откуда у вас такая, цыпленок?

— Она из второго «В», у неё мама больная, — сказала толстуха Нинка.

— А ты не лезь, без тебя обойдется, — оборвал её Симка. — Смотри лучше под ноги хорошенько, здесь везде опасно. Иди вперед.

Глафира уже притянула Катьку к себе и, зажав девочку между колен, принялась переплетать её косицу.

— Идите, идите. Нечего такой малышке с вами по железкам таскаться. Да не вертись ты, господи! Ничего твоему котенку не сделается. На-ка вот мандаринку.

Огромный двор, загроможденный лежащими мачтами, поглотил группу школьников. Теперь они увидели, что делается по эту сторону стены.

За окнами низкого кирпичного здания бегут-шуршат приводные ремни, крутятся патроны токарных станков, лязгает стальными зубами какая-то машина с большущим маховым колесом.

— Это пресс, — говорит Игорь. — У отца на заводе такие же, только там их много.

Прессом управляет паренек в кожаном фартуке. Ростом он не выше Славки, а как работает! Нажмет рычаг — пресс ухнет, и готовая деталь падает в ящик. Только звон идет.

А вот отряд рыцарей в масках. Они ведут борьбу с мачтами-великанами — жгут их так, что те кряхтят да шипят. И Жансултан у них — главный, — это же его бригада. Та самая, в которой обязательно будет работать Игорь Соломин. Об этом уже знает весь класс.

Жансултан идет впереди с Инной Андреевной. В его руке табурет; он несет его за ножку от самой конторы. Возле стены у пирамиды ящиков уже приготовлен стол, на нем, придавленные по углам камешками, лежат синие чертежи, рядом стоит мешок, завязанный веревкой.

Когда все уселись на ящики, а Инна Андреевна на табурет, появился Семён Трофимович. И хотя на этот раз он был не в спецовке, а в обыкновенном костюме и даже с галстуком, голова у него все-таки была кудлатая, и рычал он по-прежнему:

— Вы сами видите, ребята, что незачем вам лазить через эту чертову стену! Ещё ноги сломаете или свернете себе шею. Если вам здесь понравится, приходите хоть каждую неделю. Только организованно, вот как сегодня. — Тут Семён Трофимович легонько подмигнул учительнице — все поняли, что они уже где-то успели познакомиться, — и продолжал: — Между прочим, у нас работает много ребят из ремесленного. Они почти что ваши годки. Советую с ними подружиться. А теперь я ухожу по делам. И предоставляю слово передовому бригадиру газоэлектросварщиков. Валяй, Султан Ибрагимович, не ударь лицом в грязь перед гостями. Опиши нашу работу, как положено… Эй ты, чертова перечница, погоди!

Так закончил свою приветственную речь главный мастер. Он вскочил на подножку проезжавшего мимо грузовика и укатил.

Веселый майский ветер проникал даже сюда, за глухую стену; он сдувал с её верхушки ржавую пыли трепал пионерские галстуки, шевелил чертежи на столе. Учительница поправила выбившиеся из-под берета волосы, сказала:

— Мы готовы слушать, Султан Ибрагимович. Расскажите нам о себе и о своей работе. Как вы стали бригадиром?

Жансултан задумался, оглядел лица ребят.

— О себе что расскажешь? Почти нечего. Вам, товарищи, каждому по тринадцать-четырнадцать лет, и вы уже в седьмом классе. А мне — тридцать восемь, и я ещё только на первом курсе института. А все — война. Теперь приходится догонять. Ну, вам-то война не должна помешать, об этом сейчас все стараются… Там, где я родился, школ, можно сказать, совсем не было — пустыня, дикие горы, близко граница. Баи держали народ под сапогом; им помогали басмачи — грабили жителей, убивали коммунистов. И моего отца убили. Учиться было негде. Я пас овец муллы и лазил по горам. Любил я лазить. Там я познакомился с молодым инженером с Варзобстроя. Он охотился в горах, подстрелил птицу, а достать не может. Я слазил на скалу, достал. Он говорит: «Молодец, хорошо лазаешь. Пойдём со мной на строительство ГЭС. Работать будешь, учиться будешь. Станешь человеком». Я сразу полюбил свою работу. Огонь в руках — шутка ли! Он и режет, и варит, и спаять может, и закалить, и отпустить металл. Вот какая сила в руке сварщика. Правда, со стороны посмотреть — ничего особенного: ведет себе человек электрод, огонек шипит, потрескивает, — можно подумать, простое дело — кажется, возьмешь держатель и повторишь все. Да нет. Это искусство. Прежде всего рука у сварщика должна быть точной и гибкой, как у музыканта, чтобы электрод вместе с кистью плавно колебался по ширине шва. Без этого и кромки не прогреются, и сам шов равномерно наращиваться не будет. Вот посмотрите…

Жансултан развязал мешок и вынул из него груду новеньких защитных масок.

— Надевайте.

Повторять ему не пришлось: маски расхватали в минуту. Сквозь темные стекла все кругом казалось особенным, сказочным: пирамида ящиков превратилась в неприступный замок, а ребята в масках выглядели средневековыми рыцарями. Славка и Симка подобрали с земли железные прутки, скрестили их, как шпаги, и хотели было устроить турнир, но Лера выхватила у них прутки и отбросила в сторону.

Тем временем Жансултан подошел к великану, у которого не хватало нескольких ребер — они лежали рядом на ящике, — приложил одно ребро как нужно и взял в руку держатель с зажатым в нем электродом-проволочкой.

— Теперь смотрите.

Электрод начал чуть косо приближаться к железу. В момент, когда между его концами и поверхностью ребра остался узенький просвет, Жансултан левой рукой опустил на лицо маску, а правой — как зажигают спичку — чиркнул по железу от себя. Раздался треск, вспыхнула электрическая дуга.

Сквозь стекла маски все хорошо видели, как закипело железо. На крошечном от него расстоянии, легонько колеблясь, шел раскаленный конец электрода; за ним оставался узенький валик, чешуйчатый, как спинка гусеницы, — будто её вытянули в длину и тут же заморозили.

Через несколько минут ребро было крепко приварено. От него веяло жаром, а великан словно стал красивее. Жансултан поднял маску и взял другое ребро.

Игорь провел рукой по своему бобрику и шагнул вперед.

— Дайте мне, Султан Ибрагимович…

— Нет. Даже если бы ты и умел варить, у тебя все равно ничего не получилось бы. — Жансултан похлопал рукавицей по приваренному ребру. — Ведь оно уже было подготовлено для сварки, а второе — нет. Приложим-ка его на место. Вот так. Ну, видите: здесь оттопыривается, а здесь просвет. А сколько на нем грязи и ржавчины? Чтобы сварить простой суп, и то надо сперва очистить картошку.

Жансултан вынул из мешка несколько металлических щеток.

Дальше объяснять не пришлось: щетки и ребра мигом разошлись по рукам. На всех не хватило; Симка попытался отобрать щетку у Нинки, но та вдруг так обозлилась, что даже забыла покраснеть.

— Отстань! Не имеешь права. Шестикрылый ты, вот кто!

Жансултан быстро всех помирил.

— Мальчики, кто посильнее, будем подгонять перемычки по месту сварки. Это называется рихтовкой.

Кто же признается, что он не «посильнее»? Ясно, мальчишки сразу оставили щетки и взялись за молотки.

Вот где поднялся звон и скрежет. Это настоящая работа! Не то что возиться в физическом кабинете.

А Инна Андреевна словно бы угадала эти мысли. Она сказала:

— Сварка — сложное дело. Чтобы овладеть ею, надо знать и физику, и химию, и механику. Одним словом, все, что вы проходите в школе. Вам-то будет легко. А ведь Султан Ибрагимович, когда начинал работать, ничего этого не знал.

Игорь вытер пот, оставив на лбу грязные следы пальцев. В руке он держал очищенную, выправленную перемычку.

— Можно мне теперь попробовать, Султан Ибрагимович?

Славка норовил оттеснить его:

— Почему обязательно ты? Я тоже хочу.

— Нет. Баловство нам ни к чему, — остановил их Жансултан. — Какой толк от верхолаза, если он взберется на высоту, а сделать там ничего не сможет? Помню, когда мы варили арматуру на Куйбышевгидрострое, многие называли нас в шутку воздушными акробатами. Но, по-честному, нам приходилось труднее, чем артистам цирка: мы были в тяжелых брезентовых робах, с инструментами и находились наверху по нескольку часов. Каждый раз, так сказать, выполняли новый «номер». Ведь сварщик должен уметь варить и лежа, и согнувшись кренделем — в любом возможном и даже невозможном положении. И принимать решения быстрые, правильные. А для этого надо начинать с самого главного. Вы же не так сразу стали писать диктовку. Прежде буквы изучали, да?

Жансултан отошел к столу, где уже раскладывала чертежи Инна Андреевна. Ну конечно, у них все заранее обговорено и подготовлено.

— Вот самая простая конструкция. Легкая десятиметровая опора для проводов электрички. Мы можем сделать её сами. Для этого разобьем нашу бригаду на звенья. Одни будут размечать угловое железо и резать его, другие — чистить и рихтовать, третьи — сваривать по узлам, и все вместе — монтировать. Даже изоляторы тут же поставим, чтобы поднять в воздух готовую мачту. Начнем работать послезавтра, Семён Трофимович выдаст нам спецовки. А сейчас составим список, выберем звеньевых. Согласны?

Ещё бы! Собственная мачта будет стоять на дороге, и на неё можно всем показывать из окна вагона!.. А кто будет звеньевыми? Наверно, Славка, Игорь, Симка и Лера. Вечно они хотят захватить первые места.

И тут Нинка Логинова ни с того ни с сего говорит?

— Инна Андреевна, я не пойду больше с Симкой! Что я, маленькая?

Мальчики и девочки теснятся вокруг стола с чертежами. Оживает, Становится как бы выпуклым, полным смысла все, не раз повторенное в школе: угол скоса — 43°, длина отрезков 500 мм, общая форма — усеченная пирамида…

А свежий ветер с залива играет пионерскими галстуками, треплет вихры и косички, сдувает ржавую пыль с верхушки толстой стены, отделяющей школьный двор от мастерских Энергостроя.

Глава седьмая

ИХ ТОЖЕ — ТРОЕ

Все получилось не так, как было задумано. Накануне решили ехать только втроем и соблюдать полную конспирацию. Утром уйти из дому, будто в школу, захватив, на всякий случай, какие есть деньги, и встретиться возле станции метро. Так и сделали. Но в последний момент у билетной кассы Симка вдруг заявил, что надо подождать, потому что должна прийти Нинка Логинова.

Вот тебе и на! Только этого не хватало. Вмешивать в такое дело девчонку!

Симка хотя и глядел в сторону, но сказал твердо, что без Нинки никуда не поедет, будь он проклят, и что вообще это не по-товарищески. Пока спорили, явилась Нинка. Да мало того — привела ещё с собой Леру Дружинину. Вот тебе и конспирация!

Игорь было вспылил, но Славка неожиданно поддержал Симку, — действительно, почему бы и не взять девочек с собой? Нинка покраснела и сказала с обидой:

— Ну и пожалуйста, мы не навязываемся! Сами найдем дорогу. Позвоним твоему отцу из проходной. Что, он нас не пропустит?

А Лера примирительно потянула Игоря за руку.

— Как тебе нехорошо, Соломин! Разве ты забыл, как мы тебя спасали на крыше? Акмэ пион.

И Игорь остыл. Симка сразу просиял, видя, что друг на него больше не сердится.

— Знаете что, ребята? Давайте прокатимся, поедем в такси! У меня есть полтинник. А у вас?

Предложение понравилось. Пересчитывая на ходу деньги, двинулись к стоянке.

Симку сегодня не узнать. Он гордо выступает рядом с Нинкой. Надвинул фуражку на самый нос и уверяет, что так носят фуражки «летчики вертолета во время полета». Ерунда! Ведь у летчиков не фуражки, а кожаные шлемы. Впрочем, спорить с Симкой некогда, вон идет такси. Славка выбегает на дорогу и поднимает руку.

Шофер подозрительно оглядывает ребят:

— Ехать далеко. Денег-то у вас хватит?

Ещё бы — не хватит, У Нины в руках общая касса — три рубля семнадцать копеек.

И вот уже машина несется по утренним политым улицам. Вода шипит под колесами, ветерок задувает в открытые окна. За ними движется город — речной и зеленый, избеганный вдоль и поперек. Большую ли жизнь прожил Игорь? Ясно, нет. Всего семь классов. Но и за это время как много всего произошло. Вот на этом месте был пустырь, а теперь выстроен десятиэтажный дом с кинотеатром «Мир». Совсем, кажется, недавно до папиного завода надо было ехать на троллейбусе целый час. А теперь — всего пятнадцать минут, потому что «запустили» метро, как говорит Симка. Вот он сидит рядом с Нинкой Логиновой и шепчет что-то ей на ухо. Не умеет он хранить секреты; Лере разболтал про Акмэ пион, а сейчас, наверно, Нинке — про вертолет, хотя Игорь сообщил только ему и Славке…

Вдали уже видна знакомая кирпичная труба. На папином заводе много труб, но эта — выше всех. Она торчит в небе, как восклицательный знак, поставленный в тетрадке красным карандашом после отметки «плохо». «Дымовая гарь отравляет кварталы вокруг завода», — та сказал отец Жансултану. Но сегодня на трубе нет обычной грязно-желтой шапки дыма…

Лера трогает Игоря за плечо, с беспокойством спрашивает:

— Какая высота у этой трубы?

— Шестьдесят метров, — гордо отвечает Игорь.

Возле завода Нинка расплачивается с шофером. Ребята бегут к проходной и у самого бюро пропусков сталкиваются с… Инной Андреевной. Вот это — влипли!

Учительница достает очки, оглядывает всех по очереди.

— Так. Весь актив седьмого «Б», во главе со старостой, не явился в школу. Или, может быть, Николай Ильич разрешил вам не приходить на географию?

Отвечать нечего. Нинка краснеет. Лера переступает с ноги на ногу. Симка толкает Славку под бок: «Придумай что-нибудь».

Но первый ученик на этот раз не хочет ничего выдумывать — и правильно делает: с Инной Андреевной всякие штучки не проходят; он откровенно просит:

— Не сердитесь, Инна Андреевна. Мы ехали в такую даль. Нам ведь тоже хочется посмотреть… Мы, факт, виноваты. Но больше никогда так не будем…

Инна Андреевна смягчается. Потому ли, что Славка чистосердечно сознался? Или, может, потому, что сама немножко волнуется; она нервничает и смотрит вверх, словно боится, что испортится погода. Но какой же дождик — в такой день, когда небо насквозь синее и на нем ни пятнышка?

В проходной выясняется, что для Инны Андреевны уже приготовлен пропуск.

А как же пройти ребятам? Игорь умоляюще смотрит на неё.

— Позвоните папе вы, Инна Андреевна. А то, если он узнает, что мы пропустили школу, так живо вытурит нас…

— Значит, вы хотите сделать меня соучастницей вашего обмана? И вам не стыдно? — Инна Андреевна колеблется. Потом встряхивает головой так, что темные кудряшки выбиваются из-под берета. — А! Казнить так казнить, а миловать так уж миловать. Идемте.

Она все берет на себя и говорит в телефонную трубку:

— Понимаете, Виктор Фомич, я нарочно приехала пораньше, думала побеседовать с вами, поделиться сомнениями насчет моих школьных дел. Но со мной явились ученики. В том числе и ваш Игорь. Придется уж мне идти с ними, а разговор отложим до другого раза. Пропустите нас, пожалуйста.

Вот это — учительница! Настоящий товарищ!

Через несколько минут пропуска готовы. Ребята вместе с Инной Андреевной идут по аллее вдоль цветочных газонов, прямо к трехэтажному зданию. На полукруглой площадке возле остановки с надписью «Заводоуправление» стоит пустой автобус.

— Где же завод? — спрашивает Лера. — Это скорее похоже на парк культуры. Вон фонтан и даже ларек с эскимо и с газировкой.

Наблюдательный Славка говорит: «Смотри!» — и показывает на пустой автобус. На нем маршрутная табличка: «Заводоуправление — Механический — Кузнечный — Клубн. корпус — Мартеновский — Учебн. комбинат — 2-я проходная». Здесь как в городе. Этот завод, наверно, и за полдня не обежишь.

Из подъезда выходит отец Игоря и с ним какой-то парень. Отец кивает школьникам, пожимает руку Инны Андреевны.

— Ну и хорошо, что приехали пораньше. И правильно сделали, что взяли с собой ребят; я как раз думал посоветовать вам такое дело. Пусть погуляют здесь, посмотрят, как и чем мы живем. Это им на пользу. Вот вам — Вася Мельников; он тут все знает, а меня, пожалуйста, извините. Заботы. Давай-ка сверим часы, Вася. Так. Ровно в двенадцать жду вас, товарищи, на угольном дворе. Опоздание исключается.

Вася Мельников сразу всем понравился. Намного ли он старше семиклассников — даже усов ещё нет, но важности на себя не напускает. На его месте Симка Воронов наверняка задрал бы нос. А Вася держится со всеми, как с равными, но с Инной Андреевной — как ученик. К тому же ходить с ним было интересно. Правда, ему нашлось что показать; например, в механическом цехе — станок, похожий на боевую башню военного корабля, размером ничуть не меньше, да и вес — восемнадцать тонн. И вдруг Вася сказал, что этот станок — передвижной. Вот тебе и на! Такого бы даже выдумщик Симка не нафантазировал. Зачем же такой станок?

— А вот зачем, — объяснил Вася. — Детали крупнейших турбин, котлов, прокатных станов весят по нескольку сот тонн. Их не поднесешь к станку для обработки. Приходится наоборот — приближать станок к ним.

И, будто услыхав Васины слова, станок вдруг покатился по рельсам в соседнее помещение. Там стоял высоченный котел, круглый, как колонна. Станок развернулся, нацелился пушкой-сверлом в колонну, прилепился к ней, как дятел к стволу, и пошел долбить, только стружка посыпалась. Но самое удивительное, что этим станком управлял всего один человек. Он стоял на мостике станка, словно на комбайне, и нажимал разные кнопки; нажмет одну — весь станок двинется, вторую — сверло закрутится быстрее. А на щитке загораются то зеленые, то красные лампочки. И всяких приборов с дрожащими стрелками столько, что здесь простому рабочему не разобраться, наверно.

— А он не простой рабочий, — сказал Вася Мельников, — он учится уже на втором курсе нашего института.

Какой же это — «наш институт»? А вот какой. Невдалеке от цеха стоит бетонный дом. На нем вывески: «Механический институт» и «Школа рабочей молодежи».

Хотелось бы посмотреть, какой в этой школе физический кабинет, — сказала Инна Андреевна. — Наверное, он отлично оборудован?

Здесь нет кабинетов, ни физического, ни химического, — ответил Вася. — Да и к чему они? Практические кабинеты нашей школы — это весь завод, любые цеха, лаборатории. Например, в отделе главного энергетика учащиеся могут увидеть работу настоящих электрических машин, а не наглядные пособия. А химические опыты можно…

Но что «можно», услышать не удалось, потому что Васины слова покрыл сильный раскатистый гул. В небе появился вертолет. Он пролетел так низко, что на его зеленом стрекозином брюхе были отчетливо видны буквы «СССР». Вася посмотрел на часы и заторопился.

— Пойдёмте к автобусу. Пора ехать на угольный двор. — И с некоторой важностью добавил: — Опоздание исключается.

Угольный двор оказался очень большим — куда больше, чем вся территория Энергостроя, — он был завален горами каменного угля; его глыбы сверкали на солнце, как черное стекло. В центре двора высится труба. Теперь она уже не походит на восклицательный знак. Это башня, стянутая железными обручами. На ней написано: «С. Петербург. 1880 г.» Из трансформаторной будки тянутся толстые провода к её верхушке. Там копошатся две фигурки. Как же они туда забрались? На трубе нет ни лесов, ни лестницы…

Но что это?! У подножия трубы стоит вертолет. Поодаль расставлены на треногах прожекторы, какие-то металлические площадки, опутанные шлангом и кабелем; возле них хлопочут люди в комбинезонах. Да ведь это же киносъемка! Ну да, вон и операторы пристраивают свои кинокамеры.

— Что здесь происходит? Какую картину будут снимать, Инна Андреевна?

Учительница не отвечает. Она теребит в руках носовой платок и смотрит на толпящихся вокруг вертолета людей, словно ищет среди них кого-то.

— Терпение, товарищи, — говорит Вася Мельников, — Сейчас сами все увидите.

Пришёл отец Игоря. К нему подбегает девица в очках и с микрофоном в руке. Понятно, она — радиокомментатор вроде Вадима Синявского.

— Микрофон редакции последних известии находится на Угольном дворе Механического завода. Передаем репортаж об установке колпака-пылеуловителя. Мы попросили главного инженера завода, товарища Соломина, рассказать об этом нашим уважаемым радиослушателям. Пожалуйста, Виктор Фомич.

Отец Игоря берет микрофон, потирает лысину, откашливается.

В наше время в черте города не строят заводов. Но в прежние, я хочу сказать, в дореволюционные, времена предприниматели не заботились о том, что дымовая гарь будет оседать на жилые кварталы. Инженеры нашего завода сконструировали специальный фильтр, колпак-пылеуловитель. Особая трудность заключается в его установке на трубу: конструкцию весом в семь тонн нужно поднять на большую высоту. Эту задачу мы решили в содружестве с высотниками-монтажниками Энергостроя, товарищами Семеном Трофимовичем Петровым и Султаном Ибрагимовичем Алиевым, а также с управлением Гражданского Воздушного флота, которое предоставило нам для этой цели вертолет с летчиком первого класса товарищем Арефьевым. Все подготовительные работы закончены. Сейчас приступаем к установке колпака-пылеуловителя.

Спасибо, Виктор Фомич! — говорит девица в микрофон. — А теперь мы попросим бригадира монтажников, товарища Алиева, тоже сказать несколько слов нашим уважаемым радиослушателям. Пожалуйста, Султан Ибрагимович…

Но где же Жансултан? Его нет. Уж кто кто, а школьники давно бы его увидели.

Девица растерянно оглядывается, опускает микрофон.

— Воображаю себя на месте «уважаемых радиослушателей», — насмешливо замечает Славка.

Отец Игоря что-то говорит девице, и та продолжает репортаж:

— Уважаемые товарищи радиослушатели. Султан Ибрагимович не может подойти к микрофону. Для этого ему пришлось бы спуститься на вертолете. Товарищ Алиев уже, оказывается, поднят на вершину трубы…

Репортаж продолжается, но ребята уже не слушают. Все, словно по команде, поднимают головы.

Ага, вон в голубом небе две фигурки; отсюда они кажутся лилипутами.

Значит, и наверх и вниз можно только на вертолете? Они отрезаны от земли! — испуганно восклицает Инна Андреевна.

Не беспокойтесь, — солидно говорит Вася. — Они уже трижды поднимались на трубу, чтобы подготовить все к сварке. Будет полный порядок…

Опять гул покрывает Васины слова. Вертолет взлетает. Его паучья тень бежит по земле, шевеля усиками пропеллера. Все провожают его глазами, пока он не скрывается за грядой угольных гор. Становится слышно, как жужжат моторы кинокамер, их объективы нацелены в разные стороны — на верхушку трубы, на инженеров и даже на школьников, — вот здорово!

— Неужели и мы попадем в киножурнал? — шепчет Нинка.

Но ей никто не отвечает: вертолет возвращается, теперь под ним на тросах висит колпак-пылеуловитель, похожий на огромный пирог, испеченный в чудо-кастрюле, даже круглая дырка посередине.

— Этим отверстием нужно посадить колпак на верхушку трубы. От летчика потребуется исключительная ловкость и точность, — поясняет Вася.

— А он не раздавит верхолазов? — с тревогой спрашивает Инна Андреевна.

— Нет. Они находятся ниже подготовленного седла. Посмотрите внимательно.

Действительно, фигурки теперь висят по сторонам трубы. Ясно, они сидят в неподвижных петлях, завязанных на концах веревок.

Вертолет повис над верхушкой трубы. Замер… Нет, это только отсюда так кажется. Все ниже и ниже опускается он вместе со своим грузом. Вот уже остался узенький просвет… Раздался скрежет. Р-раз! И колпак сел на место.

Люди закричали. Полетели в воздух кепки. Инна Андреевна машет платком. За ней и Нинка, и Лера принимаются махать беретами. Комментаторша говорит что-то в микрофон. Вертолет приземляется, а на конце трубы уже горят две фиолетовые звездочки. Искры падают вниз и, не долетев до земли, гаснут.

Фигурки на трубе ползут по кругу. Вместе с ними перемещаются фиолетовые звездочки. Люди не расходятся. Ждут. И вот, наконец, звездочки гаснут. Сверху на землю летят ненужные больше провода.

Одна фигурка машет крошечной ручкой.

— Шаба-аш! Вира помалу! Снима-ай! Кто же ещё может так громко кричать? Только главный мастер Энергостроя, бывший невский грузчик Семён Трофимович.

Два человека — два верхолаза — стоят во весь рост в голубом небе. Руками они ни за что не держатся, словно им все равно, где стоять — на высоте ли шестидесяти метров, или у себя в комнате. Их третий товарищ — летчик — вновь поднимает вертолет и точно, как в аптеке, останавливает машину над головами верхолазов, опускает лесенку…

Жужжат моторы кинокамер, прожекторы слепят глаза. Комментаторша возвещает:

— Вот к нашему микрофону подходят летчик Арефьев, верхолазы Алиев и Петров. Семён Трофимович, скажите несколько слов нашим радиослушателям.

Семён Трофимович оторопело осматривается. Такой огромный дядька, отпаянный смельчак — и вдруг испугался маленького микрофона! Но отступать некуда — вокруг толпятся инженеры, кинооператоры, а девица сует микрофон под самый нос.

И вот Семён Трофимович что есть мочи рычит в микрофон:

— Да чего тут говорить! Околпачили мы эту трубу — и крышка!

Девица смущена. Но все кругом смеются. И она в конце концов тоже начинает хохотать.

А Игорь смотрит на летчика и верхолазов. Они стоят в ряд — рослые, сильные, одинаковые в своих комбинезонах. Только у пилота в руке вместо маски сварщика — кожаный шлем.

Игорь тормошит Симку и Славку:

— Смотрите! Их тоже трое.

Он и сам не знает, зачем сказал это. Но ясно, ребята поняли, хоть ничего и не ответили.

Только Славка — он ничего не забывает — толкнул Симку под бок.

— И никакие у летчиков не фуражки. Видишь, обыкновенный шлем.

Глава восьмая

ЕСТЬ ТАКОЙ ЗАКОН!

Игорь торопливо шел по улице. Со связкой синего провода, в кармане куртки лежали плоскогубцы, буравчик, изоляционная лента. Надо все закончить сегодня же — провернуть в оконных рамах две дырочки, пропустить провод, а там уж можно нести и телевизор.

Дверь с надписью «К Фроловой — 3 раза» была приоткрыта. Из коридора слышался голос:

— Ну что вы беспокоитесь, любезный? Я же сказал, — все будет в норме. Тем более, вы проживаете в данной квартире и по положению вашему имеете право на дополнительную жилплощадь. А торопливость хороша только, я извиняюсь, при ловле блох. Съемщица померла. А что девчонка убежала, — тем лучше. За ней уже два раза приходили из детдома. Как только её заберут туда, так вы потихоньку въедете, расставите мебель, и дело в шляпе…

Игорь заглянул в коридор. На двери Катькиной комнаты висел большой замок — такими запирают гаражи или дровяные сараи, — рядом стояли домуправ и толстяк в пижаме. Толстяк спросил:

— Тебе что тут надо, мальчик? Закрой дверь. Всегда сквозняки устраивают. Кого надо?

Игорь повернулся и медленно спустился по лестнице. Значит, Катина мама умерла… Катя убежала. Комната заперта, приходили из детдома. Игорь остановился. Он не заметил, как уронил связку провода. Ведь у Катьки никого нет, она ещё маленькая и ничего не умеет. Игорь вспомнил про подгорелые лепешки… Зачем же она убежала, куда?..

Провод так и остался лежать под воротами, — к чему он теперь? Мимо ходили трамваи, автомашины, троллейбусы. Как много, однако, людей в городе! Попробуй найди среди них маленькую девочку… Чтo, если она пошла к реке?..

Ноги сами понесли Игоря на набережную. Вот знакомые краны, высоковольтная опора. Мимо штабелей досок и кирпича — скорей к старому причалу… Уф! Сразу от сердца отлегло! Вот она, сидит на чугунной тумбе и вытирает глаза подолом платья, в котором, свернувшись, спит белый котенок.

— Что ты сидишь здесь, Катя? Пойдём отсюда. Нечего тебе тут делать у самой воды…

Катька поднимает голову. У неё опухшие, заплаканные глаза, коса вовсе расплелась.

— Игорь, я не хочу в детдом. Я лучше подожду маму, пока её привезут из больницы.

Привезут?.. Значит, Катька не знает самого страшного. Как ей сказать, что делать?..

Игорь тоскливо оглядывается. Солнце ярко освещает желтые облицовочные плитки, горит в оконных стеклах нового дома… «Мы живем на набережной. Новый дом, квартира семь. Приходи в гости». Игорь тормошит Катю.

— Давай руку! Пошли скорей…

В светлой кухоньке Семён Трофимович пил чай с блюдечка и читал газету, а Глафира стирала.

— Гляди-ка, Сема, кто пришёл! Я как раз пирог испекла. — Глафира отряхнула с рук мыльную пену, вытерла их, потянула Катьку к себе. — Опять коса — мочалкой. А где ленточка, что я тебе дала? Да отпусти ты котёнка. Здесь не убежит.

Она было принялась кормить Катьку, но Игорь помешал — вытащил в прихожую и горячо зашептал.

— Понимаешь, у неё мать увезли в больницу…

— Ах ты, господи!

— Это не главное ещё. Мать умерла, а Катька ничего не знает. В детдом не хочет. Убежала.

Глафира посмотрела на Игоря ошалело. Потом перекрестилась, вытерла глаза передником.

Когда они вернулись в кухню, Катька сидела на коленях у Семена Трофимовича, и он своими пальцами-граблями старался заплести ей косу, даже пыхтел от усердия. Котенок, вспрыгнув на стол, лакал из блюдечка остывший чай Семена Трофимовича.

— Разве так заплетают? Дай сюда…

Глафира хотела отобрать Катьку, но Семён Трофимович воспротивился:

— Ну-ну, ты полегче. Чем плохо? — Он горделиво поглядел на заплетенную им косицу, легонько плюнул на кончики пальцев и разгладил свои пышные усы.

Игорь сразу вспомнил усатого домуправа.

— Дядя Семён, мне надо что-то вам сказать. Срочное дело.

— Дело! — гаркнул Семён Трофимович так, что котенок мячиком скатился со стола. — Какие дела в воскресенье? Садитесь чай пить.

— Нет, правда, дядя Семён. Дело важное, касается вот её.

Теперь Семён Трофимович пошел с Игорем в комнату.

— Ну, валяй, выкладывай свое дело.

Он слушал сначала невнимательно, потом нахмурился и стал заправлять рубаху в штаны.

— Ах, подлецы! Ах, канальи! Ну, погоди же, чертова перечница, я вам покажу поспешность при ловле блох. Ты вот что: крой в общежитие к Султану Ибрагимовичу. Он — районный депутат, это прямая его функция. А мы пойдём к Катьке домой. Давай адрес…

Игорь пулей вылетел на лестницу. До общежития он бежал, будто брал стометровку на стадионе.

Жансултан брился перед маленьким зеркалом, прислоненным к чайнику. Он кивнул Игорю на свободный табурет и подмигнул веселым черным глазом.

— Здорово, верхолаз. Зачем так дышишь? Что опять случилось?

— Случилось, Султан Ибрагимович! У Катьки умерла мама, а домуправ повесил замок на комнату и хочет отдать её…

Жансултан обмакнул бритву в никелированный стаканчик.

— Вот у вас всегда так: Катька, домуправ. Какой домуправ и какая Катька?

— Катька Фролова! Из Лериного дома. Да вы этот дом знаете. Помните, когда меня вытаскивали?

Пока Жансултан брился, Игорь успел рассказать ему все, что знал сам, даже больше:

— Этот толстый в пижаме, ясно, плохой человек. Он, по-моему, бьет котёнка…

Игорь шагал по улице, стараясь попадать в ногу со своим другом. Теперь все будет хорошо. С Султаном Ибрагимовичем шутки плохи, — вон какие у него тяжелые кулаки. Да ещё и депутат.

Подошли к отделению милиции.

— Подожди меня здесь, верхолаз. Я недолго.

Действительно, не прошло и десяти минут, как Жансултан появился со старшиной милиции.

Тот посмотрел на Игоря и сказал:

— Здравствуй, нарушитель. Куда сегодня полезешь? — Они втроем вошли в Лерин дом и ещё на лестнице услышали голос Глафиры:

— Как это так, не нужна комната? Она здесь родилась, здесь прописана! Ну и что же, что несовершеннолетняя? Подрастет! Сама знаю, как маяться без угла, нажилась в домработницах предостаточно!

И бас Семена Трофимовича:

— Я тебе покажу, как сироту обижать! Да я тебя самого оставлю без площади!..

Милиционер быстро втиснулся между мужчинами.

— Давайте без оскорблений личности, гражданин. Они все же при исполнении. — Он повернулся к домуправу. — А вам я уже говорил: замки надо вешать на чердачные входы. А вы куда вешаете?

Но домуправ не сдавался:

— Я тоже знаю закон, товарищ участковый. Посторонним открывать комнату не имею права. Он кто ей, извиняюсь, отец, что ли?

Семён Трофимович сразу как-то изменился в лице: растерянно тронул усы, поморгал, поглядел на Глафиру. Они пошептались. И вдруг Семён Трофимович загремел:

— Ну да! Я и есть отец, чертова перечница! Отец — и больше ничего и никто!

Все удивленно молчали. В это время с лестницы вошла незнакомая женщина. Вид у неё был строгий, в руке портфель, под мышкой зонтик.

Домуправ ехидно сказал:

— А вот и представитель детдома. Пусть решают что к чему.

Женщина оглядела всех сердитым взглядом.

— Опять нет девочки? Третий раз прихожу, вовсе избегалась. Где же, наконец, ребенок?

— Ребенок находится там, где ему положено быть, — Семён Трофимович выпрямился, обдернул пиджак и оттопырил правую руку кренделем. Глафира сейчас же просунула туда свою руку и встала рядом. — Спрашиваю, есть такой советский закон, по которому мы с Глафирой Алексеевной можем взять Катерину в дочки? Я тебя выбирал в депутаты, Султан Ибрагимович, с тебя и спрашиваю. Есть?

— Есть, Семён Трофимович. Ай, правильно поступаете, Глафира Алексеевна.

Глава девятая

КОГДА ЖЕ ТЫ УСПЕЛ СТАТЬ ВЗРОСЛЫМ?

Во дворе Энергостроя лежит на деревянных колобашках, поблескивая новенькими изоляторами, мачта. Пусть это всего лишь легкая десятиметровая опора, но она уже третья по счету, а главное — сделана своими руками. Лера Дружинина, которая теперь важно называется контрольный мастер, закончила промеры: усеченная пирамида выдержана правильно, углы скоса перемычек — 43°, точно по чертежу. Нинка Логинова в рукавицах и брезентовом фартуке красит мачту. Она макает кисть в ведерко, которое держит Симка Воронов, и покрикивает:

— Не гляди по сторонам, неси ведерко за мной, а то до вечера прокопаемся!

Скоро за мачтой приедут. Её увезут на тридцатый километр, где новая линия электрички соединит поселок с городом. Побегут поезда, повезут пассажиров — на работу, на рыбную ловлю, в пионерлагеря, — а мачта под номером 271/3 будет стоять, и на неё можно будет показывать из окна вагона: «Это наша!»

Уже совсем тепло. На всех углах продается сирень. Скоро кончатся последние уроки, последние экзамены за седьмой класс, и, может быть, — ну чем они хуже десятиклассников? — может, им тоже разрешат погулять в белую ночь до утра. Вон Нинка Логинова и Симка Воронов вчера гуляли до половины первого. Об этом знает весь класс — Нинка сама рассказала и показала стихотворение, которое сочинил ей Симка:

Я хочу, Нина, с тобой гулять,
Пока не станет светло.
Снять пиджак и тебе его, Нина, отдать,
Чтоб тебе было тепло.

Ай да шестикрылый Серафим! Он теперь говорит, что Нинка вовсе не толстуха, просто у неё на щеках ямочки, и это даже очень красиво. И ещё он говорит, что Нинка режет газовой горелкой железо не хуже Славки! Так что нечего дразнить её и насмешничать. И вообще глупо ссориться из-за пустяков, когда готова третья мачта, сделанная всем классом, своими руками.

Конечно, за это время не обошлось без происшествий. Симка прожег ботинок, а Славка съездил себе молотком по колену так, что всю дорогу до медпункта скакал на одной ноге. Лера тоже отличилась: неверно разметила длину перемычек, и из-за этого Нинка Логинова нарезала кучу негодного железа. Семён Трофимович порычал, но потом все же сказал: «Нельзя влезть на елку и не ободрать штаны. В каждом новом деле бывают потери».

Ну вот, Нинка уже выкрасила мачту и полощет кисть в керосине. Все снимают спецовки и идут умываться. Настоящий квалифицированный рабочий должен ходить чистым и опрятным, как говорит Султан Ибрагимович. Вот он стоит у конторы и подмигивает веселым черным глазом. А рядом с ним кудлатый Семён Трофимович.

— Эй, прошу не разбегаться, кадры! — кричит главный мастер. — Следуйте за мной в кабинет!

В «кабинете» за грубым дощатым столом сидит женщина. Нос у неё изогнут, как газовая горелка, а круглые глаза смотрят испуганно на толпу ввалившихся в дверь ребят. Она наваливается грудью на разложенные пачки денег, прикрывает их счетами.

— Не толкайтесь, соблюдайте очередь. Приготовьте паспорта.

— Ну какие же паспорта у школьников? — говорит Семён Трофимович. — Давайте без бюрократизма. Я заверю ведомость — и крышка. Подходите, кадры, получайте свои заработанные.

Первым в ведомости — «Воронов С. П., ученик монтажной бригады, — 13 р. 70 коп». Вот это да! Вот здорово!.. Правда, паспорта нет, зато вот, читайте, мадам Газовая Горелка: «Пропуск № 19, для входа в мастерские Энергосетьстроя». Это ведь тоже документ, да ещё какой — первый в жизни!

Сдвинув на затылок фуражку и засунув руки в карманы, Игорь шагал по улице. Какой подарок купить маме? И Катьке бы надо, и Глафире. Ну, а как же не купить подарка Инне Андреевне? Если бы не она, не шагал бы он сейчас с полными карманами денег. Или, может быть… Нет, сначала нужно выложить все деньги на стол и посмотреть, что будет с мамой.

Никогда ещё дорога от мастерских до дома не казалась ему такой длинной. «Может, взять такси?..»

Но в эту минуту легковая машина остановилась у самого его носа. Дверца открылась, на тротуар вышли отец и мама.

— Вот и отлично, что ты нам попался: придём домой все вместе, — сказал отец и захлопнул дверку. — А вы, Степан Петрович, можете ехать в гараж. Спасибо.

— Игорь, сейчас же вынь руки из карманов. Это неприлично.

Легко сказать — вынуть руку из кармана, когда в нем лежат тринадцать рублей семьдесят копеек.

— Папа, какие подарки надо дарить женщинам?

Отец не нашелся, что ответить, зато мама остановилась как вкопанная.

— Каким женщинам? Что за вопросы задает этот ребенок?

Но Игорь уже забыл о своем вопросе: у ограды городского сквера работал сварщик. Он приваривал к поперечинам стойки, похожие на пики.

— Ну что ты встал, Игорь? Пойдём, испортишь глаза.

Игорь снисходительно посмотрел на маму.

— Да ведь у него дуга ограждена специальными фанерными щитками. Это обязательное условие при открытых работах.

Сварщик сдвинул на затылок маску и сказал одобрительно:

— Знает, скажи пожалуйста. Шпингалет.

Шпингалет?.. Игорь покраснел.

— Дайте мне держатель! Я покажу…

Сварщик откровенно засмеялся. Тогда Игорь выпалил одним духом.

— Дугу возбуждать за тридцать миллиметров от начала скоса, а потом опустить электрод в вершину угла, быстро отвести на два миллиметра и так варить. Правой рукой производить три движения: непрерывно подавать в зону дуги электрод, по мере сгорания перемещать его вдоль шва и делать поперечные колебательные движения. Не прерывать дуги, пока не расплавится весь электрод. Вот!

Отец удивленно смотрел на Игоря, мама прижала руки к груди, а сварщик — тот попросту открыл рот.

— Ну, товарищ, не знаю, как руки, а котелок у тебя варит. Откуда это все?

— Я — ученик Жансултана Алиева. Знаете такого?

— Султана Ибрагимовича? Знаю. Год с ним работал. Про него сейчас слух пошел: набирает отряд строить высоковольтную магистраль с Волгоградской ГЭС в Москву. Я сам думаю к нему попроситься.

Сварщик вдруг протянул Игорю маску. — А ну, интересно.

Игорь только того и ждал. Он надел рукавицы, схватил держатель и присел на корточки.

Электрод начал приближаться к месту сварки. В момент, когда между его концом и оградой остался узенький просвет, Игорь левой рукой опустил на лицо маску, а правой — как зажигают спичку — чиркнул по ограде от себя. Раздался треск, вспыхнула дуга. Закипело железо, раскаленный конец электрода, легонько колеблясь, двинулся вдоль шва; за ним оставался чешуйчатый валик, словно вытянули гусеницу и заморозили.

Отец и сварщик оглядели шов. Отец даже достал очки. Сварщик сказал с уважением:

— Теперь вижу. Это почерк Султана Ибрагимовича.

А отец ничего не сказал.

Полквартала прошли молча; родители — позади, сын впереди — руки в карманах.

— Мама, я не поеду с тобой в этом году на юг. Ты слышала, что сказал сварщик: Жансултан набирает отряд. Это будет самая дальняя и самая мощная в мире линия электропередачи. Длина — тысяча километров, напряжение — пятьсот киловольт. Симка и Славка тоже едут. Нас берут учениками монтажников. Султан Ибрагимович придет в воскресенье к тебе и к папе — просить, чтобы меня отпустили.

Мама остановилась, для чего-то сдернула одну перчатку и прижала её к груди.

— Боже мой, Виктор! Что он говорит!

Но отец молчал. Что он мог сказать? Он же только что сам видел отличную работу своего сына.

И тут Игорь наконец вынул руки из карманов.

— Вот, мама. Возьми.

— Что это, Игорь?.. Откуда у тебя деньги?

— Получка. За опоры для электрички. Ты же знаешь…

Мама — его мама, которая, не сморгнув, платит тридцать рублей за халат на Невском, 12, — эта мама пересчитывает засаленные рубли и мелочь. Она открывает сумочку, но, вместо того чтобы спрятать деньги, достает платок и подносит его к глазам.

— Боже мой, Игорь!.. Когда же ты успел стать взрослым?..

Глава десятая

ШАГАЮТ ВЕЛИКАНЫ

В последний день перед каникулами в класс пришли директор школы и член бюро Горкома комсомола, Вася Мельников. Вася, оказывается, уже знал о всех событиях.

— По вашим делам, ребята, — сказал он, — вы уже комсомольцы. Мы будем гордиться таким пополнением. Спасибо вам, Инна Андреевна, и вам, товарищ директор, вы готовите хорошую молодежь.

Тут директор мельком взглянул на Инну Андреевну и немножко смутился. Она кивнула ему и улыбнулась. Никто из ребят, наверно, не обратил внимания на этот их «разговор», но Игорь вспомнил, как учительница приходила к его отцу и рассказывала о затруднениях, о том, что «директор все чего-то тянет, не решается».

А Вася между тем продолжал:

— В нашем городе пока ещё мало школ, где смело строят программу по-новому. Надо сделать так, чтобы это было не только достоянием одного вашего седьмого «Б». Надо передать опыт в другие классы, в другие школы. В этом и заключается первая ваша комсомольская работа. Мы будем поддерживать, помогать…

Наверно, Вася сказал бы ещё что-нибудь интересное, но вдруг резкая пулеметная очередь ворвалась в класс.

Все вздрогнули. Инна Андреевна вскочила со стула и подбежала к открытому окну.

— Уже начали! Молодцы. Пойдёмте вниз, товарищи, посмотрим.

На школьном дворе стояла автомашина-компрессор. От неё, извиваясь змеями, колотясь мелкой дрожью, тянулись резиновые шланги. Двое рабочих в брезентовых костюмах вгрызались пневматическими молотами в стену; обломки кирпича разлетались в стороны.

Школьники из других классов вместе с преподавателями высыпали во двор. Даже заслуженный учитель РСФСР географ Николай Ильич пришёл, опираясь на палку.

Директор объяснил собравшимся:

— С будущего года старшие школьники начнут регулярно работать в мастерских Энергостроя. Так зачем же делать крюк в целый километр, ходить по опасной набережной? Проще пробить в стене ворота. И Славка сразу же подхватил:

В Европу прорубить окно,
Ногою твердой встать при море!..

Симка перебил его:

— И вечно ты со своим Пушкиным! Придумал бы что-нибудь поновее!

Славка иронически усмехнулся:

— Поновее? Пожалуйста. Вот — из неопубликованного поэта Серафима:

Ты, которая прежде
Краснела и злилась,
А теперь железо
Варить научилась…

Симка вспыхнул, оглянулся на Нинку.

— Дур-рак! — в сердцах крикнул он Славке.

Они сжали кулаки, набычились, шагнули друг к другу. Но Инна Андреевна встала между ними и поднесла к губам палец.

— Т-сс. Акмэ пион.

Мальчики сразу остыли.

— Откуда вы знаете, Инна Андреевна?

Учительница засмеялась.

— Мне очень нравится ваш девиз: «Активисты молодцы — это пионеры».

— Ну-у, — протянул Симка, — вы отстали от событий, Инна Андреевна.

Славка пояснил:

— Теперь уже Акмэ пион означает: «Активные молодые электросварщики-пионеры».

А пневматические молотки продолжали грохотать. Они все глубже вгрызались в стену; ревел компрессор, колотились шланги, вырастали холмики обломков. И никто не уходил со двора.

Вот, наконец, выпали под ударами молотков последние кирпичи, улеглась пыль, и в проломе стены появилось смуглое лицо. Жансултан обтер рукавицей пот со лба и подмигнул веселым черным глазом.

— Здравствуйте, ребята. А ну-ка, где здесь мои помощники, будущие строители высоковольтной магистрали?

Многие пришли на вокзал, чтобы проводить Игоря, Славку и Симку. Даже маленькая Катька. На ней новое синее платье, а в косе широкая голубая лента. И нос у неё как будто не такой острый, как раньше. Семён Трофимович гордо выступает рядом с Катькой и рычит на весь вокзал:

— Смотрите, кадры! Не ударьте там лицом в грязь!

Симка высунулся из окна вагона, а Нинка встала на цыпочки и слушает его. Что он ей говорит, — этого никто не слышит. Но стоит только посмотреть на Нинкино лицо, и можно догадаться, что это новые стихи из «неопубликованного Серафима». Славка стоит в тамбуре — руки в карманы — и смотрит на Леру, а Лера — на Игоря. Тот предлагает:

— Пошли пройдемся. Ещё — семь минут.

Они берут Леру под локотки — совсем как большие — и медленно идут вдоль вагонов. Сегодня на Лере красивая «взрослая» кофточка, а к груди приколот комсомольский значок.

Мамы обступили Жансултана. Суют ему в руки какие-то свертки, деньги, пачки конвертов с надписанными адресами.

— Только с вами, Султан Ибрагимович, отпускаю. На вас вся надежда. Один он у меня…

— Ай, зачем плакать, Ксения Ивановна? Ваш верхолаз — молодец. За него не бойтесь.

— Садитесь же, Султан Ибрагимович. Поезд сейчас тронется, не впрыгнуть будет!

Не впрыгнуть? Это нашему-то Жансултану? Милая Инна Андреевна! Да он может на ходу поезда пройти по всем крышам вагонов от хвоста до паровоза, если хотите знать!

Какой долгий пронзительный свисток! Даже сердце что-то заныло. Платформа отодвигается, ползет назад, и вместе с нею удаляются мамы, голубая Катькина лента, Лера и Нинка. Они машут платками. Жансултан никак не может распрощаться с Инной Андреевной, он все трясет и трясет её руку. Потом, наконец, бежит и догоняет вагон.

И вот уже колеса татакают по стрелкам, за окнами летит паровозный дым, мелькают будки, надвигаются поля. По ним, через холмы и перелески, через реки и долины шагают стальные великаны; на своих широко раскинутых руках они несут провода — издалека и очень далеко. В эту даль едут Игорь, Симка и Славка. На их пути будут тяготы, неудачи на первых порах. Ну и что же? Без этого ничего не добьешься в жизни. «Нельзя влезть на елку и не ободрать штаны». Но пока что они не боятся никаких препятствий — просто не думают о них. Они стоят у вагонного окна плечом к плечу, полные уверенности, что все будет хорошо. Недаром же колеса дружно выстукивают; «Один за всех, все за одного. Акмэ пион!».

КНИГА ВТОРАЯ

Рядовой лесной республики

Глава первая

КЛИМ И ВОЛОДЯ

Клим проснулся раньше всех. Солнце только чуть поднялось над кромкой леса, а когда горнист Валька Спицын играет подъем, оно уже у деревянной арки, где большая полукруглая надпись: «Лесная Республика».

Клим сунул руку под подушку и ощупал перочинный ножик. Молодец мама! Наконец-то у него свой собственный нож. Теперь есть чем резать тростник для судейских свистков, которые научит делать Володя Ковальчук.

Эх, и медленно же ползет солнце! Не взобраться ли на Атаманскую сосну, пока спят Боря и Витька? Можно, да только от этого очень рвутся трусы. Но не беда: рядом на спинке стула висят сатиновые трусы и синяя майка, — их тоже привезла вчера мама. Уж теперь-то Клима обязательно примут в футбольную команду. Трусы новые, с красной каймой и кармашком, — нисколько не хуже, чем у Володи. Когда приехали в лагерь, Володя тоже ходил в старых трусах и в полинялой футболке, а потом вдруг завел карманное зеркальце и к вечернему костру стал надевать длинные брюки и шелковую рубашку.

Клим повернулся на бок и посмотрел на соседнюю койку.

Спит Володя. Грудь у него загорелая, прямо шоколадная, а мускулы на руках видны, даже когда он спит.

Клим согнул свою руку и пощупал мускул. Да, ему далеко до Володи. Ну и что же? Вон у Левки Ситникова руки совсем мягкие, будто у девчонки, даже ямочки возле локтей. Потому что Левка всегда что-нибудь грызет — или печенье, или вареную кукурузу, а физзарядку каждый раз просыпает.

Клим повернулся на другой бок и посмотрел на койку справа. Рядом с Левкиными тапочками валялись какие-то огрызки. Клим быстро открыл свою тумбочку. Нет, груша на месте. Вчера мама привезла две груши. Одну Клим сразу же съел, а вторую спрятал. Он проискал Володю весь вечер, но тот куда-то исчез.

Клим взял грушу в руки. Спелая! Желтая. Ещё, верно, вкуснее вчерашней. А у той, когда Клим надкусил, сок так и брызнул…

Клим спрыгнул на пол, затормошил Володю. Тот приоткрыл глаза и сразу сморщился от солнца. Клим сунул ему под нос грушу.

Володя сонно моргнул, пробормотал: «Потом» — повернулся к стене и опять уснул.

Клим не обиделся, — ведь это же Володя! Они подружились с первого дня приезда в лагерь, когда всех разбили на отряды и звенья, а потом велели их звену занять эту комнату. Клим вбежал сюда первым. Высокий загорелый мальчик с комсомольским значком на тенниске раскладывал на койке у окна свои вещи — футбольные бутсы, боксерские перчатки, карманный фонарик, фотоаппарат.

Клим поспешил занять соседнюю койку, но тут подбежал Левка, а за ним и все остальные ребята.

«Это моя кровать!» — закричал тогда Левка и смахнул чемоданчик Клима на пол.

Клим сжал кулаки и кинулся на Левку.

«Ну, вы, петухи! Раунд закончен. — Загорелый мальчик крепко взял их за руки. Он строго посмотрел на Левку: — Ты, брат, свою захватническую политику брось. Этот малыш финишировал первым».

Вот тут-то и началась дружба Володи и Клима. И как все было бы чудесно, если б не Катя Малинина! И зачем только девчонок пускают в лагери вместе с мальчишками!

Нет, Володя никогда не отгонял Клима, но если Катя была рядом, он смотрел лишь на неё, читал наизусть стихи, словно зимой в школе это ему не надоело. И вообще вел себя так, будто Клима не существовало. Бывало, такой интересный получается день: или идут на поиски металлического лома, или строить лагерное футбольное поле, а то и просто в лес, на озеро. И когда зеленые домики лагеря скрываются из виду, Клим облегченно вздыхает: теперь-то уж Катя не отнимет у него Володю! Но, как назло, всегда на какой-нибудь тропинке в просвете листвы вдруг показывается синяя юбка Кати, и счастливый день испорчен. Володя начинает бормотать стихи и смотрит сквозь Клима, словно тот стеклянный. Клим пускается на хитрость: отстает, прячется в чащу. Тогда раздается окрик: «Не заблудись, Климка! Иди сейчас же сюда!» Увы, это не Володин голос, а Катин. Хитрая, воображает, что Клим к ней привыкнет! Эх, если б Катя и Володя поссорились! Клим отдал бы за это что угодно — хоть новый ножик!..

Клим опять полез под подушку и нащупал ножик.

Нет, сегодня все будет хорошо: Володя обещал пойти за тростником сразу после завтрака, а Катин отряд завтракает во вторую очередь…

Солнце добралось до середины арки. В окно залетели долгожданные звуки горна.

Клим вскочил с постели и закричал:

— Подъем, подъем! Вставайте, засони!

Пойти в лес сразу после завтрака не удалось: Володю позвали на заседание редколлегии «Спутника». Клим проводил своего друга до пионерской комнаты, где собиралась редколлегия, и уселся на ступеньки у дверей.

Сколько придется ждать? Наверно, долго. Володя сказал, что новый номер выйдет под лозунгом: «Усилим сбор металлолома!» Накануне на лагерном костре читали письмо с ленинградского Машиностроительного завода. Выходит, не зря трудилась вся Лесная Республика, даже пришлось на время отложить расчистку футбольного поля, зато собрали столько железа, что его увезли в Ленинград на двух грузовиках. И на каждой железяке была написана мелом фамилия того, кто её нашел, — и Кати Малининой, и Веры Звонковой, и братьев Атамановых, и много других, даже Левки Ситникова. Во вчерашнем письме рабочие так и написали: «Молодцы, пионеры Лесной Республики! Собрали на целый трактор». И всех благодарят по фамилиям… Всех, кроме Клима Горелова. А разве он виноват, что ему не повезло, не удалось найти ничего?..

Солнце уже давно ушло из-за арки и просвечивало сквозь облака, круглое, как мяч. Хорошо бы сейчас потренироваться! Но где? Ведь кругом лес. Правда, неподалеку раскинулся большой пустырь, но что там делается! Земля вся изрыта — ямы, канавы, бугры, полуразрушенный дзот, торчат замшелые пни; и все это заросло сорной травой, колючим кустарником, крапивой. На совете дружины решили превратить этот пустырь в пионерский стадион. Все отряды работают по очереди», но дело идет очень медленно. Когда ещё расчистят футбольное поле! Володя обещал взять Клима в команду…

Клим вздохнул и огляделся. Может, слетать пока в медпункт, проверить по планке рост, — не прибавился ли за ночь? Нет, нельзя. Ещё Володю прозеваешь… Из-под крыльца выползла длинная зеленая гусеница и направилась через дорожку к цветочной клумбе. Сначала гусеница ползла довольно быстро; её волосистое тельце выгибалось, словно под ним пробегали крошечные волны, но потом ей, видно, трудно стало ползти по горячему песку дорожки.

Клим сбегал к живой изгороди и срезал прутик. Прутик можно бы и просто отломить, но не терпелось испробовать ножик. «Вот и пригодился», — подумал Клим.

Гусеница обвилась вокруг прутика, и Клим благополучно перенес её на клумбу.

Не хотелось убирать ножик в карман, — лезвие блестело на солнце так, будто просилось порезать ещё что-нибудь. Климу вдруг почудилось, что лежащая у него за пазухой груша зашевелилась. Он с удивительной отчетливостью представил себе сочные ломтики. Рука сама собой потянулась за пазуху, но раздался голос Володи:

— Ты все ещё тут? Ну, раз так, ложимся на курс. Полный вперед!

Они вошли в лес — прохладный и тенистый. Володя вел через чащу. Приходилось нагибаться и отводить руками ветки, которые норовили ударить по лицу или — ещё хуже! — разорвать новые трусы. В густых зарослях ольшаника и папоротника что-то шуршало, — казалось, там кто-то прячется…

Климу захотелось показать Володе, что он готов встретить опасность.

Он вынул из кармашка трусов ножик, раскрыл его и взял в зубы.

— Убери сейчас же! — сказал Володя. — Ещё споткнешься и порежешься. Лучше сбивай камнями шишки с деревьев, учись попадать в цель.

Володины глаза смотрят строго-строго из-под широкополой соломенной шляпы; за ленточкой шляпы сложенный стрелкой листок бумаги торчит, как перо у знаменитого лесного охотника Робин Гуда. Он шагает легко и быстро через пни и кочки.

Вот уже миновали знакомую поляну с тремя молодыми березками. Это место очень нравится Климу.

— Вова, давай сделаем здесь привал, а то груша стала уже совсем мягкая…

Лес кончился внезапно. Оголенные корни висели над обрывом. Озеро лежало огромное, светлое и тихое. За ним над полосой густого леса протянулась цепочка белых облачков, словно их оставил прошедший поезд. Невдалеке, весь отраженный в спокойной воде, лежал островок.

Володя сложил ладони рупором и закричал:

— Эге-ге-гей!

— Ау-у! — донеслось с островка.

У Клима упало сердце.

Володя прыжками спустился к воде, а Клим сел на песок и съехал по откосу. Внизу его поймал Володя. Отряхивая песок с Климовых трусов, спросил:

— Зачем новые надел? Извозишь ведь.

— А ты зачем в новых?

Володя не ответил: он нетерпеливо оглядывался.

— Вот тебе и на! Куда же лодки девались?

Клим тоже огляделся.

И правда, вон к тому колышку в Щучьем заливе всегда были привязаны две лодки, а сегодня — ни одной. Конечно, Володя оставит его сейчас на этом скучном берегу, а сам поплывет на остров. И все из-за этой…

— Тут всего-то метров двадцать. — Володя прикинул на глаз расстояние до островка. — Доплывешь?

— Я ведь только по-собачьему немножко умею. — Голос Клима дрогнул.

— Ничего, раздевайся.

Клим немножко поколебался, но раз Володя сказал, надо плыть. Только вот груша бы не утонула…

Он скинул майку, завернул в неё грушу и спрятал узелок в кусты.

— Давай сюда свои трусы и ножик, — приказал Володя.

Он запихал свои и Климовы трусы в соломенную шляпу.

Мальчики вошли в воду. Володя — в одних плавках, высокий, спокойный, с раздутой шляпой на голове; Клим — совсем голый, маленький, с сильно бьющимся сердцем.

— Я одной ногой не буду двигать, держись за неё, а ногами работай как хочешь. Пошли.

Вода без плеска сомкнулась вокруг Клима. Лист водяной лилии, широкий и блестящий, отодвинулся назад, стебли скользнули вдоль тела.

Клим держался обеими руками за Володину ногу, и чем дальше уплывали от берега, тем ровнее стучало! сердце. А когда островок придвинулся настолько, что деревья заслонили небо, Клим решительно разжал пальцы и, изо всех сил колотя по воде руками и ногами, сам доплыл до камышей, где уже стоял Володя и протягивал ему руку.

— Молодец! Так плавать — это уже кое-что! Ты будешь капитаном! Надевай вот сухие трусы, быстрей! И бегай, пока не согреешься.

— А какие бывают капитаны, Вова?

— Смелые, честные, верные дружбе. Пошли…

Глава вторая

ТЫ БУДЕШЬ КАПИТАНОМ!

В лагере почти все ребята знают, кем они будут после окончания школы. Вот Валька Спицын — этот станет музыкантом. Ему просто. Он уже занимается в музыкальной школе, — на горне выучился играть за каких-то два дня, сочиняет прямо из головы всякие мотивы, а ноты пишет быстрее, чем Клим диктовку. Боря Атаманов — тот чинит все велосипеды в отряде, точит ножи для кухни, а один раз даже сам исправил лодочный мотор; ясно, Боря будет слесарем. Или взять Катю Малинину. Она — санитарная звеньевая, всегда носит через плечо сумку с бинтами, ватой, йодом; кроме того, Катя — ответственная в дружине за сбор лекарственных трав. Она хочет обязательно сделаться доктором. Ей тоже просто. А каково Климу? Володя сказал: «Ты будешь капитаном». Но каким капитаном? Они есть и на кораблях, и в армии, и даже в футбольной команде. А что, они работают? Ведь быть смелым, честным и верным дружбе — это ещё не специальность, как, например, музыкант, слесарь или доктор…

Клим совсем запутался в этих мыслях и не заметил, как Володя провел его сквозь заросли на противоположную сторону острова, где у берега в лодке сидела Катя. На коленях у неё лежала раскрытая книга.

— Что вы так долго, мальчики?

— Пришлось добираться вплавь. Лодок-то нет на месте.

— Одна — вот она. А другой, когда я пришла к берегу, уже не было. Идите сюда, мальчики.

— Я уже согрелся, Вова, — хмуро сказал Клим. — Пошли за тростником.

Вова вынул из-за ленточки шляпы листок бумаги и расправил его.

— Отправляйся один, капитан. Мы с Катей посидим тут. А ну, давай сюда твою грушу.

— Я оставил её на том берегу, Вова…

— Эх, ты. Ну, не беда. Беги. Только смотри, аккуратней, не порежься.

Клим уныло побрел в заросли. Одно дело — резать тростник, если Володя рядом, а тут возись один! Скучно и не знаешь, какой тростник годится для свистков… Ох, уж эта Катька! Ну и хорошо, что груша осталась на том берегу.

Островок был небольшой, с низкими берегами, густо заросшими ивняком. Клим вошел по колени в воду и начал срезать тростник. В прозрачной воде плавали рыбки — они были похожи на собравшиеся в стайки запятые. Клим попробовал поймать хоть одну, но не тут-то было. Едва он протягивал руку, как стайка разлеталась в стороны.

Вдруг в ивняке что-то зашевелилось, словно там пробирался зверь. Клим вздрогнул, прислушался. В воздухе — ни ветерка, даже листья не шелохнутся; все застыло в неподвижном зное, только высоко над озером парит коршун. Откуда же этот шорох?

Клим ещё раз опасливо посмотрел на заросли, стараясь не шуметь, собрал нарезанный тростник и поспешил обратно.

Володя и Катя сидели рядышком на поваленной березе, спиной к тропинке. Володя держал в руке тетрадочный листок в клетку и громко читал:

… нас лагерь крепко подружил!
Но, Катя, я не понимаю,
Как без тебя я прежде жил,
— Без наших встреч и без прогулок
В лесу, который эхом гулок…

Клим вышел из кустов и бросил на землю свою ношу. Володя обернулся.

— А… Это ты, капитан! Ого, сколько тростника! Очень хорошая добыча… — Он вдруг схватил Клима в охапку и начал тискать.

Клим заметил, что листок бумаги со стихотворением упал на траву, и хотел уже сказать об этом, но тут с берега донеслись крики и ауканье.

Катя прислушалась.

— Это наши. Они кого-то ищут. Наверно, Левка Ситников опять удрал от всех.

В неподвижном воздухе раздались далекие звуки горна.

— Сигнал на обед. Что-то уж очень быстро. Здесь так хорошо, — вздохнула Катя. — Послушай, Володя ты же здорово сочиняешь стихи. Попробуй напиши песню — нашу собственную, Лесной Республики. Вот будет интересно!

Глаза у Володи сразу стали такими Задумчивыми, словно он собирался сейчас же и сочинять эту песню. Но тут опять донеслись звуки горна.

Володя подал команду:

— А ну, веселей! Свистать всех наверх; экипаж, по местам! — Он помог Кате сойти в лодку, перекидал туда тростник и застыл с поднятыми наготове веслами. — Эй, капитан, где ты сам застрял?

Из кустов выскочил Клим.

— Посмотри, Вова, какие розовые камешки я насобирал. Их там ещё много!

— Ладно, прыгай сюда скорей! Вот останемся без обеда, будут тогда тебе камешки.

Володя взмахнул веслами и погнал лодку к берегу.

За обедом на сладкое были сливы. Кроме того, Володя отдал Климу свою порцию. Клим едва добрался до кровати и так крепко уснул, что не услышал горна в конце тихого часа.

Когда он проснулся, на койках уже никого не было. Солнце теперь светило в комнату с другой стороны, через стекла веранды; в освещенном квадратике под койкой у Левки валялось несколько розовых камешков.

«Вот свинья! Как он посмел!»

Клим сел на кровати и откинул свою подушку. Нет, его девять камешков на месте.

Надо бы заняться тростником, разрезать его на кусочки — будущие свистки. Но какая же работа без Володи?

Клим обежал весь лагерь, прежде чем догадался, где искать Володю. У дальнего забора над кустами сирени взлетали качели и слышался Катин визг.

«В восьмом классе, а боится», — подумал Клим. Ему опять стало обидно: «Теперь будет с Катькой до самого отбоя».

В соседних кустах раздался подозрительный хруст.

Клим упал в траву, раскрыт ножик, взял в зубы и пополз по-пластунски. Но тут же вспомнил, что на нем трусы, приподнялся и продолжал красться уже на четвереньках.

На полянке в траве сидел Левка. В одной руке он держал белый сухарь, в другой… знакомый листок бумаги: ещё видно, что он был сложен стрелкой.

Клим от неожиданности даже уронил ножик.

Левка вздрогнул, но, увидев, что это Клим, успокоился.

— Ты что следишь за мной? Шпион!

— Это ты шпион. Где взял листок? Он Володин. Отдай.

Левка спрятал листок за спину.

— Не получишь. Я покажу стишок ребятам. Пусть разыграют твоего капитана.

Клим вздрогнул. «Капитаны должны быть смелыми, честными и верными дружбе».

Он больше не колебался. Пригнул голову и бросился на Левку.

Они покатились по траве. Левка был тяжелее и сильнее, он быстро справился с Климом и подмял его под себя.

Клим не думал о разорванных трусах, об ушибах и царапинах. Сквозь слезы, застилавшие глаза, он следил за Левкиной рукой, в которой был зажат листок. В какой-то момент Клим изловчился, рванулся из последних сил и укусил эту круглую, с ямочкой у запястья руку.

Левка взвыл, разжал кулак и вскочил. Смятая бумажка упала на траву. Клим лег на неё животом.

Он лежал так, тяжело дыша, уткнув нос в траву, пока чьи-то сильные руки не подняли его и не поставили на ноги. Это был Володя. Он удивленно и строго смотрел на Клима. Вокруг толпились сбежавшиеся пионеры.

Левка тряс рукой и кричал:

Он!.. Он!.. Я сидел и ел сухарь, а он напал на меня, как бешеный! Вот руку…

Это правда, Клим? Почему ты это сделал? — сурово спросил Володя. — А ну-ка, миритесь. И чтобы такого не повторялось.

Левка метнул опасливый взгляд на Володю, лизнул пострадавшую руку и протянул её Климу. Тот поджал губы и отвернулся. Кто-то из ребят подал Володе открытый ножик.

— Вот. Он лежал здесь, под ногами.

Глаза у Володи стали узкими и неподвижными.

— Этого ещё не хватало. Ах, ты…

— Я сначала играл в индейцев, — тихо сказал Клим. Но Володя уже не слушал его.

— Звеньевых прошу собраться сейчас же на веранде. А Клима Горелова мы вызовем потом.

Пионеры испуганно перешептывались. Только одна Катя Малинина спокойно сказала:

— Ну и что же из того, что это ножик Клима? Он же говорит, что играл в индейцев. Ты ему не веришь, Володя? — Она взяла Клима за плечи. — Пойдём умываться. Смотри, какой ты грязный и поцарапанный.

Клим поднял глаза на Володю, но тот сердито отвел взгляд.

У Клима задрожали губы. «Сейчас потекут слезы. Их увидят все — и Левка. Нет!» Он вырвался из Катиных рук и, не разбирая дороги, бросился прочь.

Клим не видел, как за его спиной Левка украдкой поднял с травы злополучный листок бумаги и как Володя, заметив это, схватил Левку за руку.

Клим убежал на задний двор, к звенящему в камнях ручью, и принялся ожесточенно смывать слезы.

Несколько минут спустя туда примчался Володя. Он дышал так, будто пробежал стометровку на соревновании.

Володя прыгнул в ручей прямо в тапочках.

— Я дурак!.. Я верблюд! Прости меня, Клим, я же не знал…

Клим обхватил мокрыми руками шею своего друга и уткнулся носом в комсомольский значок на его рубашке.

А Володя гладил его по взлохмаченной голове и каким-то незнакомым голосом говорил:

— Ну-ну… Ну, перестань. Капитаны не должны плакать.

— Да я поцарапался об твой значок… — Клим поднял голову и потер нос. — А я буду капитаном, Вова?

— Конечно — да, Клим. Ты будешь настоящим капитаном!

Глава третья

В ПАТРУЛЬНОМ ДОЗОРЕ

Боря долго не разрешал Климу подняться в Атаманское гнездо. На все просьбы Клима он важно отвечал: «Ещё свернешь себе шею. Тут требуется умение второй ступени». Но однажды после завтрака Боря сам вдруг подозвал Клима, уныло бродившего вокруг Атаманской сосны.

— Сигнализацию понимаешь? Ну, например, как будет: «Прошу помощи»?

У Клима застучало в груди. Он сдернул с шеи красный галстук и взмахнул им три раза крест-накрест.

— А как: «Все хорошо, иду по заданию»?

Клим поднял галстук над головой и медленно, круговым движением опустил его.

— Я могу; Боря, показать ещё «Опасность», «Важная находка» и…

— Ладно, — перебил Боря, — вижу, что знаешь. — Он повесил свой бинокль на грудь Клима. — Подежуришь, пока мы с Витькой будем проводить телефон в Главный штаб.

Потом Боря задрал голову, засвистел по-щеглиному и крикнул:

— Эй, на вахте! Опускай трап!

По стволу сосны скользнула, разматываясь, веревочная лестница.

И вот, наконец-то, Клим в Атаманском гнезде! Это небольшой дощатый настил с крепкими перилами из жердей, переплетенных ветками, — настоящее гнездо! Его построили Боря и Витька Атамановы, и на совете дружины было решено назвать этот наблюдательный пункт Атаманским — в честь его строителей, — тем более что фамилия такая!

Сосна не очень высокая, зато она растет на холме. Отсюда видны не только все закоулки лагеря, но и соседний колхоз, и озеро, и окрестный лес на несколько километров. Дежурить здесь — дело ответственное. Вчера, например, Витька Атаманов заметил, что с шоссе свернула в лес грузовая машина с экскурсантами. Витька подал сигнал, и через пять минут Летучий отряд под командой Володи Ковальчука вышел по указанному направлению. Пусть бы попробовали экскурсанты развести в лесу костер или наломать веток! Разведчики помчались бы в колхоз или на перекресток, где всегда находится со своим мотоциклом лейтенант милиции, товарищ Щепкин. А есть ещё и другие средства борьбы с вредителями леса. Например, на одной толстой березе кто-то вырезал ножом: «Здесь был Анатолий В.». Володя Ковальчук сочинил стишок, его переписали масляной краской на железку, а железку приладили к этой березе.

Безмозглый Анатолий В.,
У тебя пусто в голове.
Царит в ней абсолютный мрак,
Или ты водки нализался?
Испортил дерево, дурак!
И сам же в этом расписался.

Пусть все читают. Небось не захочется подражать. А в лагере теперь, если кто скажет глупость или напортит что-нибудь, ему говорят: «Эх ты, Анатолий В.!» — и это обиднее всяких ругательных слов.

Клим смотрит в бинокль, ведет его по кругу. Не худо бы обнаружить нарушителей и получить за это хотя бы одно «хорошо». О большем Клим пока и думать не смеет. Ведь за три полезных дела, сделанных в один день — «Три раза — хорошо», — дается звание «Победитель» и право разбить палатку в любом месте на расстоянии километра от лагеря и провести в ней 24 часа; варить картошку в настоящем походном котелке, спать на охотничьей постели из еловых веток. Можно позвать к себе друзей — кого захочешь, пусть даже пионеров-инструкторов, — никто не откажется прийти в гости к победителям.

Клим не отрываясь смотрит вдаль… Вон в Рябиновой роще просвечивает сквозь листву палатка с голубым флагом. Там Катя Малинина и Вера Звонкова. Они позавчера встретили отбившуюся от стада корову. Катя рассказывала: «Я думаю, чего это она так жалобно мычит и все ходит за нами? А потом мы догадались: подоить её надо. Хорошо, что у нас было ведро, в которое мы собирали ягоды». Совет дружины подсчитал — корову подоили, свели её в колхоз, да ещё и молоко сохранили — три раза хорошо. И вот теперь Катя и Вера целые сутки будут жить в палатке под голубым флагом победителей — счастливые!

Клим вздохнул и навел бинокль на лес. Перед глазами замелькали деревья, да так близко, что каждая щербатинка на коре видна; проплыла силосная башня колхоза, блеснуло озеро. Там, неподалеку от Щучьего залива, на поляне Трех Берез Клим облюбовал одно место. Тут разобьет он свою палатку… Он уже знает, что вход в палатку должен быть с южной стороны — чтобы кусты защищали от ветра; столбики должны стоять косо, вбитые в землю по всем правилам Восьмого умения, а веревки крепко натянуты…

Только Клим пока никому не говорит об этом. Кто же поверит, что он, самый младший в отряде, может выполнить задание Голубого флага? Вот если бы в разведку с Климом ходил не Левка Ситников! Пусть лучше — любая девчонка! Левка старше Клима, но он обжора, трус и лентяй. Он даже не хочет стелить свою постель и разделывать выкорчеванные с футбольного поля коряги на дрова для лагерной кухни, хотя Второй закон Лесной Республики гласит: «Обходись без нянек, делай все сам». Разве с таким напарником добьешься чего-нибудь?

А во всем виноват помощник вожатого — Володя Ковальчук: вот уж от кого Клим меньше всего ждал несправедливости! На совете отряда Володя сказал: «Клим Горелов и Лева Ситников постоянно ссорятся. Надо положить этому конец. Местность у нас хорошо разведана, и пионерам разрешено свободно передвигаться в радиусе двух километров. Предлагаю: пусть Лева и Клим патрулируют вместе и отвечают друг за друга».

Резкий звонок прервал размышления Клима. Звонил полевой телефон. Клим схватил трубку, приложил к уху и, услышав посвист щегла, закричал:

— Боря, это ты?.. Это я, Боря! Ух, как здорово слышно!

— Отвечать надо по форме, — заметил Боря. — Докладывайте, что на горизонте?

Клим вытянулся по стойке «смирно», хотя рядом никого не было.

— Докладывает вахтенный Атаманского гнезда. На горизонте все спокойно… Боря, можно я ещё подежурю?

— Хватит. Это не для маленьких. Сейчас вас сменит Витька. Повесьте бинокль на ветку и спускайтесь. Да смотрите не свалитесь!

«Не свалитесь»! Важничает, что он — пионер-инруктор. Клим нехотя снял бинокль и спустился по веревочной лестнице.

У подножия сосны, привалившись к стволу, сидел Левка Ситников и камнями разбивал косточки от компота.

— За завтраком, что ли, не наелся, толстяк? — сердито спросил Клим. — Пошли в разведку.

Левка лениво поднялся. Клим неприязненно посмотрел на своего напарника и скомандовал:

— Я буду смотреть направо, а вы налево. Если что увидите, сразу докладывайте. Пошли.

Было ещё по-утреннему прохладно. Пахло свежим сеном и хвоей. В кустах галдели и распевали птицы, над головой звенели всякие мошки, протяжно гудели телефонные провода.

На проводах висела обвязанная веревкой консервная банка и тихонько раскачивалась. А если подует сильный ветер? Ясно, банка сделает короткое замыкание, и никто не сможет дозвониться в колхоз. Надо банку снять. Но как?

Мальчики стояли задрав головы. Клим соображал: «Мячом, что ли, её сбить? Мим мячом нужно бежать в лагерь. А зря, что ли, Володя Ковальчук учил сбивать камнями шишки?..»

— Левка, собирай камешки, живо!

Камней удалось найти немного — всего два голяка и несколько обломков кирпича. Зато сучков и палок набрался целый ворох. Мальчики принялись сбивать банку, но это оказалось совсем не просто! Одно дело — сшибать камнями шишки, их на дереве полно, не ту, так другую зацепишь. А тут всего одна банка…

— Вы что же творите, бездельники? А ещё пионеры. Зачем банку на провода забросили?

Левка сразу прыгнул в кусты. Клим обернулся. На дорожке стоял человек в брезентовой куртке, перетянутой широким поясом, и с железными кошками на плече.

— Это не мы, дядя. Мы только хотели сбить её, чтобы не получилось короткого замыкания.

Человек внимательно посмотрел на Клима, засмеялся:

— Тогда — другое дело. Только так разве собьешь? Скорее всего провода оборвете.

Он бросил кошки на траву, достал из кожаной сумки нож и ушел в заросли кустарника. На дорожку выполз Левка.

— Иди, не бойся, — позвал Клим. — Смотри-ка. Давай примерим.

Мальчики стали разглядывать и ощупывать кошки, попробовали их надеть.

— Я, когда вырасту, буду монтером. Мне выдадут такие же — сказал Клим.

Вернулся монтёр. В руках у него был длинный гибкий прут наподобие удилища. Монтёр ловко подцепил банку этим прутом и снял её с проводов, а прут отдал мальчикам.

— Возьмите, пригодится для рыбалки.

Ребята шли и смотрели вверх. Пусть только попадется ещё одна банка, теперь есть чем снять её.

Но банок больше не попадалось, а провода уходили все дальше. Вот они вывели на шоссе, смешались с другими проводами и потянулись над асфальтовой лентой к городу.

На обочине дороги стоял мотоцикл — синий с красным. Заднее колесо было снято; перед ним сидел на корточках лейтенант милиции с закатанными по локоть рукавами гимнастерки.

— Здравствуйте, товарищ Щепкин, — сказал Левка. А Клим спросил:

— Что у вас получилось?

Щепкин заправлял в покрышку новую камеру. Старая валялась в сторонке.

— Да вот «вредителя» поймал. — Он показал ребятам острый гвоздик. — На шоссе валялся, а я наехал.

Потом он вынул из коляски мотоцикла насос. Мальчики одновременно протянули руки.

— Давайте мы покачаем!

— Ну покачайте. Только я сначала заверну золотник. Видите, пружинка с проволочкой. А вот колпачок с двумя усиками; этими усиками я заворачиваю золотник в вентиль камеры. Вот так. Теперь можно накачивать, воздух не выйдет.

Мальчики взялись за дело, а Щепкин расстегнул ворот гимнастерки, обтёр носовым платком лицо со старым белым шрамом на загорелой щеке, потом присел на край канавы и закурил. А глаза у него все видят. Вот мимо несется грузовик; Щепкин погрозил пальцем водителю, и тот поехал тише.

Клим шепнул Левке:

— Я, когда вырасту, буду автоинспектором. И мне дадут мотоцикл с коляской.

Сначала показалось, что качать «напеременку» — по десяти раз каждый — легко: не успеваешь уставать. Но постепенно становилось все труднее давить на ручку насоса. А после семидесятого раза мальчикам пришлось качать вместе. Тогда Щепкин сменил их. Он качнул ещё раз тридцать, потом ударил молотком по покрышке так, что она зазвенела.

— Ну вот, работа закончена. Завертывайте колпачок на вентиль. — Он снова обтер платком лицо. — Видите, ребята, один маленький гвоздик, а сколько труда пришлось затратить нам троим. Спасибо за помощь.

Клим подумал немножко и предложил:

— Давай, Левка, будем подбирать на дороге гвоздики и всякие там битые стекляшки, чтобы шоферы не прокалывали колеса.

Но лейтенант сделал строгое лицо.

— Ни в коем случае, — сказал он. — Вчера подвыпивший водитель сбил девочку. Держитесь подальше от шоссе.

Делать нечего — нельзя, так нельзя. Пришлось уходить. Слушаться взрослых — это Первый закон Лесной Республики.

Глава четвертая

БОЙ НА ПОЛЯНЕ ТРЕХ БЕРЕЗ

По дороге к лесу Левка спросил:

— Как думаешь, засчитают нам хотя бы одно «хорошо»? Мотоцикл-то мы починили.

— Почини-и-ли, — передразнил Клим. — Качнули сколько-то раз, и то не до конца. Надо сделать что-то настоящее.

Но что? Клим задумался, глядя, как Левка сшибает удилищем головки одуванчиков… Банка тоже не считается: ведь её снял монтёр. Да, видно, правильно говорит старшая пионервожатая: «Навредить, напортить — это каждый может, это проще всего. А вот сделать хорошее — куда труднее».

И правда, взять хоть этот кусочек дороги, что ведет на колхозную ферму. Тут была такая колдобина! После дождя в ней буксовали все машины. Горнист Валька Спицын первый заметил это. В тот день пионеры отменили все работы по расчистке футбольного поля и всем лагерем таскали сюда на носилках песок, гравий, щебенку… Зато вот на свежей земле следы легковой автомашины. Недавно, видно, прошла — и хоть бы что! А прежде здесь даже грузовики застревали…

Поодаль за деревьями что-то ухнуло — глухо, как большой барабан. Эхо подхватило грохот и понесло его по лесу.

Мальчики остановились, переглянулись.

— Это возле Щучьего залива, — определил Левка.

Схватив за оба конца удилище, они помчались к озеру напрямик через кусты и овражки.

— Не тормози, толстяк! — кричал на ходу Клим и тянул за удилище Левку, как на буксире.

Бежали долго. Путь был нелегкий. Ветки ольшаник хлестали по груди, крапива обжигала ноги, а когда поднимались в гору, тапочки скользили по сухим сосновым иглам.

Но вот, наконец, и озеро. Берег оказался безлюдным. На воде тоже — никого. Только в маленькой бухточке — Щучьем заливе — на легкой ряби качались белыми брюшками вверх несколько дохлых рыбешек.

— Здесь кто-то глушил рыбу, — догадался Левка. Мальчики вошли по колени в воду. Теперь они увидели множество мертвых мальков; в каждой зачерпнутой горстке воды они попадались густо, как снетки в супе.

Кто же погубил столько мальков? Ведь из них выросла бы рыба. Вот бессовестный!

Клим осмотрелся.

От озера тянулись следы босых ног; теперь они уже заполнены проступившей сквозь песок водой, но отпечатки пальцев ещё видны. Вот когда надо применить Четвертое умение — «Зоркий глаз»; каждый рядовой Лесной Республики должен уметь различать следы птиц, животных и, уж конечно, следы человека…

У большого камня следы прервались. Ага! Тут он одевался! Ну да, камень ещё не успел подсохнуть. А вот на тропинке горелая спичка, — наверно, он закуривал. Тропинка ведет к поляне Трех Берез. Скорее туда!

И снова, держась за удилище, мальчики бегут по лесу. Сейчас надо быть осторожнее: из-за любого дерева может появиться враг, и в то же время не мешкать: враг может скрыться. Надо выследить его и сообщить колхозникам. Пусть-ка объяснит им, зачем погубил столько рыбы.

Внезапно Клим бросился на землю. Левка, отдуваясь, остановился. Клим отполз за кусты и поманил к себе Левку.

— Ты что? — испуганно спросил тот.

— Тс-с-с!.. Смотри…

Сквозь кусты хорошо видна поляна. На ней стоит синяя «Волга»; под задним колесом «Волги» примята молоденькая березка — одна из тех трех, между которыми Клим мечтал разбить свою палатку… А вот и хозяин машины — полный широкоплечий мужчина в тенниске и белых брюках — присел на корточках возле багажника и завертывает в клеенку двух больших щук. Дверцы машины открыты, рядом на траве — коврик, на нем бутерброды, бутылка.

Левка облизнулся.

— Гляди, лимонад. Это шипучка. Видишь, желтая наклейка. Хорошо бы попить.

Клим провел языком по губам. Ему тоже очень хотелось пить. Но разве сейчас время?..

— Лежи тихо и наблюдай. Я быстро…

Он взял удилище, отполз подальше и побежал, стараясь не наступать на сухие ветки.

На вершине холма, поросшего редкими молодыми сосенками, Клим остановился. Отсюда видно Атаманское гнездо; высоко в небе полощется на ветру флаг Лесной Республики. Интересно, кто сейчас дежурит — Витька или Боря?

Клим привязал к удилищу свой галстук и поднял его над деревцами.

Неужели не заметят?.. Нет, заметили!

Над Атаманским гнездом взлетела красная точка и застыла пониже флага. Клим взмахнул своим галстуком три раза крест-накрест — «Прошу помощи». Красная точка на Атаманском гнезде повторила это движение — сигнал принят.

Пробираясь назад, к поляне Трех Берез, Клим уже не так волновался. Сейчас Боря или Витька звонят по телефону в Главный штаб. Через несколько минут Летучий отряд под командой Володи Ковальчука выйдет по указанному направлению. Надо спокойно ждать.

Спокойно? Как бы не так! Пока Клим бегал на холм, обстановка на поляне изменилась: коврика на траве уже нет, дверки у «Волги» закрыты, мотор тихонько ворчит, а мужчина сидит за рулем.

— Сейчас он уедет! Левка, что делать?..

Левка не знает.

Клим с тоской смотрит на примятую березку; её тонкий ствол согнулся под задним колесом; оно совсем близко от мальчиков, и на нем — вентиль с колпачком, точно такой же, как на мотоцикле Щепкина, — с двумя усиками…

Клим подполз к колесу; руки, словно сами собой, раздвинули кусты, потянулись к колпачку…

С трудом, так что на одном пальце даже сломался ноготь, Клим отвернул колпачок. Усики вошли сразу, куда им положено, — поворот, второй, третий, четвертый… «Жж-ж-ж-ж-ж-ж…» — золотник пулей вылетел наружу, воздух со свистом и шипеньем вырвался из вентиля. «Волга» скособочилась, осела на одну сторону.

Левка, как ужаленный, вскочил на ноги, стремглав пустился по тропинке.

Вслед ему понеслась ругань. Мужчина грозил кулаками, чертыхался, кричал:

— Вот я покажу тебе, хулиган!..

Клим остался на месте. Скрытый кустами, затаив дыхание и сунув в рот ободранный палец, он наблюдал за хозяином машины. Тот сокрушенно осмотрел колесо, чертыхнулся ещё раз, достал из багажника насос и принялся накачивать воздух.

Сплющенная покрышка начала постепенно наполняться, машина — выравниваться. Клим забеспокоился: успеет ли подойти отряд? А вдруг не успеет!..

Вот мужчина уже собрал инструмент, вытер паклей руки, взял с сиденья бутылку с желтой наклейкой и допил лимонад прямо из горлышка, а бутылку швырнул в кусты; она упала недалеко от Клима.

Клим подполз к бутылке поближе. И вовсе это не лимонад. На желтой наклейке напечатано: «Лимонный ликер. Емкость 0,5 л., крепость 32°».

У Клима застучало сердце так, что он даже испугался: вдруг мужчина услышит.

«Вчера на шоссе подвыпивший водитель сбил девочку…» Подвыпивший! Но ведь этот мужчина тоже выпил. Сейчас он поедет на машине и может задавить кого хочешь… Нет! Нужно во что бы то ни стало задержать его!

Клим даже забыл про ранку на пальце. Он лихорадочно оглядел поляну. Отсюда ведет к шоссе только одна узкая дорожка; она вьется между деревьями. Эх, пусть бы налетела гроза и свалила дерево на дорожку! Как же задержать машину?..

Мужчина уже сел за руль и включил мотор.

Плохо понимая, что делает, Клим выбежал з кустов и лег поперек дороги.

«Волга» фыркнула мотором, споткнулась на тормозах. Мужчина вышел из-за руля.

— Ты что задумал, негодяй? Мало тебе, что выпустил воздух из колеса? Вот я сейчас разделаюсь с тобой. А ну, вставай!

Клим не тронулся с места и молча смотрел в глаза мужчины. Как он ненавидел это розовое лицо с отвисшими щеками и толстогубым ртом, из которого пахло ликером — емкость ноль пять, крепость тридцать два градуса!

Мужчина поднял Клима, сильно встряхнул его и оттащил в сторону от дороги.

— Убирайся отсюда, дурак!

Он пошел к машине и снова сел за руль. Клим опять лег на дорогу.

— Ах, вот ты какой! Ну, погоди же…

Рявкнул мотор. Клим не пошевелился. Он только закрыл глаза.

«Хочет напугать. А наехать все равно не посмеет. Тот, на шоссе, сбил девочку случайно, а нарочно — никто не посмеет… Но все-таки он — пьяный. А вдруг наедет?..»

Гул мотора уже над самым ухом. В лицо пахнуло бензиновым жаром, горячим маслом.

Клим приоткрыл один глаз… Блеснул на солнце передний буфер «Волги», колеса растопырены, как лапы зверя… Но машина остановилась.

Клим открыл второй глаз.

Теперь мужчина смотрел на него не только со злостью. В его взгляде появились ещё и растерянность, недоумение.

— Послушай, ты! Чего тебе от меня надо?

Но Клим молчал. Он приподнялся на локте и прислушался: за деревьями раздался посвист щегла.

В ту же минуту из-за кустов выбежали ребята. Володя Ковальчук бросился к лежащему на дороге Климу.

— Что с тобой? Что здесь происходит?..

Мужчина развел руками.

— Я бы сам хотел понять. Этот безобразник сначала повредил мне колесо, а теперь вот лег на дорогу и не хочет вставать. Я никак не могу с ним справиться. Черт знает что такое! А ещё пионеры.

Володя между тем ощупал Клима и, убедившись, что тот невредим, облегченно вздохнул, но спросил сурово:

— Что все это значит?

Клим поднял руку и маленьким ободранным пальцем показал на своего большого противника.

— Он сделал три раза плохо, Вова. Погубил мальков в Щучьем заливе, сломал березку, а ещё выпил ликера, лимонного, целую бутылку…

Раздался треск мотора. На поляну влетел мотоцикл. В его коляске сидел Левка Ситников.

Лейтенант милиции Щепкин слез с седла, подошел к хозяину «Волги» и поднес руку к своему лакированному козырьку.

— Извините, гражданин. Прошу предъявить ваши документы.

Глава пятая

ЗВЕРОБОЙ

На лесной поляне разбита палатка под голубым флагом. Перед палаткой горит костер; на рогатинах, поставленных по всем правилам Девятого умения, пристроен котелок, в нем булькает вода.

Ясно, картошку варит Клим, а лентяй Левка сидит и облизывается. Но он не получит раньше времени ни полкартошины, потому что в гости к Левке и Климу сегодня придут Катя с Верой, горнист Валька Спицын и — главное! — помощник вожатого — Володя Ковальчук!

Палатка стоит между тремя стройными березками: одна из них аккуратно подвязана к воткнутому в землю удилищу. Кора у этой березки изрядно поцарапана, две ветки сломаны, но это ничего. Колхозный агроном сказал: если беречь деревцо, — заживет.

А вот палец у Клима чего-то не заживает. Видно, усики у колпачка «Волги» были грязные. Вчера Клим забыл про палец, даже не пошел в медпункт, но сегодня утром, когда ставили палатку, разбередил ранку, и теперь она вся красная, а под ногтем стучит — тук-тук, тук-тук, — неужели будет нарыв?

А тут ещё Левка пристает. Ноет, как эта ранка на пальце.

— Клим, а Клим. Ну дай хоть одну картошину. Когда они ещё придут!

Климу и самому хочется, чтобы скорее пришли ребята. Тогда можно будет показать палец Кате; уж она-то должна знать, что прикладывают к таким ранкам. А может, все-таки сбегать в медпункт?.. Нет. До лагеря целый километр; пока вернешься, Левка обязательно съест всю картошку. Придется потерпеть.

Клим пристраивает рядом с котелком чайник и, зажав больной палец между коленками, снова садится у костра.

Так идет время, — вода булькает, палец болит, а Левка всё канючит…

— Здравствуйте, — раздался сзади чей-то голос.

Левка вздрогнул от неожиданности, мальчики обернулись. На поляну из лесу вышла женщина; на ней — резиновые сапоги, мешок за спиной, а в руке кошелка с грибами.

Женщина, разминаясь, повела плечами, присела к костру и потянула носом воздух.

— Ух, как вкусно пахнет! Рассыпчатая, поди?

Лицо у неё было запыленным, сапоги покрыты болотной грязью, а из-под платка в синюю горошинку выбивались седые волосы.

«Наверно, она очень устала», — подумал Клим и вдруг неожиданно для самого себя сказал:

— Хотите поесть, тетя? Картошка уже, кажется, готова.

Левка так и подскочил на месте. Метнул на Клима сердитый взгляд.

А женщина подняла крышку котелка, отломила от куста прутик и проткнула им одну картошину.

— Пусть ещё доварится. А что у вас в чайнике, кипяток? Вот и ладно. Будем есть картошку с грибами. Несите воду.

Левка облизнулся. Лицо у него сразу сделалось добрым.

— Я сейчас принесу, тетенька! — Он схватил ведерко и убежал к ручью.

— Ты чего это палец промеж коленок зажал? Порезал, поди? А ну, покажи.

Женщина осмотрела ранку. Потом порылась в своем мешке, достала несколько травинок с метелками на конце и с желтыми цветками. Проворными жилистыми пальцами она искрошила травинки в кружку, залила их кипятком из чайника и поставила кружку на угли.

— Что это, тетя?

— Зверобой-трава. От желудка помогает, и раны ею промывать хорошо.

Вернулся Левка с ведерком холодной воды. Он то и дело облизывался, глядя, как женщина ловко чистит грибы. А Клим смотрел на кружку; вода в ней булькала коричневыми пузырями.

— Хватит, — сказала женщина, — сними, пусть стынет.

— Ой, тетя! — воскликнул Левка. — А зачем у вас в корзинке мухоморы?

— Для лекарства припасла.

— Они же ядовитые!

— Ну и что? Растений много ядовитых, а лекарства из них получаются полезные. — Женщина улыбнулась. — Для мух, например.

— Для мух — можно купить в аптеке.

— Ишь ты, прыткий какой. А в аптеке, думаешь, растет? Туда надо предоставить. Ваш брат, пионеры, слышала я, помогают в этом.

Левка презрительно выпятил губы.

— Это девчоночье дело — травинки-муравинки собирать. У нас этим Катька Малинина занимается. А мы… — Тут Левка вдруг запнулся. Не мог, наверно, сразу вспомнить — чем же он занимается.

Женщина внимательно посмотрела на него.

— А ты, поди, государственные дела решаешь? Ну-ну…

Она промыла палец Клима отваром из кружки. Потом соскребла с ближайшей ели сгусток смолы и замазала ею ранку.

— Вот запомни, сынок. Если в лесу порежешься или еще какая царапина, — лучше еловой смолы средства нет. Залепи, как положено, и следа не останется. А теперь поедим.

Грибы с картошкой оказались такими вкусными, и было их так много, что даже Левка не сумел одолеть свою порцию. А в котелках осталось больше половины.

Мальчики разлеглись у палатки, подставив солнышку полные животы. А женщина осталась возле костра; она раскладывала перед огнем корешки и травы из своего мешка, перебирала их, рассматривала и, слегка раскачиваясь, напевала что-то себе под нос.

— А вдруг она колдунья… — прошептал Левка. Предзакатное солнце не жгло, а грело, ласково и дружески. Высоко в небе медленно кружил коршун, ветерок прохаживался по верхушкам деревьев, шелестел голубым флагом над палаткой. В животе слегка урчало. Тихонько потрескивал костерок на поляне Трех Берез…

Мальчики незаметно для себя уснули.

А проснулись они от звука трубы. Валька Спицын стоял посреди поляны и играл «подъем».

— Хороши следопыты! — засмеялся Володя Ковальчук. — Даже дозор не выставили. Стоило бы снять с вас скальпы. А где же обещанное угощенье?

Левка и Клим вскочили на ноги. Смущенно протерли глаза, осмотрелись.

Костер давно погас. Женщины возле него не было. Вместе с нею исчезли оба котелка, ложки и ножик Клима — великолепный ножик с двумя острыми лезвиями и пластмассовой ручкой!.. Только кружка с отваром зверобоя стояла, забытая в траве.

— Я же тебе говорил, что она злая колдунья! — выкрикнул Левка.

Из палатки появились Катя и Вера.

— Смотрите, ребята, что мы нашли. Ай да Клим и Левка! Молодцы, настоящие хозяйки!

Вера держала сверток из одеял. В нем оказались оба котелка. Когда их раскрыли, по поляне разнесся такой аромат горячих грибов и картошки, что у всех потекли слюнки.

А у Кати в руках была вторая кружка; в ней стояли торчком чисто вымытые ложки и ножик Клима.

— Про какую это злую колдунью ты здесь толковал? — спросил Володя.

Левка прикусил язык.

А Клим посмотрел на свой палец. Смола на нем затвердела тонкой прозрачной корочкой, а ранка вовсе перестала болеть, будто её никогда и не существовало.

— Это не злая колдунья, Вова. Это была добрая волшебница.

Пока ребята ели картошку с грибами — и, конечно, Левка вместе с ними уплетал во второй раз, — Клим достал свою фляжку, перелил в неё из кружки отвар зверобоя и плотно закрыл пробку.

Весело звенели голоса на поляне Трех Берез. Опять разожгли костер, и его искры полетели к темнеющем небу. Володя развернул «Комсомольскую правду» и прочитал потрясающую новость — письмо юным пионерам от Маршала Советского Союза Баграмяна. В письме говорилось, что в связи с большим сокращением Советской Армии Министерство обороны передаст школам, дворцам пионеров и станциям юных натуралистов разное имущество — инструмент, машины, приборы, детали.

Володя читал:

«Что же получат наши ребята? Две тысячи лагерных палаток, тысячу походных кухонь, пятьдесят тысяч солдатских фляг и котелков, бинокли, стереотрубы, радиопередвижки, киноаппаратуру. Юным туристам и техникам очень пригодятся пять тысяч топориков, полевые телефоны, лодки, катера, подвесные моторы и сто тысяч малых пехотных лопаток».

— Ого! Сто тысяч лопаток! — обрадовался Клим. — Тогда мы быстро расчистим футбольное поле. Правда, Вова?

Все рассмеялись. Но Володя сказал серьезно:

— Правда. Поставим двое ворот, и я возьму тебя в команду вторым вратарем. А ещё будешь заниматься с нами в фотокружке!

В этот вечер Клим засыпал счастливый, как никогда. Левка захныкал, что ему холодно, и ушел ночевать в лагерь с ребятами, а с Климом остался Володя. Они долго сидели у костра и смотрели на звезды; и Володя научил находить Большую Медведицу, Вегу, а ещё — Полярную звезду, по которой в море прокладывают путь корабля.

А потом мальчики забрались в палатку на подстилку из хвои, под теплые одеяла, и Володя пообещал взять Клима завтра в колхоз на птицеферму. А уж если он пообещал, — значит, так и будет. Ведь это его друг — Володя, у которого, даже когда он спит, мускулы на руках круглые, как мячики!

Глава шестая

ПОЕДИНОК

В небе парит коршун. Он кружит над лесом, над озером, над колхозной птицефермой. Его полет то стремителен, то ленив настолько, что Климу кажется: сейчас коршун упадет. И правда, он вдруг застыл на месте, превратился в черную точку и камнем полетел вниз — вот-вот свалится на голову… Клим даже прикрылся локтем и шарахнулся в сторону.

Но рядом с макушкой телеграфного столба коршун сильно захлопал крыльями, тряхнул горбатым клювом, сверкнул глазами и опять взмыл вверх; только его зловещая тень скользнула по дороге.

— Ага, ошибся! — радостно закричал Клим. — Думал, что это цыплята идут друг за дружкой!

— Оши-ибся, — передразнил Левка. — Думаешь, коршун не может разглядеть с высоты? Знаешь, какое у него зрение! Он просто хотел попугать, а ты и струсил.

— Струсил, я?..

— Ну да. А зачем локоть выставил? Да ещё с дороги спрыгнул.

Клим на четвереньках вылез из канавы, смущенно отряхнул песок с колен; губы у него дрожали. Его назвали трусом — и кто? Левка Ситников, который сам самый первый трус во Втором отряде!

— Эй, кто там отстает? — раздался окрик Володи Ковальчука. — Лева и Клим, опять вы ссоритесь? А ну, займите место в строю, а не то отправитесь обратно

в лагерь!

Ярко светит утреннее солнце; капли росы на листьях придорожных кустов вспыхивают и высыхают прямо на глазах. Справа, слева и над головой трещат на все голоса птицы, а впереди грохает барабан под ловкими ударами Витьки Атаманова. Шагать бы так и шагать, и радоваться, что ребята, наконец, взяли с собой на птицеферму. А тут такое…

Клим идет в пионерской цепочке и, сжав губы, смотрит в жирный Левкин затылок. Самое обидное, что Левка на этот раз прав. Но у коршуна такой горбатый клюв, а злые глаза как две мокрые черничины… Клим и сам не помнит, как очутился в канаве.

А Левка, словно угадав, о чем думает Клим, говорит идущей впереди Вере Звонковой — и нарочно громко, чтобы все слышали:

— Другие-то не испугались. Я же говорил, не надо его брать на птицеферму. А он ещё трусы с красными каемками надел. Там знаешь какие гуси? Они ему покажут!

— Перестань задирать Клима, — сердито говорит Вера. — Он же у нас самый маленький.

Ещё не легче! Опять — маленький. Когда же, наконец, его будут считать за равного? Чем он виноват?..

Клим ещё крепче сжимает губы. Чего только он не делает, чтобы поскорее вырасти, — и спит с вытянутыми ногами, и висит на ветке березы, пока не занемеют руки, — ничего не помогает! За все время он, кажется, прибавил только полсантиметра. Так, пожалуй, никогда догонишь Левку… Да, а зато…

Клим оглядывается по сторонам, отбегает на лужайку, срывает цветок и, прежде чем Володя успевает сделать замечание, возвращается в строи.

— Левка, какой это цветок?

— Какой, какой — чего пристал? Ну, желтый.

— Ага, не знаешь!

— А вот и знаю. Это куриная слепота.

— Сам ты — слепота! — Клим торжествует. — А ещё задается!

Пионеры останавливаются, окружают спорщиков. Володя тоже подходит.

— Ну, а ты-то, капитан, знаешь, какой это цветок?

Клим вытягивается по стойке «смирно», — ведь Володя — помощник вожатого.

— Это трава зверобой, Вова. Она помогает от желудка, а ещё — если порежешься.

Все смотрят на Катю Малинину: правда ли это?

— Нужно запомнить это место, — говорит она Вере Звонковой. — Смотри, сколько тут зверобоя, — мешка три наберется. Молодец, Клим. Ребята, кто за то, чтобы принять Клима Горелова в звено Собирателей трав?

Руки дружно взлетают над вихрами и косичками. У Клима от радости начинает тоненько щипать в носу. Наконец-то и его куда-то выбрали.

Пионеры снова выстраиваются в цепочку и сворачивают с дороги на тропу. Витька Атаманов начинает выбивать дробь на своем барабане. Теперь Климу кажется, что его шаги стали тверже, а сам он будто вырос; надо обязательно сегодня же вечером сбегать в медпункт — проверить рост.

Левка оборачивается, примирительно говорит:

— Ладно, Клима, не сердись. Дай попить.

Клим ощупывает на боку свою фляжку.

— Нельзя, Лева. Там у меня…

— У-у, жадюга! Подумаешь, его выбрали к девчонкам, цветочки собирать. Туда всех трусов принимают. Коршуна испугался! Эх, ты — Анатолии В.!

Ребята смеются. Клим сжимает губы, опускает голову и смотрит себе по, ноги. Ему больше не кажется, что шаг у него твердый, да и росту, наверное, нисколько не прибавилось…

Пионеры идут через еловую рощу. Впереди между стволами уже белеют постройки птицефермы; оттуда доносится кудахтанье, хлопанье крыльев и гоготанье.

Чего это Левка говорил насчет гусей? Ведь, кажется, только индюки бросаются на красное? А вдруг и гуси — тоже?.. Клим осматривает всю цепочку пионеров, — ну да, ни на ком нет красных галстуков! А может, это потому, что все ребята без рубашек, а девочки в майках? Только у одного Володи алеет галстук, повязанный вокруг загорелой шеи. Но Володя — большой и сильный. Что ему гуси?..

Клим смотрит на каемки своих трусов, — какие они все-таки ярко-красные. Хлопанье крыльев и гоготанье уже где-то совсем близко… Он решительно стаскивает на ходу трусы, а сам остается в одних плавках.

Ты чего это? — удивленно спрашивает Катя. — Купаться, что ли, вместе с курами в пруду собрался?

Да нет… Солнышко очень греет, — бормочет Клим и обертывает голову трусами так, чтобы каемки были внутри.

В пруду кувыркались утята, и на берегу теснилось, гогоча и переваливаясь на перепончатых лапах, несметное множество гусей; их было столько, что казалось, будто они выпали, как снег. Между ними — в резиновых сапогах, в брезентовых фартуках и с ведрами в руках — ходили птичницы. И первое, на что сразу обратил внимание Клим, было красное платье на одной из этих девушек. А гуси и не думали нападать на неё. Наоборот, они вытягивали шеи и старались клюнуть только в ведерко, где, наверно, лежало что-то вкусное.

Клим облегченно вздохнул и поспешил надеть трусы. Завхоз птицефермы, Николай Тимофеевич, обрадовался приходу пионеров. Большинство ребят он поставил на уборку двора; Катю, Веру и еще нескольких девочек определил помогать птичницам; Левке и Витьке Атаманову досталось чинить ограду из проволочной сетки, а сколачивать длинные красивые ящики для яиц поручили, как самым опытным, Вальке Спицыну и Володе, — вот счастливые!

Не прошло и пяти минут, как около завхоза не осталось никого, кроме Клима.

— А я?.. Дядя Николай Тимофеевич, что мне работать?

Сейчас он скажет: «Ты — маленький, ничего для тебя не найдется». Только этого не хватало!.. Клим напрягся, приподнялся на цыпочки.

Но завхоз вдруг улыбнулся и стукнул себя по лбу.

— Есть дело! Самое ответственное. Пойдём.

Он повернулся и зашагал прямо по коричневым лужам, разбрызгивая воду своими крепкими солдатскими ботинками.

Клим старался не отставать и тоже шлепал по лужам босыми ногами; брызги так и отлетали далеко в стороны.

По пути встретилась большущая белая курица, окруженная пушистыми цыплятами. Николай Тимофеевич хлопнул ладонями.

— Кыш, Снегурка! Не то раздавим.

— Кыш, Снегурка! — повторил Клим и тоже хлопнул в ладоши.

На лужайке между старыми разлапистыми елями стоял бревенчатый домик с вывеской над крыльцом: «Контора птицефермы». Из его окон слышалось щелканье счетов. Николай Тимофеевич обошел дом и отворил заднюю дверь.

— Это моя штаб-квартира. Заходи.

Клим увидел на стене охотничье ружье-двустволку; под ним стояла койка, застеленная суконным одеялом, а на полу, раскинув лапы и оскалив морду, лежала медвежья шкура.

— Дядя Николай Тимофеевич, это вы сами застрелили медведя?

— Сам, конечно. — Николай Тимофеевич засмеялся, взял из вазочки на столе два сдобных сухаря и подал их Климу.

Какой он большой и сильный! И красивый. Хотя гимнастерка на нем без погон и на рукаве — заплатка.

«Когда вырасту, стану завхозом птицефермы», — решил Клим и тоже засмеялся. Уж очень хорошо ему было в этой комнате с интересным названием штаб-квартира: на столе у раскрытого окна, придавленные камешками, шелестели бумаги, лежали охотничьи патроны и трубка с изогнутым мундштуком, стояла фотография в рамке, — на ней Николай Тимофеевич выглядел ещё красивее: из-под фуражки выбивается чуб, гимнастерка новая, с погонами, и на них четыре звездочки. Ага! Значит, капитаны могут быть также и завхозами птицеферм…

— А ну, смотри сюда. — Николай Тимофеевич вынул из шкафчика банку с краской и кисть. — У нас, понимаешь, ведерки малость поржавели. Подновить их надо бы. Пригодятся ещё корма разносить. Справишься? Пошли.

Из чуланчика, сколоченного под одной из старых елей, Николай Тимофеевич вытащил стопку ведер, поломанный кухонный нож, бидончик с керосином и тряпки. Все это он разложил на полянке.

— Значит, будешь действовать так: ржавчину удалить начисто, промыть керосином и тогда уж красить. И чтобы к четырнадцати ноль-ноль все было готово.

— Будет готово к четырнадцати ноль-ноль, товарищ капитан!

— Выполняйте.

Николай Тимофеевич ушел, а Клим спрятал в карман трусов оба сухаря и принялся за работу.

Дело пошло отлично: нож легко соскребал ржавчину, а ветерок тут же уносил её; пока высыхал керосин, Клим скоблил следующее ведро, а после брался за кисть.

Здесь начиналось самое интересное. Клим водил кистью и напевал в такт:

Четырнадцать ноль-ноль!
Закончить все изволь.
Четырнадцать, четырнадцать ноль-ноль!

Солнце так и отражалось в свежей масляной краске, а ведра — из старых, обшарпанных — превращались в нарядные, словно их только что принесли из хозяйственного магазина. Вот уже три штуки висят на ветке ели и сохнут, совсем готовые. Капитан будет доволен.

Клим выпрямился, посмотрел в окошко штаб-квартиры. Николай Тимофеевич сидел за столом и что-то писал.

На лужайку доносился птичий гомон и стук молотков, которыми ребята сколачивали ящики. Издали было видно, как птичницам помогают девочки; они тоже нацепили фартуки и понадевали резиновые сапоги. Все работают, и Клим не отстает. Он снова взялся за кисть.

Четырнадцать ноль-ноль,
Закончить все изволь.
В четырнадцать, в четырнадцать ноль-ноль!

Из кустов вышла белая курица и принялась копаться в траве. Клим вспомнил про сухари, достал их, искрошил в ладонях.

— Цып, цып! Поди сюда, Снегурка.

Курица подошла. Но не совсем. Она вытянула шею и выжидательно глядела на Клима.

Он бросил ей всю горстку.

Снегурка клюнула только один раз, а потом закудахтала. Из кустов появились цыплята, с громким писком набросились на крошки и, отталкивая друг друга, вмиг расклевали их.

Курица опять посмотрела на Клима. Он показал ей пустые ладони.

— Нет у меня больше.

Должно быть, Снегурка поняла. Она повертела головой и увела цыплят в кусты; только один из них, самый желтенький и пушистый, задержался, подбирая остатки сухаря.

И тут на мгновенье что-то заслонило солнце, по траве скользнула быстрая тень…

Но ещё быстрее метнулась к цыпленку Снегурка — прикрыла его своим телом. В ту же секунду с неба упал коршун.

Клим с испуга присел на корточки, выставил перед собой локоть. «Скорее прочь отсюда, бежать, пока не поздно…» — пронеслось у него в голове.

Снегурка отчаянно квохтала, била крыльями, изо всех сил старалась клюнуть коршуна, а тот все больше подминал её под себя.

«Не испугалась, защищает своего детеныша. А ты…» Клим выпрямился, взмахнул ведерком.

— Кыш! Кыш, гадина!..

Коршун перестал терзать курицу, повернул голову и вперил в Клима глаза — злые, с краснинкой, как две мокрые черничины. Секунду мальчик и коршун смотрели друг на друга — мурашки побежали у Клима по спине, он уже готов был убежать, но вместо этого размахнулся и запустил в коршуна ведром.

Хищник отпустил свою жертву, взлетел над поляной, и тут грохнул выстрел… Клим подпрыгнул и упал на спину. Он увидел, как коршун перевернулся в воздухе, беспорядочно захлопал крыльями и свалился в кусты.

Выстрел ещё звенел в ушах Клима, когда он опомнился и посмотрел на Снегурку. Цыпленок вылез из-под неё и, как ни в чем не бывало, ковырялся в траве, а она лежала на боку, и кровь капала из ранки на её белой спине.

Отовсюду на лужайку сбегались люди. Появилась и Катя Малинина со своей санитарной сумкой.

Клим ощупал на боку фляжку, вскочил.

— Давай вату, Катя! Держи Снегурку крепче!..

Он промывал ранку отваром зверобоя до тех пор, пока фляжка не опустела. Потом подбежал к одной ели, к другой — ага! Вот она блестит на коре, желтая и прозрачная, как разбрызганное желе; Клим выхватил ножик, подцепил на лезвие как можно больше смолы, вернулся к Снегурке и залепил всю ранку.

Из кустов вышел Николай Тимофеевич. В одной руке он держал ружье, в другой — коршуна; голова у того болталась, глаза уже не блестели, но горбатый клюв был по-прежнему хищно разинут. На всякий случай.

Клим отступил на шаг.

— Ты его победил, храбрец-молодец! — сказал Николай Тимофеевич и сильно встряхнул коршуна. — Набьем из него чучело и отправим к вам в Лесную Республику.

«Храбрец-молодец…» — это хвалит не кто-нибудь, а капитан армии, который сам убил медведя и с одного выстрела ухлопал коршуна!.. Клим огляделся: здесь ли Володя и остальные ребята? А Левка? Ну-ка, кто из них теперь — Анатолий В.?

Катя толкнула Клима под бок.

— Смотри, Клавдия Степановна идет, заведующая фермой.

Клавдия Степановна подошла, посмотрела на коршуна, взяла из Катиных рук Снегурку, потрогала свежую смолу на ранке.

— Кто это догадался? — Она подняла глаза и тут увидела Клима. — Ты, поди? Ну, спасибо, сынок. Стало быть, наука не прошла зря.

Клавдия Степановна отвела со щеки прядку седых волос, заправила её под платок в горошинку, потом присела на корточки и поставила курицу на землю.

— Иди, иди, Снегурка. Гуляй.

И Снегурка пошла. Сначала переваливаясь, прихрамывая, а после все ровнее! И закудахтала. И её сейчас же окружили желтые пушистые цыплята.

Снегурка до сих пор гуляет по колхозной птицеферме. Клим теперь носит на руке повязку с зеленой стрелой — значком звена Собирателей трав. А в Лесной Республике появился новый трофей. Раскинув черные крылья, он висит на Атаманской сосне головой вниз — чтоб другим коршунам неповадно было.

Глава седьмая

ЖЕЛЕЗНЫЙ ПОХОД

В гости к пионерам пришёл Матвей Егорович. Он был в старой шинели, а в руке держал палку, которой постукивал перед собой, нащупывая дорогу. Пионеры сразу поняли: идет слепой, тем более что подвел его к костру, придерживая за локоть, Володя Ковальчук.

Матвей Егорович был партизаном в здешних местах. Об этом он и стал рассказывать, усевшись на чурбачок возле костра.

— Сколько лет уж прошло, как война кончилась, — говорил он, неподвижно глядя перед собой. — Колхозники отстроили новые дома, вместо побитых деревьев поднялись другие. Да что деревья! Люди выросли. Вот же вы сидите вокруг меня, пионеры. Вы не видели войны и не должны видеть её, — чтоб ей ни дна ни покрышки! Матвей Егорович погрозил в сторону темного леса своей толстой палкой. Вокруг неё вились искры от костра — казалось, будто палка стреляет.

— Много народу полегло, многие инвалидами остались, вроде меня, к примеру. Родных мест не узнаю, огонь — и тот плохо вижу. — Он провел пятерней по своим седеющим, спутанным волосам, призадумался, глядя в костер.

Валька Спицын попросил:

— Расскажите, пожалуйста, как это получилось?

— Да рассказывать-то почти нечего… Послал меня командир дозорным на Крутую вырубку — это тут недалеко от вашего лагеря. Место высокое, подходящее для наблюдения; кроме кустарника, ничего там не росло, стояла только старая сосна, корявая, с развилкой на два ствола. Вот я в ту развилку забрался и сижу. Слышу — самолеты; да ещё как низко летят! Ну, соображаю, дело дрянь, разнюхали фашисты. Не зря же стервятники направляются аккурат к Лисьему болоту: там наши главные силы сгруппировались. Соскочил я из развилки и давай по поляне бегать. Прошмыгну под кустами и опять — через поляну, — чтобы видимость была, будто это отряд поодиночке открытое место проскакивает… И вот началась бомбежка — вокруг засвистело, завыло, воздух заколыхался, вроде небо обвалилось на Крутую вырубку. И вдруг вой приблизился. Совсем рядом…

Матвей Егорович поежился, натянул шинель на плечи и вдруг улыбнулся.

— Не добрались все-таки фашисты до наших партизан.

— А вы?..

— Как же вы, Матвей Егорович?

— А я очнулся уже в госпитале, с тяжелой контузией. Видно, та бомба, что поближе ко мне упала, не взорвалась. Иначе не сидеть бы мне тут с вами…

В этот вечер пионеры поздно разошлись по своим домикам. На темно-синем небе уже затлели звезды, луна поднялась над черным лесом, и поперек озера зашевелилась светлая дорожка.

Валька Спицын протрубил отбой. Толстяк Левка Ситников едва приложился к подушке — тут же захрапел; другие ребята начали было перешептываться, но Володя Ковальчук пригрозил, что оставит их завтра вечером «без костра», и все затихли. Ещё бы! Кому охота просидеть в спальне, когда на центральной площадке соберется весь лагерь? Ведь каждый раз здесь можно услышать что-то интересное. Недавно, например, приезжал полярный летчик, рассказывал, как на вертолете разыскал заблудившуюся экспедицию. А ещё приходил из военного городка командир саперов. После войны саперы чинили дороги, восстанавливали мосты. Тогда здесь ещё не было этих зеленых лагерных домиков и соседнего колхоза, откуда по утрам привозят молоко для пионеров. Только чернели воронки, торчали обгорелые деревья, ржавели побитые автомашины, — так говорил майор.

Да, интересно вечером на Центральной площадке лагеря, но к завтрашнему костру Климу все же не хочется идти…

Клим начал было засыпать, но тут в раскрытую форточку залетела муха и принялась биться о стекло. Он лег на другой бок. Теперь прямо в лицо храпит Левка Ситников, — слопал за ужином две порции и спит без задних ног. Ему-то чего не спать! Он ухитрился найти в лесу кусок самолетного крыла, медный кран и крышку какого-то бака. А Клим за все время, что живет в лагере, не нашел ни одной железяки. Да и как соберешь, если Володя Ковальчук и другие помощники вожатых выбирают определенную местность, ставят часовых, чтобы за отмеченные границы — ни шагу! Вот и собирай!

Правда, Володя все успокаивает: «Ты ведь у нас самый маленький». Левка, что ли, большой? Всего на один класс старше, а сколько насобирал! И другие ребята. Даже Катя Малинина — и та нашла ржавое крыло от грузовика… Володя говорит, что сбор металла — это очень важно. Не зря же решили временно подождать с расчисткой футбольного поля. Завтра у костра будут отчитываться — кто сколько собрал; всем ребятам есть что сказать…

Может, встать, побегать между койками, разбудить всех? Тогда уж наверняка Володя накажет и не нужно будет идти к завтрашнему костру…

Бьет барабан, играет труба; на ней вспыхивают и гаснут солнечные лучи. Они проникают из-за стволов сосен, светлыми полосками ложатся на дорожку. Клим идет, стараясь наступать только на полоски, но это трудно так же, как идти по железнодорожным шпалам — сбивается шаг. Сзади наскакивает на пятки Левка Ситников и шипит в затылок:

— Сидел бы дома, если ходить не умеешь. Капитан с разбитого корыта. Берут в поход всякую мелюзгу. Только зря хорошую лопатку занимает!

«Мелюзгу»?..

От обиды у Клима сжимаются кулаки. Но что ответишь Левке, который нашел медный кран и алюминиевую крышку? Может, повернуться и дать ему как следует лопаткой по башке? Левка, должно быть, и злится-то из-за этой лопатки, что она досталась не ему. Лопатка легкая, удобная, на конце ручки — шарик, вроде яблока, что лежит у Клима в кармашке трусов. Лопатку подарил Володе Ковальчуку командир саперов, а Володя отдал её Климу.

— Я и с плохой лопаткой насобирал, а ты с саперной — фигу, — не унимается Левка.

Клим поворачивается; он готов броситься на Левку. Но в это время Катя и Вера запевают песню, которую сочинил Володя Ковальчук, а мотив придумал Валька Спицын.

Закон Республики — плечом к плечу трудиться.
Самим все делать, старшим помогать.
А коль с товарищем беда случится,
— В беде не бросать,
От беды спасать!

И все подхватывают:

Я рядовой
Республики Лесной!
Иду в поход я за Полезным Делом.
Я должен быть находчивым и смелым!
Я — рядовой
Республики Лесной!

Весело, дружно звучит песня; под неё удобно и. легко шагать. Даже солнечные полоски на дороге больше не мешают. Климу уже не хочется драться с Левкой. Он поет со всеми:

Кто там в лесу развел костер опасный?
Друзья-деревья могут пострадать.
Терять не буду времени напрасно —
Друзей не бросать,
От беды спасать!
Я — рядовой
Республики Лесной,
Иду в поход Большим делам навстречу!
Огонь опасный вовремя замечу.
Я — рядовой
Республики Лесной!

Пионеры выходят на лужок. Володя подает команду: «Отряд, вольно! Звеньевые, ко мне. Разведать местность, поставить часовых!»

Солнце карабкалось все выше по сучьям деревьев; их тени становились короче и толще, в траве сонно щелкали кузнечики. Скоро труба позовет на обед, а Клим опять ничего не нашел. Да и что найдешь между этими редкими березами и низенькими кустиками? Тут открытое место и все уже давно высмотрено. Вот если бы пробраться туда…

Впереди, на взгорье, синеет зубчатой грядой лес. Он не так уж далеко, но между ним и Климом — часовые. Их палки с красными флажками торчат из кустов; флажки так и горят на солнце, а оно все поднимается…

К обеду ребята принесут на привал свои находки, даже девочки. Сколько же можно терпеть Левкины насмешки?..

Клим огляделся. Потом решительно заткнул лопатку сзади за пояс, упал в траву и пополз по-пластунски, извиваясь.

Теперь кузнечики трещали возле самых ушей, муравьи шныряли под носом. Рубашка на локтях и животе позеленела, коленки тоже. Солнце жгло затылок, хотелось пить. Яблоко в кармане трусов мешало ползти. Съесть его, что ли? Нет, это неприкосновенный запас. Надо терпеть.

Пришлось немножко отклониться от прямого направления, чтобы обползти корову, которая паслась на лужайке. Потом встретились грибники — две женщины и девочка. Клим затаился в траве. Через минуту они скрылись из виду. Он полз, пока путь не преградил узенький светлый ручей. Клим долго пил — сопел, отфыркивался, а после зажмурился и окунул в ручей всю голову.

Усталость сразу прошла. Надо снять красный галстук, а то издали могут увидеть. Лучше спрятать его за пазуху…

Глава восьмая

ОН НЕ МОГ УЙТИ

Березовая роща осталась далеко позади, а лес придвинулся; он больше не казался синим, — сосны стояли прямые и светлые; между ними желтел песок. Это — на опушке. А дальше стволы теснились, опускали ветки ниже. Под ногами зашуршали сухие иглы, потом зачавкал мох. В низинках попадались ели; с их вытянутых лап свисали голубые лишайники. Тропинка петляла между деревьями и кочками, пересекалась с другими тропинками, раздваивалась и каждый раз делалась уже, пока совсем не потерялась в зарослях папоротника.

Клим начал взбираться на холм. Должно быть, это и есть то взгорье, которое он видел из березовой рощи. Сосны здесь ещё не очень высокие; между ними чернеют трухлявые пни…

Но что это? На пне лежит маленький серый птенец — лапки кверху, а клювик повернут набок и раскрыт. Клим бросил лопатку и взял птенца в руки. Он был холодным и тяжелым, как комочек затвердевшей глины.

Клим поднял голову. Прямо над ним в развилке старой корявой сосны топорщились остатки разрушенного гнезда. Может, птицы — папа и мама — улетели добывать червячков, а глупый птенчик выпал из гнезда и разбился об пень? Или гнездо разрушил какой-нибудь хищник?..

Клим огляделся, прислушался.

Да нет же. Это ветерок шуршит в соснах. Солнечными лучами прошит весь лес, каждая веточка, в воздухе гудят пчелы. «Блям-м-м, блям-м-м», — доносятся удары железа по куску рельса, — верно, в колхозе начался обеденный перерыв. Так близко люди, так хорошо и весело в этом светлом лесу! Какой там хищник? Просто глупая птичка сама выпала из гнезда.

Клим потряс птенца, подул в раскрытый клювик, — нет, не оживить. Надо зарыть его поглубже, чтобы не добрались муравьи. Он сорвал лист папоротника, завернул в него птенца и положил на пенек. А сам отошел от сосны, выбрал место помягче, чтобы не мешали корни, и принялся копать.

Хорошая лопатка, острая, режет песок, как ножик халву. Чем глубже, тем легче. Так и хочется ещё копнуть, — нажимай знай ногой да отбрасывай влажную землю: раз, два, раз, два!..

Вдруг лопатка звякнула обо что-то. Клим разгреб землю руками. Из дна ямки торчал острый кусок металла. Пошатнуть его не хватило сил.

«Значит, он — большой!..»

Клим сразу забыл про птенца: нашел! Наконец-то нашел железо! Теперь-то уж Левка не посмеет называть его капитаном с разбитого корыта, и Володя будет доволен, что не зря дал свою лопатку. Сейчас она пойдет в настоящее дело!

Клим начал лихорадочно копать. Лопатка легко перерубала тонкие, похожие на червяков красноватые корни. Настоящие червяки тоже попадались; в другое время можно было бы собрать их для рыбалки, но сейчас не до того. Нашел! Наконец-то нашел!

Комья так и летели из ямки. Кусок железа все увеличивался, принимая форму, где-то уже виденную, знакомую… Плавники, как у рыбы! А вот ещё один, и ещё… Сквозь потрескавшуюся краску пробивается ржавчина. Давно уж, видать, лежит тут эта круглая рыба с плавниками. А какая она большая! Интересно, что там внутри?

Клим постучал лопаткой по железу. Оно ответило коротко, без звона. Клим заколотил сильнее — все равно не звенит. Значит, полное брюхо. И никакого отверстия, чтобы заглянуть внутрь, только спереди торчит круглая пупырышка. А что, если сбить её? Тогда можно будет заглянуть внутрь. Ей ни за что не устоять против настоящей саперной лопатки.

Клим выпрямился, замахнулся. Рраз!..

Удар пришелся рядом с пупырышкой: слипшиеся волосы лезли на глаза, мешали нацелить. Клим вытер пот со лба. Надо сперва отдохнуть. Он вылез из ямки и присел на пенек.

Солнце уже не стояло над головой. Оно сдвинулось за верхушки деревьев. Что теперь делают ребята и Володя? Наверно, ищут, сердятся. Ведь время обеда прошло.

Клим вспомнил про яблоко, достал его из кармана и откусил сразу половину, — вот и пригодился неприкосновенный запас! Он съел яблоко вместе с зернышками, даже хвостик обгрыз. Потом снова взял лопатку и подошел к ямке.

Вверху зарокотало: над лесом появился самолет. Клим увидел его в развилке старой двухствольной сосны и тут же вспомнил рассказ Матвея Егоровича: «Забрался я в эту развилку и сижу, слышу — самолеты… Началась бомбежка… Видно, та бомба, что упала ко мне поближе, не взорвалась…»

Клим выронил лопатку, отскочил от ямки, оторопело огляделся.

Старая сосна с развилкой. Много пней. Значит, здесь… То самое место, Крутая вырубка… Не взорвалась? Значит, ещё может…

Клим повернулся и бросился прочь от страшного места, но зацепился за кочку и с размаху ткнулся носом в землю. В глазах сверкнуло, губам стало тепло и солоно.

Он лежал, размазывая кровь по лицу, и плакал. Потом перевернулся на спину и задрал нос как можно выше: так всегда нужно делать, чтобы кровь остановилась; этому научила Катя Малинина.

Страх постепенно проходил: пролежала же эта бомба столько лет и не взорвалась, полежит ещё немного, пока не придет сюда Володя Ковальчук. Или, может, лучше побежать прямо в военный городок к саперам?

Клим вскочил на ноги и начал спускаться с холма. В лесу было по-прежнему тихо и мирно, словно ничего особенного и не произошло.

Чего, дурак, испугался? Ещё и заревел, как девчонка. Хорошо, что Левка не видел. Бомба не может взорваться, если её не трогать…

Клим вдруг остановился. А что, если на Крутую вырубку придут люди? Могут прийти женщины за грибами или забредет корова…

Клим постоял ещё немного. Повернулся и медленно пошел назад.

Может, пока засыпать бомбу? Нет, в неё, наверное, опасно кидать даже и землей. Да и все равно любой догадается по свежим комьям: что-то зарыто, — начнет раскапывать… Могут погибнуть несколько человек, и виноват будет мелюзга Клим, потому что испугался остаться около бомбы. Конечно, её надо караулить! Не забудут же про него ребята. В СССР никого не бросают, — вон экспедиция заблудилась, а летчик её все равно разыскал. Так то — на полюсе, а здесь тепло и безопасно. Поиски наверняка уже начались. Ребята зааукают, Клим ответит. И все будет хорошо. А пока можно заняться птенцом.

Клим подполз к бомбе, с опаской взял лопатку. Он успел выкопать ямку и уложить в неё птенца, а ауканья все не было слышно.

Тени стволов заметно удлинились, стало прохладнее, заныли комары.

Клим скинул тапочки и полез на корявую сосну, добрался до развилки. Он столкнул пустое гнездо и встал на его место, обняв оба ствола руками.

Вокруг зеленые купола деревьев шевелились и закипали, как волны на море. Нигде нет жилья. Даже флага над Атаманской сосной не видно. Все заслонил лес. Только на горизонте отчетливо белел столбик дыма, — наверно, охотники развели костер. Покричать им?.. Далеко, не услышат. А почему бы и Климу не разжечь костер? Накидать в него свежих веток, повалит густой дым. Ребята и Володя увидят, придут.

Клим спустился с дерева и начал складывать валежник подальше от бомбы.

А чем его поджечь? Было бы увеличительное стекло, тогда — просто. Клим стал вспоминать все, что читал об индейцах, как они добывают огонь. Но толком ничего не вспомнил. А тут ещё комары! Они не дают и подумать как следует. Клим остервенело хлопал себя по лицу и коленкам, а комары все зудели и звенели над самым ухом.

Голубизна неба стала уже не такой яркой. Верхушки елей помрачнели и как-то заострились; вокруг Клима было ещё светло, но поодаль между стволами воздух будто сгустился.

А что, если ребята не сумеют разыскать его?.. Эта мысль впервые пришла в голову. Клим вдруг почувствовал себя совсем маленьким и несчастным. Сразу захотелось есть, пить и чтобы рядом оказалась мама.

Скорее в лагерь!.. А успеет ли он добежать туда до темноты? Не успеть, обязательно заблудишься… Нет, не может быть! Ребята придут. Подумаешь, комары! А зато хищников здесь все равно нет…

Клим тревожно оглядывает потемневший лес. Что-то все-таки есть там, в папоротнике… Может, забраться в развилку сосны? Туда не доползет, пожалуй, и змея…

На всякий случай Клим отходит подальше от зарослей и садится, поджав ноги, на пень.

Так сидит он, обхватив руками коленки и уткнув в них подбородок. А лес все густеет, становится косматым, сердитым, из его глубины тянет сыростью, доносятся какие-то вздохи, непонятные звуки. Очертания стволов расплываются, что-то поблескивает за ними, как кошачьи глаза…

Почему же не вылезает луна? Небо совсем темное.

Клим задрал голову, чтобы высмотреть хотя бы одну звездочку, и тут ему на лоб упала капля, за ней — вторая, третья. Он открыл рот и поймал несколько дождинок. Хорошо бы половить ещё, но надо уйти с открытого места, а то промокнешь.

Клим перебежал под старую сосну и уселся на мох между её корнями. Теперь над головой плотный переплет ветвей, сзади широкий надежный ствол, а по бокам высокие гладкие корни, — как в кресле.

Лес наполнился шорохом и стуком, но Клим не испугался: эти звуки были ему понятны. Кроме того, капли не проникали в убежище Клима.

Он погрозил дождю лопаткой.

— Что, взял, да?

Ну и пусть себе идет. Так, пожалуй, спокойней; в дождь звери спят и змеи не могут ползать. Только бы молния не ударила в бомбу…

Но равномерный шум дождя успокаивал. Клим удобно положил голову на выпуклый корень. Шорох капель куда-то отодвинулся, стал глуше, словно удаляются чьи-то шаги. Может, это ребята ищут и не могут найти Клима? Крикнуть им, что ли? Но кричать уже не хочется…

* * *

Когда на Крутую вырубку пришли люди с факелами, они увидели мальчика, спящего между корнями старой сосны. Володя Ковальчук бросился к нему, затормошил:

— Капитан! Капитан! Да проснись же ты!

Клим открыл глаза. Секунду смотрел обалдело. И вдруг начал вырываться из Володиных рук.

— Огонь, огонь! Куда вы идете с огнем? Там бомба!.. Люди остановились, испуганно огляделись. А Клим бился у Володи в руках и показывал на страшное место, где в свете факелов зловеще блестели мокрые плавники.

Все посмотрели на бомбу, потом на Клима. Он теснее прижался к Володе, — после сна стало что-то холодно.

— Не сердись, Вова. Я боялся уйти. Я дежурил… Пожилой колхозник снял с себя тужурку и закутал Клима. А Володя сказал:

— Вот видишь, я же говорил, что ты будешь настоящим капитаном. — Но тут же он спохватился и проворчал: — А все-таки ты нарушил Пятое правило — прополз мимо часовых. За это знаешь что полагается?

Глава девятая

РАЗВЕДЧИК

В воздухе ещё дрожали отголоски горна, а уже все замерло — и шаги на песке, и листья на деревьях; даже птицы, казалось, прекратили свою болтовню, когда над рядами красных галстуков прозвучал голос старшей вожатой:

— Вчера в Железном походе пионер Второго отряда Клим Горелов нарушил Пятое правило. Это очень серьезный проступок.

Что же теперь будет?.. Синие глаза старшей глядят сурово, а голос, хотя и не громкий, но в этой тревожной тишине он слышится по всей линейке. Сейчас она скажет то, что известно всем: «Нарушивший Пятое правило исключается из лагеря и должен возвратиться в город»… Но ведь он не хотел сделать ничего плохого. Он только старался не отставать от других — от того же Левки Ситникова, который нашел алюминиевую крышку и медный кран от походной кухни…

Тихо шелестел на мачте флаг. Все ребята молчали. И вдруг — кто бы мог подумать! — Левка Ситников крикнул:

— Победителей не судят!

— Нет, судят. Никто не имеет права нарушать законы Лесной Республики. — Старшая вожатая посмотрела на часы. — Предлагаю совету Второго отряда собраться после завтрака…

Какой уж это был завтрак! Клим не притронулся ни к чему, даже к своей любимой рисовой каше с изюмом, — все пошло Левке. И как только он мог спокойно уплетать за двоих, когда… Эх, а ещё товарищем считается, вместе патрулировали!

Так с горечью думал Клим, примостившись на ступеньках веранды — той самой веранды, где когда-то заседала редколлегия, — счастливое было время. Он вспомнил про грушу, которую прятал тогда за пазухой, и то, как из этих дверей вышел его друг Володя. А теперь кто выйдет?

Дверь раскрылась. Валька Спицын сказал:

— Тебя вызывают. Иди.

На скамейке вдоль стены сидели ребята, а за столом — Володя и старшая вожатая; глаза у неё были — как и на утренней линейке — суровые, но голос теперь звучал не строго, а скорее удивленно:

— Как же вы проглядели своего товарища, не остановили его вовремя? Володя, Катя, Вера, где были вы? А куда смотрел Лева Ситников, который патрулирует вместе с Климом? Отвечай, Лева.

Старшая обвела ребят глазами, задержала их на Климе. Ох, какие синие у неё глаза, прямо колют…

— Где же твой напарник?

Клим молчал. Ответил Боря Атаманов:

— Левка взял у меня велосипед. Ещё сразу после завтрака. Покататься попросил…

— Да что спрашивать с Левки! — перебила Катя Малинина. — Мы виноваты! Я и Володя — больше всех.

Она вдруг поднялась с места. Володя вышел из-за стола и встал рядом с нею.

— Мы ручаемся, что Клим больше не будет нарушать правила. Мы просим не наказывать его. Это желание всего отряда.

Клим вздрогнул, вцепился руками в скамейку. Он умоляюще посмотрел на старшую, но та вздохнула и покачала головой.

— Я бы сама рада… Но вы же знаете начальника лагеря. Он говорит: «Мы предоставили пионерам полную самостоятельность. А что сделал Клим Горелов? Обманул наше доверие. Это просто чудо, что с ним не произошло несчастья…»

Шум мотора заглушил слова старшей: к дому подкатил колхозный газик. Из него вышла Клавдия Степановна, поднялась по ступенькам веранды.

— Здравствуйте, дорогие. — Она преспокойно уселась в уголок на табурет, сняла с головы косынку, расстелила её на коленях, а руки сложила на груди крест-накрест. — Не помешаю?

Ребята переглянулись.

— У нас — совет отряда, — сказал старшая. — Вам, наверно, будет неинтересно.

— Почему же это — неинтересно? Совсем даже наоборот.

Старшая не нашлась, что ответить. А Клим так и потянулся к Клавдии Степановне, к знакомой косынке в горошек.

«Помоги мне, добрая волшебница!» — пронеслось у него в голове.

— Прослышала я, попал в беду дружок мой Клим. Так вот, рабочие птицефермы просят за него — не применяйте строгой меры. Так и велели передать вашему начальнику. Мне это поручили.

Клавдия Степановна привстала и слегка поклонилась.

Ну что можно было сказать на это? Валька Спицын крикнул «ура!», а старшая подошла к Клавдии Степановне и пожала ей руку.

— Спасибо большое! Я обязательно передам вашу просьбу начальнику лагеря…

Она хотела сказать ещё что-то, но тут опять раздался треск мотора.

На этот раз на веранде появился лейтенант милиции Щепкин. Он прошагал прямо к столу и остановился, щелкнув каблуками начищенных сапог.

— Товарищи, от имени областной автоинспекции сообщаю, что вашим пионерам — Климу Горелову и Леве Ситникову — за находчивость и мужество, проявленные при задержании нетрезвого водителя, вынесена благодарность.

Щепкин оглядел ребят. И так как все, удивленно разинув рты, молчали, он обратился к старшей:

— Извините. Я, может, не вовремя?

— Нет, что вы! Очень даже вовремя! Спасибо. Глаза старшей вожатой теперь так и горели, как два синих фонарика. Но её слова в третий раз заглушил шум мотора — да такой, что вся веранда заходила ходуном. Ребята вскочили с мест и бросились к окнам.

У живой изгороди остановился огромный автомобиль на гусеничном ходу. Он грохотал, как гром в самую сильную грозу. А в большом высоком кузове стоял майор, начальник саперов, и махал рукой, — идите, мол, сюда скорее.

Ясно, что никто не заставил себя ждать. Веранда опустела в одну секунду.

Когда пионеры окружили автомобиль, майор сделал знак водителю. Тот выключил мотор, и наступила тишина.

— Товарищи ребята, срочная экскурсия. Не теряйте времени, собирайте всех, кто желает, и поехали к нам в гости.

Ну как можно отказаться от такого приглашения? Пришлось прервать совет отряда. Старшая отдала команду, Валька Спицын вскинул свой горн, и через несколько минут все скамейки в кузове были заняты пионерами. Прибежал и Левка Ситников; он появился неизвестно откуда с большущей морковкой в руке и, конечно же, ухитрился занять самое лучшее место, возле кабины.

— А можно поехать и мне? — спросила Клавдия Степановна.

— Милости просим, — ответил майор. — Следуйте за нами.

Взревел мотор, заскрежетали металлические гусеницы, и Лесная Республика осталась позади.

Навстречу неслись кусты, деревья, ветер бил в лицо; автомобиль шел, покачиваясь, как танк. Клим ухватил Володю за руку, придвинулся, зашептал в ухо:

— А меня не отправят в город, Вова?

— Наверно, нет. Ты же сам видишь, сколько у тебя друзей… Только не пойму, откуда они узнали про совет отряда?

Клим оглянулся. Сзади за клубами пыли виднелся мотоцикл Щепкина, а ещё дальше подпрыгивал на ухабах колхозный газик.

— Вова, а куда мы едем?

— Не знаю…

Действительно, дорога была незнакомой. С одной стороны тянулись болота, с другой — заросли березняка, огороженные колючей проволокой; на ней висели деревянные щиты с надписью: «Полигон. Не ходить, опасно для жизни» — и нарисован череп со скрещенными костями.

Но вот автомобиль остановился у шлагбаума. Из будки вышел солдат с автоматом на груди и отдал честь.

— Все готово, товарищ инженер-майор. Только вас и ждут.

Шлагбаум поднялся, машины прошли сквозь заросли и въехали на холм, где на большом, ящике сидел ещё один солдат. Он встал и тоже отдал честь.

Майор посмотрел на часы.

— Внимание, товарищи пионеры. Слушай мою команду: из машины не вылезать, так будет лучше видно. Старшина, давайте бинокли.

Солдат открыл ящик и принялся раздавать бинокли. Поднялась суматоха; Левка, конечно, схватил самый первый. Клим было заволновался, но зря — биноклей хватило всем, даже Клавдии Степановне и Щепкину.

— Приступаем к настройке биноклей. Всем смотреть левее вон того красного флажка, — видите?

Сначала Клим ничего не увидел — все сливалось в сине-зеленую муть. Он начал вращать колесики настройки, и постепенно небо, трава, кусты отделились друг от друга, заняли свои места, а далеко в стороне от купы деревьев одиноко заалел флажок. Ага! Вон возле флага движутся какие-то точки. Да ведь это люди!

— Что они делают, Вова?

— Тс-с-с… Смотри, они бегут.

И правда, человечки спешат к маленькой, словно игрушечной, автомашине, вскакивают на неё, машина трогается…

— Одиннадцать пятьдесят семь.

Клим оторвался на мгновенье от бинокля. Майор держал перед собой руку с часами.

— Одиннадцать пятьдесят восемь… Машина несется прочь от красного флажка…

— Одиннадцать пятьдесят девять.

… Вот она уже скрылась за купой деревьев. Над пустынным полем нависли зной и тишина. У Клима вдруг побежал по спине холодок…

— Двенадцать ноль-ноль.

Перед стеклами бинокля поднялся столб огня и дыма. Он вырос в гигантский земляной гриб и рассыпался черным фонтаном. Ударил раскат грома. Секунда — и все кончилось. Опять тишина и зной сковали полигон; лишь над тем местом, где раньше был флажок, курилась белесая дымка. Майор опустил руку с часами.

— Эту бомбу, товарищи пионеры, нашел и охранял рядовой Лесной Республики Клим Горелов. А мы перевезли её и взорвали в безопасном месте, чтобы не пострадали не только люди, но и деревья. Я знаю, что Клим Горелов нарушил Пятое правило. От имени нашей войсковой части прошу не применять к нему строгого наказания.

Так сказал майор. И это было настолько удивительно, что Володя Ковальчук не утерпел и задал вопрос, который вертелся у всех на языке:

— Но как же вы узнали про Пятое правило и про то, что Климу может попасть?

Майор сделал таинственное лицо.

— Ваш разведчик донес мне об этом.

— Разведчик?

— Наш?

— Кто же он?..

Все посмотрели на Щепкина и Клавдию Степановну.

— Значит, и у вас побывал разведчик? — спросила старшая вожатая.

Щепкин молча кивнул, а Клавдия Степановна сказала:

— Ну да. Он так мчался по птицеферме, что всех гусей распугал своим велосипедом.

Тут все повернули головы к Левке Ситникову.

Но Левка промолчал. Да он и не мог ничего сказать, потому что рот у него, как всегда, был набит едой. На этот раз он уплетал морковку.

Глава десятая

ЗАПАСНОЙ ИГРОК

Володя Ковальчук поспевает всюду. Недавно его широкополая соломенная шляпа мелькнула в звене Корчевальщиков, потом он вместе с горнистом Валькой Спицыным скреплял доски, по которым возят тачки с песком, а вот он уже помог Климу и Левке откопать обросший мхом валун, воткнул в землю лопату и вытер пот со лба рукавом футболки.

И только после этого, взглянув на ручные часы, он кивнул Вальке:

— Давай «пятиминутку».

Валька бросил на тачку кирку, снял с березовой ветки горн, поднес его к губам и нацелил в самое солнце, будто собирался сдуть его с неба.

Голос трубы врезался в стук топоров, перемешался с пением птиц и полетел над полями и оврагами, над асфальтовой лентой шоссе и над оловянной поверхностью озера — прямо к прозрачному розовому облаку.

Пионеры прервали работу и собрались вокруг бугра, на который уже влез Володя Ковальчук.

— Ребята! Меньше двух недель остается до Большого Спортивного воскресенья. Приедут наши преподаватели, родители, знакомые. И вдруг футбольное поле не готово. Красиво, да? Неужели мы допустим, чтобы эта встреча состоялась на поле райзаготскотовцев?

— Не допустим! — крикнул Витька Атаманов и потряс топором.

Все ребята его поддержали. Клим поднял свою саперную лопатку и тоже крикнул:

— Ни за что!

Больше всех игр Клим любит футбол. Но все-таки не очень веселое это дело — стоять позади ворот в то время, когда другие бьют по мячу. Правда, нападающие Лесной Республики частенько мажут, особенно левый полусредний, Витька Атаманов, — тот все лупит выше ворот, и мяч уходит на свободный.

Тогда судья свистит, а Клим срывается с места и бежит за мячом.

Это не так-то просто: футбольное поле ещё не полностью расчищено; пока удалось выровнять небольшую площадку и поставить только одни ворота, чтобы можно было тренироваться. Позади ворот — гнилые пни, канавы и ямы. Ну-ка, мяч залетит в яму, заросшую колючками и крапивой? Попробуй-ка достань!.. Но Клим справляется — подает мяч быстро, не задерживает тренировки. Ведь до встречи с райзаготскотовцами остается мало времени.

Володя Ковальчук хвалит Клима за ловкость, называет запасным игроком. А Левка Ситников, как всегда, насмехается, дразнит «загольным подавалой». Фасонит, что он — вратарь. Напялил кепку, перчатки и свитер, хотя все время стоят жаркие дни.

Пусть Левка старше классом и выше ростом, но Клим не хуже его сумел бы справиться в воротах. Ведь он доказал уже это, когда однажды Левка зашиб колено и сел на траву пореветь. Как раз в этот момент Витька Атаманов впервые точно ударил по воротам, наверняка была бы «штука», но Клим бросился ласточкой на мяч, поймал его в нижнем углу ворот, зажал между коленками и подбородком; и хотя вокруг яростно прыгали нападающие, Клим не выпустил мяча, пока не подоспел центр защиты — Володя Ковальчук.

Тогда судья свистнул и объявил: «Сейчас Клим Горелов свободным ударом введет мяч в игру!» А Володя похвалил: «Молодец, капитан», — и снова пообещал взять Клима вратарем, когда доделают футбольное поле и поставят вторые ворота.

Но когда же это будет? На месте центрального круга ещё возвышается огромный каменистый бугор — сколько затупили об него топоров и поломали лопат! — а рядом — глубокая воронка; в неё, наверно, тачек двести земли уйдет, не меньше. Медленно подвигается дело, несмотря на то, что работает вся дружина. Даже «противники» — райзаготскотовцы — и те вчера приезжали из своего лагеря. Очень здорово помогли: засыпали целую траншею и выкопали два пня.

Все-таки хорошие они ребята, только жаль, что у них такое длинное и скучное название: «Пионерский лагерь объединенных контор Райзаготскот». Это ещё туда-сюда, а на той стороне озера есть, например, «Лагерь Дорреммежстроймонтаж», язык поломаешь. То ли дело — «Лесная Республика»!

Да и разве дело только в названии? Здесь свои законы, свой распорядок дня, не как во многих лагерях: во столько-то часов обязательно игры, или купанье, или читка вслух. Нет, в Лесной Республике все зависит от плана Полезных Дел на неделю. Вот настоящая игра — отличить и выдернуть с корнем сорняки, найти в диких зарослях железо, оставленное войной, вступить в борьбу с упрямым, зловредным пнем и разделать его на дрова, — звенят топоры, визжат пилы, шуршит под ногами трава в поисковых походах, горят костры; это не просто костры — натаскал валежника и жги, — это засохшие сорняки и мусор с колхозной земли. А чтобы не было пожаров от этих костров, созданы звенья Следящих-за-Огнем. Лес надо охранять. В Правилах Лесной Республики записано, Клим знает наизусть:

„Кто ты, вошедший в наш лес, — друг или враг? Чего ждать от тебя лесу и всем его обитателям — верной защиты или беды?

Знай, что в Лесной Республике живут Лесные Друзья…»

«Пятиминутка» окончилась. Снова запищали колеса тачек, зашаркали лопаты. Клим и Левка принялись обрабатывать большой пень. Сначала нужно обкопать каждый корень, выгрести из-под него землю. Потом придут Корчевальщики; они перепилят, а где не подобраться пилой — перерубят корни, — и тогда пень «готов», можно обвязывать его веревками и тащить прочь.

Вырытых пней накопилось очень много. Они лежали по краям будущего футбольного поля, похожие на осьминогов с растопыренными щупальцами. Кто-то предложил сжечь эти чудовища, и такая мысль многим понравилась. Но Валька Спицын сказал: «Если пням суждено сгореть, так пусть уж сгорят в печи у тети Поли. От этого, по крайней мере, будет польза: до конца лета хватит варить обеды».

И откуда это Валька такой сообразительный? Взять хоть ту же колдобину, которая была на дороге, что ведет от шоссе в колхоз. Ведь все ходили мимо и ничего не замечали, а Валька почему-то увидел, что на этом месте после дождя застревают машины. Дорогу починили всей дружиной, и за это колхозники привезли пионерам полный грузовик досок для скамеек будущего футбольного поля… А теперь вот с этими пнями — опять же Валька додумался. Организовал звено Истопников, и сейчас возле тетиной Полиной кухни высятся поленницы дров — расколотых, высушенных на солнце.

Да, много пней уже выкорчевано, но осталось их ещё порядочно. Удастся ли выкопать их все к Большому Спортивному воскресенью? Ведь только тогда можно будет поставить вторые ворота…

Клим яростно заработал своей саперной лопаткой. Он отковыривал от бугра землю и бросал её в тачку, пока она не наполнилась.

Где же Левка? Странное дело — как только тачка наполняется, у Левки вдруг находится неотложное занятие: то он снимет ботинок и начнет рассматривать натертую пятку, то у него лопнет резинка на трусах или приключится ещё что-нибудь. А сейчас он побежал под тенистую березу, где стоит ведро с водой, и выдувает уже третью кружку.

— Эй, Левка! Хватит тебе пить. Лопнешь.

Левка нехотя подходит. Переминается с ноги на ногу, плюет на ладони и, наконец, увозит тачку.

Теперь можно передохнуть минутку.

Клим расправляет занемевшую спину, осматривается. Каким красивым будет это футбольное поле, когда здесь уже не останется ни одной ямы, ни пня, ни бугорка, — ровное, разграфленное белыми полосами… В день открытия будет играть оркестр, на скамейках рассядутся зрители. Приедет мама вместе с учительницей Клима, Инной Андреевной; они увидят, как Клим защищает спортивную честь Лесной Республики! Правда, ворота большие, а Клим маленький, — с прошлого года он прибавил всего три сантиметра, — но это ничего, не один же он защищает ворота. Впереди надежная линия его товарищей и центр защиты, высокий, сильный Володя Ковальчук…

— Послушай, Клим… У меня, кажется, солнечный удар, я пойду в тень.

Это говорит Левка. Он сидит на пустой тачке и прикрывает голову листом лопуха. Клим выходит из себя.

— Никакого удара у тебя нет, и никуда ты не пойдешь. А ещё вратарь. Бери лопату, давай грузить. Ну!

* * *

После тихого часа Клим разыскал Вальку Спицына. Тот сидел в пионерской комнате и что-то писал. Клим притронулся к его плечу.

— Валя, как же нам поскорее очистить футбольное поле? Придумай, пожалуйста, что-нибудь.

— Не мешай… — Валька почесал обратным концом ручки в своих белых волосах. — Вот допишу маме письмо, тогда поговорим.

Клим присел на табурет и принялся терпеливо ждать. Валька обязательно что-нибудь придумает, — он такой находчивый. Недаром же вот на стене, под портретом Ленина, в списке «Личный трудовой счет» Валькина фамилия одна из первых. Тут же, пониже лозунга «Больше металла семилетке!», висит письмо от рабочих Машиностроительного завода.

Клим встал с табурета и подошел к стене. Письмо аккуратно наклеено на картон, чтобы каждый мог прочитать: «Молодцы пионеры Лесной Республики! Собрали металла на целый трактор!»

— Ну, что ты слоняешься без дела? — спросил Валька Спицын. — Сел бы и тоже написал письмо своей маме. Ведь, наверно же, за все лето не послал ни одного?

— Письмо?.. — переспросил Клим и задумался. Он молчал так долго, что Вальке надоело ждать.

— Ну, чего ты уставился? На вот бумагу и конверт. Садись, пиши. А то только отвлекаешь.

Клим молча сел к столу, обмакнул перо в чернила. Потом посмотрел на Вальку, тоже почесал в голове обратным концом ручки и начал писать.

Глава одиннадцатая

РЯДОВОЙ ЛЕСНОЙ РЕСПУБЛИКИ

В пятницу, за два дня до Большого Спортивного воскресенья, на утренней «пятиминутке» учетчик Вера Звонкова достала из планшета свою тетрадку, но даже не раскрыла её, — а чего раскрывать? Все ребята и так знали, что остается выкорчевать одиннадцать пней, засыпать четыре воронки, установить тридцать скамеек для гостей и расчертить поле меловыми полосами.

— А главное — этот несчастный бугор, на котором я сейчас стою! — воскликнула Вера и сердито топнула ногой, словно хотела раздавить каменистый холмик. — Потом скамейки! Каждая на трех столбиках, — значит, нужно выкопать девяносто ямок. Когда мы все это успеем?

Никто не ответил. Все понимали, что не успеть. Даже Володя Ковальчук и Валька Спицын — и те молчали, глядя себе под ноги.

А Клим смотрел на дорогу… Она извивается и исчезает в березовой роще. Отсюда хорошо слышно, как гудят телефонные провода. Они тянутся вдоль этой дороги к шоссе, а потом убегают к Ленинграду. Там сейчас мама и учительница готовятся к поездке в Лесную Республику. Послезавтра они явятся в праздничных платьях, и им даже не на что будет сесть, потому что никак не успеть вырыть девяносто ямок, даже если бы у всех-ребят были железные руки…

Клим посмотрел на свои ладони. Кожа на них загрубела, стала плотнее. А сам Клим, кажется, подрос за лето; он смело мог бы стоять в воротах и отбивать любые сильные мячи. Но что толку думать об этом, когда ещё некуда поставить вторые ворота? Вот они лежат на полянке совсем готовые. Клим уже и штанги выкрасил в белую и черную полоску…

— Давайте оставим этот бугор. На нем будет стоять судья, — предложил Левка Ситников.

Все отлично поняли, что Левка сказал глупость, и поэтому промолчали.

А Левка воодушевился:

— И скамейки можно не вкапывать. Посидят гости на траве, подумаешь!..

— Замолчи, — оборвала его Катя Малинина. — Тебе бы только поменьше работы. А болеть за Лесную Республику кто будет?

— А что, ребята, если попросить помощи у колхозников? — сказал Боря Атаманов.

Но Володя покачал головой.

— У них сейчас уборка. Я уже ходил к председателю. Надо как-то самим выходить из положения…

Володя хотел сказать ещё что-то, но его уже никто не слушал: все ребята повернули головы к дороге.

Из березовой рощи выехала удивительная машина — впереди у неё был стальной плуг, как у бульдозера, позади, будто хвост доисторического чудовища, топорщились металлические штанги с экскаваторным ковшом. Солнце ярко освещало красные бока машины, горело на её полированных частях.

Треск кузнечиков, болтовня птиц, возгласы пионеров — все потонуло в реве мотора. Машина свернула с дороги и, переваливаясь с боку на бок, пошла по футбольному полю. Вот стальной плуг опустился и с ходу начисто срезал бугор, об который было затуплено столько лопат и топоров. Лязгнули оскаленные клыки ковша, он стремительно упал на груду земли, захлопнул челюсти, потом взвился и выплюнул землю в воронку.

Не прошло и нескольких минут, как не осталось ни бугра, ни воронки — словно тут всегда и было ровное место!

И вдруг наступила тишина.

Дверца кабины, на которой было написано «ГЭБ-РЛР», открылась, и на землю спрыгнул человек в спецовке, с короткой трубкой в крепких белых зубах. Он выколотил трубку об каблук сапога и спрятал её в карман.

— Здравствуйте, граждане Лесной Республики! Все были потрясены, не нашлись, что ответить.

Только один Валька Спицын не растерялся — он схватил свой горн и протрубил боевой сбор Лесной Республики.

— Кто вы? — спросил Володя Ковальчук. — Откуда вы нас знаете?

Человек засмеялся.

— Вопросы потом. Сейчас надо работать. — Он многозначительно прищурился. — Ведь до Большого Спортивного воскресенья остается всего два дня. Имейте в виду, к вам в гости приедут рабочие Машиностроительного завода. Им же надо будет на чем-то сидеть. А чтобы поставить скамейки, требуется вырыть, если не ошибаюсь, девяносто ямок. Сейчас вы увидите, как мой «ГЭБ-РЛР» выроет эти ямки и выдернет оставшиеся пни. А ну-ка, ребята, разматывайте трос на буксирном крюке. Да пошевеливайтесь!

* * *

В тот вечер на Центральной площадке лагеря было особенно шумно и весело. Яркий костер выхватывал из темноты большой круг, отблески пламени играли на красном туловище чудесной машины, которая вместе с пионерами приползла на Большой сбор. Теперь она отдыхала в тени живой изгороди, опустив на землю могучий хвост.

Механик Григорий Иванович (впрочем, ребята уже называли его дядей Гришей) сидел на почетном гостевом чурбачке. Он раскурил свою трубку, вытянул поудобнее ноги в кирзовых сапогах и спросил:

— А есть ли у вас в лагере велосипеды?

— Есть! Есть! — хором ответили ребята.

— А вы горевали, как бы поскорее расчертить поле. — Григорий Иванович вытащил из-за голенища большую отвертку и начал чертить ею на песке. — Смотрите, вот багажник велосипеда. К нему привязываем проволокой пионерский посох, чтобы он торчал дальше заднего колеса, вроде хвоста. На этот хвост подвешиваем какое-либо старое ведро или другую подходящую посудину с раствором мела. В днище делаем небольшое отверстие. Велосипед идет — сзади остается белая линия. И быстро и просто.

Ребята радостно загалдели. Володя встал.

— Слушай мою команду! Разметку поля поручаю пионеру-инструктору Боре Атаманову. Как ты думаешь это организовать, Боря?

Боря тоже встал, поправил на шее пионерский галстук и сказал солидно:

— Я создам два звена — Замешивающих раствор и Доливающих раствор. Звеньевыми назначаю Веронику Звонкову и Екатерину Малинину.

— Есть быть звеньевыми! — быстро и весело ответили Катя с Верой.

— Подготовку и разметку поля, — продолжал Боря, — поручаю лучшим велосипедистам дружины, пионерам второй ступени Геннадию Колечкину и Петру Быкову. Смотрите у меня, чтобы линии были — в струнку! — И он вдруг для чего-то засвистел по-щеглиному.

Григорий Иванович смотрел на пионеров, попыхивал трубкой, слушал и улыбался.

— Дядя Гриша, может, вы, наконец, расскажете, как получилось, что вы приехали к нам? — спросил Володя Ковальчук.

— Отчего не рассказать. Знаете пословицу: «Что посеешь, то и пожнешь». Вы насобирали нам металл на целый трактор, а мы пригнали этот трактор вам на подмогу.

Все повернулись и недоверчиво посмотрели на огромную красивую машину.

Раздались удивленные возгласы:

— Неужели она сделана из нашего железа?

— Из ржавого?

— Из перепутанной проволоки?

— Из разных обломков?

— Так быстро!..

Григорий Иванович засмеялся.

— Ну, может быть, не из вашего именно. И может быть, не так быстро. Хотя вообще-то у нас металл не залеживается. Вот вы боретесь за право называться «Отряд — спутник семилетки». И мы хотим выполнить семилетний план в пять лет. Так что тут прохлаждаться не приходится.

Валька Спицын поднял руку.

— Можно, я спрошу? А как же вы узнали, что до Большого Спортивного воскресенья остается только два дня, и про ямки, что их надо выкопать именно девяносто? Нет, дядя Гриша, здесь что-то не так.

Действительно! Все ребята были удивлены. Но Григорий Иванович сказал:

— Позвольте… На собрании мы единогласно решили послать нашу новую опытную модель «ГЭБ-РЛР» сюда, к вам. Этим мы, как говорится, убиваем двух зайцев: проведем испытания машины в природных условиях и вам окажем помощь. Не могли же мы, в самом деле, оставить без ответа ваше письмо.

Пионеры ещё больше удивились. Начали переглядываться, перешептываться:

— Какое письмо?..

— Как это — какое? Да вот оно.

Григорий Иванович достал бумажник, вынул из него конверт и пнул сапогом в костер, отчего огонь так и взвился.

— Во-первых, адрес: «Машиностроительный завод. Всем рабочим и директору». Не слишком точно, но все же почта доставила. Теперь читаю письмо:

«Здравствуйте, товарищи рабочие и товарищ директор!

Я хотя и не собрал металлического лома, но я не виноват, я старался, даже нарушил Пятое правило и прополз мимо часовых, а нашел только одну бомбу. Но саперы увезли её и взорвали, и я не знаю, осталось ли от неё сколько-нибудь железа и попало ли оно на завод. Зато наши пионеры набрали очень много. Вы же сами написали — на целый трактор. Пусть бы этот трактор приехал к нам. У нас 23 августа — Болшое Спортивное воскресенье, а футбольное поле все ещё в колдобинах и надо выкопать 90 ямок для скамеек. А то приедут учительницы и мамы, и им не на чем будет сидеть. И это будет три раза нехорошо для нашего отряда.

Помогите нам, пожалуйста.

С пионерским приветом

Рядовой Лесной Республики».

Григорий Иванович кончил читать. Стало слышно, как потрескивают ветки в костре.

Все смотрели туда, где между Катей Малининой и Володей Ковальчуком сидел маленький Клим.

— Между прочим, ребята, — продолжал Григорий Иванович, — посмотрите на буквы, которые написаны на дверках машины. ГЭБ — означает: гидравлический экскаватор-бульдозер, а РЛР — Рядовой Лесной Республики. Так рабочие решили назвать нашу новую машину в честь вас и многих других пионеров, которые помогают строить хорошую жизнь.

Разноцветные флаги полощутся, хлопают на ветру. Скамейки вокруг футбольного поля заполнены зрителями. Это колхозники, рабочие Машиностроительного завода, преподаватели, мамы и папы. Вот две молодые женщины в красивых платьях сидят недалеко от новых ворот, выкрашенных в черно-белые полоски. В воротах стоит вратарь. Не беда, что он мал ростом, зато смышлен и ловок. Да и не один ведь он защищает ворота. Впереди надежная защита — его товарищи, рядовые Лесной Республики.

КНИГА ТРЕТЬЯ

Форпост Зоркий

Глава первая

ПЛЕМЯННИК

Мальчик сопротивлялся молча. Но возле самого отделения милиции он вдруг закричал: «Пустите!..» — и, вытягивая из воротника полинялой футболки тонкую шею, попытался укусить руку милиционера. Из толпы вынырнул остроносый парень в клетчатой кепке, с папироской, зажатой в мелких белых зубах.

— Кто дал право издеваться над ребенком?

Он огляделся, ожидая поддержки, и не ошибся. Сразу раздалось несколько голосов:

— Ну, чего к малышу пристал?

— Нашел под силу!

— Руки ломать — это они умеют!

— Никто ему рук не ломает, граждане. А наказать его следует. Он хотел вырвать сумку у женщины в магазине.

И милиционер втолкнул мальчика под арку высоких ворот.

* * *

В конце длинного коридора за дверью с надписью «Оперуполномоченный» сидел, ссутулясь над письменным столом, молодой лейтенант в очках.

Мальчик сразу сник. Исподлобья косясь на лейтенанта, отошел к окну, устало присел на табурет, вытирая ладонью вспотевшее лицо. Оно было покрыто синяками и ссадинами.

— Встать! Не в гости пришёл.

Пока милиционер, пристроившись у края стола, писал рапорт, лейтенант хмуро смотрел поверх очков на мальчика — узкоплечего, худого, растрепанного, обутого в тяжелые рабочие ботинки, которые были ему явно велики.

Пробежав глазами рапорт, лейтенант отпустил постового. Потом вынул из стола папку, сердито зашелестел в ней бумагами.

— Вот пожалуйста: ровно неделю назад в трамвае залез кому-то в карман, а теперь — подымай выше! Грабеж! Сумку хотел вырвать. Ну, что волком глядишь? Тебе на меня обижаться не приходится, я своё слово сдержал: ни в школу, ни домой не сообщил тогда. Поверил тебе. А ты… Нет, Федор Новиков, на этот раз ты поедешь в исправительную колонию. Как дважды два.

В раскрытое окно доносился шум улицы, отчетливо слышались голоса играющих во дворе детей; клочок осеннего голубого неба просвечивал сквозь листву старого тополя. Порыв ветерка шевельнул бумаги на столе.

Новиков шмыгнул косом.

— Ну и отправляйте. Все равно я бы и сам уехал…

Лейтенант поправил очки, внимательно поглядел на мальчика.

— Подойди-ка поближе. Это кто же наставил тебе синяков?

— Ребята с нашего двора, — неохотно ответил Новиков и отвернулся.

Его потертые брючишки вздувались на коленях бугорками, один карман сильно оттопыривался. Лейтенант быстро запустил руку в этот карман. Там оказались плоскогубцы и отвертка.

— Отдайте, дяденька! Это, это…

— Вижу что это. Решил, значит, заняться кражей со взломом? Сядь и расскажи, куда ты собрался уезжать. Ты и сумку украсть решил, чтобы запастись деньгами на дорогу?

Новиков смотрел на свои инструменты и молчал, только губы его кривились — вот-вот заплачет.

Лейтенант снял очки, подышал на них, долго протирал носовым платком стекла, потом сказал:

— Иди домой, Федя.

Но мальчик не обрадовался. Он умоляюще смотрел на лейтенанта.

— Отдайте, дяденька… Это мне тракторист с лесного склада подарил. Я ему целый месяц помогал бревна на берег вытаскивать.

— Бревна? Как же ты ему помогал?

— А так: залезу в воду, бревно тросом запутаю, а он раз — и выдернет. Отдайте, дядя…

— Какой я тебе дядя? Тоже племянник выискался. — Лейтенант помолчал. — Хорошо, отдам. Только не сейчас. — Он надел очки и полистал настольный календарь. — Приходи ко мне в среду, сразу после школы. Получишь свой инструмент. Я ведь не ты, слово держать умею. Как дважды два!

Мальчик потупился и медленно, нехотя двинулся к двери.

Лейтенант подошел к окну. Мальчик стоял под аркой ворот и смотрел по сторонам, словно не зная, куда ему идти. Ветер трепал его свалявшиеся волосы.

Мимо ворот — руки в карманах, во рту папироска — прошел остроносый парень в клетчатой кепке. Федя, опустив голову, побрел следом за ним.

Лейтенант вернулся на место. Он был широк в плечах и очень высок ростом — потому и сутулился, сидя за столом. На столе лежали отобранные у мальчика инструменты. На ручки плоскогубцев были надеты куски резиновых трубок — так делают монтеры, чтобы не ударяло током. Отвертка блестела. Видно, Федя Новиков старательно чистил её наждачной бумагой.

Глава вторая

СЛЕДЫ ВЕДУТ НА ЧЕРДАК

В углу светлого кабинета рядом с бюстом Карла Маркса — переходящее знамя, на стенах развешаны аккуратно вычерченные диаграммы, за стеклами книжного шкафа — корешки переплетов. Все здесь строго и солидно. На сидящей за столом женщине надето коричневое платье, темное и гладкое, только на рукавах узенькие полоски белых манжет.

— Как же все-таки получилось, что все ребята из класса провели лето на даче или в лагере, а Федя Новиков остался в городе? И почему родители не внесли денег?

Инна Андреевна ответила не сразу.

— Я не совсем в курсе дела… Правда, я знаю этого мальчика, и не с плохой стороны. Однажды, например, когда в школе погас свет, он сразу наладил пробки… А что он натворил, товарищ Петров?

Лейтенант тоже помедлил с ответом.

— Ничего он не натворил… Просто мы обратили внимание, что мальчик целыми днями слоняется по улицам. — Он встал со стула, надел фуражку. — Извините за беспокойство. Я думал, воспитатель класса больше знает о своем ученике.

Инна Андреевна вспыхнула.

— Видите ли, в шестом классе, где учится Новиков, классный воспитатель болен, я его временно заменяю. — Как бы желая оправдаться, она с некоторым вызовом добавила: — Вот о своих ребятах из восьмого «В» я знаю все.

— Из восьмого «В»? Это ваш класс? — Петров вернулся от двери и с интересом посмотрел поверх очков на учительницу. — На ловца и зверь бежит. Как раз хотел встретиться с вами, товарищ Алиева. Я интересуюсь и вашими учениками.

— Какими? Да вы садитесь, товарищ Петров.

— Сейчас скажу. Минутку… — Лейтенант полистал записную книжку. — Так. Соломин Игорь, Воронов Серафим, Оболин Вячеслав. Есть такие в вашем восьмом «В»?

— Да. Неужели и они что-то натворили?

— Пока ещё нет. Но сейчас самое время получше к ним приглядеться.

— Получше? — Инна Андреевна нервно обдернула белые манжеты на рукавах. — К вашему сведению, товарищ Петров, я с первого класса только и делаю, что приглядываюсь к ним. Они честные, трудолюбивые ребята. Все трое — пионеры-инструкторы.

— Не обижайтесь, — миролюбиво сказал Петров. — Давайте обратимся к фактам. Эта троица облюбовала чердак одного дома. Частенько после школы собираются там, приносят какие-то пакеты, свертки. На дверях нарисовали мелом букву «Ф» с завитушками, для усиления конспирации, должно быть. Кстати, и девочки туда заглядывают. Вот вы мне сказали, что о своих учениках знаете все. А ведь этого не знали?

Петров говорил, а сам украдкой поглядывал на Инну Андреевну. Щеки у неё порозовели, глаза смотрели настороженно, — пожалуй, надо ей все как следует объяснить, а то ещё, чего доброго, перепугается насмерть.

Но она не испугалась. Наоборот, упрямо, без всякого смущения подтвердила:

— Да, не знала. Ну и что же? Все равно не поверю, чтобы эти ребята занимались чем-то плохим. Скорее всего какую-то игру придумали. В конце концов, им ещё пятнадцати нет и они такие фантазеры! В особенности Сима Воронов.

Слова учительницы прозвучали уверенно и, пожалуй, даже немножко гневно. Петров улыбнулся.

— А вы, оказывается, за ваших птенцов горой стоите. У меня в свое время такой учительницы не было. — Он помолчал. — Вот вы, товарищ Алиева, педагог, стало быть, передовой человек, а взгляды у вас, извините, отсталые. Во всяком случае, на нашего брата. Ну, скажите, почему, если милиционер заинтересовался вашими ребятами, значит, они обязательно творят что-то плохое?

Учительница сразу остыла, смутилась немножко, задумалась; в самом деле, почему?

В кабинете наступила тишина. Только откуда-то доносились стройные ребячьи голоса. Это в зале шла спевка школьного хора.

— Кстати, товарищ Алиева, у Воронова есть прозвище Шестикрылый. Откуда оно?

Инна Андреевна засмеялась:

— В этом тоже нет ничего плохого. Видите ли, его имя — Серафим, а у Пушкина есть стихотворение…

— «Пророк»? — Петров хлопнул себя по лбу. — Как это я сразу не догадался? Ну конечно, «Пророк».

… И шестикрылый Серафим
На перепутье мне явился.

Милиционер и учительница весело посмотрели друг на друга, словно какая-то преграда между ними вдруг исчезла.

— Простите… Какое у вас образование, товарищ Петров?

— Кончил педагогический техникум.

— А почему же работаете в милиции?

— Так вышло. Случай один был… — Петров взял со стола фуражку.

— Погодите. Как же с моими учениками? Чем они все-таки занимаются на этом чердаке?

— Да, чего же это я?.. — Петров опять снял фуражку и уселся поплотнее. — Сейчас все вам расскажу. У меня насчет ваших ребят есть один план. Понимаете…

Он не успел договорить: в кабинет вошла молодая женщина. Уже с порога она заговорила быстро и взволнованно:

Инна Андреевна, голубушка, пришла к вам посоветоваться. Мой-то, мой бездельник что творит… — Увидев лейтенанта милиции, она смутилась, замолчала.

— Здравствуйте, Вера Васильевна. Да вы скажите толком, что случилось?

Поглядывая с опаской на Петрова, женщина сказала нерешительно:

— Как же не случилось… Давеча в магазине какой-то мальчик хотел у меня сумку вырвать. Вот я и расстроилась… Не из-за сумки — бог с ней! А ведь и мой таким стать может. Без отца растет. А я полный день на работе.

— Да ну, что вы, Вера Васильевна! Какие у вас основания?

— А такие… — Вера Васильевна озабоченно нахмурила свое румяное лицо с родинкой на щеке, расстегнула пальто и вынула из кармана белого халата листок бумаги. — Этот стишок я у него в тетрадке нашла. Вы послушайте, слова-то какие: «… Не только чернилами, кровью напишем!..» Представляете, кровью?..

Петров взял листок и принялся рассматривать его. Учительница тоже задумалась. А Вера Васильевна встревоженно продолжала:

— Все пристает: купи фотоаппарат. Может, и правда купить: занялся бы делом. А то невесть что творит. Вот сегодня, к примеру, прихожу я домой с дежурства, вижу — на кухне все банки раскрыты!

— Какие банки?

— Обыкновенные, стеклянные. У меня к празднику было припасено: огурцы, горошек, варенье, майонез… Все раскрыл! И крышки невесть куда девал…

— Крышки? — неожиданно перебил Петров. — Простите, гражданка, где вы живете?

Вера Васильевна замялась, вопросительно взглянула на учительницу. Та успокоила её взглядом и сама назвала адрес.

— Так я и думал. — Лейтенант ткнул пальцем в свою записную книжку и приблизил её к глазам Инны Андреевны. — Это как раз тот дом, где ваша троица орудует. — Он помолчал, что-то соображая.

Вера Васильевна побледнела.

Глава третья

ПОД ЗНАКОМ Ф

Клим сидит у окна. Окно выходит во двор; там, внизу, желтеет, небольшой садик. В садике играют ребята. Они качаются на качелях, гоняют мяч. Ещё в садике есть кирпичный домишко. Совсем недавно в нем помещалась домовая контора. Там усатый дядька с выпученными глазами ставил печати на всякие справки и кричал на ребят, зачем они топчут газоны. Теперь контора переехала в другое помещение, а кирпичный домишко ремонтируют — чинят крышу, белят стены, вставляют стекла.

Это все внизу, во дворе. А наверху, на соседней крыше, между трубами виднеется полукруглое чердачное окно. Если выглянуть из того окошка, увидишь почти весь город: набережную, буксиры на реке, мосты и много, много улиц; по улицам ползут трамваи, движутся автобусы, а люди шныряют туда-сюда. Очень интересно смотреть; лучшего наблюдательного пункта и не придумаешь! Жаль, фотоаппарата нет, а то можно было бы весь город сфотографировать. Раньше Клим тайком от мамы забирался на этот чердак и даже иногда отваживался вылезать на крышу, правда, только одною ногой, и при этом держался обеими руками за раму окошка.

Но все-таки это достижение. Вряд ли кто из ребят решился бы на такое.

Клим считал себя хозяином чердака. На чердаке таинственный полумрак, запах нагретого железа и мягкая труха под ногами. Солнечный луч пробивается из окошка, кишит пылинками. За толстыми деревянными балками — большой старый ларь, на дне ларя — перепрелые веревки. А что, если сейчас забраться на чердак?

Клим прислушивается к звукам, доносящимся из кухни. Это мама там возится, печет что-то. Чего она так торопится? Пришла с дежурства, даже свой белый халат не убрала, бросила прямо на стул и сразу — в кухню. Эх, и скучное же сегодня воскресенье! Скорее бы оно прошло!

В комнату входит мама. Она не обращает на Клима никакого внимания, только сердито гремит посудой.

— Мам, я хочу гулять…

— Не пойдешь, пока не скажешь, зачем банки пооткрывал.

— Я больше не буду… Все ребята во дворе, мам.

— А куда крышки девал? Теперь все испортится. Вот вредитель!

Клим молчит. Мама снова уходит в кухню, хлопнув дверью.

Эх, и скучища! Не везет Климу последнее время. А все началось после возвращения из лагеря. Там-то было хорошо. Там Клима не все считали маленьким, его. даже приняли в фотокружок, в котором занимались и восьмиклассники. За лето Клим здорово вырос — вот на дверном косяке отметки: до и после лагеря — целых два сантиметра! Кроме того, Клим сильно загорел. Ребята говорят, что, если не мыться, загар продержится всю зиму. Но разве мама понимает в этом что-нибудь? Она так трет мочалкой — какой уж тут загар!

Когда Клим вернулся в город, он полез на свой чердак. Но тут его ждали всякие новости: во-первых, на чердачной дверке кто-то нарисовал мелом букву Ф. Пока Клим думал, откуда она взялась, на лестнице послышались чьи-то шаги. Тогда Клим бросился в темный угол чердака и притаился там за старым листом фанеры.

Вошли трое. Расселись возле ларя на бревне.

Один спросил:

— Ну, кто сколько принес? У меня — тридцать три.

— У меня только двадцать.

— А у меня — пятьдесят, будь я проклят!

— Молодец, Шестикрылый! Где это ты раздобыл столько?

— В ресторане «Балтика»; я там с одним человеком познакомился.

— Ладно, — сказал первый. — Выкладывайте добычу. Скрипнула крышка ларя; в него что-то посыпалось со звоном. Клим напрягся, вытянул, сколько мог, шею, но рассмотреть, что именно сыпалось в ларь, не сумел.

— Все-таки мало, — сказал первый.

— Тебе все мало, Ига. Вечно ты недоволен!

— А что, много? Ну-ка, Профессор, ты написал расчет?

— Чего там писать, я и в уме сосчитаю.

— Ну, давай.

— Пожалуйста. Значит, так: каждая весит в среднем пятнадцать граммов, в день мы добываем примерно двести штук — три кило. Множим на триста шестьдесят пять, получается одна тысяча девяносто пять. Следовательно, за два года добудем две тысячи сто девяносто килограммов. Сбрасываем на пустые дни и разные неудачи — остается две тонны. Не так уж плохо.

— Ну и голова у тебя, Славка! Прямо кибернетика.

— Само собой. Это ведь не то что стишки сочинять для Ниночки.

— Что ты сказал?..

— Ладно, — оборвал первый, — хватит вам. Ближе к делу. Славка подсчитал верно, как часы. Но фактически должно быть гораздо больше.

— Для этого надо завербовать ещё подходящих людей. Предлагаю: пусть Лера и Нинка выберут кое-кого из подруг. Девчонкам легче выманивать эту добычу.

— Правильно, Ига. Только надо следить, чтобы под знаком Ф не оказались лентяи. Они могут завалить все дело, будь я проклят!

Клим смотрел в оба; он боялся перевести дыхание. Густая пыль лезла в нос и щекотала.

Шестикрылый вдруг начал декламировать:

Нас трое, но грудью одною мы дышим,
Не легок наш путь и не прост!
Не только чернилами — кровью напишем
Железное слово…

Клим громко чихнул. Все трое так и подскочили на бревне. Тесня друг друга, попятились к дверям.

Клим тоже перепугался и вылез из своего угла. Вид у него тогда был, наверно, жалкий: во-первых, он весь перевалялся в пыли, а во-вторых, все чихал и чихал и никак не мог остановиться.

Трое молча и удивленно разглядывали его. Шестикрылый презрительно выпятил подбородок.

— Да ведь этот сопляк, кажется, из нашего четвертого «Б». Он все возле взрослых отирается.

— Сам ты сопляк. Это мой чердак, — сказал, осмелев, Клим и чихнул прямо в противную рожу Шестикрылого.

— Сопляк, чердак, — Слава рассмеялся. — Да он стихами шпарит не хуже тебя, Симка.

— Ах ты, шпион! Да я из тебя печенку вырву, будь я проклят!

— Да брось ты! — Игорь отстранил Симку. — Ты чего здесь делал, пацан?

— Это мой чердак, — повторил Клим. Он тоже узнал всех троих и больше не боялся.

— Что значит «мой»? — сказал Славка. — В социалистическом обществе частной собственности не существует. Надеюсь, это тебе объяснили в твоем четвертом «Б»? Иди отсюда, чихай в другом месте.

— Ребята… Я тоже хочу быть под знаком Ф! А какую добычу вы собираете?

Игорь нахмурился, а Симка крикнул:

— Видите, он все слышал! Теперь разболтает.

— Что я — девчонка, что ли? — обиделся Клим.

Все расхохотались. Даже Симка. А Игорь взял Клима за плечи и повел к двери.

— Иди, иди, не упирайся. Ты ещё маловат для этого дела. И смотри, больше сюда не лазай.

… Не лазать? Как бы не так! На следующее же утро Клим проник на чердак, заглянул в ларь и увидел там целую кучу крышек от консервных банок.

Вот тогда-то он и отодрал крышки со всех маминых майонезов.

— Ну, чего ты к окну прилип? Иди вымой руки, — сейчас будем обедать.

Мама говорит по-прежнему сердито, но Клим, по одному ему известным приметам, догадывается, что она уже «отошла». Так быстро? С чего это? Обычно, если проштрафишься, «сердитость» продолжается три — четыре дня, а тут…

Клим подозрительно оглядывает маму: волосы причесала по-праздничному, лиловое платье надела; это платье она надевает, когда кто-нибудь приходит в гости…

— Ты что, оглох, Климочка? Я же сказала: иди мой руки. И лицо вымой.

Клим задумчиво идет на кухню, мылит руки. В прихожей раздаются два звонка. Может, это Инна Андреевна к маме?

Когда Клим, вытираясь на ходу, вбежал в комнату, он увидел… милиционера.

Ещё новости!.. От удивления Клим чуть не выронил полотенце. А милиционер ни капельки не удивился. Он протянул Климу свою большую руку и сказал:

— Здравствуй, Клим Горелов. Давно хотел с тобой познакомиться.

Он высокого роста, этот милиционер. На глазах у него очки, на погонах две звездочки, через плечо висит кожаная сумка.

Клим так растерялся, что спросил невпопад:

— А почему у вас нет револьвера?

— Зато у меня есть фотоаппарат. — Милиционер расстегнул сумку и действительно вытащил аппарат. — Я принес его для тебя. Держи.

— Для меня?.. — Клим посмотрел на аппарат, на милиционера, потом опять на аппарат и, наконец, на маму.

Лицо у неё стало розовым, как абажур над столом.

— Ну что вы, Иван Сергеевич, зачем…

Но Иван Сергеевич разговаривал только с Климом.

— Понимаешь, — сказал он очень серьезно, — все-таки аппарат этот, в общем-то, юношеский, а я, как видишь, вышел из такого возраста. Был у меня братишка, вроде тебя, ну, может, чуть постарше… От него осталось. Словом, мне он ни к чему. Бери.

Ну, как тут удержишься? Клим взял. Кожа на футляре потерта, зато сам аппарат как новенький: все рычажки блестят, и на черном корпусе белые буковки: «Смена-2».

— А спасибо кто за тебя скажет? — спросила мама. Клим с трудом оторвал глаза от аппарата, посмотрел на Ивана Сергеевича.

— Ладно-ладно, — сказал тот. — Свои люди, сочтемся.

— Садитесь же к столу, — позвала мама. — Клим, повесь аппарат в шкаф.

Нет! Ни за что! Клим надел аппарат через плечо и уселся за стол поближе к Ивану Сергеевичу.

— Иван Сергеевич! Спасибо вам большое-большое! Аппарат очень хороший, будь я проклят!

— Клим!.. — испуганно воскликнула мама. Но Иван Сергеевич сказал:

— Ничего, Вера Васильевна. Это чисто мужские слова. — И он чуть заметно подмигнул Климу.

Но самое необыкновенное было впереди. Едва мама вышла в кухню, как Иван Сергеевич вытряхнул из коробка спички и сложил из них на скатерти… букву Ф.

Клим так и замер от изумления. В голове молнией пронеслось: «Хочет выпытать». Но Иван Сергеевич приложил палец к губам.

— Тс-с-сс… Отпираться бесполезно. Я знаю все и согласен помочь. Можешь передать это своим начальникам.

— Они меня не принимают, — шепотом сказал Клим. — Говорят, что я маловат.

— Маловат? Ты? Да нет, ты уже не маленький. Погоди-ка… — Иван Сергеевич опять раскрыл сумку и на этот раз вынул несколько мятых желтых крышек. — Спрячь, быстро…

Клим схватил крышки, пулей метнулся к кровати и засунул их далеко под матрац — туда, где уже лежали прежние семь штук.

Когда с кастрюлей в руках вошла, мама, Иван Сергеевич и Клим, склонившись над своими тарелками, нет-нет да и переглядывались. А суп показался Климу таким вкусным, что он попросил добавки, — нельзя же в самом деле отставать от Ивана Сергеевича!

— Иван Сергеевич, а вы ещё придете?

— Вот чудак! Так я же пока ещё не ухожу.

— Клим! — укоризненно воскликнула мама.

В этот вечер он засыпал счастливый. Все ворочался в темноте: ощупывал то крышки под матрацем, то висящий над кроватью фотоаппарат.

Глава четвертая

МАЛЬЧИК НЕ НОЧЕВАЛ ДОМА

Ветер поднимал волны на реке, срывал с трубы буксира клочья дыма, раскачивал баржи у причала, гнал вдоль набережной желтые листья; закручивал их вместе с пылью, бросал в лицо. Петров на ходу придерживал фуражку, а Инна Андреевна защищала глаза шарфом.

— Подумать только, какой ветер! Наверно, вода поднимется.

— Возможно, — рассеянно откликнулся Петров. Он думал о чем-то своем. — Расскажите мне ещё про ваших учеников, Инна Андреевна.

— Про кого же?.. Ну, взять хоть Леру Дружинину. Чудесная девчонка, правда? Мечтает быть актрисой. Она уже и сейчас в школьном драмкружке отличается. Я убеждена, что у Леры настоящий талант.

— Угу, — кивнул Петров. — У каждого ребенка, наверное, есть к чему-нибудь способность, только надо её вовремя увидеть и вытянуть. Вот, например, Федя Новиков: уже сейчас можно сказать — будет электриком… Нам сюда, Инна Андреевна, в этот переулок.

В переулке ветер дул слабее, чем на открытой набережной. Петров посмотрел на номер дома.

— По-моему, здесь. Вход с парадной.

В длинном коридоре они чуть не натолкнулись на девочку. Петров погладил её по аккуратно причесанной голове.

— Покажи-ка мне, где здесь комната Новиковых?

— А у нас целых две комнаты, — бойко ответила девочка. — Только мама пошла в магазин, а папа на работе, а Федя — не знаю где.

В простенке между окнами стоял комод, накрытый кружевной салфеткой, на нём зеркало в деревянной раме с резными розочками, а выше на стене — две увеличенные фотографии: пожилой мужчина в форме связиста и совсем ещё молодая круглолицая женщина с мелко завитыми волосами.

Мимо двухспальной кровати со взбитыми подушками Инна Андреевна и Петров прошли в соседнюю комнату, где стоял детский столик с игрушечной посудой. Девочка взяла в руки куклу, одетую в нарядное платье, но с дырками вместо глаз. Из затылка куклы торчал электрический шнур с вилкой на конце.

Петров и Инна Андреевна невольно засмеялись. А девочка сказала обиженно:

— Это Маша. Смотрите! — Она подошла к стене и вставила вилку в штепсель. Глаза куклы зажглись электрическим светом.

Инна Андреевна и Петров переглянулись.

— Здорово придумано. Это, наверно, Федя? Молодец. Девочка сдвинула бровки.

— А папа его сильно побил. А Федя убежал и даже ночью не пришёл.

Учительница порылась в сумке, вынула конфету и подала девочке.

— За что же он его бил?

— Зачем куклу испортил. Мама кричала: за куклу много денег заплатили, а этот хулиган ей всю голову расковырял. — Девочка взяла конфету и разломила её. Одну половину сунула в рот, а другую — в игрушечную кастрюлю. — Это Феде, — объяснила она. — А то мама ему не дает. В буфет запирает.

Петров прошелся по комнате, внимательно осмотрелся, прищурился на портреты хозяев. Потом вдруг сказал:

— Хочешь, я сейчас все угадывать буду? Ну, слушай. Вот на этой красивой кроватке спишь ты, а Федя — на раскладушке за шкафом, и прикрывается он той старой шинелью. У тебя для игрушек есть вот этот столик, а Федины учебники и тетради валяются на подоконнике; и уроки он делает за обеденным столом, а мама всегда кричит, что он пачкает чернилами клеенку. Вот эти хорошенькие красные туфельки тебе купили совсем недавно, а Феде ничего не купили. Ему отдали старые папины ботинки. Угадал?

— Я думаю, вы угадали, — невесело заметила Инна Андреевна.

— Угадали, угадали! — девочка захлопала в ладоши. — Все угадали!

, — И ещё угадаю. — Петров кивнул на портреты хозяев. — Ты папина и мамина, а Федя… Вот Федя не знаю чей…

Инна Андреевна глядела на него взволнованно.

— Я тоже сразу увидела, что это мачеха. Подумать только, Иван Сергеевич! Мальчик не ночевал дома. Где он, с кем?

Глава пятая

ТРОС, РЕШЕТКА И ЯБЛОКО

Сильный ветер дул против течения, а Федю, наоборот, подгонял в спину, словно хотел выдуть прочь из города — ничего, мол, хорошего ты здесь не дождешься, уезжай, пока не поздно. А домой лучше не ходи…

Федя остановился в нерешительности у ворот своего дома, потом стиснул зубы, повернулся и, сжавшись, зашагал против ветра, с трудом волоча ноги в своих скрипучих тяжелых ботинках. Ветер бил в глаза, высекал слезы.

В дымном небе вставал огромный башенный кран Судоремонтного завода, торчали трубы и мачты кораблей. Волны колотились в берега, накатывались на гранитные ступени; брызги летели на панель.

— Навстречу шли ребята и девочки из Фединой школы, они размахивали портфелями, весело перекликались.

Один мальчишка крикнул:

— Эй, Новиков! Ты почему сегодня пропустил? Попадет тебе!

Федя не ответил.

«Требуются… Требуются… Требуются…» — это слово значилось на круглых афишных тумбах, на щитах, прислоненных к длинному забору, за которым строился дом. Везде требовались бетонщики и каменщики, слесари и шоферы, токари, наладчики станков, но нигде не было написано, что кому-то нужен мальчик, который умеет чинить перегоревшие пробки и помогать трактористу вытаскивать бревна на берег…

Какой-то плакат, сорванный ветром, бился о водосточную трубу. Со смутной надеждой Федя расправил его. На нем было написано: «Судоремонтному заводу требуются электромонтеры 5–6 разр. Предоставляем общежитие».

Вот бы куда пойти!.. Да нет, и слушать не станут, прогонят. Надо уехать в Братск, — не отправят же обратно за столько километров. В ученики примут. Эх, не вовремя отобрали плоскогубцы и отвертку.

Федя побрел дальше. Никто не обращает на него внимания. Никому нет до него дела…

Кто-то схватил его за плечо, дернул назад. Перед самым носом с воем и ревом промчались две пожарные машины.

— Ты что?.. Тут нельзя переходить улицу! Я вот тебе задам!

Это крикнул дворник в белом фартуке. Федя вывернулся из-под его руки и отбежал в сторону.

Ветер дул все сильнее, он опрокидывал урны, гнал окурки, бумажки, целые ветки с листьями. Прохожие поворачивались и шли спинами вперед, женщины придерживали подолы платьев; на проводах вовсю раскачивались дорожные знаки и подвесные фонари.

Промчались ещё пожарные машины. Федя свернул за ними на Гаванскую улицу. И вдруг у него под ногами захлюпала вода. Она набегала на булыжник мостовой, ползла на низкие тротуары. Прохожих здесь почти не было, зато машины шли сплошным потоком — санитарные, военные, в грузовиках сидели люди с шестами, с лопатами, с мотками веревок через плечо.

В узком переулке возле окна полуподвального этажа толпились люди. Окно было забрано толстой решеткой; сквозь разбитое стекло вода сочилась в комнату. Оттуда несся крик.

Милиционер и какие-то мужчины старались выломать решетку. Толстая женщина, хлюпая по воде, толкала их кулаками в спину.

— Да поднатужьтесь вы, черти! Пропадет ребенок…

— Пойдём, со двора пробьемся, — предложил кто-то.

— Пробовали уже. Там все залило.

Милиционер вытер рукавом лицо и, разбрызгивая сапогами воду, выбежал из переулка на Гаванскую улицу, прямо на середину, загородив проезд пожарной машине-лестнице.

Автомобиль начал заезжать задним ходом в переулок. Пожарный с ломом в руках подбежал к решетке и принялся выламывать её. Решетка не поддавалась, скобы едва погнулись. Крик из окна доносился все слабее.

Подскочил шофер и тоже налег на лом. Ветер сорвал с него синюю фуражку и унес, шофер даже не повернул головы — он весь напрягся, впалые щеки сделались как каменные.

— Да поднатужьтесь, черти! Мальчик, чего под ногами мешаешься? Только тебя тут не хватало!

Федя не обратил внимания на этот окрик, потому что смотрел во все глаза на буксирные крюки машины, обмотанные тросом, вспомнил, как помогал трактористу вытаскивать бревна на берег.

Он бросился к машине и, обдирая кожу на пальцах, начал разматывать трос.

Подбежал шофер.

— Молодец!.. Балда! Как же я сразу не сообразил?..

Они быстро опутали решетку тросом, шофер прыгнул в кабину и дал газ. Решетка вместе со штукатуркой и кирпичами отлетела прочь.

Пожарный сбросил брезентовую куртку и полез в окно; подковки его сапог блеснули и скрылись.

Все молчали. Даже ветер, казалось, поутих. Глухо шумела вода под колесами машин на Гаванской улице.

Опять появился милиционер. На этот раз он подъехал на подножке «Скорой помощи».

В окне показалась мокрая головенка с расплетенным бантиком. Девочку подхватили санитары и унесли в машину. Пожарный тоже вылез. Он отплевался, откашлялся и стал выжимать воду из гимнастерки.

— Давай и ты в Скорую: простудишься, — сказала толстая женщина.

Пожарный только рукой махнул:

— Не впервой, мамаша. Разве это наводнение? Вон глядите, уже отходит.

Действительно, ветер стих. Люди стали расходиться.

Женщина сидела на ступеньках крыльца и, кряхтя, выкручивала подол платья. Шофер отыскал свою фуражку и сел за руль. Прежде чем тронуть машину, он нашел глазами Федю и сказал ему, как взрослому:

— Сварил твой котелок вовремя. Повезло той девчонке. Будь жив…

Машина умчалась, а Федя опять побрел куда глаза глядят.

В нескольких минутах ходьбы от Гаванской улицы асфальт был совершенно сухой, — сюда не добралась вода. Люди спокойно шли по своим делам, лоточницы торговали конфетами, яблоками. Федя прошел было мимо одного лотка, но остановился и оглянулся. Лоточница отошла к продавщице эскимо и судачила с ней, оживленно размахивая руками.

Федя вернулся, боком проскользнул возле лотка и перешел на другую сторону улицы.

Ушам его было жарко, а спине холодно. Зато теперь в кармане лежало целое антоновское яблоко — все же в трудную минуту помогла наука остроносого.

Какое большое яблоко! Даже карман оттопыривается. Очень хочется съесть его поскорее, но надо отойти подальше; спине все ещё холодно, но бежать нельзя. «Никогда не беги зря, не привлекай к себе внимания», — так говорит остроносый.

И вдруг Федя вспомнил женщину, у которой хотел вырвать сумку. Совсем явственно увидел её лицо с родинкой на щеке, вспомнил, как бежал, как за ним гнались…

Он заставил себя пройти спокойным шагом целый квартал и только тогда присел на скамейку в скверике возле ресторана «Балтика». Из открытых окон ресторана доносились вкусные запахи.

Через силу дожевав яблоко, Федя уже хотел встать со скамейки, но тут чья-то рука схватила его сзади за ворот.

Федя дернулся, попытался вывернуться, как давеча из-под руки дворника, но на этот раз его держали крепко. Он получил сильный подзатыльник, второй, третий.

— Вот где ты шляешься, паршивец! Ну, погоди, спущу я с тебя шкуру!

Услыхав голос отца, Федя перестал сопротивляться. Он только мелко дрожал, глотая слезы…

Глава шестая

ФОТОАППАРАТ В ДЕЙСТВИИ

— За нами идет слежка. Профессор, будь я проклят!

— Ну что ты, Симка, все фантазируешь? Какая там слежка! Это же чихальщик из четвертого «Б». Он тащится за нами от самой школы.

Мальчики шли по тротуару плечом к плечу. Игорь, как всегда, в середине, засунув руки глубоко в карманы куртки. Симка и Славка несли под мышкой пустые портфели.

— Скоро мы дойдем до этой «Балтики»?

— Ещё полквартала, Ига. Вон уже и вывеска видна.

— А не обманет твой знакомый?

— Ещё чего! Он же знаешь кто? Помощник повара, железный человек, у него в руках все продукты!

— Ладно. Идите вдвоем, а я здесь постою. Неудобно всем вваливаться.

— Правильно, Ига! Ты будешь тыл наш охранять и Леру с Нинкой поджидать. А если…

— Опять ты заговорил стихами! Неопубликованный поэт Серафим! — Славка дал ему пинка в спину. — Хватит, пошли.

Они юркнули во двор ресторана, а Игорь присел на уличную тумбу. Сейчас должны подойти Нинка с Лерой. Следующий рейд за крышками намечен в столовую Судоремонтного завода, там работает Нинкина мама. Игорь взглянул на ручные часы. Вечно они опаздывают. Ну, толстуха Нинка — ладно, она известная растяпа, а на Леру это не похоже — опаздывать. Недаром же ещё с первого класса её выбрали старостой. Первый класс! Какая она тогда была смешная — косички торчат, уши торчат, ноги голенастые, длинные, как у цапли. Когда Инна Андреевна сказала: «Дети, сейчас вы сядете за парты, и эти места будут вашими много лет», — Лера подошла к Игорю: «Я буду сидеть с тобой на этой парте!» Симка тогда принялся дразнить Игоря «девчоночным хвостом», а Славка отчего-то обиделся. Но Лера посмотрела на них своими прищуренными глазами. «Да, а зато он умеет влезать к себе в окно по водосточной трубе. И ещё он может бегать по верхушке забора, я сама видела. А вам слабо!» Но Игорь не хотел, чтобы его защищали девчонки, и на первой же перемене вздул Симку, чтоб не дразнился. А тот после этого, как ни странно, сделался его самым лучшим другом. А Славка… Ну, Славка Оболин — совсем другое дело. Он никогда не дразнил Игоря. Но в позапрошлом году Игорь нечаянно услышал, как он в раздевалке сказал Лере: «Да, я не умею бегать по кромке забора. Но я устно решаю любой пример, а Пушкина выучу наизусть всего. Тебе назло, вот увидишь!»

Игорь опять посмотрел на часы. Где же девочки? Он огляделся и вдруг увидел: в соседнем скверике мужчина бьет мальчика.

Сам здоровенный, а мальчик — худышка. Да что же это такое! Игорь вскочил с тумбы и побежал в сквер. Эх, жаль, Симка со Славкой ушли. Но все равно нельзя же допустить, чтобы так дрался этот жирный боров! Вон какой у него живот…

Игорь не остановился, не помедлил и секунды, только опустил свою остриженную под короткий бобрик голову и прямо с разбега боднул мужчину в живот. Тот даже покачнулся, но успел свободной рукой схватить Игоря и больно сдавил ему плечо. От мужчины разило вином.

— Ты откуда взялся, хулиган? Вот я сейчас с вами обоими расправлюсь!

Но расправляться ему не пришлось: из соседних кустов выскочил мальчишка с фотоаппаратом. Он нацелил объектив на мужчину и щелкнул затвором.

Мужчина оторопело посмотрел на фотоаппарат.

— Это что?.. Ты это зачем?

— Зачем, зачем! — передразнил Клим. — А зачем вы деретесь? Не трогайте Игоря. Вот отнесу вашу карточку лейтенанту милиции, он вас быстро найдет!

А к скверу уже спешили Симка и Славка. Они подбежали, бросили на землю битком набитые портфели.

— Что он от тебя хочет, Ига? Что случилось?

Клим поколебался немного и тоже подошел к Игорю, — маленький, на две головы ниже всех, но решительный — будь что будет!

Мужчина растерянно смотрел на мальчиков. Он, видимо, струхнул, однако Федю держал по-прежнему.

— Да ведь это же, извиняюсь, мой сын. Я его сутки разыскиваю. — Он покосился на фотоаппарат и повторил: — Мой сын Федька, понимаете, собственный!

— В социалистическом обществе нет частной собственности. Надеюсь, вам это объясняли там, где вы работаете? На почте, кажется? — насмешливо спросил Славка, разглядывая форменную фуражку мужчины. — А за то, что бьете ребенка, чей бы он ни был, знаете, что полагается в СССР?

— Да я же его не бил. Шлепнул два раза — и всё.

— Ничего себе шлепнул! Я видел… Это ещё на улице. А дома вы с него шкуру спустите? — Игорь вынул сжатые кулаки из карманов куртки; губы его дрожали, бобрик на голове щетинился. Внезапно он неожиданным сильным толчком выбил Федю из рук мужчины. — Беги!

Федя стремглав пустился наутек. Славка бросился за ним. На бегу крикнул:

— Я его так спрячу, ребята, что этот пьяный боров ни за что не найдет!

Мужчина вспыхнул, но сдержался.

— Я его больше не трону, обещаю. А ты карточку никакому лейтенанту не носи. Договорились, малыш?

— Я вам не малыш, — бесстрашно отрезал Клим, но на всякий случай все же отступил за скамейку.

В сквер вошли толстуха Нинка и Лера. Они ели на ходу эскимо и с любопытством смотрели вслед уходящему мужчине.

— Что здесь у вас произошло, мальчики? Отчего ты, Игорь, такой злой и всклокоченный, как еж?

— Да вот, — сказал Симка, — этот дядька лупил своего сына, а Ига заступился.

— А за меня вступился вот он, — Игорь хлопнул Клима по плечу. — Спасибо, давай лапу.

Клим даже покраснел от радости. «Давай лапу». Это сказал сам Игорь Соломин. Тот Игорь, который не побоялся схватиться один на один с этаким боровом.

Все смотрели на Клима. Толстуха Нинка сразу отдала ему свое эскимо, а высокая красивая Лера так и прищурила синие глаза.

— Да это Климка Горелов с нашего двора. Как же он вступился за тебя, Игорь? Вот интересно!

Тут Игорю пришлось рассказать все по порядку. Лера и Нинка только ахали, а Симка воскликнул:

— И я ещё назвал его сопляком — такого орла! Беру свои слова назад.

Клим умоляюще посмотрел на Игоря.

— Я хочу под знак Ф. Ребята… — голос его дрогнул.

— С сегодняшнего дня ты с нами, — твердо сказал Игорь.

Симка угрожающе выпятил подбородок, рявкнул Страшным голосом:

— Поклянись кровью, дай железное слово…

— Брось свои глупости, — перебил Игорь. — А ну, Клим, дай-ка сюда твой аппарат. Пойдёмте проявим этого типа на всякий случай.

Клим послушно протянул аппарат, испуганно шмыгнул носом.

— Не сердись, Игорь. Там, наверно, нет никакой пленки. Я ещё не умею заряжать…

Глава седьмая

С БОЛЬШОЙ БУКВЫ

Так Клим Горелов из четвертого «Б» класса был принят в Чердачное Братство под знаком Ф.

Правда, Клим ещё не все знает. Например, какое это «железное слово», которое не успел на чердаке досказать Шестикрылый Симка Воронов? Клим запомнил стишок и переписал его в тетрадку:

Нас трое, но грудью одною мы дышим,
Не легок наш путь и не прост!
Не только чернилами — кровью напишем
Железное слово…

Клим уж по-всякому ломал голову, но разгадать это недостающее слово так и не сумел. Или вот сам знак. Что обозначает эта буква Ф? Расспрашивать нельзя. Ещё передумают и не примут опять. А ведь пока ему доверяют. Иначе разве поручили бы Климу в тот же вечер отнести на чердак оба портфеля, набитые консервными крышками?

С сознанием всей ответственности, с портфелями в руках, стараясь не привлечь внимания дворника, Клим проскользнул в ворота, пробежал по двору и уже готов был скрыться на лестнице, как вдруг услышал знакомый голос:

— Отравить воздух запахом старого тряпья? Загрязнить такое хорошее помещение? Нет, это никуда не годится.

Клим огляделся. В садике возле кирпичного домишка разговаривали Иван Сергеевич и усатый домуправ.

Клим хотел было послушать, про какую это отраву они говорят, но домуправ так и зыркнул своими глазищами на Клима и даже как будто пошевелил усами. Ещё привяжется — что несешь, куда? — и Клим поскорее юркнул на лестницу.

Он поднимался медленно, на каждой площадке оглядывался, — не следит ли домуправ? Вот, наконец, и дверка с буквой Ф, знакомый полумрак, запах нагретой солнцем крыши; полоска света упирается в ларь.

Клим опустил на пол свою ношу, подошел к ларю и… отшатнулся. Из ларя высунулась всклокоченная голова.

Клим чихнул от ужаса, попятился к двери. Но полоса света из окошка осветила лицо, перепачканное в пыли, и страх у Клима сразу прошел.

— Это ты? — спросил он.

— Я, — ответила голова. — А ты кто?

— Я видел, как тебя бил твой отец. Я сидел за кустами, — может, заметил? У меня ещё фотоаппарат был с собою. Я его отдал Игорю, тому мальчику, который тебя спас.

— А-а. Такой стриженый? Он — смелый. У тебя пожрать ничего нет?

Клим посмотрел на мальчика. Лицо у него было заспанным, с грязными следами от слез; светлые свалявшиеся волосы топорщились вроде мочалки.

— Знаешь что? Пойдём к нам, мама накормит.

— А она не прогонит?

— Моя мама? Что ты! Вот увидишь, пойдём! Ивана Сергеевича и домуправа в садике уже не было. Клим, держа Федю за руку, пробежал с ним через двор, поднялся по своей лестнице и отпер дверь квартиры.

— Это ты, Климочка. Почему так поздно? — донесся из кухни мамин голос. — Видите, опять он где-то болтался, — сказала она кому-то.

— Мам, дай нам поесть. Скорей! Вера Васильевна вышла в коридор.

— Кому это нам? — Она повернула выключатель, посмотрела на Федю. Кружка выпала из её рук и со звоном покатилась по коридору.

Клим бросился догонять кружку. А мама все смотрела на Федю.

— Клим, где ты познакомился с этим мальчиком?..

— Мамочка, он боится идти домой. Его там колотит пьяный отец! Он голодный!

А мама все молчала и как-то странно смотрела на Федю.

— Мамочка, надо же покормить его! Ну, чего ты так смотришь?

Он потянул Федю за руку, но тот тихонько высвободил руку, повернулся и пошел к выходу.

— Не туда, — сказала вдруг мама. — Вот сюда иди. Надо сперва помыться, смотри, какой ты грязный. — Она подтолкнула его к двери ванной.

Клим услышал шорох и только теперь заметил, что на пороге кухни стоит Петров.

— Иван Сергеевич, здравствуйте! Я только что видел вас… Я привел мальчика. Он…

Иван Сергеевич приложил палец к губам.

— Тс-с-сс… Не надо его зря пугать. Он и так уже напуган достаточно. Я потом зайду, ты мне все расскажешь.

Но на площадке лестницы он задержался и поманил Клима.

— Передай твоей маме, что она — человек с большой буквы.

— С какой?… С буквы Ф?

Но Иван Сергеевич уже спускался по лестнице.

Глава восьмая

ЖЕЛЕЗНОЕ СЛОВО

Пленка в аппарате, однако, оказалась. Просто Клим сам не знал этого. Очень давнишняя пленка. И, конечно снимок получился дрянной. Но на нем все-таки был виден мужчина и как он одной рукой держит мальчика, а другой замахнулся.

Игорь отпечатал эту карточку и на следующий день она уже ходила из рук в руки по всему классу. Симка Воронов с важностью рассказывал об «опасном» происшествии, не скупясь на свои любимые словечки, вроде «Будь я проклят!» и «Вырву печёнку!» Он даже нарисовал на классной доске план местности, где «развертывались кровавые события». Никто ему не мешал, времени было достаточно, потому что пятый урок оказался пустым — математичка заболела.

Главным героем дня был Клим Горелов — вот так малыш из четвертого «Б»! Отколол номер, отчаянный фотограф! Надо бы снести фотокарточку в милицию, чтобы этого мужчину разыскали и привлекли как следует!

И тут — словно кто-то подслушал эти слова — дверь раскрылась и в класс вошла Инна Андреевна. Да не одна, а с лейтенантом милиции.

— Ну, конечно, — сказала она, — в классе шум и гам, парты сдвинуты, доска перепачкана и, как всегда, Серафим Воронов кричит громче всех. А я-то ещё говорила вам, Иван Сергеевич: «Посмотрите, какие у меня образцовые ребята».

Все сразу разбежались по своим местам. Один Клим остался возле учительского столика, смущенный и растерянный, словно его вызвали к доске, а он не знает урока.

— Ты что здесь делаешь? — удивилась Инна Андреевна. — Почему не ушел домой? Уроки в четвертом давно закончились. Опять твоя мама будет беспокоиться. Что это значит, староста?

— У нас пустой час. Ольга Игнатьевна заболела, — отрапортовала Лера. — А Клима Горелова мы… — Она запнулась, посмотрела на Славку.

Первый ученик, как всегда, нашелся — а чего зря хитрить с Инной Андреевной? — сказал просто:

— Клима Горелова мы сами позвали. Мы с ним дружим.

Милиционер пригнулся к учительнице, шепнул ей что-то, и она смилостивилась.

— Хорошо, Клим может остаться. Садитесь, мы займем этот пустой час. Вот познакомьтесь с товарищем Петровым; он хочет поговорить с вами. Пожалуйста, Иван Сергеевич.

Вот ещё новости! Бывало, в класс приходили из редакции «Пионерской правды» или комсомольцы — новаторы производства с Судоремонтного завода. Но чтобы милиционер, — это в первый раз. О чем же он будет говорить? Наверно, о том, как вести себя на улице: держитесь правой стороны, следите за сигналами светофора и т. д., и т. п.

Но милиционер вдруг сказал:

— Сейчас я буду читать стихи. Что?.. Может быть, все ослышались?

Петров достал из кармана гимнастерки очки, протер их не торопясь. Потом из того же кармана вынул листок тетрадочной бумаги и громко, с чувством, прочел:

Нас трое, но грудью одною мы дышим,
Не легок наш путь и не прост!
Не только чернилами — кровью напишем
Железное слово…

Тут милиционер сделал паузу и внимательно поверх очков оглядел класс.

Все были в недоумении. Славка иронически посмотрел на Симку, насмешливо пробормотал: «Сильно сказано — одна грудь». Игорь нахмурился, а девчонки захихикали. Но больше всех поразился Клим — да ведь это же листок из его арифметической тетради! Как он попал к Ивану Сергеевичу?

— Последнее слово здесь не дописано, — продолжал Петров. — Но мы с Инной Андреевной подумали и, кажется, догадались, какое это слово:

… Не только чернилами — кровью напишем
Железное слово форпост.

— Я угадал? Это так, Серафим Воронов?

Симка кивнул смущенно и испуганно. Чего он добивается, этот милиционер? Уж Инна-то Андреевна наверняка знает, зачем он пришёл.

Но Инна Андреевна не вмешивалась. Она сидела за учительским столиком и молчала.

Петров снял очки, задумчиво повертел их и тоже присел к столу.

— Вот теперь давайте выясним, что же обозначает слово «форпост»? Пусть нам ответит автор стихотворения.

Симка встал.

— Это… это… — он заморгал ресницами и беспомощно оглянулся на Славку.

— Эх ты!.. — сердито воскликнула Нинка. Но Славка пришёл на помощь другу.

— Видите ли, Иван Сергеевич, наш Серафим, как все неопубликованные поэты, очень скромный. Разрешите, я скажу за него?

— Ну, говори.

И Славка уверенно, солидно, с настоящим профессорским видом выдал целую речь:

— Латинская приставка «фор» в сочетании с некоторыми словами означает нечто, находящееся впереди. Например, форвард — игрок передней линии в футболе, форштевень — передняя острая, кромка корпуса корабля. Так же и форпост — передовой пост.

Казалось, на этом можно бы кончить, но Славка явно решил блеснуть.

— Пионеры, открыватели новых земель, продвигаясь вперед, называли свои первые поселения форпостами; часто, впрочем, это были колониальные захватчики, притеснители слабых народов, например индейцев в Америке, негров в Африке. Но теперь, как показывает ход международных событий, колониализму приходит конец, и в этом большая заслуга стран социалистического лагеря, и особенно Советского Союза. В высоком значении слово «форпост» является синонимом передового, прогрессивного. Например, метеорологическая станция на Северном полюсе — форпост советской науки.

Весь восьмой «В» с нескрываемой гордостью смотрел на своего первого ученика. Инна Андреевна и Петров с трудом сдерживали улыбки.

— Исчерпывающий ответ, — сказал Петров. — Но позвольте спросить, что имели в виду ребята, которые назвали пыльный чердак одного дома форпостом? Какие высокие прогрессивные задачи поставили они перед собой — неужели только сбор крышек от стеклянных консервных банок?

Кто-то громко фыркнул.

Встал Игорь Соломин.

— Ну, что здесь смешного? Знаете, сколько стоит крышка? Не знаете. Тогда нечего смеяться. Все собирают металлолом и всякую там бумажную макулатуру, но никто почему-то не замечает маленьких круглых крышек! Тысячи их валяются в мусорных ведрах, ржавеют на свалках, затаптываются в грязь. А вот пионеры города Ростова заметили. Почитайте «Комсомольскую правду», тогда узнаете, что эти ребята набрали таких крышек на целый комбайн, и он уже работает на целине! Так что же тут смешного?

— А я и не говорил, что это смешно, — сказал в наступившей тишине Петров. — Наоборот, я сам принес несколько крышек. Вот спросите у Клима Горелова. Это очень хорошее дело, только почему вы окружили его тайной? Ведь чем больше привлечь ребят, тем больше крышек было бы.

Игорь смутился, с упреком посмотрел на Симку.

— Никакой тайны мы не делали. Это все шестикрылый Серафим со своими выдумками: загадочное Ф… Кровью напишем… Железное слово…

Все засмеялись. Но Петров сказал серьезно:

— «Железное слово» — не так уж плохо. В слове «форпост» действительно есть что-то железное. Не правда ли? Только форпост должен быть более зорким, смотреть вдаль. Нельзя же в самом деле заниматься одним сбором угля.

— А что же нам ещё делать?

— Вы уже делаете, — сказал Петров и встал со стула. — Вчера Игорь Соломин и его товарищи вступились на улице за незнакомого мальчика, не дали его бить. Разве этот поступок не достоин солдат форпоста?

Петров выдержал паузу. В классе стояла тишина.

— И в тот же день Клим Горелов, встретив этого забитого голодного мальчугана — Федю Новикова, — отвёл его к себе домой к своей маме. Федю накормили, уложили спать. А все мы? Можем ли мы остаться в стороне, не помочь этому мальчику?

Секунду-две в классе ещё стояла тишина, а потом все заговорили сразу, перебивая друг друга.

— Мы уже знаем!

— Возьмем шефство над Федей.

— Такого папашу нужно как следует наказать!

— А вот об этом ещё подумать надо, — сказал Петров. — Знаете пословицу? «Семь раз примерь…» Отрезать недолго: ославим мы этого человека — на службе позор, неприятности. Такие меры часто бывают необходимы, но в данном случае нет: мальчику от этого только хуже станет. Ну ладно, с Фединым отцом мы как-нибудь справимся. А вот с самим Федей посложнее. Главная опасность грозит ему с другой стороны.

И Петров рассказал ребятам о том, как и почему Федю дважды приводили в милицию.

В классе заговорили хором. Все до одного захотели тут же, не откладывая, броситься в бой за Федю Новикова.

— Тише! — сказал Петров. — О подробностях поговорим позже. А сейчас скажите, где я могу увидеть вашего вожатого?

— В мастерских Энергостроя, — сказала Нинка.

— В райкоме комсомола, — сказала Лера.

— Ничего не понимаю, — сказал Петров. Симка толкнул Славку под бок — объясни! Славка встал.

— Так получилось, Иван Сергеевич. В мастерских — мы там работаем два раза в неделю — есть бригадир монтажников. Мы с ним подружились, и он согласился стать нашим вожатым. А ещё у нас есть инструктор райкома комсомола Вася Мельников, и ещё он — мастер спорта. Мы с ним тоже подружились, и он тоже стал нашим вожатым.

— Значит, у вас их двое. Гм…

Теперь, наконец, пришла очередь смутиться Ивану Сергеевичу. Он, оказывается, не в курсе пионерских дел.

— Но и для форпоста обязательно нужен постоянный вожак, — сказал Петров. — Как вы на это смотрите, Инна Андреевна? Я бы предложил…

Но Инна Андреевна, видно, твердо решила сегодня ни во что не вмешиваться.

— Я думаю, ребята сами назовут своего вожака. Пусть первая говорит староста.

Но Лера ничего не успела сказать. Клим не удержался, крикнул:

— Игорь Соломин?

— Ну ясно, Игорь Соломин! — подтвердили пионеры. — Кто же ещё?

В дверях класса появилась уборщица. Она с громом поставила ведро на пол и выжидательно оперлась на швабру.

— Тетя Катя, мы сейчас уходим домой, — сказала Лера.

— Нет, ещё не домой. Есть одно дело. Кто пойдет со мной ненадолго?

Все в один голос вызвались пойти с Иваном Сергеевичем.

— А вы, Инна Андреевна, не опоздаете в райсовет? — спросил Петров.

— Нет, конечно. У меня-то будет все в порядке. Смотрите, вы не оплошайте.

Милиционер и учительница переглянулись, как заговорщики.

В чем дело? Что ещё за новая загадка? Но разве тетя Катя даст подумать, разобраться! Она уже обернула швабру тряпкой и тычет ею прямо под ноги…

Глава девятая

БОРЬБА С ДОБЕРМАНОМ

Пионеры едва поспевали за Иваном Сергеевичем. Куда же он ведет их? Вот вышли с набережной, миновали проспект, свернули в ворота… Неужели к Климу домой? Всех ребят? Это здорово! Там же Федя Новиков. Интересно, что он делает сейчас?

Но Клим не угадал. Иван Сергеевич пересек садик во дворе, и подвел пионеров к кирпичному домишке, на дверях которого раньше было написано. «Жилищная контора», а теперь приколочена железка и на ней свежей масляной краской намалеваны корявые буквы:

СКЛАТ АРТЕЛИ УТИЛЬЗБОР

Когда же успели повесить эту железку? Да ещё безграмотную! Утром, когда Клим бежал в школу, никакой вывески на двери не было.

— Помещение пока не успели занять, — сказал Петров. — Но, по моим сведениям, как раз сегодня собираются привезти сюда утильтряпье. Мы должны не допустить этого, а потому давайте возьмем этот домик штурмом.

Повторять команду не пришлось. Штурм — вот настоящее слово!

Первым долгом отодрали вывеску и хотели было перебросить её через забор, но Иван Сергеевич не позволил:

— Она ещё пригодится. Вот деньги, сбегайте кто-либо в хозяйственный магазин, купите баночку краски и кисть. А кто живет поблизости, тащите молоток и несколько гвоздей. Серафим Воронов, приказываю тебе занять пост у ворот. И если покажется грузовик с тряпьем, доложить немедленно. А остальные — на штурм.

Дверь, ясно, оказалась запертой, и оконная рама тоже. Но форточка была открыта. Вмиг составили пирамиду, по спинам ребят вскарабкался Клим, извиваясь, как змея, проскользнул в форточку и открыл изнутри окно. Подсаживая друг друга, таща за руки девчонок, ребята проникли в домик. Последним влез Иван Сергеевич; он просто перешагнул через подоконник.

В доме было пусто. Голые побеленные стены, мебели никакой, только на табурете стоял телефонный аппарат; от него тянулся шнур к розетке, а в углу лежали лопаты, ломы и метлы.

Тем временем ребята принесли молоток и гвозди. Тут-то и пригодилась вывеска. Иван Сергеевич сказал:

— Хватит вам ютиться на чердаке. Теперь это помещение ваше. Давайте действуйте!

И Славка своим красивым почерком первого ученика и, уж конечно, без ошибок написал на обороте «склата утильзбора»:

ПИОНЕРСКИЙ ФОРПОСТ

Стараясь не смазать краску, Игорь приколотил вывеску к двери. Уж он не пожалел гвоздей — пусть-ка попробуют отдерут!

Когда с этим было покончено, Иван Сергеевич, который то и дело поглядывал на часы, взял из угла лом и подпер им дверь изнутри. Потом подошел к телефону, набрал загадочный номер 02 и произнес не менее загадочные слова:

— Коммутатор? Дайте АХО… Товарищ Котельников? Говорит Петров. У меня все на мази. А у вас?.. Два сержанта? Спасибо.

Петров положил трубку.

— Ребята, запомните, если утильщики не появятся, все в порядке. Если же все-таки приедут, ваша задача — выиграть время, не дать завалить помещение тряпьем. А то потом утильщиков так просто не выживешь, да и с уборкой намучаетесь. Ни в коем случае не грубите им, но и молчать тоже нельзя, а то они ещё, чего доброго, начнут выламывать дверь. Тяните сколько возможно, ну хотя бы с полчаса продержитесь.

С этими словами Иван Сергеевич перешагнул через подоконник и исчез.

Как же теперь без него?.. Клим невольно поежился.

— Закрыть окно на все задвижки, — скомандовал Игорь. — Портфели и сумки сложить вон в тот угол и сами садитесь, чтобы со двора не было видно. Быстро!

Только успели выполнить это приказание, как в дверь кто-то постучал. Ребята замерли.

— Ах, Симка, Симка!.. — прошептала Нина. — Неужели он прозевал эту машину?

Лера подкралась к окну.

— Ложная тревога. Это какая-то женщина. Кого вам надо, тетенька?

— Управдома, — ответила женщина. — Справку надо заверить.

Игорь открыл форточку.

— Теперь здесь не жилконтора. Теперь здесь пионерский форпост. Скажите это, тетенька, всем, всем!

Не успел Игорь захлопнуть форточку, как раздался Симкин голос; он так и срывался от возбуждения:

— Едут, едут!.. Я сразу их узнал — полный грузовик тряпья, от него воняет на всю улицу!..

— Влезай быстрей! — крикнул Игорь. — Окно закрыть, всем затаиться!

Пионеры отбежали в дальний угол комнаты, уселись на сумки и портфели, затихли. Наступила тишина.

— Не бойтесь, ребята, — подбодрил Игорь и посмотрел почему-то на Клима.

Но разве он, Клим, боится? Совсем не боится. Только в носу чего-то щекотно…

__ Опять ты… Ты смотри у меня, чихалыцик! — сердито прошептал Славка.

И вот задрожали стекла от гула мотора, в домике потемнело: окно заслонил высокий борт грузовика. За дверью раздался скрипучий голос:

— Что это за вывеска, товарищ управдом?

— Ей-богу, не знаю. Да ерунда какая-нибудь, товарищ Доберман.

— Ой, боюсь, что не ерунда, — проскрипел в ответ невидимый товарищ Доберман. — У нас ещё нет ордера, а, здесь уже есть слово «пионерский». Поверьте мне, стреляному воробью, это добром не кончится.

— Да зря вы тревожитесь. Наверно, дворовые мальчишки опять наозорничали. Все будет нормально, вот сейчас увидите…

В замке заворочался ключ, потом нажали на дверь, встряхнули её несколько раз.

— Что за чертовщина такая?.. Эй, есть там кто-нибудь?

Игорь ответил басом:

— Ну, допустим, есть. Что дальше?

— Как вы туда попали? Кто вы такой?

— А вы?

— Я? Да я управхоз, черт возьми!

— А-а-а-а, это другое дело. Только почему вы ругаетесь? Я же вас не ругал.

— Отвечайте, как вы туда попали?! — заорал управхоз и сильно задергал дверь.

Игорь прошептал:

— Славка, я не знаю, что дальше говорить. Давай ты…

Первый ученик задумался на мгновенье, погрыз ноготь большого пальца, потом вежливо ответил:

— Одну минуту, товарищ управхоз. Сейчас я все объясню, и вы поймете. — И шепотом: — Где мой портфель, ребята? Скорее! Надо пустить по ложному следу этих доберман-пинчеров.

Он выхватил из портфеля книгу, раскрыл её где попало и принялся читать монотонно:

«… План его заключается в том, чтобы наполнить мину зажигательной смесью, прикрепить её к воздушному шару и пустить с горящим фитилем. При помощи своего изобретения Гекльберри хотел захватить Сент-Луис. Добыть зажигательную смесь ему не удалось. Он, правда, сконструировал мину, вполне отвечающую его целям, но первая же опытная мина взорвалась раньше времени в его дровяном сарае — сарай взлетел на воздух, а дом загорелся».

За дверью некоторое время было тихо. Потом управхоз неуверенно спросил:

— Чего ты там мелешь?.. Какой ещё дровяной сарай? Чей дом загорелся?

— Ой, что-то вся эта история мне мало нравится, — испуганно проскрипел Доберман. — Взрыв, пожар… Я же чувствовал, что добром это не кончится.

Но управхоз уже пришёл в себя и опять затряс дверь.

— Бездельники! Если немедленно не откроете, вызову милицию!

Пионеры переглянулись — что дальше-то делать? Но тут раздался знакомый спокойный голос Ивана Сергеевича:

— Кому понадобилась милиция? Я вас слушаю. Дверь перестала трястись.

— Товарищ лейтенант! Вот кстати. Забрались туда какие-то безобразники, и ничего с ними не можем поделать. А машина простаивает, её нужно разгрузить…

— Разгрузить? Здесь? Да вы что, милые, ума решились? — это уже новый голос — женский.

Пионеры бросились к окну. Борт грузовика мешал, но Игорь и Симка вскочили на подоконник и увидели, что происходит снаружи; окна многих квартир открыты, выглядывают жильцы, а в садике собрались женщины.

Одна бабка, держа за руку малыша, подступала к управхозу. Сквозь форточку отчетливо доносился её плаксивый голос:

— И не стыдно тебе, милый? Вон какие усища отрастил, а ума не нажил. Здесь наши дети играют, а он инфекцию разводить придумал. Что же вы молчите, хозяйки?

Женщины всполошились:

— Ах, вон оно что, — утильтряпье хотят здесь сложить.

— Мы в райсовет пойдём!

— Правильно, пионеры, не впускайте их!

— Безобразие! Чего смотрит милиция?

Управхоз озадаченно дергал усы, а толстенький румяный товарищ Доберман так и откатился к своей машине.

Только один Иван Сергеевич был совершенно спокоен.

— Слышите, что народ говорит? И я вас, товарищ домуправ, в свое время предупреждал: не дело задумали. А вы, гражданки, не волнуйтесь, в райсовете уже все известно… Да вот, кстати, и учительница идет. Сейчас будет полная ясность.

Действительно, под аркой ворот появилась Инна Андреевна. Она подошла к спорщикам, достала из сумочки лист бумаги и отдала его Петрову.

Тот развернул бумагу:

— Ага, ну вот пожалуйста: «Выписка из решения районного Совета депутатов трудящихся». Тут написано, что бывшее помещение жилконторы закрепляется за пионерским форпостом; расходы по освещению, отоплению и другие коммунальные услуги — за счет домоуправления, согласно существующему положению об отчислении 5 % из фонда квартплаты на культурно-бытовые нужды. И так далее. Председатель, секретарь — подписи в порядке, даже печать стоит.

— Открыть дверь и вынести отсюда посторонние предметы, — скомандовал Игорь и спрыгнул с подоконника.

Пионеры отставили лом от двери, расхватали лопаты и метлы, вскинули их на плечи, как ружья, и высыпали из форпоста под одобрительные возгласы женщин.

Лом, которым была подперта дверь, остался на долю Клима. Он схватил его обеими руками, поднатужился и поволок прочь из домика. На ходу с беспокойством спросил:

— Ведь я же ни капельки не боялся, — правда, Игорь?

Во двор въехал ещё один автомобиль — синий грузовик с красной полосой по борту. В кузове были скамейки и простой некрашеный стол; его придерживал сержант милиции. А из-за руля вышел другой сержант. Он доложил Петрову:

— Товарищ лейтенант. Нас начальник АХО прислал. Для форпоста, значит. — И повернулся к шоферу «тряпичной» машины. — А ну-ка, будьте добры, отъезжайте. Мы разгружаться будем.

Так полным и безоговорочным провалом окончился заговор управхоза и скрипучего Добермана. «Тряпичная» машина ещё, наверно, и не успела отъехать далеко, а в форпосте уже расставили скамейки и вокруг стола расселись пионеры.

— Эту битву мы выиграли сравнительно легко, — сказал Иван Сергеевич. — Но впереди ещё много сражений. Прежде всего, у кого есть дома телефоны? Необходимо установить оперативную круговую связь, этакую цепочку «передай дальше».

Телефоны оказались у всех, кроме Симки. Но это не беда. Симкина квартира в первом этаже, и ему могут постучать в окно Клим или Лера, они ведь живут в этом же доме.

— Очень хорошо, — сказал Иван Сергеевич. — Теперь, ребята, по домам. Инна Андреевна требует, чтобы вы отдохнули и сели за уроки. А завтра приступим к разработке операции, которая будет условно называться: «Человек с подвязанной щекой».

Глава десятая

ОПЕРАЦИЯ "ЧЕЛОВЕК О ПОДВЯЗАННОЙ ЩЕКОЙ"

— Извиняюсь, кто здесь будет Петров?

— Я — Петров. Гражданин Новиков? Подойдите, пожалуйста.

Однако посетитель остался на пороге, теребя в руках форменную фуражку.

Петров смотрел на него выжидательно. У его стола сидел мужчина в модном сером костюме. Вид у этого мужчины был унылый, правая щека подвязана.

Поколебавшись с минуту, Новиков вдруг решительно подошел к столу, положил перед Петровым повестку, пришлепнул её ладонью и заговорил наглым, повышенным тоном:

— А позвольте спросить, какое вы имели право прийти на квартиру, когда не было взрослых, и морочить голову ребенку? Я буду жаловаться! У меня, извиняюсь, нет времени ходить по вашим детским комнатам. Зачем вызывали?

— Я постараюсь отпустить вас побыстрее, — сдержанно сказал Петров. — Вот только закончу разговор. Присядьте пока. — Он кивнул ему на тот самый табурет у окна, на котором совсем недавно сидел усталый и избитый Федя Новиков.

Потом повернулся к человеку с подвязанной щекой.

— Продолжим гражданин Сидоренко. Итак, сколько лет вашей старшей дочери Тане?

— Скоро четырнадцать.

— Она у вас от первой жены?

Сидоренко потрогал марлевую повязку на своей щеке, прищурился.

— А какое это имеет значение, товарищ лейтенант?

— Очень большое. Четырнадцать лет — это уже почти девушка. Вы хорошо зарабатываете, а она ходит в дрянных обносках вашей молодой жены. Ваша младшая дочь получает всё — игрушки, книжки, нарядные платья. Вы с женой заласкали ребенка. А от старшей даже конфеты запираете на ключ. Обижаете её на каждом шагу. Немудрено, что девочка плохо учится, уходит из дому, бродит по улицам, попадает под влияние всяких темных элементов.

— Мне об этом ничего не известно, — пряча глаза, лживым голосом сказал Сидоренко.

— А избивать Таню за то, что она сломала иголку в швейной машине вашей жены, — это вам известно? А где ваша дочь находилась целые сутки после того, как убежала из дому? Это вам тоже не известно? Так я скажу: её приютила на ночь одна сердобольная старушка, а утром потащила в какую-то молельню. Это вместо школы! Черт знает, что такое.

— Позвольте, позвольте…

— Не позволю.

Петров вышел из-за стола, открыл дверь в соседнее помещение и позвал:

— Таня!

В комнату вошла худая голенастая девочка в потертом, перепачканном известкой платье, в рваных чулках и в стоптанных туфлишках на непомерно высоком каблуке. Выражение лица у неё было какое-то тупое, отсутствующее.

Сидоренко вскочил было со стула, но Петров жестом приказал ему сидеть и спросил у девочки: — Скажи, бьет тебя отец?

Девочка молитвенно сложила руки ладонями вместе, закатила к потолку пустые синие глаза.

— Господь бог простит ему, — сказала она бесцветным вялым голосом.

— Что?.. Что она говорит? Где её так обработали?.. — в ужасе воскликнул Сидоренко. — Да ведь я её не бил, товарищ лейтенант! Только так — приструнил по-отцовски немного…

Петров взял со стола раскрытую папку.

— Вот акт. Здесь подписи свидетелей из вашей же квартиры. Вас надо отдать под суд, но мы этого не делаем, потому что понимаем: от этого вашей дочери будет хуже.

Сидоренко нервно поправил повязку, которая все время сползала у него со щеки, покосился на сидящего с опущенной головой Новикова и сказал недовольно:

— Вы могли бы, товарищ лейтенант, и без посторонних поговорить со мной.

— Ничего. Пусть люди знают, какие у нас ещё попадаются отцы.

В наступившем молчании было слышно, как скрипнул табурет под Новиковым.

— Я вас больше не задерживаю, гражданин Сидоренко. Идите и помните: повторится — не поздоровится вам, будут судить. Как дважды два.

— Нет-нет… Даю слово! Пойдём, Таня, — сказал Сидоренко и схватил дочь за руку.

Девочка безучастным взглядом обвела комнату и вдруг остановила ожившие глаза на лице Новикова. Тот вздрогнул, испуганно отодвинулся, невпопад пробормотал: «Извиняюсь…».

— Идите, идите, — повторил Петров.

Сидоренко тоже вдруг заспешил. Но, уходя, не забыл попросить:

— Вы уж, товарищ лейтенант, пожалуйста, не сообщайте ничего на службу.

Петров подождал, пока отец с дочерью вышли, вернулся за стол и сказал Новикову:

— Ну, теперь ваша очередь. Простите, что заставил ждать.

— Ничего, ничего, товарищ начальник… — Новиков мял лежащую на коленях форменную фуражку. Пальцы его вздрагивали.

Петров, казалось, не замечал настроения посетителя. Он очень долго протирал очки — сначала носовым платком, затем кусочком замши; потом перебирал какие-то бумаги на столе. Тишина в комнате становилась гнетущей.

Наконец он сказал:

— Жалуются на вашего сына: говорят, болтается по улицам черт знает с кем, пропускает уроки в школе. А жаль. Ведь ваш Федор любознательный, даже талантливый мальчик. У него способности к электротехнике. Конечно, это не дело — портить хорошие вещи, например дорогую куклу. Но и мальчика надо понять, направить его. Вот я и решил поговорить с вами.

Новиков поднял голову и недоверчиво глянул на лейтенанта. Но лицо у того было спокойно, глаза смотрели прямо.

— Я потолковал с одним товарищем; он руководит кружком юных электриков в Доме пионеров нашго района. Согласен взять Федю в кружок — пусть ходит, занимается. Кто знает, может быть, наступит время, и вы станете гордиться сыном. Как вы думаете?

— Да я что… Я, извиняюсь, рад. — Новиков упорно избегал встретиться глазами с Петровым.

А тот словно не замечал этого.

— Простите, вы, кажется, работаете начальником отделения связи? Работа ответственная; наверно, отдаете ей много времени, пользуетесь у сотрудников авторитетом? Это хорошо. — Петрову наконец удалось поймать взгляд Новикова. — Так берегите вашего сына. У него сейчас переломный возраст, — легко попасть под дурное влияние. Ему необходимо спокойно проучиться в школе ещё год хотя бы. А потом он сможет поступить в ремесленное училище, и мальчик войдет в колею. Вот всё, что я вам хотел сказать.

Петров встал. Новиков тоже поднялся с табурета. Он помялся и вдруг подозрительно спросил:

— А этот, как его… Вы и вправду не будете сообщать к нему на службу?

— Вы про этого мерзавца Сидоренко спрашиваете? Если он не изменит отношения к дочери, обязательно сообщу, и не только на службу. Напишу статью в газету и фотографию его вывесим в витрине народных дружинников. Как раз его тут недавно ребята из пионерского форпоста сфотографировали.

Новиков испуганно моргнул, побледнел. Хотел было ещё о чем-то спросить, но не решился. Только пробормотал:

— До свиданья, товарищ лейтенант… — и как-то боком, неловко выскользнул из комнаты.

Петров постоял у окна, пока Новиков не скрылся под аркой ворот, потом вернулся к столу, не присаживаясь, снял телефонную трубку.

— Форпост? Здравствуй, Игорь. Ну, все хорошо.

Поднимись к Гореловым и скажи Феде, пусть спокойно идет домой. Теперь можно. Только сначала подружи его с вашими ребятами.

Окончив разговор, Петров вышел в коридор и запер «Детскую комнату». Весело пощелкивая на ходу пальцами, он поднялся во второй этаж и открыл дверь с табличкой «Начальник оперативного отдела».

Там за письменным столом сидел мужчина в модном сером костюме. На подоконнике валялась снятая со щеки марлевая повязка, а рядом в кресле, поджав ноги в стоптанных туфлишках, устроилась девочка. Она щурила свои синие глаза и, показывая на свое платье, оживленно говорила:

— Уж такое старенькое — заплата на заплатке! Знаете, Антон Дмитриевич, мы с Нинкой Логиновой все перерыли, пока догадались — у девчат на стройке выпросили!

Мужчина взглянул на Петрова, усмехнулся.

— Ну, Ваня, посидел я в шкуре Сидоренко, хватит. Чего тебе ещё от меня надо?

— Пока ничего, Антон Дмитрии. Пойдём перекусим чего-нибудь. Смотри, сколько уж времени. А тебе, Лера Дружинина, большое спасибо. Между прочим, я слыхал от Инны Андреевны, что ты после школы собираешься подавать в театральный? По-моему, тебе это очень подходит.

Глава одиннадцатая

МАСТЕР

В светлой кухне за накрытым клеенкой столом сидели Федя Новиков и Клим с фотоаппаратом через плечо. Перед мальчиками стояли чистые стаканы, а на газовой плите постукивал крышкой чайник. Вера Васильевна в полосатом бумазейном халате возилась в углу возле открытого холодильника. Её румяное лицо выражало крайнее удивление:

— Что с ним сделалось? Ему бы студить, а он греть начал! Поглядите-ка, все масло растаяло.

Федя привстал несмело.

— Можно, я починю?

— А ты разве понимаешь? Федя оживился.

— Он так просто испортиться не может! Видите? Вот здесь пломбочка и здесь. Они на заводе поставлены, чтобы никто зря не ковырялся. Да и лампочка не горит. Скорее всего в проводе получилось… Можно, теть Вера?

— Гляди не доломай.

Вера Васильевна сняла с плиты чайник, достала из шкафчика сахар, принялась нарезать батон, колбасу. А Федя начал ощупывать электрошнур, идущий от штепселя к холодильнику.

Клим вертелся тут же — чем бы помочь?

— Федя, может, нам сфотографировать холодильник?

— Это ещё зачем?

— Ну… Крупно увеличим, найдем повреждение.

— Да я и так нашел. Гляди, оплетка цела, а провод в серединке лопнул. Давай ножницы!

Клим метнулся в комнату, принес ножницы. Федя быстро и ловко сделал все, что полагалось.

— Можно, теперь я включу, Федя?

— Давай.

Клим с опаской сунул вилку в штепсельную розетку. Лампочка в холодильнике зажглась.

— Вот здорово, мама!

Вера Васильевна взъерошила Федины светлые волосы, подтолкнула его к столу.

— А ты, однако, мастер. Спасибо. Теперь монтера вызывать не надо.

— Теть Вера, может, ещё чего починить? Может, пробки барахлят или радио?

— Полно тебе. Садись чай пить, бери хлеб, колбасу. Да не стесняйся, ты сейчас это честно заработал.

Федя вздрогнул, а Вера Васильевна прикусила свою яркую губу. «Дура безмозглая!» — обругала она мысленно себя. Разливая по стаканам чай, быстро заговорила, стараясь рассеять неловкость.

— Да… Так на чем мы остановились? Про кого я вам начала, рассказывать?

— Про шофера, мама. Как его в прошлом году привезли к вам в больницу, на нервной почве. Он испугался, да?

— Нет, Климочка, не испугался. Он был очень смелый человек. С ним произошло нервное потрясение. Этого шофера вызвали с его пожарной лестницей на одно строительство. Там у сварщика лопнуло предохранительное приспособление на поясе, но он зацепился курткой за какой-то выступ и повис. Понимаете, ребята, высоко над землей!.. Ну вот, пожарные примчались, подняли свою лестницу — и, оказывается, она не достает, метра, что ли, не хватало. Тогда шофер взял деревянную лесенку — рабочие дали её, — полез наверх, приспособил как-то эту лесенку к пожарной и держал руками, пока пожарник снимал сварщика. Этот шофер не был верхолазом, его дело — управлять машиной. А тут он стоял на большой высоте на конце лестницы, она ещё раскачивается, — представляете? — и знал, что от него зависит жизнь двух людей. Какие нервы иметь надо!

Мальчики слушали с горящими глазами, напряженно; чай в стаканах остывал.

Федя вдруг спросил:

— А этот шофер, тетя Вера, такой худой, в синей фуражке, да?

— Ну, уж этого я не знаю.

В коридоре звякнул два раза колокольчик. Клим побежал открывать. Из прихожей донесся его четкий голос:

— Разрешите доложить, товарищ начальник форпоста, Федя находится под моей охраной. Происшествий никаких нет, только холодильник забарахлил, да мы его починили… Игорь, я на пустыре за лесным складом высмотрел одно место. Там крышки должны быть!

— Молодец! — сказал Игорь, входя в кухню. — Здравствуйте, Вера Васильевна. Здорово, Федя!

— Здравствуй, Игорек. Садись с нами чай пить.

— Спасибо, не могу. Я только на минутку — вот за ним.

Федя с готовностью встал, подтянул свой солдатский ремень, преданными глазами посмотрел на Игоря. Даже не спросил, куда и зачем идти.

Глава двенадцатая

ПАРАДОКС

— Что же мне — теперь совсем не сочинять стихи, что ли?

— Ну уж это твое дело, смотри сам.

— Послушай, Славка, будь я проклят! Вовсе не такое плохое это стихотворение: «Нас трое, но грудью одною мы дышим…» Помоги его поправить, а?

Славка сделал скучное лицо, зевнул. В помещение форпоста вошли девочки.

— А где Игорь? — спросила Лера.

Она уже успела переодеться; на ней были красные туфли, синее платье и шерстяная кофточка. Славка даже старался не смотреть в сторону Леры, такой она показалась ему красивой.

Нинка тоже разрядилась: надела плиссированную юбку, прицепила на косу бант. Под мышкой она держала какой-то пакет. Оттянув двумя пальцами кончик юбки, Нинка так и завертелась, чтобы показать, сколько на ней складок. Но Симка не обратил на это никакого внимания: у него было совсем другое в голове.

— Послушайте, девчата, воздействуйте на него! Пусть он поправит мое стихотворенье. Что тут такого? Каждый поэт имел своего редактора. Даже А. С. Пушкина редактировал В. А. Жуковский.

— Никогда он его не редактировал. Просто они соревновались. И, между прочим, В. А. восхищался стихами А. С., а я твоими при всем желании восхищаться не могу.

— Неправда! — вступилась Нинка. — Нечего тебе задаваться, профессор. У Симы есть абсолютно хорошие стихи.

— Какие же хорошие? Может, эти, например? Славка встал в позу и продекламировал, подвывая в конце каждой строки:

Там, где набережных грани-ит
Поступь пушкинскую храни-ит,
Хорошо с тобой, Нина, гуля-ать:
И стихи его повторя-ать…

Симка шагнул к Славке, сжал кулаки, но Нинка взглядом усмирила его. Сама она нисколько не смутилась. Наоборот, ещё тряхнула бантом.

— Да, эти. А что же в них плохого?

— Действительно, почему бы тебе не помочь Симке? — спросила Лера. — Ведь ты же редактор школьной стенгазеты, Славик.

Славка сразу сдался.

— Хорошо, давайте попробуем. Только предупреждаю: это Симкино «одногрудое» стихотворение… — Он сосредоточенно погрыз ноготь большого пальца. — Ну, оно что-то вроде необратимого процесса: можно подправить, подчистить, заменить строчку, наконец, но сделать так, чтобы оно чувства добрые лирой пробуждало, — это невозможно. Это…

— Ладно, ближе к делу, — прервала Нинка. Славка пожал плечами.

— Пожалуйста. Берем первую строчку: «Нас трое, но грудью одною мы дышим». Почему трое? Нас же, много.

— Ну, значит, так и надо написать, — снова вмешалась Нинка: «Нас много, но грудью одною мы дышим». Очень хорошо получается! Давай вторую строчку: «Не легок наш путь и не прост».

— Пожалуйста. Но здесь я не знаю, что и делать. «Не прост» взято явно для рифмы, вопреки смыслу. Ведь нам никто не мешает. Наоборот, все помогают: Инна Андреевна, Петров и даже Климкина мама. Выходит, что наш путь очень ясен и прост…

— Ну, значит, так и надо написать! — с торжеством воскликнула Нинка. — И опять хорошо получается:

Нас много, но грудью одною мы дышим,
Наш путь очень ясен и прост…

— Постойте, у меня идея! — вмешалась Лера. — Ведь наступает знаменательная дата. Давайте все вместе напишем стихи к двадцать девятому сентября.

— Правильно!

— Молодец, Лера!

— Давайте бумагу, карандаш! Ребята сразу воодушевились, сблизили головы над тетрадкой.

Дверь раскрылась. Вошел Игорь и с ним Федя. Федя задержался на пороге, несмело оглядел ребят. Но Игорь легонько подтолкнул его вперед.

— Знакомься, Федя. Это — Лера Дружинина, а это — Нина Логинова. Остальных ты знаешь. Кстати, Нинка, ты выполнила задание?

— Ещё бы! Целый вечер вчера возилась. Даже запасные сделала.

Нинка развернула пакет. В нем оказались голубые повязки с нашитыми из белых тесемок буквами ПФ, что означало «пионерский форпост».

Повязки мгновенно расхватали, обернули их вокруг правой руки. Все, кроме Феди.

Наступило неловкое молчание.

— Бери и ты, Федя, — неуверенно сказала Нинка. Но Лера одернула её.

— Погоди! А понимает ли Федя, что значит стать членом пионерского форпоста?

Федя ответил негромко, но твердо:

— Я больше не буду. Никогда не буду… воровать.

— Пусть он кровью поклянется! Будь я…

— Отстань ты, Симка, со своей кровью, — сердито перебил Игорь. — Здесь не до глупостей. Надо говорить по-серьёзному. Кто хочет, ребята?

Лера посмотрела на Славку, но тот пробормотал насмешливо:

— Оказывается, не так уж ясен и прост наш путь, — и отвернулся к окну, задумчиво грызя ноготь.

Симка и Нина усиленно зашептались. Игорь ждал. Тогда Лера сказала:

— Я буду говорить прямо. Не обижайся, Федя. Или обижайся, как хочешь. Но твои поступки… Ну, ты сам понимаешь! В общем, ребята, нельзя. Мы пока ещё не имеем права принять его!

Федя стоял отдельно от всех и, опустив голову, теребил конец солдатского ремня.

Славка резко повернулся.

— Интересное дело, Лера… Ведь ты же сама боролась за Федю, правда? И вдруг — не принимать. Значит, пусть опять болтается в одиночку, начинает все сначала? — Славка развел руками. — Парадокс какой-то получается!

— А если он сорвется, опозорит форпост, что тогда? Ты можешь поручиться за него?

— Что такое «парадокс», Сима? — шепотом спросила Нинка.

— Это, это… это….

— Не надо ломать голову, — сказал Игорь. — Я тоже не знаю, что означает это Славкино словечко, но я — за парадокс. — Он подошел к Феде. — Я поручусь. Мы назначим тебе испытательный срок. И смотри у меня!.. Нинка, дай ему повязку.

Глава тринадцатая

РАВНОВЕСИЕ СИЛ

Ученики встали все, как один, бесшумно и торжественно.

— Здравствуйте, ребята. Садитесь.

Инна Андреевна смотрит на них, потом на учительский столик. Там в пузатом глиняном кувшинчике стоит букет цветов — её любимые осенние гвоздики. Из букета выглядывает листок бумаги. Она берет листок, улыбаясь, разворачивает, читает вслух:

Нас много, но грудью одною мы дышим,
И эти стихи коллективно мы пишем;
Мы вас с днем рожденья опять поздравляем,
Успеха и радости в жизни желаем.
Желаем сердечно, желаем душевно!
Примите цветы эти, Инна Андревна!

Примерно такая история повторяется ежегодно 29 сентября, но Инна Андреевна все равно растрогана. Она прячет лицо в гвоздиках, мечтательно говорит:

— А я помню, ребята, как вы меня поздравляли во втором классе. Сима Воронов тогда ещё сочинил считалку:

Мы вас дружно поздравляли,
Поздравленье сочиняли…

И класс подхватывает нестройным хором:

Целый вечер сочиняли,
Две тетрадки исписали.
Сочиняли — сочинили,
Про уроки позабыли.
Про уроки позабыли,
Все по двойке получили.
Раз, два, три, четыре, пять,
Серафиму отвечать!

Инна Андреевна смеется. Она садится за стол, поправляет привычным движением узенькие белые манжеты на рукавах и раскрывает классный журнал.

— Вот и посчитались. Получилось, что отвечать Воронову. Иди же, Серафим.

Симка плетется к доске. Долго вытирает её. Наконец берет мел.

— Итак, на прошлом уроке мы установили: если на тело действуют несколько сил, то может случиться, что они вместе не изменят его скорость, то есть не вызовут ускорения. Такой случай называется… Ну?..

— Равновесием сил, — неуверенно отвечает Симка.

— Молодец, Серафим. Вот и напиши формулу, приведи пример.

В классе тихо. Через приоткрытое окно доносится с улицы шипение троллейбуса, потом гудок буксира с Невы. Инна Андреевна ждет.

— Ну, что же ты? Положи тряпку на место. Доска же совершенно чистая. Итак?

Симка переступает с ноги на ногу, оглядывается на сидящую ближе всех Леру. Но та смотрит куда-то в сторону.

Инна Андреевна огорченно одергивает свои белые манжеты.

— Не знаешь. Ну, садись, пусть другие отвечают. Нина Логинова, иди к доске.

Нинка встает, но из-за парты не выходит. Она стоит вся красная, как букет гвоздики. Инна Андреевна мрачнеет.

— Как!.. И ты не приготовила домашнего задания?

Нинка молчит. Краснеть дальше уж некуда, похоже на то, что она сейчас разревётся.

— Ну, а ты, Соломин?

Игорь тоже не знает урока. Но он не мнется, как Симка, а прямо говорит об этом Инне Андреевне, хотя ему должно быть стыднее всех, ведь он начальник форпоста.

— Кажется, я начинаю понимать, в чем здесь дело. Леру Дружинину спрашивать, как видно, тоже незачем. Но ты, Вячеслав, ты, надеюсь, приготовил задание?

Первый ученик стоит длинный и тощий, неловко ссутулив плечи. Он усердно грызет ноготь большого пальца, смотрит на учительницу, на ребят и в конце концов решительно заявляет:

— Извините, Инна Андреевна, я не могу отвечать.

— Так… — Инна Андреевна отодвигает от себя на край стола глиняный кувшинчик таким движением, словно это не её любимые цветы, а пучок крапивы.

Как хорошо начался этот день, и вот, пожалуйста! Контакт доверия и дружбы нарушен. Между учениками и учительницей физики проскочила искра, как между электродами индукционной катушки. Сейчас будет разнос.

Но разноса не последовало. Инна Андреевна спрашивает совершенно спокойно, только немножко сухо:

— Что нужно сделать, чтобы проверить правильность гипотезы?

Ребята оживились — обыкновенный вопрос! Неужели Инна Андреевна простила и продолжает урок? Симка поспешно поднял руку, обрадовался: наконец-то он сумеет блеснуть.

— Надо поставить опыт.

— Вот и поставим. — Инна Андреевна скользит глазами по рядам учеников и останавливает взгляд на девочке с огромным капроновым бантом в кудрявых волосах. — Рита Галкина, ты, кажется, не принимаешь участия в делах форпоста?

— Нет, Инна Андреевна. Мама не позволяет…

— А ты приготовила домашнее задание?

— Да, Инна Андреевна. Идти к доске?

— Не надо. Я верю тебе, Рита. Садись. И ты садись, Воронов.

Симка глупо открыл рот и сел. А Инна Андреевна встала. В классе наступила зловещая тишина.

Но разноса все-таки не последовало.

Инна Андреевна заговорила ровно и отчетливо, словно продолжала вести обычный урок.

— Физика, как и все, что мы изучаем в школе, не есть наука сама по себе. Она была бы мертвой, если б мы её оторвали от жизни. В жизни тоже необходимо, равновесие сил. Я не буду напоминать вам, как распределяли свое время и силы Владимир Ильич, Ломоносов, Дзержинский, Горький. Вы сами отлично знаете, как эти люди работали, как умели сделать за день многое и ничего не забыть. Приведу один простой пример. В нашем районе на Судостроительном заводе есть бригадир кузнечного цеха — товарищ Бондаренко. Ежедневно он выполняет свою главную обязанность — работает. Кроме того, Бондаренко — гроза всех хулиганов и других бездельников, мешающих людям жить, потому что он является начальником районного штаба народной дружины. А ещё Бондаренко ведет два раза в неделю кружок молодых кузнецов, повышает их квалификацию.

Инна Андреевна помолчала. Класс слушал внимательно, настороженно.

— Теперь представьте себе, что в одно прекрасное утро Бондаренко приходит на завод и вдруг не знает, как правильно расставить своих рабочих, кому дать какую операцию, за что взяться самому; ведь дневное задание бригады нужно предварительно изучить, тщательно продумать и подготовиться, чтобы перевыполнить норму. А иначе какая же это коммунистическая бригада? Или, скажем, пришёл Бондаренко вести кружок, но не подготовился дома к занятиям… Может ли служить оправданием то, что он накануне хорошо потрудился в народной дружине? Да и вообще, может ли быть дружинником человек, который не выполнил план на производстве или сорвал занятия кружка? Я тебя спрашиваю, Игорь Соломин.

Игорь стоял молча — чего говорить, когда учительница кругом права? Эх, как скверно все получилось! А Славка тоже хорош. Не мог хоть он выучить урок! Выручил бы всех, а то… — Так вот, товарищи, нам по программе пора изучать условия равновесия тел на наклонной плоскости…

Неожиданно Инна Андреевна повернулась к доске, взяла мел и принялась чертить, поясняя:

— Одну силу Р можно заменить двумя силами, где против силы Г1 скатывающей тело по наклонной плоскости, будет действовать сила Г2, удерживающая его….

Застучали крышки парт, зашелестели тетради.

— Не надо пока записывать. Мы это потом разберем как следует. — Инна Андреевна повернулась и внимательно оглядела весь класс. — Я думаю, участвовать в рейдах форпоста надо не всем сразу. Если поразмыслить, рассчитать свои силы, то что-нибудь обязательно придумаете. Можно, например, так: сегодня дежурит одно звено, скажем, из двух человек, завтра другое, и так далее. Тогда останется время и для приготовления уроков. А если не будет равновесия сил, то ваша работа в форпосте окажется наклонной плоскостью, по которой можно скатиться к двойкам. Как ты считаешь, Соломин?

Игорь встал весь красный, не хуже Нинки Логиновой. К счастью, тут раздался звонок.

— Больше так никогда не будет, Инна Андреевна… Но Инна Андреевна даже не улыбнулась, как всегда, на прощанье. Просто взяла со стола журнал и вышла из класса.

Что тут началось! Все заспорили, зашумели. Какая обида! День начался так хорошо, а теперь все испорчено. Больше всех ругали Славку: не мог выучить урок!

— Хоть бы один из всех ответил. Все же не так было бы позорно! — в сердцах воскликнула Лера. — Не сумел объяснить какое-то равновесие сил. А ещё профессором называется!

И тут Славка первый раз в жизни нагрубил Лере.

— Дура! — сказал он и схватил мел. — Смотри: вот груз висит на веревке. На него действует сила Р, притягивает его к земле, но груз не падает. Это происходит потому, что на него действуют две силы, понимаешь? Сила Р тянет груз вниз, а натянутая веревка с такой же силой Q — вверх. В результате действия этих сил груз остается в состоянии покоя, ускорение его равно нулю.

И Славка, кроша о доску мел, со стуком написал формулу.

Все так и ахнули, вот это номер!

— Чего же ты не пошел отвечать? — растерянно спросила Лера.

— Что ж, ты хотела, чтобы я один оказался пай-мальчиком, получил пятерку? А вам всем — колы? Если бы меня первым вызвали, — другое дело…

В наступившей тишине кто-то сзади негромко кашлянул.

Все повернули головы. В дверях стояла Инна Андреевна.

— Я забыла свои цветы.

Больше она ничего не сказала. Взяла со стола букет и пошла к дверям.

Но Симка Воронов потом клялся, что, нюхая на ходу гвоздики, учительница улыбалась.

Глава четырнадцатая

КУДА ЗАЛЕТЕЛ ЗМЕЙ

Ещё утром было пасмурно, как глубокой осенью. А сейчас, когда ребята вышли из школы, — даже не верится, на небе ни облачка, в воздухе тихо и тепло. Купол Исаакиевского собора блестит, будто его только что надраили; стекла магазинов и трамваев тоже блестят на солнце. Весь противоположный берег Невы отражается в воде. Стрела плавучего крана движется вкруговую; издали видно, как она выволакивает из баржи связки досок. На стене соседнего дома висит кровельщик на веревке: меняет водосточную трубу; он работает ловко и бесстрашно, перекидывается шутками со стоящим внизу напарником и покуривает, словно сидит за столом у себя дома, а не болтается высоко над улицей.

Симка сказал:

— Ты бы тоже так смог, Ига?

Пионеры постояли, полюбовались, как работает кровельщик, и двинулись вдоль улицы. Впереди идет Симка. Он так и вертит головой, — нет ли где какого происшествия? Нинка то и дело ощупывает складки на своей плиссированной юбке, проверяет, не смялись ли. Лера смеется. Видно, Славка рассказывает ей что-то интересное, а Федя шагает плечо в плечо с Игорем и все время посматривает на свой правый рукав. Прохожие оборачиваются: что это за такие повязки у ребят?

Какая-то девчонка перебежала с противоположного тротуара, подскочила к Симке.

— А что это у тебя за буквы — пе фе?

— А ты зачем перебегаешь улицу под самым носом у троллейбуса? Вот вырву у тебя печёнку!

Девочка шарахается прочь. Лера сердито говорит Симке:

— Ты дискредитируешь наш патруль. Разве так надо?

На пустыре за лесным складом мальчишка пускает змея. Бумажный ромбик парит над штабелями бревен, над дровяными сараюшками и железными гаражами. Мальчик стоит задрав голову и осторожно наматывает нитку на деревяшку, не дает змею подняться слишком высоко.

— Это Митька Рыжков с нашего двора. У него отец водку пьет, — говорит Федя.

Пионеры идут не задерживаясь, приближаются к шумному перекрестку. Митя Рыжков смотрит им вслед; он узнал Федю Новикова. Что за компания с ним? Что за повязки? Догнать ребят, что ли?..

От резкого движения нитка лопнула, змей взмыл вверх, закувыркался в воздухе и упал за дальним штабелем бревен. Митя поспешил туда, прыгая на бегу через горки битого кирпича и кучи мусора.

Змей угодил прямо в большую ржавую лужу; он совсем размок; куда его теперь?

Возле штабеля бревен сидели двoe парней. Митя подошел. На положенной на четыре кирпича фанерке валялись карты вперемежку с монетами и мятыми рублями.

Один парень, лениво зевая, спросил у Мити: — Ну, потонула твоя авиация? Что теперь будешь делать?

— Можно, я посмотрю, как вы играете?

Другой парень, остроносый, в клетчатой кепке, внимательно оглядел Митю, улыбнулся ему, оскалив мелкие белые зубы.

— Факт, можно. А хочешь — садись. — И подмигнул своим партнерам. — Нам как раз четвертого для компании не хватает.

— У меня нет денег.

— Ништо, одолжу. — И остроносый тут же отделил от своей кучи горстку мелочи. — Бери.

— Да я не умею.

— Чего тут уметь? Научим.

Началась игра. Действительно, чего тут уметь? Бери карту — одну, другую, пока двадцать одно очко не наберешь. И даже семнадцать или, там, девятнадцать, все равно считается выиграл, если у другого меньше.

Митя легко выигрывал. У его партнеров все перебор получался, их деньги постепенно переходили в Митину кучку. Он даже вспотел от радости, начал лихорадочно подсчитывать: сколько же можно будет всего накупить?.. А потом и не заметил, как сразу все проиграл.

Но остроносый дал ещё денег — бери, мол, бери, свои люди, сочтемся. Митя разгорячился; по спине бегали мурашки. И все ему казалось: вот-вот ещё немного, ещё одну карту взять, и он обязательно отыграется.

Один из парней вдруг бросил карты.

— Хватит. Надо посчитаться.

Посчитались. И вышло, что Митя Рыжков проиграл десять рублей. Десять!.. Да у него таких денег ещё никогда не бывало.

Остроносый молчал. Зато его дружки потребовали:

— Давай, Митенька, расплачивайся.

— У меня нет. Я же говорил…

— Говорил, говорил! Это тебе не змея пускать. Нет денег, снимай ботинки. Ну!

Они угрожающе подступили к Мите. Один уже взял его за ворот, но тут вмешался остроносый.

— Эй ты, убери руки. Я звал Митяя в игру, я за него и отвечу. — Он сгреб с фанерки все свои деньги, швырнул их парням. — Заткните глотки, акулы. Пойдём, Митяй, ну их к черту!

Парни сразу отступились.

— Нам-то что, — примирительно сказал один.

А второй ядовито усмехнулся и подмигнул остроносому.

— Вот только чем он тебе отдавать будет?

«Да, чем?..» Митя тревожно посмотрел на своего нового друга. Но тот успокоил:

— Ништо. Я научу, как добыть гроши. И со мной рассчитаешься, и тебе ещё останется. Пошли.

Он крепко сжал Митино плечо и продолжал доверительно:

— В нашем деле, Митяй, трусить нельзя, но опасаться сам бог велел. Особенно дружинников и милиции. Милиционер есть наш самый главный враг. Запомни.

Они не заметили мальчика, копающегося на свалке. Зато мальчик обратил на них внимание. Он поднял голову и посмотрел им вслед удивленно: милиционер — самый главный враг? Это про таких, как Иван Сергеевич? Нет, тут что-то не так! Опасаться милиционеров могут только гады. А вдруг это шпион?..

Мальчик быстро рассовал по карманам найденные на свалке консервные крышки и, пригибаясь к земле, помчался наперерез уходящим, придерживая рукой на бегу фотоаппарат.

— Хорошо, что на пустыре за лесным складом так много надежных укрытий. Теперь-то и пригодятся лагерные навыки, четвертое умение: быстро и ловко маскироваться на пересеченной местности… Вот здесь — удобное место, лучше и не придумаешь! И новая пленка как раз заряжена. Мальчик снял с плеча фотоаппарат, навел объектив в узкий просвет между двумя сарайчиками, отвел затвор и затаился, прильнув к глазку видоискателя. Отлично виден кусочек дороги, сейчас по ней пройдут парень в клетчатой кепке и мальчишка. Вот уже их шаги скрипят по щебенке.

— Что-то щелкнуло… — настороженно сказал остроносый.

Митя тоскливо огляделся. Солнце освещало безлюдный пустырь. Вокруг стояла тишина, лишь ветерок позванивал листом ржавого железа на крыше сарайчика.

— Да нет, мне показалось. Пошли.

Клим лежал, распластавшись по всем правилам четвертого умения, в высокой траве за сарайчиком.

«Я тебе покажу — показалось!» — но коленки у него дрожали.

А ребята все идут по городу со своими голубыми повязками, смотрят по сторонам, ищ