/ Language: Русский / Genre:sf

Звездная рапсодия

Евгений Закладный

Тема романа – контакт между землянами и инопланетянами

Евгений Михайлович Закладный. Звездная рапсодия

Е. Закладный, ныне демобилизованный из рядов Советской Армии участник Величой Отечественной войны, уже много лет живет и работает в Тбилиси С 1954 года он начал заниматься литературной деятельностью. С тех пор вышли две его книги, разновременно опубликовано пять повестей (журн «Литературная Грузия», сб. «Дом под чинарами» и «На привале», газ, «Ленинское знамя»), более десяти научно-фантастических рассказов. Статьи, очерки, стихотворения Е. Закладного печатаются на страницах центральной и республиканской периодической прессы.

«Звездная рапсодия» — остросюжетный, изобилующий приключениями фантастический ромaн.

Часть I. Внимание! Слушайте голос Солнца..

Третьи сутки они гнали машину на предельной скорости.

Двое солидных мужчин и молодая женщина, сменяя друг друга каждые четыре часа, спали урывками, делая короткие остановки лишь для того, чтобы долить в баки горючее, сменить воду в радиаторе. За эти трое суток они надеялись пересечь континент, чтобы успеть, успеть so что бы то ни стало...

Казалось, все было рассчитано точно, У них даже оставался какой-то резерв времени, но он был поглощен дорожной катастрофой. И пока они, сжимая кулаки и кусая губы, глядели, как тяжелые вертолеты растаскивают с шоссе искореженные машины, время ушло далеко вперед. Теперь им не хотелось разговаривать, даже смотреть друг на друга.

— Стив, давайте-ка руль, — глянув на часы, сказала женщина.

— Я еще не устал, — мотнув тяжелой головой, процедил сквозь зубы сидящий за рулем крепыш. Говорил вам: нужно лететь!

Второй мужчина, худой, долговязый, устало развалившийся на заднем сиденье, сдвинул белесые брови к переносице, положил руку на плечо водителя.

— Ты забыл наши условия? Ни минуты лишней. Отдай управление Лоле, она не слабее нас.

Чертыхнувшись, Стив круто свернул к обочине, затормозил и, завалившись на бок, многократно отработанным, автоматическим движением проделал «рокировку» с женщиной. На этом они потеряли несколько драгоценных секунд, потом машина снова прыгнула и помчалась вперед, наматывая на колеса все быстрей пробегающие мили.

Склонившись к щитку, Лола до предела вывела регулятор кондиционера. Его система барахлила со вчерашнего дня, а в Аризоне даже утреннее солнце печет немилосердно... В то же время молодая женщина настороженно прислушивалась к дыханию спутников: всем своим сушеством она чувствовала напряженность, приближение грозы, и теперь ей хотелось, чтобы как можно скорее блеснули Молнии мыслей, громыхнули слова — пусть даже зяые, для кого-то из них обидные. Это хоть немного может разрядить обстановку взаимной неприязни, возникшей совсем не по их вине. Может быть, тогда ей удастся вмешаться. Или всем вместе найти какое-то решение...

И гроза не заставила себя ждать. Оглянувшись, Стив скорчил презрительную гримасу:

— Нужно было лететь! Ты, Карл, вечно остаешься в дураках со своей немецкой точностью. И других за собой тянешь.

Лицо долговязого осталось бесстрастным, только глаза за толстыми стеклами очков чуть сузились.

— Но ты сам понимаешь: мы не могли улететь так, чтобы...

— Еще бы! Коллеги нашей уважаедлой мисспресс-Лолы тут же спохватились бы: «Известный физик-ядерщик Карл Вольфсон, долгие годы трудившийся над укрощением плазмы, и нейрокибернетик Стив Норман бросают свои исследования, тайно фрахтуют самолет...» Так? И ты воображаешь, будто нас не хватились еще вчера утром?

Тонкие губы Вольфсона сжались еще плотнее.

Пригладив ежик седых волос, он постарался миролюбиво улыбнуться.

— Допустим, хватились. Но самолет обнаружить гораздо легче, чем эту машину. Благодаря Лоле мы имеем возможность получить интересующую нас информацию. А благодаря нам Лола получит сенсационный материал и возможность испытaть новую машину.

Бычья шея Нормана налилась кровью, тугой воротник врезался в лоснящуюся потом хожу

— А благодаря тебе мы опаздываем! И не будет ни информации, ни сенсации. А что касается нового автомобиля, так тут нам с тобой самим придется раскошеливаться. Не смешно!

Нет, Лоле показалось, что имеет смысл вмeшатся.

Чем-то их нужно огорошить, переключить с эмоций на логическое мышление.

— Вы слышали о законе сохранения информации? — Краем глаза она увидела в зеркальце, как ее спутники обменялись удивленными взглядами, и улыбнулась, — Так я предполагала! Один мой приятель, — он работает в области теории систем, — сумел растолковать мне, что законы сохранения распространяются и на информацию. Даже так: если бы не было закона сохранения информации, мы вообще бы понятия не имели о каких бы то ни было законах.

— Чушь собачья! — передернул крутыми плечами Стив. — Накапливается не информация, а энтропия.

— Любопытно, — немного подумав, заметил Вольфсон, стряхивая с рукава невидимые пылинки. — Энтропия действительно накапливается в замкнутых системах.. А поскольку в природе принципиально не может существовать абсолютно замкнутых систем... И как же он формулируется, этот ваш закон сохранения информации?

Лола мысленно поздравила себя с успехом.

— Кажется, так: «Информация сохраняется, какие бы изменения ни происходили с ее материальными носителями». Еще, по-моему, там были такие слова: «вплоть до аннигиляции», А что это за штука?

— Полное уничтожение! — провозгласил Стив. — Значит, так: я могу сжечь газету, но информация, которая в ней содержалась, останется? На чем и в чем? Или она обретет статус идеи, которая «носится в воздухе»?

— Но ведь кто-то же читал эту газету или такую же? —сказала Лола. — Кто-то писал в нее, набирал, вычитывал...

— А если теперь всех этих «кто-то» уничтожить? — поинтересовался Вольфсон. Лола улыбнулась.

— В результате ознакомления с данной информацией люди стали хоть чуточку другими, чем были прежде. Под ее влиянием они совершили определенные поступки или, наоборот, отказались от каких-то поступков... Так или иначе, мир изменился, Ц если бы вы вздумели уничтожить даже всех людей, информация останется. Как некие следы. Вот так и получается: уничтожить информацию — знaчит уничтожить весь мир, Вселенную.

Вольфсон покрутил головой, поморщился.

— Допустим. Однако все это только в принципе. В действительности же, в повседневной жизни такая вот передача информации от носителя к носителю приводит к ее рассеянию, делая практически недоступной для считывания. Ценность ее во времени падает. Шумы...

— А разве любой криминалист не занимается считыванием такой вот труднодоступной информации? — не сдавалась Лола. — Да и любой врач, ставя диагноз, — разве он не перерабатывает эту рассеянную информацию, стараясь добраться до ее истоков, найти причину заболевания? И не на этом ли строится работа археолога, историка, ПРоктолога, всякая разведка? И не так поступaем порой и мы, журналисты? Там — слово, там — фраза, и в результате...

— Домысел — вымысел! — перебил ее Норман. — К науке все это не имеет отношения. Ученому нужны факты, первоисточники, математически точные доказательства. Повторяемость и воспроизводимость. Все прочее — от лукавого. Мура и бред.

Лола почувствовала, как ее снова захлестывает мутная волна раздражения. Губы ее непроизвольно сжались, глаза сощурились. Но тут же, боясь потерять контроль за дорогой, она взяла себя в руки, улыбнулась, рассчитывая на обратную связь («Когда нам легко и весело, мы улыбаемся; а когда мы улыбаемся, нам становится легче и веселее..»). Может быть, сейчас ей удастся вынуть из них хоть что-то? Наверное, это будет просто интересно: уж слишком щедро они аванcировали ее посулами некой грандиозной сенсации, Несколько секунд стояла напряженная тиш, нарушаемая лишь шелестом шин по бетону, гудением двигателя да посвистом ветра. Молчаниe затягивалось, грозя очередным всплеском астенических эмоций. Лола заговорила снова, и голос звучал теперь почти беспечно, даже весело.

— Уж больно вы мудрите, ученые сухари. Только вам никогда не удастся упрятать мир за рeшетку математических формул. Что-то нужно прoсто чувствовать. Не умом — сердцем, чем лучше просто догадываться или принимать на веру. Вот я говорю вам, а вы верьте: даже если мы прискачем с опозданием, вы еще не раз возблагодарите провидение, пославшее вам меня!

— Да разве мы в этом сомневаемся? — принимая ее тон, шутливо вопросил Стив. — До сих пор по крайней мере... А вот и ангелы!

Над шоссе прострекотал полицейский вертолет.

Обогнав машину, он снизил скорость — блюстители порядка и демократии явно старались рассмотреть людей, сидящих теперь в открытой машине: Лола, отчаявшись привести в чувство кондиционер, сдвинула крышу на багажник. Потом вертолет снова ушел вперед и вверх.

— Вот и хорошо, мальчики, — облегченно вздохнула Лола. — Только, сдается мне, если вы уже теперь сочтете возможным посвятить меня в суть вашей затеи, я сумею помочь вам на месте своим собачьим нюхом журналистки гораздо больше.

— Если нам вообще такая помощь понадобитcя, — проворчал Норман. Лола покосилась на Вольфсона.

— Можешь считать, Стив, что эта помощь нам уже необходима. Эксперимент начнется через деcять минут. Не далее как через двадцать, радиоcтанции оповестят мир о небывалой в истории человечества сенсации... Так что никакой тайны практически уже не существует. Короче говоря, Лола должна знать.

Молодая женщина внутренне вся сжалась, ее пальцы, судорожно вцепившиеся в руль, побелели.

Сейчас, сию минуту она узнает что-то такое, о чем еще недавно в ее присутствии эти люди не говорили даже шепотом.

— Что ж, будь по-твоему, — согласился Норман. — Тебе известно, Лола, что в центре радиоизлучений Солнца присутствуют те же частоты, что снимаются электроэнцефалографом с человеческого мозга... Теперь-то мы понимаем, что если бы такое сходство не обнаружилось, это было бы просто удивительно. В конечном счете все живое на нашей планете — производное Солнца. Все мы — дети Солнца, реализующие какую-то часть его генетической программы... Занимаясь теорией стабилизации и управления термоядерной плазмой, мы с Карлом пришли к выводу, что успеха можно быстрее всего добиться не за счет «смирительных рубашек», мощных электромагнитных «сосудов», но в результате повышения внутренней организации движения горячей плазмы, привнесения в нее порядка, системности. И вот оказалось, что необходимые частоты лежат именно в диапазоне, общем для Солнца и нашего мозга. Иными словами — пусть только внешне, я не смею понимать это слишком буквально — управляемая плазмa должна быть не только живой, но и разумной.

— Ух ты, черт! — вырвалось у Лолы.

— Присутствие нечистой силы вовсе не обязательно, — заметил Вольфсон. — Скорее наоборoт — только выработав у плазмы ангельский хараю мы надеемся уговорить ее не бесноваться. Мы пытаемся убедить ее, что разумнее созидать, но разрушать.

— А уж это когда как, — подал реплику Стив. — Что и где...

— Не нужно философии, — поморщилась Лола. — Продолжайте, Карл. Вы довольно толково весьма популярно излагаете самую суть моей 6yдущей статьи.

Вольфсон коротко вздохнул, поправил очки.

— Польщен. Ты уже должна было догадаться, что в поисках оптимального решения мы должны были рано или поздно обратиться к... самому Солнцу.

Лола тихонько взвизгнула, то ли от ужаса, то ли от восторга: такой сенсационный материал (ученые обращаются за советом к звезде!) попадает к одному журналисту из миллионов да и то раз в миллион лет... Если вообще попадает!

— Здесь нет ничего нового, — продолжал физик. — Таков принцип бионики: сначала мы что-то придумываем, «изобретаем», а потом вдруг обнаруживаем, что аналог существует в природе испокон веков, к тому же более совершенный, действенный. И тогда, сравнивая собственное творение с природным, начинаем исправлять свои ошибки... В истории нашей технологии еще не было случая, чтобы мы сработали нечто совершенно оригинальное. Наверное, в принципе это просто невозможно. И я уверен: если когда-нибудь нам удастся создать искусственный интеллект, на несколько порядков превышающий наши собственные мыслительные Способности, мы обнаружим, что в природе уже есть нечто подобное, но гораздо более совершенное м экономичное. И, конечно не наше, не человеческие...

— Этo вы не про бога? — осторожно спросила Лола. Вольфсон неторопливо покрутил головой.

— Насколько я разбираюсь в теологии, одним из основных атрибутов божественной сущности является принципиальная непознаваемость и неизъяснимость. А в случае с искусственным интеллектом или его природным аналогом все ясно априори... Итак, я надумал провести диалог с Солнцем. Исходной посылкой, прибавившей мне уверенности в успехе, было известное определение разумности системы, данное Эшби: всякая система разумна постольку, поскольку она в состояние производить в среде подходящий отбор...

— Вирус разумен постольку, — саркастически прокомментировал Норман, — поскольку он перестраивает клетку в своих интересах!

Физик пожал плечами.

— Обрати внимание, Лола, на этого джентльмена: его характерной особенностью является приплюснутость. И если на его жизненном пути встречается человек, который на несколько голов выше него, он судит о нем постольку, поскольку в поле его зрения попадают грязные ботинки, в лучшем случае — небрежно повязанный галстук.

— Лола, не слушай! Знай: еще ни одна дылда не жаловалась на свое жирафоподобие и антеннообразие, — осклабился Норман. Лола нетерпеливо тряхнула головой.

— Мальчики, это уводит нас в сторону. Карл, вы рассуждали о степени разумности Солнца. Я жду более веских аргументов.

— Изволь. Если за несколько миллионов лет св его существования человек успел прийти к определенным ступеням сознания и разума, то те же категории у иных материальных образований, которые мы именуем звездами, в течение десятков миллиардов лет могли достичь высот, неизмеримо превышающих наши. Конечно, мы, привыкнув к биологическим формам жизни, с великим трудом можем представить нечто принципиально новое, небелковое. Но если конкретизировать понятие жизни вообще, то окажется, что главное отличие живого от мертвого заключается в том, что во времени живое не деградирует, а совершенствуется, активно противостоит энтропии за счет своей открытости внешним влияниям, за счет интенсивного обмена со средой, энергией, веществами, информацией. Получают ли звезды вещество из среды? Безусловно: это мощные потоки протонов, рождающиеся в ядре Галактики и несущие громадное количество энергии. А поскольку нет энергии без информации, звезда получает сведения о «положении дел в среде». Усваивая вещество и энергию, перерабатывая, звезда синхронно обрабатывает и информацию. Она берет необходимое, отметая избыточное либо перерботанное... Живет! Это особая, плазменная форма жизни, а ее стойкость во времени говорит о многом: это весьма совершенная, гармоничная, целесообразная форма жизни.

— Гигантский... мозг? — тихо спросила Лола.

— Не совсем так, наверное. Геометрически человеческая голова — седьмая часть тела. Но мыслит в ней лишь мозг. Да и то не весь мозг, а лишь некоторые его отделы, ответственные за переработку информации... Но это область Стива, пусть тебя здесь и просвещает. Для понимания самой ги достаточно знать, что в любой системе переработка информации течет в относительно малых збъемах, поэтажно, иерархически... Так вот, разрабaтывая эту идею, я столкнулся с такой трудностью: если нам когда-либо удастся послать к Солнцy сигналы достаточной мощности, то где гарантии, что они будут приняты и поняты? Ведь большинство наших, сугубо человеческих, понятий должно быть принципиально чужды звезде. И потом, как расшифровать сигналы, которыми может ответить Солнце? Вот и пришлось мне не Старости лет идти на поклон к этому начинающему, но многообещающему балбесу, — Вольфсои кивнул в сторону Нормана. — Знаешь, что он сказал?

— Минуточку, — попросила Лола. — Пусть об этом расскажет он сам.

Норман сел прямо, нахмурился.

— Да, я продолжу. Этот старый дуралей, — качнул он затылком в сторону Вольфсона, — чуть не засадил меня в тюрьму за «антиамериканский образ мыслей»... Да, не удивляйся. Идя навстречу его бредовым замыслам, я несколько модернизировал лайдетектор, потом испытал его на себе, в результате чего и выяснилось, что ход моих мыслей и побуждений не соответствует официально принятым: стандартам.

— Вы усовершенствовали «детектор лжи» до такой степени?! — поразилась Лола, — Неужея даже... мысли?!

— Именно. Те самые мысли, ход которых отр жается на экранах энцефалографов. И которые еи недавно никто не умел расшифровать. Мне удалое решить эту задачку довольно просто: я пригласил сильного гипнотизера, надел колпак на голову какого-то психа и предложил последoвательно внушать ему образы различных предметов, действий, понятий — от конкретных до прeдельно абстрактных. В результате мы получили определенные кривые, отражающие не только рocт банана или зерен маиса, но и переживания ходьбы или бега, спокойствия, радости, гнева... Мы получили кривые понятий пространства и времени, определенных чисел... Короче, всего, что имеет хоть какое-то отношение к нашему бренному существованию на этой планете. На следующем этапе мы провели уже массовые обследования, в результате получили нечто среднестатическое. А вот здесьто и вмешался представитель ЦРУ, а мы все оказались у него под колпаком. Со своими помощниками он умудрился составить толковые словари; графики кривых уже тогда, когда мы только начали подбирать штат для этой адовой работы. Конечно, eму было легче: чтобы проверить лояльность чeловека, вовсе не обязательно гонять его по тестам, включающим всякие абстракции... В общем со многими пришлось расстаться. Меня они тронуть нe посмели, я был еще нужен. Предстояла нудная кропотливая работа по анализу периодичности, системности и характера колебаний солнечных излучений на найденных нами частотах. Но потом и эта работа подошла к концу. И мы пришли к выводу: да, есть некоторые соответствия нашим понятиям, главным образом, философского характера. Скажем, таким категориям, как время и вечность, протяженность и бесконечность, начало и конец, изменения вообще. А вот когда пришло время создания технорабочего проекта, нам дали понять, что в целях соблюдения интересов нации принято решение о децентрализации работ по этой проблеме. Нам же предложили всячески расширять и углублять чисто теоретические положения, а все собранные нами данные поступили в то место, куда мы теперь так сильно торопимся... Говоря откровенно, Лола, меня гложет самое обыкновенное человеческое любопытство. Да и как это можно — не показать родной матери дитя, которое она породила? Что касается Карла, так он надеется, что ему милостиво разрешат перекинуться парой-другой фраз с Солнышком: может быть, это поможет ему обуздать плазму.

Норман умолк. Несколько минут никто не решался заговорить снова. Лола была потрясена. Ей очень хотелось не просто поверить в услышанное, но и прочувствовать; привыкнуть к этой необычности. И тут вдруг ей вспомнились слова, сказанные некогда знакомым системщиком: «Объесться информацией иной раз страшнее, чем перегрузить желудок пищей». Наверное, это как раз тот самый случай... Однако она все-таки должна как-то отреагировать.

— Кажется, все логично. Но вот такая деталь: почему вы считаете, что мы обязательно должны попасть именно к началу эксперимента? Откуда опасения, будто полученная от Солнца информация может быт; законсервирована, закрыта? Ведь это же чистая наука!

Вольфсон и Норман молча переглянулись,

— Видишь ли, Лола, — задумчиво начал Норман, — с некоторых пор мы, ученые, начали глубже чувствовать и понимать полную несостояТельность мифа о так называемой «чистой науке». Любое лекарство может обернуться ядом. И обратно. Все зависит от того, в чьи руки что-то попадает. Самое доброе начинание может обернуться самым страшным злом... На эту тему мы с Карлом вели обширные дискуссии, а в результате пришли к такому вот выводу: спрячут или уничтожат. Сотрут. Хоть ты и пытаешься изо всех сил убедить нас, будто информация неуничтожимa.

— Да, но зачем, почему?! — крикнула Лола. — Цель, смысл?

— Да потому! — заорал в ответ Норман. — Потому, девочка моя ты распрекрасная, что любому здравомыслящему человеку не нашей планете ясно, что порядки на этой планете не соответствуют здравому смыслу. Что система наших взаимоотношений вообще ни к черту не годится. И если это понимают люди, если у них по данному поводу находятся всякие сильные слова и целые выражения, то что может сказать Солнце?

— Но почему вы думаете, что с ним будут говорить об этом?

— Да хотя бы потому, что эти темы — наиболее важные. Это тебе не «умная плазма», а вопросы будущего нашей цивилизации, нашей гип-гип-демократической системы. Именно эти вопросы и станут задавать те, кто будет допущен за «Круглый Солнечный Стол», — извечные вопросы смысла бытия и назначения человека!

— Кажется, поняла,— тихо сказала молодая женщина. — И еще более уверилась, что сумею быть полезной...

— Все!!! — заорал вдруг Вольфздн так, что его спутники вздрогнули. — Вы забыли о времени, друзья, — уже более миролюбиво сообщил он. — А я все прикидываю: двадцать минут назад к Солнцу умчалась первая серия сигналов, десять минут назад люди должны были получить ответ. Сейчас репортеры уже обрывают телефоны, дикторы получают первые тексты экстренных сообщений.... Норман, радио, радио! Включай! Лола, все к чертям, делаем привал. Нужно не только слушать, но и немного думать,

Несколько секунд из динамика неслись только писки, шорохи, свисты Потом в этот хаос ворвались щелчки метронома наконец раздался взволнованный человеческий голос,

— Слушайте, слушайте! Несколько минут назад мы получили сообщение, которое открывает новую страницу в истории человеческой цивилизации: yчeным удалось наладить двусторонний информационный контакт с Солнцем! Солнце — разумно! Оно согласно ответить на вопросы людей! Слушайте, звучат первые слова и фразы, сказанные Солнцем!

Полученные сигналы — колебания в радиодиапазоне, соответствующие колебаниям, которые сопровождают работу человеческого мозга. Они были трансформированы до диапазона слышимых звуков и записаны нашим корреспондентом, который находился в студии приема. Слушайте голос Солнца!

Хрустальной чистоты аккорда не могло смазать даже несовершенство автомобильного приемника.

Нежнейшее пиано перешло в широкое, широчайшее форте, одновременно сгущаясь до почти физической осязаемости, заставляя дрожать и вибрировать в резонанс каждую клетку существа человеческого.. И так же незаметно, плавно и мягко, будто цвета радуги или влага из сосуда в сосуд, аккорд этот перелился в еще более красочный, могучий, ликующий...

Люди слушали, бyдто зачарованные, эту воистину неземную, нечеловеческую музыку, несущую в сути своей накопленную миллиардами лет мудрость, опыт и знания своей дневной звезды — Солнца, дающего и забирающего жизнь у мирнадов существ. Но вот сила звучания стала спадать, аккорды будто рессылались на составляющие звуки и обертоны, замерли. Еще несколько секунд царила первозданная тишина, потом снова раздался голос диктора.

— Благодаря большой подготовительной работе машинам удалось практически мгновенно расшифровать посланные Солнцем ответные сигналы. Передаем текст ответа: «Сигнал принят. Мысль верна, вопросы ясны, сотрудничество возможно и необходимо». Слушайте, слушайте! В большой аудитории, откуда мы ведем свои передачи, собраны представители всех видов массовой информации. Мы с нетерпением ждем, когда снова откроются двери в святая святых — к участию в переговорах допущены очень немногие... Они сообщат нам о том, какие вопросы еще были заданы и как на них ответило Солнце... Вот снова в дверях представитель комиссии Контакта, вот он подходит к микрофону...

Диктор умолк, а невидимый представитель сообщил: «Мы только что послали очередной запрос, что именно и насколько полно известно Солнцу о жизни на нашей планете? В чем сущность человеческого счастья и счастья звезд? Что есть счастье вообще?» И снова — голос диктора:

— В среднем, дорогие радиослушатели, между временем посылки каждого запроса и получением ответа на него проходит двадцать-двадцать пять минут. Первый вопрос уже мчится со скоростью света к этому гигантскому очагу разума и высшей мудрости...

Норман наугад крутнул ручку, и в уши людей полез приторно-елейный тенорок какого-то проповедника:

«Божественный разум Солнца, как и его божественное происхождение, показано нам сегодня в эксперименте передовой науки. Как живое воплощение Самого Господa предстает нам Солнце, его божественная мудрость, даруюшая в своем несказанном величии и бескорыстии жизнь тем, кто недостоин даже лицезреть его в неизреченной благодати... Воистину — Он всюду и во всем, но видеть Его не дано. И потому не замечаем мы порой своей греховности, что нэ можем сравнить себя с Ним, не смея даже глядеть на Его воплощение...»

— Нельзя ли там что-то другое, Стив? — не выдержал Вольфсон. — Пожалел бы хоть нашу даму...

Лола включила мотор, вопросительно поглядела на Нормана.

— Знаете, мальчики, можно ведь сочетать приятное с полезным...

— Пожалуй, — кивнул Норман, меняя настройку.

Машина рванулась на шоссе, а кибернетик, прослушав несколько фраз, снова и снова крутил ручку, тыкал в кнопки диапазонов. В сознание людей ворвался и затопил его весь мир с его разноязыким многоголосьем...

«... теперь, станем надеяться, оно объяснит нал некоторые свои действия в отношении эволюции! жизни и разума, смысл некоторых социальных изменений...»

«... и наконец-то поняли самое главное: главное от нас не зависит...»

«... практически ничего изменить не в состоянии. Не здесь ли глубочайшие корни фатализма древних?»

«... могли бы договориться. Хотя на таком расстоянии и при такой пропасти между жизненными интересами и временными сроками немудрено и просчитаться, как бы тщательно ни взвешивались все «за» и «против»...»

«... на первый наш вопрос раньше, чем мы могли ожидать. Напоминаю: что именно и насколько полно известно Солнцу о жизни на нашей планете?»

И снова поплыли звуки величественной симфонии, но теперь диктор не позволил насладиться музыкой. На ее фоне он начал медленно произносить слова, решив, как видно, щегольнуть синхронным переводом:

«Известно... все... более... полно... чем вам... самим... Вы — моя часть... Частица... моего... разума... мои исполнительные... органы. Я воспитываю в вас... стремление.., к свободе, чтобы... вы смогли... проникнуть туда... куда нет... доступа моей... энергии... Иссякнув во мне, она... возродится... в вас для борьбы... с волнами хаоса... способными погасить... мириады звезд... подобных мне...»

— О-ля-ля! — восторженно пропел Норман, — Учти, Лола: это лишь увертюра. Нельзя ли еще прибавить скорость? Да, жаль. Теперь подождем, ответа на второй вопрос. И если только я не окончательный кретин, представление на этом будет окончено.

— Второй вопрос касался сущности человеческого счастья? — спросил Вольфсон. Журналистка кивнула, и ее пышные волосы беспорядочно рассыпались по плечам, упали на глаза. Поправляя их, она удерживала руль сначала только левой, потом — правой рукой.

— Осторожно! — крикнул вдруг Норман. Но было уже поздно. Машина резко вильнула вправо, несколько метров прошла юзом, занося к осевой багажник, потом тяжело осела на ручном тормозе, который, немыслимо извернувшись, успел рвануть Норман.

— Приехали, — спокойно констатировал Вольфсон. — Что ты успел там разглядеть, Стив?

— Масло! Или нефть? Черт его разберет. Кто-то, проезжая здесь раньше, разлил какую-то пакость. Сейчас посмотрим.

Выбравшись из машины, кряхтя и постанывая, потирая ушибы, они прошли несколько метров назад по липким следам колес. Нагнувшись, Вольфсон провел пальцем по бетону, понюхал.

— Действительно, какая-то маслянистая штука,.. Только не нефть. И на машинное масло не похоже... Мы сумеем ехать?

— Машина, кажется, в порядке, — сказала Лола. — Будем считать, что дешево отделались. Но я уже не смогу вести, у меня шоковое состояние. Садитесь за руль вы, Карл.

Вольфсон молча пожал плечами и пошел к машине. Едва все заняли места, физик быстро набрал ппежнюю скорость, но Стив, напряженно всматривающийся вперед, через несколько минут поднял руку.

— Карл, сбавь! Так, тормоз... Стой! Кажется, это похоже...

— Неужели опять? — привстапа Лола.

— Вот именно! — зло процедил Норман. — Помните полицейский вертолет, который прошел над нами? Это их работа!

— Они еще повисели над нами, — сказала Лола. — Послушайте, мальчики, а почему это Солнце разговаривает музыкой?

— Нашла время! — рассмеялся Вольфсон. Норман быстро взглянул на нее.

— «Любопытство, — заметил однажды Эшби, — хорошая вещь, но сколько антилоп погибло, остановившись поглядеть на шляпу охотника...» Впрочем, ты молодец, Лола. Фокус весь в том, что язык музыки — это довольно совершенный... Я бы даже сказал, универсальный язык. Человек не придумал музыку— он подслушал ее у природы. И если тебе нужны доказательства, на досуге возьми таблицу Менделеева и поинтересуйся соотношениями атомных весов второго ряда, — лития, бериллия, бора, углерода, азота, кислорода и фтора... Разница между каждым последующим и предыдущим соответствует разнице между ступенями мажорной гашмы: тон, тон, полутон, три тона... Те же тетрахорды.

— Да, помню, — улыбнулась журналистка. — Кажется, о том же говорил мой системщик: «Природа не решает дифференциальных уравнений, не берет интегралов и вообще чихать ей на математику. Она обходится взаимовлияниями частот, подстраивая друг к другу колебания элементов систем и создавая из них все, вплоть до биосистем на уровне сознания и разума». Действительно, если уж растения «понимают» музыку, а коровы увеличивают надои молока... Конечно, если это настоящая музыка.

— Именно так, — кивнул Вольфсон. — Уж если макромолекулы в нашем теле отлично «слышат», понимают и принимают к сведению колебания друг друга, то о макросистемах и говорить нечего. Кстати, именно на этом пути, — изучая колебательные движения, — наука всегда делала наиболее перспективные открытия...

Разговаривая таким образом, они приблизились наконец к подозрительно поблескивающему участку дороги и остановились пораженные: большая площадь, шириной около двадцати и длиной не менее пятидесяти футов, была покрыта блестящей маслянистой пленкой. Предполагать теперь, что это результат чьей-то небрежности или случайности, мог бы только кретин... Пленка быстро твердела под жгучими лучами Солнца, однако на ощупь оказывалась ничуть не менее скользкой.

— Это не масло! — уверенно заявил Норман, ковырнув несколько раз дорожное покрытие носком туфли. — Мне эта штука напоминает полимер, предназначенный для покрытия летних катков.

— А возьмем-ка мы пробу! — провозгласила Лола и, присев на корточки, сняла браслет, отскоблила немного странного вещества. Потом завернула свою добычу в платок, сбегала к машине и вернулась с фотоаппаратом. — Вы, мальчики, будете позировать, мне на фоне этого катка, и о вашей доблести узнает весь мир. Репортаж будет называться так: «В прятки со Смертью».. Нет, — «Дорога для фигурного катанья в паре с курносой примадонной». Все, благодарю вас. Что будем делать дальше?

— Можно посыпать песочком и форсировать, — предложил Норман. — Только обратите внимание еще на одну странность, друзья мои; за все это время нас никто не догнал, а мы никого не обогнали и не встретили... Кто-то перекрыл шоссе?

— А вы еще говорите! — ухмыльнулся Вольфсон. — Налицо трогательная забота властей о сведении возможных жертв к минимуму. Стоп, слушайте! — кажется, устроители этсго катка возвращаются.

С запада, постепенно нарастая, доносился стрекот приближающегося вертолета. Ясней ясного: возвращаются, чтобы полюбоваться результатами своих трудов... Решение пришло н Лоле за доли секунды. Ни слова не говоря, она снова бросилась к машине, включила мотор и, разогнавшись на сухом бетоне, вырвалась по касательной к обочине на «каток», резко отжала тормоз, и, скользнув, машина опрокинулась в кювет. Мужчины, шарахнувшиеся было от промчавшейся мимо машины, бросились к ней, с трудом открыли деформировавшуюся дверцу, помогли выкарабкаться женщине. У них синхронно возникло убеждение, что их прелестная попутчица попросту спятила — от жары или от волнения.. И они ошиблись.

— Мальчики, быстрее быстрого! Вы, Стив, полезайте сюда и постарайтесь скорчиться в самой немыслимой позе. А вас, Карл, прошу занять место рядом с кузовом, на песочке, в тени... Стенайте и охайте как можно громче. И помните: это, наверное, наш последний шанс. Объяснять не могу, сейчас они будут над нами.

Ничего не понимая, «мальчики» все же уверовали в «последний шанс» и без препирательств заняли указанные Лолой места. В то же время журналистка, держась левой рукой за голову и прижимая к груди правую, шатаясь и цепляя ногой за ногу, побрела навстречу приближающемуся вертолету.

Время от времени она приподнимала руку и слабо, из последних сил помахивала ею пилотам. Едва вертолет завис над местом происшествия, Лола запрокинула голову, показала на опрокинутую машину, на себя, знаками попросила пилота снизиться. Сверху сбросили лестницу, пригласили журналистку подняться. Но она отрицательно покачала головой — не может бросить товарищей...

Несколько секунд экипаж вертолета о чем-то совещался, потом машина пошла на снижение, одновременно поползла вверх лестница. Полицейские, включая пилота, выбрались наружу, даже не потрудившись убрать газ. Лопасти опали, но продолжали медленно вращаться в раскаленном воздухе.

Сержант и двое фараонов с откровенным любопытством пялили глаза на красивую женщину, пытавшуюся что-то объяснить им — им, которым все было предельно ясно с самого начала... Изо всех сил они старались изобразить на своих гангстерских физиономиях что-то вроде сочувствия, но Лола отлично видела фальшь и злорадство, в то же время мысленно поздравляя себя с успехом: тот, кто «зло радуется», всегда злорадствует преждевременно! — ни один из них не счел нужным прихватить с собой оружие. Это было бы просто смешно: двое без сознания, а хвататься за пистолет или автомат при виде испуганной, обессиленной женщины...

— Успокойтесь, мисс, — приторно-любезным тоном произнес сержант. — Объясните нам: кто вы и что у вас стряслось?

— Сначала окажите помощь моим друзьям, — потребовала Лола, указывая на машину, откуда неслись ахи и охи, стоны и проклятия. Сержант повернулся к своим подчиненным.

— Фрэнк, Гарри, быстро! — рявкнул он, и полицейские затрусили к обочине. — Так что же вы мне поведаете, очаровательная крошка?

— Мое имя — Лола Брайтон, я журналистка. Мои товарищи — известные ученые. Наша машина на этом участке вдруг пошла юзом... Позвольте, сержант, ведь ваши люди должны были взять какие-то перевязочные материалы, медикаменты? Где это у вас?

Она бросилась к вертолету и, прежде чем сержант сумел опомниться, нырнула в кабину, а через две-три секунды появилась в проеме люка снова, на этот раз с автоматом у бедра. Прикинув направление ствола, сержант тотчас проникся глубочайшим уважением к этой очаровательной женщине: все пули, в случае чего, точнехонько пошли бы в его объемистое брюхо...

— Шутки в сторону, ковбой. Возвращайте своих парней назад и отходите во-он туда. Считаю до трех, потом стреляю. Раз!

— Фрэнк, Гарри! — завопил сержант. — Ко мне, быстро!

Полицейские притормозили в двух шагах от машины, повернулись, открыли рты.

— Я говорю — два!! — объявила Лола. Полицейские с опаской начали приближаться, — Теперь все направо и бегом по шоссе, пятьдесят футов вперед! — приказала Лола, чуть приподняв автомат. — Я говорю...

— За мной! — быстро скомандовал сержант, устремляясь в указанном направлении. Но не пробежали они и половины намеченной Лолой дистанции, как растянулись во весь рост и замерли, боясь пошевелиться: уж слишком решительным, слишком ожесточенным врезалось им в память лицо этой женщины.

— Карл, Стив, быстро сюда! — крикнула Лола, и ученые бросились к вертолету. Происходящее казалось им каким-то кошмарным сном, гангстерским фильмом, в котором они — совсем непонятно, как и почему — вдруг оказались в роли главных действующих лиц. Однако действие развертывалось так стремительно, а Лола распоряжалась так уверенно, что времени на сомнения и анализ обстановки у них практически не оставалось.

Вскарабкавшись в кабину вертолета, они с удивлением смотрели на свою преобразившуюся спутницу, — на это хрупкое и нежное создание, мгновенно превратившееся в злобную фурию...

— А кто же будет у нас... э-э-э... За пилота? — растерянно поинтересовался Вольфсон. — Ведь ни я, ни Стив...

— Я же обещала, что сумею пригодиться, — сказала Лола. — Только придется вам, Норман, взять автомат и постоять в дверях, пока я стану набирать высоту. А вы, Карл, придержите его за штаны, чтобы не вывалился ненароком,.. Вот так.

ЕСЛИ бы Вольфсон и Норман знали, что Лола ведет вертолет впервые в жизни, — до этого она прошла двухмесячные курсы и немного практиковалась на тренажере, — настроение у них было бы совсем иное. Однако им и в голову не могло прийти подобное допущение, — журналистка так уверенно, хоть и немного резковато, совершала различные маневры, набирала высоту и скорость, что они чувствовали себя в полной безопасности и были почти счастливы.

— Вот и летим, — сообщил Вольфсон. — А это мто за штука?

— А та самая, — прикрывая дверь, сказал Норман, — из который они, наверное, поливали дорогу. Нечего сказать, солидный аппарат... Черт с ним, потом разберемся.

Неожиданно раздался какой-то треск, сиплый голос спросил: «Алло, почему не докладываете? Шеф тут икру мечет, будет вам! Как операция?»

Лола быстро повернула голову, ткнула пальцем в сторону Нормана, приказала свистящим шепотом: «Отвечайте! С ними держат постоянную радиосвязь... Повторяйте за мной: дело сделано!»

— Дело сделано! — рявкнул Норман, тараща глаза на журналистку.

«Перевернулись по первому разряду, — шептала Лола, — кабина всмятку, высылайте могильщиков, Оркестр необязателен».

Норман послушно повторил.

— Координаты? — спросил хриплый голос. — И еще шеф интересуется, почему так поздно?

«Первая ловушка не сработала, — шепнула Лола. — Пришлось оборудовать вторую, понадежней... Это милях в пяти к западу от намеченного квадрата».

Норман продублировал и это. Несколько секунд прошло в молчании, потом тот же голос спросил!

— Возвращаетесь?

«Не ночевать же тут...» — шепнула Лола.

— Не ночевать же тут! — рявкнул Норман.

И присовокупил, уже по собственной инициативе: горючее на исходе, можем задержаться на дозасправке.

— Ну, с успехом, ребята. Больше тревожить не станем.

Лола снова повернулась, глазами указала Вольфсону на красный огонек работающей рации. Физик кивнул и отключил питание.

— А почему это говорить должен был я, а не он? — поинтересовался Норман.

— Да только потому, что у вас баритон, как у того обер-бандита, а у Вольфсона тенор, — пожала плечами Лола.

— А-а, — сказал Норман. — Теперь мне до самого конца ясно. Одного, пожалуй, не возьму в толк: как это можно так быстро соображать и нахраписто действовать к тому же?

— Есть кое-какой опыт, — ответила молодая женщина. — Дайте-ка мне кто-нибудь Сигарету, мальчики... Спасибо, Карл. — Она жадно затянулась и тем же спокойно-повествовательным тоном продолжала: — Лет пять назад мне пришлось принять весьма активное участие в действиях шайки контрабандистов, которые специализировались на доставке в Штаты наркотиков. Газете, в которой я работала, позарез нужен был сенсационный материал — для поднятия тираже и престижа.. Там меня быстро научили соображать. И действовать. Самое главное — не колебаться. На это, знаете ли, уходит много времени.

— Ни-че-ro се-бе... — пробормотал Вольфсон. — Наверное, раньше я здорово недооценивал вашу журналистскую братию... Прости нескромный вопрос: тебе не кажется, что мы сбились с курса?

Лола усмехнулась.

— Спасибо за признание, Карл, но я с огорчением вынуждена констатировать, что прежде переоценивала вашу ученую братию. Мы не «сбились с курса», — я умышленно забрала на север. Вы же понимаете, что «могильщики», вызванные Стивом к нашей машине, которая «всмятку», должны быть уже на месте. И что теперь они располагают всей полнотой информации о случившемся, а через самое непродолжительное время за нами будет организована погоня. Сначала они станут патрулировать шоссе вертолетами, потом могут вызвать и самолеты — для прочесывания ближайшего воздушного пространства... Наша задача — выйти к северному краю пустыни, сесть, раздобыть какую-нибудь машину и продолжать путь по другой дороге. Может — быть, пристроимся на трансконтинентальный экспресс.

— Это если повезет, — задумчиво сказал Норман. — А если нет? Подобьем бабки: сопротивление властям и угроза оружием — раз; угон полицейского вертолета — два; самовольное оставление постоянного места службы а государственном учреждении — три...

— Не с того конца ведете счет, Стив, — усмехнулась Лола. — Неужели вы думаете, будто я скребла шоссе золотым браслетом только для того, чтобы получить за эту полимерную реликвию национальную премию? И не воображаете ли вы, что я фотографировала вас на фоне этого летнего катка для своего семейного альбома? А как вы представляете себе положение полицейских, когда у них спросят: почему трое блюстителей порядка оказались одураченными, обезоруженными одной женщиной? Нет, мальчики, до суда дело не дойдет. Скорее всего, нас постараются отправить в лучший мир потихоньку, шепотом, не делая из этого сенсации. Ну, а поскольку в таких делах опыта у вас ни на цент, убедительно прошу и впредь выполнять все мои распоряжения беспрекословно и — это самое главное — быстро! Мгновенно!

— Кажется, мы и так... — начал было Вольфсон, но Лола перебила его: — Поэтому вы все еще благоденствуете, а я вас ни разу не наказала. Имейте в виду: за этим дело не станет.

— С величайшей готовностью и восторгом подчиняемся железной воле, высокому интеллекту и завидному самообладанию! — ехидно провозгласил Норман. — Только, если память мне не изменяет, кто-то из нас троих находился недавно в шоковом состоянии?

— Просто мне нужно было немного подумать, — спокойно парировала Лола. — Не могла же я возложить этот черный труд на ваши светлые головы.

— Хо, хо, хо! — сказал Вольфсон. — Жаль, я разучился смеяться. Однако рассчитываю, что с помощью Лолы...

Сквозь плексигласовые стекла вертолета упала глубокая тень, и в ту же секунду корпус машины дрогнул от yдара, страшного грохота, рева. Резко накренившись, машина стала быстро терять высоту.

Лола кое-как справилась с управлением, снова подчинила себе вертолет и, не оборачиваясь, крикнула:

— Теперь держитесь, мальчики! Придется жаться к самой земле, на малую высоту реактивный не сунется...

Подняв голову к небу, она нашла быстро уменьшающийся силует истребителя, потом развернула вертолет и повела его напрямик к шоссе. Но как ни велик был разворот истребителя, он снова нагнал их возле самой дороги, по которой сплошным потоком мчались в несколько рядов легковые и грузовые машины. Однако, как и предвидела Лола, на этот раз летчик не осмелился атаковать их реактивной струей, а пошел на следующий вираж.

Лола скова развернула машину и пошла на запад, над дорогой. Она внимательно рассматривала идущие внизу машины, до предела снизив скорость и позволяя им обгонять себя. Истребитель промчался над ними третий раз... Есть! — под вертолетом медленно проплыла большая грузовая платформа на прицепе, и Лола рассмотрела на ней бесформенную кучу брезента. Бросив вертолет вдогонку, она зависла над целью.

— Теперь — максимум внимания! Действовать быстро и не бояться царапинок. Как только я посажу стрекозу на платформу, мигом вываливайтесь и натягивайте на нее брезент. Покажите, на что способны в наше смутное время мужчины, и Солнце воздаст вам — по какой-нибудь медали за доблесть... Внимание!

Мягкий, почти неощутимый толчок — и мужчин будто ветром выдуло иа кабины. Прихватив автомат, Лола выскочила следом и, в то время как «мальчики» ожесточенно тянули к вертолету неподатливый брезент, поспешила к переднему краю платформы.

Как она и предполагала, водитель грузовика, озадаченный странными маневрами полицейского вертолета, зажег сигнальные огни по правому борту, давая знать, что намерен выйти к обочине и сделать остановку. Сидящий рядом с ним человек таращил сквозь заднее стекло глаза на молодую женщину с автоматом; губы его беззвучно шевелились. Лола красноречиво похлопала ладонью по автомату, показала направо, погрозила пальцем — «не сметь!». Сидящий рядом с водителем поспешно закивал головой, снова что-то сказал. Сигнальные огни погасли.

Убедившись, что машина идет с хорошей скоростью, а водитель проявляет должное понимание, Лола позволила себе оглянуться. Норман и Вольфсон довольно сноровисто закрепляли края брезента на платформе, и тут над шоссе, почти на брею щем полете снова промчался истребитель. Однако Лола была уверена, что им удалось скрыться: на такой скорости летчик икак не сумел бы рассмотреть очертания вертолета под брезентом... Реальную опасность представляли теперь только машины, идущие следом за их прицепом. Кто из их водителей или пассажиров не ломает теперь голову над тем, что случилось на их глазах? А если среди них окажутся полицейские или осведомители? Тогда при первой же возможности они поспешат сообщить о случившемся... Значит, нужно куда-то сворачивать, а там будет видно. Лола снова повернулась к кабине и, дождавшись, когда на нее опять посмотрят, знаками приказала свернуть на ближайшем «клеверном листе». Водитель послушно выполнил и эту команду. Снова оглянувшись, Лола облегченно вздохнула: ни одна из шедших за ними машин не села на хвост. Теперь можно было подумать и о том, как окончательно замести следы.

Вдали показалось железнодорожное полотно, которое постепенно сближалось с дорогой. Вот уже видны и станционные постройки... Лола приказала водителю грузовика остановиться, потом объявила своим спутникам:

— Здесь будем делать пересадку. Слезайте и отходите в сторонку. Норман, берите автомат и держите его под пиджаком. Но станьте так, чтобы вами можно было любоваться из кабины... Нижнюю челюсть — вперед! Язык — под верхнюю! Отлично смотритесь...

Когда шофер открыл дверцу, Лола обратилась к нему с проникновенной речью:

— Слушай меня внимательно, парень. Если сумеешь, можешь сбыть эту тарахтелку кому угодно, но не ранее завтрашнего утра. И не вздумай сказать кому-то, что высадил нас именно здесь. Все это касается и твоего приятеля. Ну, а если с нами все-таки что-нибудь случится, будете иметь дело с Одноглазым. Я понятно излагаю?

Шофер не знал Одноглазого. Да и сама Лола не имела о нем никакого представления. Однако это обстоятельство не послужило препятствием для полного взаимопонимания сторон: шофер поспешно закивал, показал Лоле раскрытую ладонь и приложил ее ребром к губам.

— Теперь газуй, — сказала Лола, и когда машина умчалась, повернулась к своим спутникам, — Стив, позади вас канава. Аккуратненько положите в нее автомат и замаскируйте. Карл вам поможет. Сколько у вас с собой наличными?

— У меня сотни две, — сказал Норман, залезая в кювет.

— Я беднее, — отозвался Вольфсон. — Не наскребу и пятидесяти.

— Ничего не поделаешь, — вздохнула Лола, — придется пощипать кого-то из малознакомых. У меня только двадцать пять.

Оба ученых вскинулись так, будто внутри у них выпрямились стальные пружины. Открыв рты, они смотрели на молодую женщину, словно увидев ее впервые в жизни.

— Н-ну, Лола, это уж ты того... — сказал физик. — Это же черт знает что! Нет уж, меня уволь.

Норман кивнул: «меня тоже». Лола прищурилась,

— Значит, угонять полицейский вертолет — это вам сам бог велел. А вот облегчить душу какогонибудь прохвоста, который наживается на вас и подобных вам, — грех? Ладно. Возьму на себя.

— Мы не гангстеры! — запальчиво крикнул Норман. — В конце-то концов! Добраться можно и с этими деньгами.

— Этих денег не хватит, — спокойно возразила Лола. — Но вы, кажется, поняли меня превратно. Я не имела в виду никакого насилия. Физического. Просто я делаю ставку на мощь вашего серого вещества. И, конечно, немного — на собственную смекалку... Стоп! Это, кажется, то, что нужно.

Из-за поворота вынесся длинный, приземистый «Ягуар». Лола сделала шаг вперед, показала водителю большой палец, Взвизгнув тормозами, машина остановилась, из окна высунулась голова белокурого красавца. Показав отличные зубы, он осведомился:

— Мисс намерена меня осчастливить?

— Я не одна, — очаровательно улыбаясь, oтвeтила Лола, делая жест в сторону выбирающихся канавы ученых.

— А вот это несколько меняет дело, — произнес белокурый прокисшим тоном, — Я европеец, а у нас нe принято подвозить встречных. — Он потянулся к зажиганию, но Лола покачала roловой.

— Эти люди — известные yченые.. И если примете нас, потерпевших ужасное кораблекрушение ние, на борт своего великолепного лайнера, вам никогда не придется жалеть об этом... Наше дело связано с Солнцем.

Молодой человек мгновенно преобразился.

— Черт возьми, почему вы не сказали об этом сразу? — он выскочил из машины, широко распахнул дверцы, обежал кругом, открыл вторые, вернулся и жестом радушного хозяина пригласил садиться, — Вы просили меня, имея право требовать. Теперь прошу я.

Лола села впереди, ученые расположились на заднем сиденье. Через несколько секунд машинa развила огромную скорость, и Лола с удовольствием прислушивалась к ровному гудению ее мощных моторов. Молодой человек, мельком взглянув на нее, улыбнулся, коротко бросил: «Приказывайте!»

— Нам нужно, очень нужно в Сан-Диего. И как можно скорее, — несмело сказал Вольфсон. — Это вaжно не только для нас.

Молодой человек коротко хохотнул.

— Великолепно! Именно туда и я тороплюсь с самого утра. Однако разрешите представиться. Меня зовут так: Петр Нефедович Притуленко... Это украинская фамилия. И я соврал вам, когда сказал «у нас в Еропе». Мои далекие предки — выходцы с Украины, теперь наша семья живет в Канаде. А в Штаты я попал по делам фирмы, как только началась эта возня с Солнцем... До сих пор не могу прийти в себя! Кто-то из ученых изрек: «Звезда? Это совсем просто!» Вот вам и «простота».

— Простите за бестактность, — улыбнулся Норман, — а что, собственно, вас заставляет так спешить? Любопытство? Или это как-то коррелирует с интересами фирмы?

— Еще как! — жизнерадостно откликнулся Петр, — Дело в том, что мы специализируемся на выпуске приборов, которые предсказывают различные солнечные пертурбации. Вам знакомы работы Чижевского? Эго мой знаменитый соотечественник... Так вот, в свое время ом и Вельховер разработали схему и создали прибор с использованием коринебактерий, — эти «жучки» меняют свою окраску за несколько суток до того, как мы получаем возможность визуально фиксировать те или иные изменения в солнцедеятельности. Ну, а что означают такие изменения, вам, полагаю, известно: это магнитные бури, нарушения в радиосвязи, рост инфекционных заболеваний... Это инфаркты и инсульты, рост катастроф на транспорте, числа самоубийств и преступлений, опечаток в периодике, брака в производстве высокомолекулярных соединений, патологий в психике... Разве все перечислишь? Уже сегодня наши приборы дают вполне надежные прогнозы, но случается, и подводят. В результате — рекламации, порой даже проклятия, а это не делает нам чести, не способствует престижу фирмы. Конечно, в общем-то жаловаться грех, дела идут неплохо. Но разве можно упустить такую возможность? Вот мой дядюшка, — ему удалось наложить лапу на контрольный пакет акций года три назад, — пронюхал каким-то образом сначала о теоретических исследованиях Вольфсона, — вам известно это имя? Он работает с каким-то нейрокибернетиком... Э, черт, забыл фамилию. Ну, не важно. Так вот, сначала мы узнали о теоретических исследованиях, а потом — о подготовке рабочего проекта. Дядюшка сразу же командировал в Норфолк своего представителя, щедро его авансировал. Третьего дня он вызвал меня и велел лететь в Денвер, где ждать дальнейших указаний. Я должен был находиться в полной готовности, чтобы мчаться туда, где рабочий проект будет осуществлен... И вот — еду.

— Да, такое и выдумать трудновато, — рассмеялась Лола. — Знакомьтесь, Петр. Позади вас — физик Карл Вольфсон, рядом с ним — нейрокибернетик Стив Норман. Я представляю прессу, меня зовут Лола Брайтон. Я, как и вы, рассчитываю заработать.

Искоса глянув на молодого человека, Лола улыбнулась: челюсть его отвисла, глаза округлились, выражая крайнюю степень удивления, растерянности.

— Ну и ну, — только и сумел он вымолвить наконец.

— А что вы намерены предпринять на месте? — спросил Норман. Петр пожал плечами.

— Кому-то что-то придется, наверное, подарить, где-то смазать, чтоб не скрипело... Ну, а потом ввернуть пару-другую вопросов, представляющих узко специальный интерес для фирмы... Примерно, так: нельзя ли будет впредь давать знать нам, людям, что намерено послать нам Солнце в ближайшие дни, месяцы, годы? К чему нам следует готовиться и как вести себя? А то ведь просто неудобно как-то нам, разумным, идти на поводу у каких-то коринебактерий...

— Это ваш дядюшка предложил такие вопросы? — поинтересовалась Лола, — И именно в такой вот редакции?

— Нет, почему же? — удивился Петр. — Как инженер, я должен собрать максимум полезной информации. Сориентируюсь на месте.

Норман саркастически улыбнулся.

— А вам не кажется, что если Солнце даст исчерпывающие ответы на подобные вопросы, ваша фирма автоматически... в трубу?

Молодой человек ответил не сразу. А когда заговорил — медленно, будто раздумывая вслух, тщательно взвешивая каждое слово, — его будто подменили: от жизнерадостной бесшабашности, самоуверенности не осталось и следа.

— Семь лет назад, во время неожиданной вспышки на Солнце, в результате инфаркта миокарда умерла моя мать... Собственно, это событие и заставило меня избрать определенный путь в жизни. Я начал внимательно следить за статистикой — медицинской, биржевой, экономической. Прочел все работы Чижевского. И мне все чаще становилось не 43 по себе, когда тяжко, глубоко и совершенно незаслуженно страдали не только мои родные или просто знакомые люди, но и тысячи, миллионы и миллиарды... А вы говорите мне «вылетит в трубу»! Да черт с ней, с фирмой! И как можно рассуждать подобным образом, сопоставлять несопоставимое...

— Ха! — сказал Вольфсон. — Сначала мы имели информацию о том, что ваши предки — выходцы— из России. Но почему вы сразу не сказали нам, что вы коммунист?

Петр раскрыл рот, обескураженно глянул на Лолу. Она положила пальцы на его руку и сказала:

— Ну-ка, остановитесь на минутку, У меня возникла идея.

Молодой человек пожал плечами, свернул к обочине, затормозил. Лолa обвила его шею руками и со вкусом поцеловала.

— Можете ехать. И не глядитесь в зеркальце, я не крашу губы. Не люблю оставлять следов. А у вас очень ревнивая жена?

— У меня еще совсем даже нет жены, — пролепетал Петр, осторожно трогая машину с места. — У меня даже... девушки еще не было. Времени все как-то не хватало...

— Ну, встретили вы мою просьбу подвезти довольно-таки развязно, — рассмеялась Лола. — Позвольте мне сесть за руль, а то, боюсь, если мы будем ехать с такой скоростью, у вас никогда не будет ни жены, ни девушки... А краснеете вы очень мило, Петр. И зовите меня просто Лола.

Они поменялись местами, и машина снова помчалась на предельной скорости. Несколько минут все хранили молчание — каждый по-своему переживал с пучившееся, но у всех на сердце стало вдруг легко, радостно. Куда-то отодвинулись космические проблемы, еще недавно поглощавшие все мысли и чувства. Они отступили перед мощным натиском чего-то огромного, чисто человеческого, трудно поддающегося выражению в обычных словах, в терминах-штампах... Наконец Петр обернулся к Вольфсону, спросил:

— А с чего это вы взяли, будто я — коммунист? Никогда не состоял ни в одной из их организаций... Даже не слишком интересовался их теориями. Разве что так, в самых общих чертах. Я сугубо деловой человек, трезво смотрю на жизнь... Только и всего.

Вольфсон и Норман переглянулись, Лола улыбнулась.

— А разве обязательно «состоять»? — спросил Норман. — Карл не сказал ведь, что вы — член коммунистической партии, Но вы коммунист по убеждениям, по складу характера, по установке. И, пo-моему, умный и честный парень... Вот наша Лола и не выдержала.

— А вот подсматривать нехорошо, мальчики, — сказала Лола.

Бросая время от времени косые взгляды на инженера, Лола чувствовала все большее удовлетворение от его присутствия рядом. Как и от того, что все у них складывается так интересно и здорово.

Потом мелькнула мысль-воспоминание: ведь еще недавно она вынашивала план, как половчее «запудрить мозги» какому-нибудь проходимцу, имеющему тугой кошелек или чековую книжку. Это казалось несложным: «мальчики» могли бы завести разговор о контактах с Солнцем в различных аспектах экономического и финансового использования получаемой информации, — уж она заставила бы их разговориться! А в том, что разговор этот прошел бы на высшем уровне, можно не сомневаться...

Потом Лола ввернула бы что-то относительно создания компании по налаживанию контактов и реализации всякого рода надежд. Случайно, между прочим упомянула бы о том, что ее родственник играет важную роль в финансовой и организационной стороне этого дела... Ну, а потом, разумеется, робкие ухаживания, просьбы о принятии в долю, о протекции и тому подобное. На свет наверняка появилась бы чековая книжка, номера телефонов, посыпались бы всякие авансы и нюансы... Конечно, ни этот, ни любой подобный вариант не был приемлем в отношении Петра. Лола снова взглянула на него, усмехнулась, почувствовав, как начинает краснеть от мелькнувшей вдруг мысли: «А ведь в такого не грех и влюбиться!». И, словно прочитав ее мысли, почувствовав то же, что чувствует она, Петр быстро взглянул на нее, но тотчас опустил глаза, закашлялся...

— Одного не могу понять, — спросил он, — каким образом вы оказались на этой дороге? Если вы ехали из Норфолка...

— О, это как раз совсем просто, — рассмеялась Лола. — Вот эти знаменитости, — она качнула назад головой, — полтора десятка лет корпели над своими исследованиями, а когда кое-чего добились, слизывать пенки начали другие дяди. Которые половчее. А им вот позарез нужен контакт с Солнцем для дальнейших исследований. Для «чистой науки». Однако их не захотели выпускать из Норфолка и впускать в Сан-Диего, куда мы теперь добираемся с вашей помощью. Однажды, дней пять назад, — да, Карл? — они нарисовались у меня, и мы быстренько обо всем договорились... А по дороге у нас были всякие хлопоты: полицейский вертолет полил шоссе какой-то дрямью, в результате чего мы едва не перевернулись. Тогда они устроили нам еще один «каток», но мы его вовремя заметили и остановились. А когда я услышала, что их вертолет возвращается, я села в машину и опрокинула ее в кювет. Мальчики лежали и стонали, а я тем временем попросила фараонов снизиться и выйти. Они вышли, я вошла, взяла автомат, попросила их убраться подальше, а мальчиков утащила под облака. Потом за нами начал гоняться истребитель, но мы сели на прицеп грузовика и прикрыли вертолет брезентом, Я подарила этот вертолет шоферу и предупредила, что если он вздумает болтать, ему придется иметь дело с Одноглазым, которого я тут же сочинила. Ну, а потом мы спрятали автомат в канаве и попросили тебя притормозить...

— Да ведь за вами охотятся — самым форменным образом! — удивился Петр. — Что же вы совершили преступного?

— Не важно, что мы сделали, — сказал Норман. — Важнее то, что мы можем сделать. Кстати, почему ваш приемник молчит?

— А, ну его! Я совершенно отказываюсь понимать, что там у них происходит. Сначала все шло нормально: передавали вопросы, ответы. Потом что-то там относительно полноты человеческого счастья и счастья вообще... Только началось — бац! «По чисто техническим причинам ученые были вынуждены прервать диалог с Солнцем». Я прошелся по всем диапазонам, в результате чего картина наметилась такая. По-видимому, Солнце выдало информацию, которая оказалась не по вкусу контактерам. Засим всех репортеров вытурили. А чуть позже началась совершенно идиотская болтовня, явно санкционированная и направляемая сверху: разговоры о принципиальном несоответствии основных понятий и мировоззрения в целом, образа мышления, невозможности подборе эквивалентных определений и получения какой бы то ни было конкретной пользы. Дальше — больше: говорили вовсе не с Солнцем, а с космическим кораблем из другой системы Галактики, Под занавес дошли до ручки: никакой это не корабль, а просто русские запустили очередной спутник и через него ведут свою пропаганду от имени Солнца — они, мол, на все способны... Представляете?

— Еще как! — рассмеялся Норман. — Очень представляем.

— И чего им было разводить философские дискуссии? — продолжал негодовать инженер. — Кому это нужно? Нет, чтобы поговорить по-деловому, конкретно...

— А если Солнце именно так и отвечало — по-деловому и конкретно? — спросила Лола. — Что, ее пи иманно это и не понравилось?

Петр пожал плечами.

— Н-ну, не знаю. У меня от этого радиотрепа мозги совсем отказали. Хотел было уж разворачиваться и возвращаться не солоно хлебавши... Это у нас есть такое образное выражение — кризис был с солью на древней Руси... Ну, потом передумал: нужно самому разобраться. Правильно?

Лола рассмеялась.

— Вопрос из разряда риторических. Вы же сами убедились, что поступили просто гениально. Значит, так было предопределено...

— Я тоже так считаю, — шутовски-серьезным тоном сказал Вольфсон. — И если мир наш хоть в какой-то степени детерминирован, если в нем чет места случайностям, встреча наша была предопределена.

— Чушь собачья, — прокомментировал Норман. — Любое конкретное событие, процесс имеют причины. А вот совпадение их во времени может быть случайным.

— И потому нельзя считать, будто Лола случайно поцеловала Петра, — язвительно сказал физик. — Просто ей вдруг захотелось кого-то поцеловать, она куда-то потянулась, а тут — Петр.

— Ух ты-ы! — сказала Лола. — Слова-то все сплошь какие умные, а, Петр? Впитывай, развивайся, расти над собой, — это ведь ты с учеными мужами едешь... Ничего, что я все время говорю «ты»?

— Очень даже ничего! — улыбнулся инженер. — Совсем наоборот. Можно теперь я немного поведу?

— Это будет нерационально. У меня возникла новая идея. Поскольку наши мальчики непроизводительно тратят энергию в то время, как слабая женщина везет их из последних сил, мы сейчас пересадим их вперед. Тогда один из них станет вести машину, а второй, чтобы не мешать ему, будет молчать.

«Мальчики» приняли это предложение не только без внешнего, но даже без всякого внутреннего сопротивления. С некоторых пор авторитет Лолы вырос в их глазах неимоверно, в результате чего они поняли, что еще никогда в жизни не чувствовали себя в такой вот блаженной безответственности. На эту молодую женщину можно было надеяться в любых обстоятельствах, а потому перечить ей, по их глубокому убеждению было бы не просто неразумно, а даже вредно.

Молодые люди одновременно сели на заднее сиденье, однако левая рука инженера, которой он оперся о стенку дивана, забираясь в машину, случайно задержалась в таком положении до того момента, как ее коснулась спина Лолы. По той же чистой случайности голова молодой женщины склонилась вправо и нашла опору на плече Петра. Подчиняясь древней, как мир, силе тяготения, все та же левая рука Петра опустилась и нашла приют в уютном изгибе осиной талии Лолы... Еще одна чистая случайность — слишком резкий поворот на большой скорости — заставила сработать второй закон Ньютона, в результате чего голова женщины не удержалась на плече молодого человека, а скользнула сначала на грудь, потом — на колeни.

Поскольку такое положение трудно было считать оптимальным, Лола сбросила туфли, легла на спину и, глядя из-под рассыпавшихся волос в нависшие над ней глаза Петра, тихонько сказала:

— А ведь долги-то нужно платить...

— Не понял? — удивился Петр.

— А тот поцелуй был в долг. Конечно, ты мог и заб...

Норман, привстав, осторожно повернул зеркальце заднего обзора таким образом, чтобы оно не смущало Вольфсона, который вел машину и должен был внимательно следить за дорогой.

Петр демонстрировал свою платежеспособность до тех пор, пока Лола, улучив секундную паузу, ни шепнула: «Хватит, а то я с тобой потом за всю жизнь не рассчитаюсь...» Норман деликатно кашлянул,

— Прошу прощения, леди и джентльмены. Как мы должны реагировать на просьбы подвезти? Это уже третий...

— Всецело на ваше усмотрение, — пьяным голосом сказал Петр. Лола приподнялась, посмотрела вперед. Вольфсон притормозил.

— Карл, мне чем-то нравится этот старикан. Возьмем.

Физик повел плечами, недовольно поджал губы, но подчинился безропотно. Он решительно отказывался понимать эту странную женщину: дорога каждая минута, к тому же устроились они довольно уютно.. Зачем им лишний свидетель? Не станут же они целоваться в его присутствии? Или у нее опять что-то на уме?

Старик выглядел весьма экзотически: прежде всего бросалась в глаза его аккуратная бородка, поседевшая почти до желтизны: весь странный, какой-то старомодный облик, от которого веяло нафталином. Но удивительнее всего был взгляд его чистых, каких-то родниковых глаз... И сразу началось что-то непонятное,

— Спасибо, девочка, — сказал старик, хотя дверцу перед ним открыл Петр, а за рулем сидел Вольфсон. — У тебя доброе сердце.

Лола подняла свои соболиные брови, потянула к себе Петра, одновременно отодвигаясь, чтобы дать место старику. Но тот отрицательно покачал головой.

— Нет, я не буду стеснять вас. Вот тут откидное сиденьице, на нем и устроюсь. И буду вести себя совсем тихо... Это хорошо, что я дождался именно вас, мне ведь тоже надо в этот город.

— В какой «этот»? — спросил Петр.

— В Сан-Диего, — чуть удивленно, как о чем-то само собой разумеющемся, сказал старик. — Разве я ошибся?

— Чертовщина какая-то, — проворчал Норман. — Вы что — ясновидящий?

Старик не ответил, только молча глянул своими младенческими глазами на Лолу, будто ожидая поддержки. Молодая женщина тихонько похлопала в ладоши.

— Ой, как здорово! Чистая телепатия...

— Чистый вздор! — начал свирепеть Норман. — Пора, наконец, сообразить, зачем и почему природа поставила категорическое вето на развитие у человека этой гипотетической способности, Залог плавучести корабля — в надежной герметизации затопленного отсека. А залог живучести вида Гомо Сапиенс — в невосприятии чужих физических или психических страданий.. Принципиально невозможно представить себе человека, способного выдержать напор общечеловеческой боли, моральной неудовлетворенности, горя! Да что там — общечеловеческой! Когда у нас зуб болит, мы на стенку лезем. А если начнем испытывать еще и зубную боль, ниспосланную всем родным и знакомым? Чушь все это собачья! Поехапи, Карл.

Лола уже заметила привычку Петра прочищать горло легким покашливанием перед тем, как заговорить. «Нужно будет отучить его от этого, — похозяйски подумала она. — Манера далеко не светская».

— я мог бы согласиться с вами, мистер Норман, — заговорил Петр, — если бы мне самому не пришлось быть свидетелем нескольких совершенно удивительных случаев... Но вы говорите вообще, абстрактно, поэтому и я приведу лишь принципиальные возражения. Любой человек может обнаружить у себя весьма полезную способность: мы можем слышать шепот на фона грохота, получая при этом необходимую информацию. Все зависит от того, на чем мы концентрируем свое внимание, что представляет для нас жизненный интерес.

— А как с точки зрения физики? — не оборачиваясь, поинтересовался Вольфсон. — Пока, насколько мне известно, мощность сигнала все еще убывает пропорционально квадрату расстояния. А мощность волны, излучаемой человеческим мозгом, исчезающе мала. Или телепагема не нуждается в материальных носителях?

— Ну, это уж вы напрасно, — поморщился инженер. — Должен напомнить вам, что существует принцип резонансной подстройки к определенным частотам. Слышим же мы передачи маломощных коротковолновых станций, хотя и знаем, что совсем рядом, на соседней волне несется грохот мощнейшей широковещательной станции. Мы фиксируем, осознаем то, на что настроены.

Норман хмыкнул, пробормотал что-то нечленораздельное. Лола погладила руку Петра, сжала пальцы. Старикан улыбался.

— И все-таки, что может быть материальным носителем? — поинтересовался Вольфсон. — Вот что любопытно!

К общему удивлению, отвечать взялся Норман.

— Если принять постулат Петра, — все что угодно, все виды известных и неизвестных материальных процессов. В том числе и таких, фиксировать которые нам пока не позволяют разрешающие способности наших приборов, Биосистемы, человек могут обладать некой «сверхчувствительностью» — иметь высокое развитие ума и чувств, обладать глубокими познаниями жизни... В общем телепатия, если она действительно существует, — это не «особый дар», а продукт общего интеллектуального и эмоционального развития, резулыа, острой и точной настройки на прием определенной информации от определенных же объектов,

— «Если она существует», — передразнила Лола. — Какие же вам еще нужны доказательства? Простите, не знаю вашего имени, — обратилась она к старику.

— Зовите меня просто дядюшкой Бэном.

— Благодарю вас, дядюшка Бэн. А меня зовут...

— Лола Брайтон, — улыбнулся старик. — Имена ваших спутников мне тоже известны, так что не утруждайтесь. Знаю я и то, о чем вы хотите меня просить: я должен развеять скепсис блестящего кибернетика Стива Нормана.. Что ж, вы имеете на это право и знаете, что я сделаю все, доступное моим слабым силам. Но для начала — маленькое отступление. Обычно я не злоупотребляю своим даром. Нет ничего страшнее, чем сделать человека суеверным, заставить его верить в сверхъестественное. Но в данном случае никому из присутствующих эта опасность не грозит: среди вас — двое известных ученых и изобретатепь-приборостроитель. Вы легко и просто находите вероятностные объяснения всему, что не укладывается в рамки обычных представлений. Ну, что ж... Вас, конечно, интересует, насколько успешной окажется ваша миссия? Иными словами, с моей помощью вы хотели бы заглянуть в свое ближайшее будущее?

Лола опять захлопала в ладоши, Норман пробормотал свое коронное «черт меня подери», а Вольфсон, искоса глянув на него, сказал «хо, хо». Петр внешне оставался безучастным, только глаза его вдруг сделались какими-то колючими, цепкими...

Взглянув на него, Лола чего-то испугалась, но в ту же секунду забыла обо всем — подлинные чудеса только начинались.

— Итак, — продолжал дядюшка Бэн, — договоримся, что вера — это осознанное знание, все прочее — суеверие. И если теперь я расскажу вам о вашем же прошлом и будущем, даже о том, о чем вы сами пока не догадываетесь, вы сами постарайтесь найти этому естественно-научные объяснения... — Несколько секунд он молчал, будто напряженно раздумывая, одновременно вглядываясь во что-то, доступное ему одному, потом улыбнулся своей тихой, детской улыбкой и заговорил, прикрыв глаза. — Вижу... Бегство и погоня, Бегущие — на земле, преследователи — в воздухе... Почему-то все меняется: бегущие — в воздухе, преследователи — на земле и в воздухе... Трижды — смертельная опасность! Знаю: все было напрасным, бегство — ненужным и неоправданным, цель призрачна и никчемна... У самой цели — большой и неприятный разговор с сильными и жестокими людьми. Горькое разочарование, обида... И все напрасно. Возвращение — и полное удовлетворение, все мечты и надежды сбываются, любящие сердца сливаются воедино... Вот и все, что я могу сказать вам, друзья мои. Не обессудьте, такова структура этого отрезка времени. Я взял его на пять дней вперед и за пять дней назад.

— Как здорово-то! — шепнула Лола, Норман с трудом повернул шлову.

— А нельзя ли как-то конкретизировать? В той части, где «цель призрачна и никчемна». Как это понимать?

Дядюшка Бэн пожал плечами.

— Есть знание, которое не просветляет, но обременяет... Такое знание — достояние избранных и проклятие для большинства. Вам хочется схватить жар-птицу — получить в свое распоряжение информацию, выданную Солнцем. Но кто же может поручиться, что вы сумеете молчать, что вы никогда не травмируете этим знанием других?

— Да на кой леший нам вся информация? — удивился Норман. — Нам нужны только узко специальные сведения. Вот Лоле...

Старик быстро взглянул на журналистку. Та пожала плечами.

— Я понимаю, чтo вы имеете а виду, дядюшка Бэн. Поверьте, я никогда не стала бы зарабатывать на том, что может принести людям какой-то вред.

— Может быть, может быть, — задумчиво проговорил старик. — Хотелось бы верить, что вы вполне искренни. Однако в вашем подсознании я вижу и другие мотивы. Они неясны для вас самих; но те импульсы и поступки, которые могут базироваться на них, способны погубить и вас, и тех, кто окажется в сфере вашего влияния.

— Так что же нам делать? — жалобно спросила Лола.

— Прежде всего, не принимать это на веру так легко, — сердито сказал инженер. — Я решительно отказываюсь понимать, как это можно: знать чужое будущее? Что касается прошлого, то здесь могут быть тысячи путей, достаточно апробированных и банальных. От этих же пророчеств так несет чудом, что, простите...

— Чудес не бывает, — мягко сказал дядюшка Бэн. — И мне будет очень и очень неприятно, если кто-то из вас не сумеет найти простого, логичного и верного объяснения моим способностям. Я вижу, я знаю — и это все. А вот почему вижу и почему знаю — не знаю. Пусть объясняют это люди ученые.

— Видение прошлого и будущего, — задумчиво сказал Вольфсон. — Проскопия и ретроскопия, кажется, так это называется... Одним словом, в едином «теперь» человек умудряется как-тo соединить прошлое, нaстоящеe и будущее наблюдаемого объекта. Хм, послушай, Стив, кто-то из русских заметил, что жизнь на Земле оказалась бы просто невозможной, если бы живые существа не научились считывать информацию из будущего.,. Узнавать о событиях, которые когда-то еще могут произойти... Ты должен помнить, это по твоей части.

— Академик Анохин.

— Может быть. Так вот, допустим, имеется такая система. Ты, Стив, глуховат от природы, и если у тебя над ухом зудит комар, которого вижу и слышу я, но не ты, информацию о твоем поведении в ближайшем будущем стану считывать я. А именно: я могу с достаточной долей уверенности сообщить тебе, что не пройдет и нескольких секунд как ты самого себя стукнешь по шее или по лицу. Это случится после того, как комар сядет и проткнет твою слоновью шкуру... А теперь — пример посложнее. Допустим, я стою на высокой горе и вижу, как из города А в город Б ползет пассажирский поезд. Скоро он должен пройти туннель, выход из которого завален камнями, крушение неизбежно... Что мы имеем здесь? Передо мной, а моем «теперь»прошлое пассажиров: я вижу город, из которого они выехали; передо мной одновременно их настоящее — я вижу ландшафт, который они могут наблюдать из окна вагона, а я вижу и сами вагоны; наконец, в том же моем «теперь» — два варианта их будущего: крушение в результате обвала, если я не сумею как-то их предупредить, либо благополучное прибытие в город Б, если сумею предупредить. Как? Да только посылкой телепатемы. У входа в туннель поезд должен будет остановиться — кто-то, приняв посланный мною образ обвала, должен рвануть стоп-кран... Вот такая схема. Но как можно еще увидеть будущее, не забираясь на гору? Гора — аллегория: можно подниматься не физически, а в чисто моральном плане. Нужно освободиться от страстей, которые довлеют над нами, заставляя жить сегодняшним днем, сиюминутной выгодой, одновременно не позволяя поднять голову, осмотреться. Нужно освобождаться от злобы, зависти, эгоизма... Что-то в этом духе... О-ого! Кажется, нам все-таки не попасть в Сан-Диего. Глядите!

Не далее, как в четверти мили все увидели три полицейских мотоцикла, оперативную машину, возле которой, уперев руки в бока, несокрушимыми глыбами, будто памятники самим себе, стояли несколько фараонов и гражданских с военной выправкой... Вольфсон притормозил.

— Все, — упавшим голосом сказала Лола. — Влипли. Ну...

— Очень прошу вас ни о чем не тревожиться, пока я с вами, — попросил дядюшка Бэн. Он открыл дверцу и, не торопясь, направился к высокому человеку в гражданском платье... И снова было чудо: дядюшка Бэн, не доходя нескольких шагов, только приложил руку к груди, и высокий как-то странно дернулся, что-то сказал остальным. Полицейские бросились к машине, мотоциклам, и через несколько секунд таинственная, неведомая сила разметала их в стороны, открывая широкий проезд.

Дядюшка Бэн повернулся к своим спутникам, сделал ручкой — «прошу».

— Ох, не нравятся мне эти чудеса, — пробормотал Петр. Остальные посмотрели на него удивленно, обеспокоенно. — Боюсь, как бы... — Он не успел закончить, — дверца открылась, дядюшка Бэн спокойно устроился на своем месте. — Если это не секрет, — обратился к нем/ Петр, когда машина набрала прежнюю скорость, — что вы сказали им?

Старик быстро взглянул на него.

— Разве всегда обязательно говорить? На будущее, молодой человек, если хотите добиваться намеченных целей, научитесь молчать. Знаете? «Кричащего — слышат; говорящего — слушают; молчаливого — слушаются». Подумайте на досуге. Молчание — это большое искусство, которому нужно серьезно учиться.

Лола посмотрела на Петра и снова испугалась: щеки молодого человека побледнели, глаза сузились, губы сжались. Подавшись вперед, он спросил с вызовом, чуть ни злобой:

— Итак, вы ничего не сказали. А что показали?

Дядюшка Бэн мгновенно как-то подобрался, его правая рука, до сих пор покоившаяся на спинке переднего сиденья, упала вниз, коснувшись кончиками пальцев пола. Инженер усмехнулся.

— Не советую запугивать нас. Ну, что там у вас, пружинный нож, пистолет? Это нехорошо — вы ведь знаете, что мы все безоружны... И, может быть, вы снимете этот парик и бороду?

— Петр! — схватила его за руку Лола, но «старик» жестом левой руки остановил ее. Одновременно резким движением прижал к телу правую руку, и в его пальцах блеснула вороненая сталь пистолета.

— С удовольствием принимаю ваше предложение, — насмешливо сказал он, проводя левой рукой по своей пышной шевелюре и снимая ее как скальп. То же самое он проделал и с бородой. Правая рука, согнувшись, направила пистолет на молодых людей. — Я уже давно ждал случая представиться в своем природном обличье, — продолжал «дядюшка Бэн», — здесь все-таки жарковато... Ну, а теперь поговорим без шуток и чудес. Я — сотрудник Центрального разведывательного управления, и было бы с моей стороны непростительной глупостью не принять определенные меры предосторожности после того, как нам стало известно о прыти этой молодой прелестной особы, — он ткнул пистолетом в сторону Лолы, — ухитрившейся захватить нашу оперативную машину, вертолет. Вы меня понимаете?

— Вот это «телепатия»! — расхохотался Норман. — Карл, ты еще когда-нибудь чувствовал себя таким идиотом? Лола, продемонстрируй теперь, на что способна современная ведьме в подобной ситуации?

— Я рад, что вам не чуждо чувство юмора, — криво улыбнулся «дядюшка». — Однако вы должны понимать, что если ваша «современная ведьма» попытается отмочить какую-нибудь штуку, ее красота потерпит весьма и весьма серьезный урон... Итак, леди и джентльмены, давайте теперь побеседуем спокойно и по-деловому. Прежде всего, мне очень хотелось бы, чтобы вы смирились с мыслью о том, что, начиная с данного момента, вы будете поступать так и только так. как я осмелюсь вам предложить. О ваших намерениях я знаю теперь вполне достаточно — вы сами любезно проинформировали меня. И мне хотелось бы верить вам... Вы понимаете? Не знаю уж, почему, но вы мне чем-то очень симпатичны. Однако на сантименты с моей стороны можете не рассчитывать: прежде всего, я — человек долга. Ваше будущее, — правда, весьма в общих чертах. — я нарисовал. Теперь конкретно. В Сан-Диего я буду вынужден повсюду сопровождать вас в качестве доброго друга и советчика, только на таких условиях вы можете рассчитывать на получение «узко специальной» информации. Один опрометчивый шаг с вашей стороны может не только начисто исключить такую возможность, но и основательно подпортить ваше будущее, если вы вообще не лишитесь права пребывания на свежем воздухе.

Лола постепенно приходила в себя, и в ее хорошенькой головке все быстрее мелькали один за другим десятки, сотни вариантов нейтрализации «дядюшки». Одновременно она восхищалась мастерством перевоплощения агента: добрые, «детские», голубые глаза его сделались вдруг серостальнымг, ласковая улыбка — змеиной, лысый череп блестел, как биллиардный шар, а во всей фигуре, в каждом движении сквозила теперь ловкость, сила и мгновенная быстрота реакций хищного зверя... Да, справиться с ним будет трудновато. И все-таки... Нет, не напрасно она прошла трудную школу у контрабандистов!

— Вольфсон, стойте! — взвизгнула Лола, хватая физика за плечи. — Смотрите!!

Если говорить строго академическим языком, некоторые глаголы в своей повелительной форме срабатывают быстрее, чем скепсис сознания успевает подавить вспышку условно-двигательных рефлексов. Все, в том числе и «дядюшке», повернули головы и посмотрели туда, куда уставились расширенные глаза Лолы. И в ту же секунду колено молодой женщины упало на запястье руки, сжимавшей пистолет, а локоть ее правой руки со вкусным хрустом обрушился на горло агента, В то же мгновение хлопнул выстрел, но Петр уже намертво сжал стальной хваткой пальцы «дядюшки», вырвал из них пистолет.

— Вот и вся телепатия, — устало и немного разочарованно сказала Лола, глядя, как агент медленно приходит в чувство, пытается выпрямиться. — А жаль, так интересно все начиналось... Лично я уверена, что человек обладает экстрасенсорными способностями. Но насколько следует быть осторожным, чтобы не поддаться на удочку таких вот! Они не только играют на доверчивости честных людей, но и дискредитируют саму идею... Послушайте, — обратилась она к агенту, — мы не сделаем вам ничего плохого, только и вы постарайтесь в будущем не слишком запугивать смирных и тихнх людей, Я набросилась на вас только потому, что с детства у меня идиосинкразия ко всякого рода отверстиям, из которых тянет холодком...

— Знаете, мисс Брайтон, — просипел агент, — я сочту за высокую честь, если мне когда-нибудь удастся завербовать вас в нашу... футбольную команду.

— Ну, уж это не выйдет, — рассмеялась Лола, — я поклонница кеглей. Петр, разряди хлопушку и отдай этому чудаку. Впредь он будет вести себя не так задиристо... Кстати, как все-таки ваше настоящее имя, бесстрашный ковбой?

— Сэм, — вяло откликнулся агент. — Сэм Смит. Да на кой черт...

— А вот тут вы снова ошибаетесь. — возразила Лола. — Хочу предложить вам джемтльмeнское соглашение: мы никому, никогда ни при каких обстоятельствах не станем сообщать о том, как вы оконфузились, У нас несколько иные заботы, интересы... А за нашу скромность вы честно и добросовестно будете стараться сделать для нас все, что будет в ваших силах, В общих чертах диапазон этих сил нам хорошо известен. Имейте в виду, что... Как это вы говорили нам? Да, так вот, наш договор может мгновенно потерять всякую силу. Ну, по рукам?

— Ладно, — мрачно согласился агент. — Пистолет только отдайте.

Получив оружие, Сэм тотчас вогнал новую обойму и ухмыльнулся. Лола нахмурилась.

— Послушайте, ковбой. Если вам недостаточно одного предупреждения, я накажу вас более основательно: вторично не предупреждаю..

Агент пожал плечами, но пистолет спрятал.

— Так-то лучше, — сказала журналистка. — А теперь, поскольку вы уже не «дядюшка Бэн», а представитель серьезной фирмы, вам не присталo ютиться на откидном сиденье. Садитесь-ка вперед, за руль. Впереди я вижу какой-то город. До сих пор мы старались объезжать их сторонкой, чтобы не тревожить жителей, но вот теперь, имея на борту вас... Карл, стойте.

Никто не проронил ни слова. Физик остановил машину, поменялся местами с Сэмом. Тот сразу выжал из машины всю мощность, прижался к осевой и, включив сирену, помчался наперегонки с собственной злостью. Однако через несколько минут ему пришлось сбросить газ, потом вообще остановиться. Перед ветровым стеклом склонилось свиное рыло полицейского в респираторе, — смог подобрался уже и к окраинам промышленных городов... Сэм показал фараону свое удостоверение, и тот, торопливо козырнув, откачнулся в сторону.

— Все позагадили, — кривя верхнюю губу, проворчал Сэм. — Сперва на своей планете живого места не оставим, потом за другие примемся. Своего ума не хватит — к Солнцy в кредит войдем... Чтобы потом и его погасить... Так, на всякий случай, для интереса... Контакты им, видите ли, понадобились! Сидели бы, не чирикали...

Вольфсон встретился удивленным взглядом с Норманом, Петр — с Лолой. Нейрокибернетик покачал тяжелой головой, искоса глянул на агента.

— Простите за нескромность, — вопросил он Сэма. — Это ваша личная точка зрения, или такова установка фирмы?

— А вы воображаете, будто я вообще не могу иметь личной точки зрения? Слава создателю, пенсию заработал... Так вот что я скажу вам, леди и джентльмены. До тех пор, пока я и мне подобные живут, действуют, дышат, мы будем прилагать все силы к тому, чтобы не позволить таким, как аы, принести нас в жертву никакому сверхразуму, никакой сверхцивилизации. А силенок, можете мне поверить! — у нас для этого предостаточно.

— Мальчики, — оживилась Лола, — а ведь это становится интересным! Но почему кто-то должен приносить нас в жертву, Сэм?

Голова агента дернулась.

— Послушайте! Не считайте, будто имеете дело с идиотом. Если я выступаю перед вами в такой вот ипостаси — «хватай, держи!», — не воображайте себя небожителями. В свое время я окончил факультет психологии. И если бы не этот проклятый кризис конца семидесятых.,. Впрочем, я ни о чем не жалею. Но вот что я имею чесгь сообщить вам, господа. Вся история человеческой цивилизации — это победное шествие сильных интеллектуалов по трупам и согбенным спинам рабов, представителей менее развитых в интеллектуальном отношении существ. Не только людей. Так было, так есть и всегда будет! И стоило нам когда-либо столкнуться с чем-то новым, как мы тут же, убедившись, что непосредственной опасности нет, начинали прикидывать: а какая польза? Съесть его сразу или погонять в борозде? Заставить нести яйца или зажарить? Послать в каменоломни, на хлопковые плантации или урановые рудники? Дельфины разумны? Даешь контакт! Сначала мы научим их загонять в наши сети рыбу, потом — таскать мины к вражеским кораблям... Что, негры способны овладеть современными техническими знаниями? Так пусть добывают для нас уран! И так далее. Улавливаете закономерность? Но если стремление к контактам с низшими со стороны высших — вполне понятное стремление всего живого изменить среду в своих интересах, если это устремление вполне оправданно с нашей точки зрения, то стремление низших к контактам с высшими — чистейшей воды идиотизм: ешьте меня, режьте меня, ешьте нас, делайте нас рабами! Разводите нас, руководите нами... Нет, господа, на будущее нужно твердо договориться: мы не будем совать нос в науку, а вы не лезьте в политику. Добра от этого ждать не приходится. Тем более, когда речь заходит о дипломатии космических масштабов.

— Философ от разведки, — пробормотал Норман. — Нонсенс.

— А вы думали, что для успешной работы разведчику достаточно четырех правил арифметики? улыбнулась Лола. — Нет мальчики, держу пари, что Сэм наслышан и о ваших работах... Не так ли, Сэм? Я думаю, вы занимаете заметное положение е вашей фирме?

Говорят, даже самая грубая лесть приятна и неглупому человеку, — Лоле быле хорошо известна эта простая истина. Агент непроизвольно выпрямился за рулем, его физиономия ча миг даже приняла надменное выражение. Но тотчас он понял, взял себя в руки, презрительно скривил губы.

— Это обстоятельство не имеет никакого значения. По крайней мере, для вас. Что касается работ Вольфсона в области управляемой плазмы, а также успехов Нормана... Я не просто «наслышан». Но даже предположить не смел, то они настолько сильны в области оккультных наук...

Впалые щеки Вольфсона залили краска, Норман расхохотался, Лола смутилась. Сэм торжествовал.

Один только Петр никак не отреагировал на его выпад. Ровным голосом, в котором чувствовался скрытый вызов, он сказал:

— Я тоже не мог предполагать, что идейные вдохновители фашизма и современных «демократов» от ЦРУ за несколько десятилетий совсем не эволюционировали.

Сэм вдруг сделался меньше ростом, вкрадчиво попросил: «Поясните»...

— А это уж совсем ясно, — усмехнулся инженер. — «Сильный всегда пожирает слабого», «падающего — толкни»... Потом — примат белокурой бестии, измерение черепов, эвфаназия, концентрационные лагеря, «дранг нах оствн», мечты о мировом господстве... Но вот как умудрились вы, человек, по-видимому, далеко неглупый, просмотреть такое явление, как революция в России?

— Очень, очень интересно излагаете, молодой человек, — мягко, даже ласково сказал Сэм. — Продолжайте, я весь внимание.

Лола схватила Петра за руку, но того уже понесло.

— Счастлив иметь такую благодатную аудиторию! Так вот, я канадский гражданин, обладаю некоторым иммунитетом и не слишком-то вибрирую от ваших «свобод». Прикажете мне выехать из Штатов? Пожалуетесь дядюшке? Послушайте, Сэм Смит, или как вас там еще. Наши с вами дороги когда-то разойдутся. Но, поверьте мне, поздно или рано в каждом человеке пробуждается то, что вы и подобные вам склонны считать химерой — совесть. И вот тогда, когда человеку уже ничего не нужно в этом мире и от мира, встает вопрос: а если бы тебе все начать сначала? Ты опять всю свою жизнь старался бы лгать, изворачиваться, защищая неправые дела и за это надеясь получить местечко потеплее? Я даже мысли не допускаю, что вам совершенно чужда мысль о необходимости смены одних общественных формаций другими, все более прогрессивными. Кому в мире сегодня неизвестно о том, как заботятся русские о развитии экономики и культуры народов, живших когда-ro на окраинах царской России? Вам? Не верю! Гак где же тут «эксплуатация», «пожирание слабых»? Зачем же вы пытаетесь защитить, морально оправдать то, что безнадежно устарело? Вы верой и правдой пытаетесь служить тому, что загаживает и губит планету, и вы же негодуете!

— При чем здесь все это?! — взвизгнул Смит, — Я говорю об ученых вообще, об этом техническом, будь он трижды проклят, прогрессе, А об остальном, молодой человек, у нас с вами будет еще очень много времени, чтобы побеседовать обстоятельно, со всеми подробностями...

Лола подалась вперед, положила ладони на плечи Смита, зловещим шепотом сказала:

— Советую взять на заметку, пока еще не слишком поздно. Если хоть один волос упадет с головы моего... жениха, не будь я Лола Брайтон: задушу! И никто, — слышишь?! — никто не спасет. Из-под земли достану! Я понятно излагаю?

— Зачем же сразу столько эмоций? — поежился Смит. — Обычно, когда солидные джентльмены ведут абстрактные беседы о науке или о политике, их подруги приводят в порядок перышки, камуфляж... С вашего позволения, я сверну на эту магистраль. Так мы скорее выберемся из города.

— Сворачивайте вообще, Смит, не только на эту магистраль. Я предпочла бы разговоры на другую тему.

В тесных ущельях улиц, залитых мертвенно-бледным светом неоновых реклам, ночь воцарилась незаметно. Темнота навалилась сразу как только машина выбралась на окраину. Мгла за окнами действовала удручающе.

— Эх, поспать бы по-человечески! — подавляя зевок, мечтательно произнес Норман. — Сначала, конечно, лошадиную дозу чего нибудь отключающего, потом — запредельное торможение, и...

— Учитывая, что мы уже опоздали к началу эксперимента, — принялся подводить научную базу Вольфсон, — а также провозглашенный Лолой закон сохранения информации, не забывая одновременно, что можем рассчитывать на поддержку могущественнейшей фирмы в лице мистера Смита... Предложение Стива можно было бы поставить на голосование.

— Я «за», — сказал инженер. Сэм— притормозил и, оглянувшись, нашел глаза Лолы. Он уже понял, что последнее слово в этой компании принадлежит журналистке.

— Я — как все, — сказала молодая женщина, глядя на Петра.

Ее немного беспокоило, как отнесется он к ее агрессии. Ибо, как ни быстро идет «раскрепощение нравов», еще очень не скоро любая сумеет набраться смелости и подойти к любому, понравившемуся ей, и сказать: «Я хочу, чтобы мой ребенок был похож на тебя. Только на тебя!» Но почему бы ей не задать эту моду? Разве это так уж противно сущности полов? У многих народов выбирает женщина... Может быть, эго дало лучше, разумней? Впрочем, и у нас мужчинам только кажется, будто они кого-то выбирают, на самом-то деле выбирают их! И если женщина сделала выбор, она всегда найдет тысячу и один способ для того, чтобы ее избранник обращал на нее все больше внимания, а потом и вообще лишился покоя...

— Отель в пяти минутах езды отсюда, — сообщил Сэм. — Но придется немного вернуться.

— Валяйте, — милостиво согласилась Лола. Она вдруг прониклась непоколебимой уверенностью в том, что все будет именно так, как ей хочется, а потому на нее снизошло благостное настроение, готовое перейти во вселенскую любовь и всепрощение... Даже этот агент был уже не так противен...

Но можно ли так вот распускаться?! — тут же одернула она себя. Потом глубоко вздохнула и попожила голову на плечо инженера.

... Громадный зал встретил их грохотом какой-то новомоднейшей какофонии, ревом сотен глоток, шарканьем ног танцующих. Вентиляторы и кондиционеры были не в состоянии справиться с густыми клубами табачного дыма, запахом яств, спиртного, потных человеческих тел. Протолкавшись за Сэмом, они оказались перед высокой стеклянной дверью.

Сделав им знак подождать, Сэм быстро вернулся в сопровождении поджарого, донельзя перепуганного человечка.

— Прошу, господа, седьмой этаж... Никто не помешает... Мое заведение... — бормотал тот, забегая вперед, чтобы тут же почтительно пропустить прибывших. — Все будет в наилучшем виде, только распорядитесь.

— Пять номеров, общий ужин Посмотрим в меню, что там у вас найдется, — благодушно сказал Сэм, потирая лысый череп.

— Четыре номера, — поправила Лола, — У меня клаустрофобия.

Норман прыснул, Вольфсон почесал подбородок, Петр отвернулся, пряча улыбку, Сэм позволил себе заметить:

— А вот я страдаю лолабрайтонфобией, потому и заказал ужин на пятерых. Надеюсь, здесь коррективов не будет?

— Не будет, — сказала Лола.

— Просто у нас с собой маловато денег, — начал объяснять Петр, беря Лолу под руку, — Поэтому...

— Вы решили поститься, — закончил вместо него Сэм. — Ладно, пусть будет чегыре номера и добрый ужин за счет экономии одного номера.

... Лоле смотрела сквозь стекло бокала на Петра, изо всех сил стараясь увидеть его смешным, но это не получалось. Черты искажались до полной неузнаваемости и все-таки не были от этого ни смешными, ни отталкивающими. Что-то гораздо большее, чем внешность, глубоко запало в душу молодой женщины. И теперь, стараясь понять и проанализировать это что-то, Лола поняла: ничего нет здесь удивительного, просто влопалась, как девчонка, в смазливого парня... Только смазливого? Нет, еще и умного, доброго! А что может быть дороже в полюбившемся человеке, чем доброта? К тому же он не просто добрый, добренький, — он умеет быть и злым во имя этого добра, умеет защищать его!

Она чувствовала, что хмелеет, и в то же время сознавала, что сознает, что чувствует... А ну его к черту! Надоело это вечное раздвоение, когда не смеешь чувствовать, а чувствуя, не смеешь забыться... Сейчас, когда она всем своим существом, всеми помыслами устремляется к Петру, ей спокойно и радостно. И на все наплевать, и все кажется славным, хорошим, будто окунулась она в тихую, теплую проточную воду и теперь плывет, плывет, неведомо куда, но — к счастью! И, будто сквозь сон, доносится до нее голоса Нормана и Смита, редкие комментарии Вольфсона. Никак они не могут прийти к общему знаменателю с этим техническим прогрессом... И кому он только нужен, этот прогресс? Будто нет больше никаких радостей в жизни...

Лола с нежностью смотрит на Петра, а тот внимательно прислушивается к спору, и Лола сразу перестраивается: раз Петр слушает — это интересно. Значит, должна слушать и она. И тоже внимательно. Что это они там такое говорят? Ну-ка, соберемся, Лола Брайтон! И поставьте бокал, Лола.

И вообще сделайте на лице выражение,..

— Т-ты дурак, — заикаясь, проникновенно говорил Норман, тыча пальцем в область солнечного сплетения Сэма. — Н-не веришь? Н-ну, слушай. Вот, если память тебе не отшибло, летел к нам астероид... Икар... Так называется. Он Ас-те-роид. Что? Что мы, сапиенсы, могли ему противопоставить? Только рaкеты с ядерными боеголовками. Ведь если на сушу — взрыв, пыль, доступ солнечным лучам прекращен, ледниковый период! Ци-ивилизация отброшена на ты... ты… тысячелетия! А ты говоришь-технический прогресс, б-будь он п-проклят! П-пойми: мы теперь не только за себя, но и за всю биосферу в ответе! Потому — сапиенсы...

— Что и требовалось доказать! — торжественно провозгласил Вольфсон, разливая виски. — А кровяной колбасы мне так и не принесли...

«А мальчики уже хороши, — подумала Лола. — Может, теперь самое время утащить Петра?»

Но инженер уже повернулся к Смиту, ожидая его реакции. И Лоле вдруг почудилось, будто это совсем не Петр, — словно кто-то чужой, посторонний, далекий и непонятный выглядывает из него, прислушивается к спору людей... Людей? А кто же сам он — не человек? Кто же это? Вот сидит ее Петр...

Бог мой, это ж надо так опьянеть! Наверное, просто не та стадия, нужно переходить в следующую.

Вздохнув, Лола кое-как поймала за горлышко ближайшую флягу, нацедила в бокал какой-то мутной дряни. «Ваше здоровье, Лола Брайтон, — мысленно сказала она самой себе, с отвращением принюхигаясь к клопиному запаху напитка. — И ваше тоже, мальчики... Ну, поехали. В следующую стадию, там прояснится».

— А почему, кстати, столкновения все-таки не последовало? — трезвым голосом поинтересовался Сэм. — Насколько помнится, расчеты велись крупнейшими обсерваториями мира,.. Что помешало?

— А кровяной колбасы так и нет, — скулил Вольфсон. — То ли у нас, в Тюрингии...

— «Поо-ме-ша-ло», — передразнил Смита Норман. — Не помешало, а помогли, початок ты маисовый. Д-думаешь, одни мы? Во Все-е-ленной? Ну, и дурак. Она была... Всегда. Вселенная! О!. А до каких пор? Пора! Самим на ноги... становиться. И — в космос!

— Дыры вертеть, — сказал Сэм, — Для жесткого ультрафиолета, первичных протонов. Чтобы половчее разрушить генетические программы, уничтожить жизнь... Даешь контакт!

Петр резко откинулся в кресле, и Лоле вдруг показалось, будто лоб у него выпачкан красной краской... Или светится?

— Где моя кровяная колбасе? — тянул Вольфсон. — В Эрфурте или Готе я давно бы уже поел и спая...

— Что-о «дыры вертеть»? — спросил Норман. — Дыры тоже надо вертеть. Как цы-ыпленок? Ты цыпленок, я цыпленок, мы цыпленки... Земля — колыбель... Кто сказал? О! Циолковский сказал. Колыбель человеческая! Но! Нельзя вечно — в колыбели... Скорлупа яйца — колыбель цыплячья, а он — н-не желает! В космос!!

— Я-а-ишшшница, — сказал Вольфсон. Петр хохотнул.

«А мальчики-то совсем хороши», — снова подумала Лола. — И что только находит Петр в этой дурацкой пьяной болтовне? Нет, нужно брать инициативу на себя... Кажется, Вольфсон хочет сказать им что-то дельное. Послушаем. Только совсем немножко».

— Все — дураки, — объявил Вольфсон. — Хотя никто за собой этого не замечает... Субъективно — умники. Объективно — все дураки. С чем вас и поздравляю, что и требовалось доказать. А ты, Стив, тоже дурак, как это ни строимо. Где моя кровяная колбаса, к примеру? Где светлое пильзенское? Накачивают всякой дрянью... Вот что я скажу вам, друзья и недруги. В космос? Валяйте, проклевывайтесь. Но там вам придется искать новые материальные основы для жизни вообще и мышления в частности. Скажем, основы плазменные, ансамбли элементарных частиц. И все такое прочее... Только я вам туда пока не попутчик. Мне тут не дует. Хоть и не дали кровяной колбасы. Слушай, Сэм, ты поможешь мне поговорить с Солнцем? А? Или... С-скотина ты платная, скажу я тебе по секрету, хоть и компанейский ты парень... Пш-шли спаать...

— Петр, нужно слушаться старших, — шепнула Лола, тяжело опираясь на руку инженера. — Отведи меня... Уложи... Убаюкай...

Инженер быстро глянул на нее, удивленно поднял брови, покачал головой. Лола не заметила, как он достал из кармана что-то вроде авторучки, тряхнул ее над бокалом с содовой, подал ей.

— Быстренько, за мое здоровье!

Она выпила, не задумываясь. И тотчас почувствовала себя словно помолодевшей, бодрой и зоркой, от недавнего опьянения не осталось и следа.

Оглядев физиономии своих собутыльников, Лола прониклась к ним вдруг брезгливой жалостью.

— Уведи меня, — шепнула она Петру. — Я ведь так мало тебя знаю, так мало... Что уже соскучилась. Вот ведь как бывает!

... Сначала все было как обычно. И если бы Петр не проявил вдруг какую-то сверхчеловеческую энергию и выносливость, молодая женщина не удивилась бы, — до сих пор она легко одерживала победы над своими партнерами. Но потом наступил момент, когда она почувствовала, как ее стремительно оставляют последние силы... И почти тотчас же откуда-то извне начала прибывать могyчая энергия — не к ней одной, но к обоим, слившимся в единое целое.

Внешний мир словно перестал существовать вообще, а каждый миг вместил векa и тысячелетия.

Взгляд пронизывал безбрежные дали, в то же время фиксируя малейшие детали их крохотного мирка, проникнуть в который, казалось, не смогла бы никакая сила... И Лола нисколько не удивилась, ощутив и осознав себя в космическом пространстве, вдали от бирюзового шара, всего лишь мгновение назад бывшего такой необъятной и тяжелой планетой по имени Земля.

Не было удивления. И не было страха. Осталась лишь ясность и внимание, величайшая готовность к пониманию чего-то, доселе неведомого и в то же время будто само собой разумеющегося...

«Смотри внимательно, запоминай!» — всколыхнулась в сознании мысль-приказ. Лола поняла, что она уже знаэт, как и на что именно ей предлагается смотреть. Здесь установлены гравископы, собирающие информацию о развитии планеты, о ее биои ноосфере; она знает, что находится в свернутом времени объекта с вырожденной гравитационной массой, в незапамятные времена посланного могучей цивилизацией... Фаэтона? И что цивилизация эта, давно ушедшая в небытие, тем не менее всегда готова прийти на помощь в случае угрозы для планеты откуда-то извне. Но она же в любой момент готова и «зачеркнуть» все это — в случае, если достижение внутренней гармонии в силу каких-то причин.., «Вероятность последнего варианта — девять десятых», — снова осознала Лола и тут же оказалась во власти ужаса. Мир вокруг нее потускнел, съежился, начал стремительно стягиваться в точку.

И в этой точке она сначала ощутила, а потом и увидела Петра, чуть поодаль — какую-то женщину и двух незнакомых мужчин. На всех были плотно облегающие тело костюмы из зеленоватой чешуйчатой ткани. Лола посмотрела на себя, — и она одета так же! В то же время она поняла, что от нее чего-то ждут. Ответа на невысказанный вопрос? Какой?

Она постаралась сосредоточиться, вспомнить — ничего не получилось Тогда она решила, что сум. ает вспомнить, если внимательно посмотрит в глаза этих людей и, прежде всего, найдет глaза Петра... Лола подняла голову и отшатнулась: в центре лба молодого человека чуть выше линии бровей сверкнул странный, красноватый глаз с громадным, абсолютно черным зрачком. Этот глаз смотрел, не мигая, внимательно и спокойно, словно чего-то выжидая...

Лола быстро оглядела остальных и удивилась еще больше: почему она сразу не обратила на это внимание? У каждого во лбу — третий глаз! Она снова посмотрела на Петра, заглянула в его обычные глаза, — они ободряюще улыбались. А третий... Третий словно принадлежал другому Петруон смотрел отчужденно, холодно, и в этом холодном отчуждении ей чудилось какое-то страшное всепонимание и безжалостный приговор. И тогда она вспомнила...

— Вы не посмеете! — сжав кулаки и топнув ногой, крикнула Лола, — Кто дал вам на это право?!

«Вы сами».

Лола не слышала этих слов, чо знала, что они принадлежат той, другой женщине, на лице которой не дрогнул ни один мускуп. Она удивленно и беспомощно посмотрела на Петра, оперлась о его взгляд. И снова услышала, осознала: «Если тебе трудно просто думать, говори».

— Хорошо, я буду говорить. Но сначала хотела бы выяснить, каким это образом мы сами, — я правильно поняла вас? — могли просить, чтобы вы уничтожили жизнь на нашей планете?

И снова лицо женщины не дрогнуло, но Лола услышала:

«Ты правильно поняла все. Но ты еще недостаточно подготовлена, чтобы слышать и понимать, чувствовать то, что слышим и чувствуем мы. И в этом твое счастье. А ты должна просто поверить. Представь: в одно и то же мгновение ты слышишь и до конца осознаешь мольбы о скорейшей смерти тех, кого терзают в камерах пыток «святой инквизиции», сжигают на кострах и в печах концлагерей, умерщвляют и вновь оживляют для опытов во имя развития вашей науки, расстре ливают без суда и следствия, морят голодом, заставляют вступать на путь подлости и предательства, делая их жизнь страшнее смерти... Представь все это, и ты поймешь, что твоя психика не подготовлена, чтобы выдержать это. Ты погибнешь от боли, от ужаса в то же мгновение. Крик боли всегда громче крика радости. А ваше меньшинство, которому кажется, будто оно счастливо, предпочитает вообще не афишировать свое удовлетворение, чтобы лишний раз не вызвать зависти и возмущения тех, за счет кого они существуют, кого они обездолили и заставили молить о смерти... Мы готовы выполнить— вашу просьбу — не больше. Мы поступаем гуманно. Вы умрeтe быстро, и безболезненно. Потом мы продезинфицируем планету — просто размешаем массу поверхностных слоев направленными гравитационными воздействиями, и на поверхности останется лишь ничтожный процент расщепляющихся материалов и созданных вами сложных канцерогенов, Потом мы поставим новый опыт — у нас есть значительно улучшенные варианты программ развития вида разумных существ».

— Скажите, — чувствуя, как ее сердце заходится от сознания бессилия, от боли, заговорила Лола, — а сами вы... На вас тоже ставили опыты, вас тоже «зачеркивали», снова создавали «в улучшенном варианте»? Чем же вы отличаетесь от тех, о котсрых только что говорили. И вообще что это — в порядке вещей?

Что-то дрогнуло в лице женщины, в пространстве. «Нам не дано знать этого», — услышала Лола, На этот раз ей показалось, что ответил мужчина, стоящий справа.

— А что вы сами-то думаете по этому поводу? Надеюсь, думать-то вам «дано»?

Все вокруг каким-то непостижимым образом улыбнулось, и у Лолы затеплилась надежда.

«Когда-нибудь ты поймешь, что существуют вопросы, на которые принципиально нельзя дать ответа», — это исходит от второго мужчины.

— Например? — напористо спросила Лола. — Я не верю, что может существовать «запретное», эзотерическое знание!

«А тебе очень хотелось бы, — коснулось сознания Лолы, — постоянно знать и помнить о том, как твои предки пожирали друг друга? И помнить гак, будто это ты, оставаясь самой собой, в то же время когда-то была то пищей, то питающейся? Ты уверена, что сумела бы выдержать это? Подумай, не торопись. Но не только в те далекие времена бессмертие было бы для вас кошмаром, — и сегодня увеличение жизненных циклов для вас на несколько столетий могло бы обернуться кошмаром: через каких-нибудь двадцать-тридцать лет вы научитесь изготовлять для себя все продукты питания искусственно. Как вы будете чувствовать себя, вспоминая, что еще недавно питались трупами братьев своих меньших, пресекали чью-то жизнь, чтобы продлить свою? Непроницаемый занавес должен разделять в психике прошлое, настоящее и будущее. И занавес этот ставится на предела выносливости психики».

«И еще, — это исходило от Петра, — сумела бы ты нести через всю свою жизнь воспоминания о том, что в одном случае была палачом, в другом — жертвой? Смена поколений, полное забвение прошлого необходимо не столько в интересах физиологической эволюции, сколько для сохранения и развития психики разумных существ. Вас не будет, но вы останетесь. Вы не будете помнить себя такими, каковы вы сегодня, и это позволит вам сбросить с плеч непосильный груз, накопленный в беге тысячелетий и заботливо сохраняемый вашей исторической наукой».

— Как это прикажете понимать: «Вас не будет, но вы останетесь»? — спросила Лола.

«Смотри!»

Все исчезло.

«В недрах Земли, — входило в сознание Лолы, — постоянно идет синтез все более тяжелых элементов, высокомолекулярных соединений, в том числе и непредельных углеводородов, которые вы незывеэте нефтью. Это — начало ваших форм жизни, биологического движения материи. Жизнь зарождается постоянно в результате взаимодействия с посылаемой Солнцем информацией, моделирующей все формы и виды живых существ. Во взаимодействии друг с другом и со средой живые существa накапливают информацию. И если мы теперь уничтожили существующие на планете формы жизни, то вся необходимая информация автоматически будет перенecена новым формам, которые придут на смену существующим. В том числе и вашим, человеческим... Но уже новым, свободным от тяжкого груза ваших ошибок. Мы уничтожим, сотрем лишь вашу память, вашу личность, но не сущность. Жизнь не может не возникать всегда и всюду, a возникнув однажды, не может не развиваться. В принципе жизнь так же неуничтожима, как неуничтожима материя и ее атрибуты. Можно уничтожить лишь формы жизни, чтобы дать простор развитию новых, более совершенных форм...».

Опять все стало на свои места — зал с овальным потолком, ощущение твердого пола под ногами, реальность, вещность мира. Новым было лишь необычное, абсолютное молчание — тяжелое, тягостное, мрачное.

«Ты хочешь судить нас?»

— Вы сами себя осудите! Я не могу до конца принять и поверить вашей страшной логике, но сердцем чувствую: вы не правы, вы заблуждаетесь! Пусть вы в тысячу раз умнее и сильнее меня, любого из живущих на нашей планете!

«Так докажи это!»

«Заодно попытайся доказать, что вы, живя и дальше подобным образом, не придете к развязыванию междоусобной ядерной войны, которая так или иначе уничтожит всю биосферу в целом. Попытайся доказать нaм, что и в этом случае наша вмешательство, выполнение вашей же просьбы — гадость, а новые мучения миллиардов живых и разумных существ, гибнущих в адском племени ядерных взрывов, от губительной радиации, — это гуманность. Ты самa, ты лично, Лолa Брайтон, возьмешь на себя ответственность за эту боль, за эти страдания, если теперь мы не послушаемся вас же и отсрочим Нa время выполнение принятого нами — по вашей же просьбе! — решения? Берешь ли ты нa себя эту боль? Но прежде, чем отвечать, послушай и подумай — с чем именно тебе придется иметь дело.»

О том, что может существовать подобный кошмар, Лола даже не предпoлагала. В какие-то доли секунды ее сознание и сердце оказались затопленными: в них хлынула вдруг вся боль человеческая, все слезы, все мольбы об избавлении — что были в прошлом, что есть в настоящем, что живут в будущем... От ужаса она начала уже терять контроль над сознанием, как вдруг все так же внезапно кончилось. Но в ней самой и вокруг нее все с той же силой и категоричностью звучал вопрос: «Берешь ли ты на себя эту боль, Лола?».

«Ибо такова цена отсрочки, — услышала она новый голос, — которую ты так настойчиво требуешь».

— Беру,— прошептала Лола, холодея от ужаса. — Все беру...

В сознании ее вспыхнула мысль о том, что вот, сейчас снова навалится этот кошмар — с тем, чтобы уже не покидать ее. И тогда, — в этом она была совершенно уверена! — гибель ее неминуема. Но уж если ценой собственной жизни она спасет от уничтожения человечество, все живое на планетe...

Но, к величайшему своему удивлению, она ощутила вдруг невыразимое облегчение. Эта же чистая, спокойная легкость и ясность разлилась вокруг нее, поселилась в глазах ее собеседников. Она поняла, что освободила их своим решением, и от сознания этого ей стало еще радостнее.

Заговорил Петр, именно заговорил, как обычно.

И хотя говорил он на каком-то непонятном языке, Лола отлично понимала каждое слово, улавливала каждый нюанс.

— Я преклоняюсь перед вашим мужеством, единые, — обратился он к остальным. — Вы перенесли непереносимое. Но наши суждения оказались ошибочными. Как видите, среди них есть такие, которые готовы отдать себя во имя жизни остальных. Иногда это порождает довольно парадоксальные ситуации: есть на планете обеспеченное сверх всякой меры в материальном отношении меньшинство, которое считает, будто оно счастливо, хотя объективно глубоко несчастно. И есть обеспеченное всем жизненно необходимым большинство — это та самая четверть, главным образом, в Восточном полушарии, — которое все еще не может осознать и до конца почувствовать себя счастливым а любой момент времени. Хотя имеет для этого все основания. А это старое не хочет уходить без боя и, подобно злокачeственной опухоли, стремится распрострaнить свои метастазы любыми путями и средствами... Я видел и понял это в их времени и потому говорю вам, единые: у них еще есть время! В их мире все больше разумных устремляется нa путь Истины и Единения, а процесс этот, как вы знаете, необретим... Я сказал.

— Пусть будет так! — сказала вслух женщина, поднимая вверх руки каким-то странным движением.

Петр молча смотрел на Лолу.

— Кто вы, откуда? — тихо спросила она. Последовал стремительный обмен мыслями, но яэ эгот рез Лола не сумела уловить сути. Потом услышала, снова внутри собственного сознания: «Мы — посланцы древней и могущественной цивилизации, много миллионов лет замкнувшейся на себя в высших степенях свободы. Как индивид повторяет историю вида, так и цикл вида отражает все, что происходит с индивидом. Цивилизации зарождаются в космосе на многих мирах, развиваются, соэревают, накапливают положительную энeрrию функциональных связей, потом уходят.»

Ища поддержки, хоть каких-то разъяснений, Лола перевела взгляд на Петрa. И услышала:

«Да, Mы наследники цивилизации, колыбелью которой был Фаэтон. В то же время мы — посланцы зведной цивилизации. Это нужно понимать буквально: сотни миллиардов звезд нашей Галактики постоянно обмениваются энергией и информацией, перерабатывают ее, принимают решения на определенные действия... В некоторых случаях мыих младшие братья по разуму — являемся лишь исполнителями воли этой цивилизации, хотя у нас никогда не отбирают права на принятие самостоятельных решений в конкретной обстановке. Но если мы принимаем такие решения, то тем самым берем на себя и всю полноту ответственности за любые последствия...»

«А теперь тебе придется забыть обо всем, что ты видела и осознала, — пришло от женщины. (Черта с два!» — подумала Лола.) И не нужно делать попыток сопротивления.., — Лола внутренне напряглась и с удивлением ощутила вдруг мощную поддержку Петра. Женщина то ли удивленно, то ли укоризненно улыбнулась. — С тобой ничего особенного не случилось, ты спишь в своей постели, вокруг все тихо, спокойно...»

Последние слова замерли, словно далекое зхо.

Лола открыла глаза, приподнялась на локте и, нащупав кнопку ночника, нажала ее. Петр чуть слышно и совершенно спокойно дышал во сне, на его губах застыла радостная мальчишеская улыбка. Ему определенно снилось что-то очень хорошее...

— Ну, дела-а! — сказала Лола, откидываясь на подушки. — Это ж надо...

И вдруг в мозгу молнией блеснула мысль-приказ: «Смотри!». Мгновенная дрожь, парализуя, пробежала по всему телу, не позволяя открыть глаза.

Но приказ был безапелляционен — «Смотри!» И она знала — куда... Не в силах поднять веки, скосила глаза в сторону Петра. В центре лба — глаз!

Спокойный, немигающий, холодный... Лола вскрикнула, дернулась всем телом.

— Что с тобой, беби? — обеспокоенно спросил Петр. Лола уперлась в его лицо полубезумным взглядом. Ничего особенного, все на месте...

— Так, ничего. Ты спи, ерунда какая-то приснилась.

— А-а...— И Петр мгновенно уснул.

Лола снова закрыла глаза, и сразу же тот же голос, будто с насмешкой, но уже более спокойно, порекомендовал: «Теперь попробуй сама, убедись еще раз».

— К черту! — сказала Лола, открыла глаза и села в постели. Она поняла, что заснуть уже не сумеет, и решила выйти на балкон, выкурить. сигарету.

Может быть, там удастся хоть немного успокоиться.

Натянув платье на обнаженное тело, она встала, по привычке подошла к зеркалу, чтобы поправить волосы, и замерла с поднятыми руками: в золотистом облаке волос появилась большая серебряная прядь... Чуть ни уткнувшись НОСОм в холодное стекло, она принялась теребить и перебирать свои непостижимым образом мгновенно поседевшие, ставшие вдруг какими-то сухими, жесткими, будто чужими, волосы. Потом горько усмехнулась и, прикрыв глаза, тихонько шепнула самой себе: «Ну, Лола Брайтон, не будем киснуть. Говорят, нынче это даже в моде».

И тут же снова раздался приказ: «Смотри!» Уже знакомая дрожь, оцепенение, веки наливаются свинцом, их уже не поднять. И снова она сумела посмотреть — в зеркало. Она увидела перед собой лицо Лолы Брайтон (почему-то обнаженной) — до боли знакомое и чужое одновременно: в центре лба, чуть выше линии бровей, выше обычных человеческих глаз на нее спокойно и выжидающе смотрел громадный черный зрачок третьего глаза, окруженного красноватым сиянием.

«Не может быть!» — цепенея, шепнула женщина, с усилием открывая глаза. Третьего глаза не было».

— А покурить все-таки не мешает! — нарочито громко сказала молодая женщина и, зябко передернуз плечами, вышла нa балкон.

Город просыпался тяжело, неохотно. За ночь его основательно продули западные ветры с гор, утренний воздух был свеж и прозрачен. Тяжелый смог еще не успел заполнить улицы, голоса редких прохожих, шумы одиноких машин доносились на высоту седьмого этажа чуть слышно. Лоле подумалось, что во всем мире, наверное, в этот тихий утренний час царят спокойствие и согласие, что люди сегодня стали немного, пусть на самую малость лучше, чем были вчера, И разве может быть иначе?

Отдельные прохожие на противоположной стороне улицы начали собираться в кучку, потом образовалась очередь, которая нецела расти на глазах. Некоторые из вновь прибывших на желали пристраиваться в хвсст и пытались вклиниться, размахивая руками и что-то крича. Кое-где возникали небольшие потасовки, шум нарастал медленно, но неуклонно. Отдельных слов разобрать было невозможно, и потому было совершенно непонятно, что там происходит.

Лола устало прикрыла глаза, — какое ей, в конце-то концов, дело до всего этого? — и вздрогнула: картина, которую она всего секунду назад наблюдала с высоты птичьего полета, стремительно приблизились, звуки стали слышны совершенно отчетливо, Она увидела сжатые кулаки, услышала проклятия. Уловив смысл происходящего, она снова открыла глаза, — ее отделяло от людской сутолочи прежнее расстояние. «Эти бедолаги, — подумала молодая женщина, — ссорятся из-за права на получение какой-то работы... А я уже получила способность, которая, надо полагать, доставит мне немaло хлопот и огорчений».

Вдоль очереди, от хвоста к голове, неспешно двигался рослый детина, чуть вразвалку, руки в карманах. Подойдя к массивным дверям, в которою упиралась очередь, он встал впереди всех и для начала боднул задом живот человека, впереди которого стал. Тот пошатнулся, но устоял, вцепившись в дверную ручку.

Удары он наносил с математической точностью, а нападающие только мешали друг другу. И все-таки Лола была уверена, что в конце концов ему не устоять. Очередь смешалась, всем не терпелось принять участие в баталии. «Потому что все равно всем работы наверняка не хватит, так хоть злость сорвать на этом проходимце»,

— Эй, хватит! — Из окна второго этажа высунулась какая-то лиловая одутловатая рожа. — Ты мне подходишь, парень! А вы все проваливайте, у нас только одно место...

Лола вдруг вспомнила слова Петра, сказанные им там.. Где — «там»? Во сне? Или все это имеет значение какой-то страшной реальности? Пусть так.

Но кто же из тех, кого она только что видела, слышала, мог бы назвать себя счастливым? Наглец и драчун, которому удалось получить место? Но разве это счастье?

Ни один нормальный человек не может быть счастливым, сознавая, что рядом с ним — горе. И как бы ни старался он забыть про остальных, сколько бы сил ни употреблял, воюя с призраками чужих бед, — они напьются его энергией, сделаются еще сильнее, еще докучливее. Конечно, их можно загнать под пресс сиюминутных впечатлений, наслаждений или забот. И придавить хорошенько, не позволяя поднять головы памяти, воспоминаниям.., Но рано или поздно, когда усилия пресса ослабнут, когда откажет зрение, притупится слух и вкус, иссякнут силы, призраки эти вырвутся и окажутся еще страшнее...

А что еще делается в мире, в этом городе тихим, положим утром? Лола снова прикрыла глаза и увидела: благообразного вида джентльмен манипулирует кнопками и клавишами какой-то сложной машины в здании банка. На лице его блуждает улыбка весьма довольного собой человека, его движения изящны и точны... Может быть, он счастлив? Но что он делает?

Оказывается, ответ — вот он, рядом: «Это известный математик, профессор. Сейчас он вводит коррективы в алгоритм, по которому работает компьютер государственного банка. Отныне машина станет перечислять одной из фирм, где этот проф работает (по совместительству), значительно больше средств, чем та заслуживает. В свою очередь, фирма станет выплачивать профу вознаграждение большее, чем он сумел бы заработать честным трудом...» «Деяние, в принципе не подлежащее ни раскрытию, ни наказанию, — уловила Лола мысли довольного собой человека, — вряд ли в Штатах найдется фининспектор с высшим образованием кибернетика или математика, который сумеет найти «ошибку»... Потому что я не получаю того, что заслуживаю. Государство, кстати, не упускающее случая, чтобы создавать все новые средства массового уничтожения, которых и так предостаточно... А я построю виллу для Кэт, куплю яхту. Потому что я — мирный человек, я никого не хочу уничтожать. Но я брал и буду брать то, что принадлежит мне по заслугам. Пусть даже это кому-то не понравится...»

Лола открыла глаза, усмехнулась, покачала головой. «Странный стереотип мышления — всякое неблаговидное деяние обязательно сопровождается попыткой самооправдания». Она снова закрыла глаза и отдалась на волю случая. Ей вдруг захотелось узнать, можно ли вот так, не отдаваясь заранее никакому стремлению, увидеть и услышать что-то интересное, недоступное обычному восприятию?

Но ничего не увидела, а лишь услышала, осознала: «Ты вот что. С сегодняшнего дня не смей и близко подходить к озеру, не то что купаться. Мы начали сбрасывать туда ядовитые отходе). Раз окунешься — копыта отбросишь».

«Па, тогда я побегу, предупрежу Тома и Джейн!» «Осел! Незачем сеять панику. Пусть себе купаются... на здоровье. Ты предупредишь их, они — еще кого-то, там дойдет до... Жизнь — сложная штука, потому и по силам она только наиболее здоровым, сильным ь перспективным. Молчи громче! Не ты слопаешь — тебя слопают. Думаешь, мне не жалко твоих приятелей? Только ты мне ближе, а всех жалеть я не а состоянии. Если бы правление решило тратить сумдсшедшие деньги на строительство очистных сооружений, себестоимость нашей продукции возросла бы вдвое, а завтра нас пустили бы по мирy конкуренты. Потому что их товар оказался бы дешевле. Понял?» «Понял, па, А только...» «Стоп, молчи, если понял. Потому что и без тебя жить тошно».

Лола открыла глаза, вздохнула. И это она посмела взвалить на свои плечи? Значит, они правы? И смерть для большинства людей а ее времени, в ее стране — благодеяние?

Но, может быть, не они сами, не люди виноваты в этом — в том, что с ними все так нелепо получается, в том, что они такие вот? Может быть, просто таковы законы общественного развития на этом этапе, и они пребывают на одной из низших ступеней этого развития? Может бытв, они способны на большее, на пробуждение?

А как «разбудить» их? И что может она, женщина? Ведь как бы умна и способна она ни была, какими бы потенциями ни обладала, любой мужчина, — пусть даже он будет гораздо ниже ее по своему развитию, душевным силам, устремлениям, — любой станет смотреть на нее сверху вниз только потому, что она — женщина!

Ну уж нет! Нет, тысячу раз нет! Уж в чем-в чем, a тут она сумеет постоять за себя!

Но что же собственно будить-то? Совесть? Этого, пожалуй, маловато: если бы совесть в них действительно спала, они не пытались бы искать оправданий перед самими собой, совершая большие и малые гнусности. Они попросту noctупали бы так., как поступают все дикие звери, удовлетворяя потребности своих банальных инстинктов всeми доступными средствами и не чувствуя лри этом никаких угрызений совести. В том-то, наверное, и кроется одно из самых существенных отличий человека от животного: он рождается с зачатками совести, и только от него самого потом зависит — развивать в себе эту совесть, беречь ее и лелеять, бояться нанести ей малейшую травму, или, наоборот, пренебрегать eю, вытирать о нее ноги, втаптывать в грязь, бежать or нее.. Только разве может человек убежать от самого себя? Так что-»будить», пожалуй, просто нечего. Не «будить» нужно, а как-то позаботиться о том, чтобы люди сумели по-новому взглянуть на жизнь и свое место в ней. А это куда сложнее, чем просто разбудить и сказать: «Смотри!» Ну, допустим, посмотрят. Допустим даже, удивятся и возрадуются своему прозрению. А потом?

Забудут. Легко и просто — если заранее не подготовить почвы для семян, которые гы собираешься бросить.. Но как это, должно быть, трудно! И как было бы славно, если бы все эти невесть откуда свалившиеся заботы оказались только сном... Вот взять сейчас и проснуться! По-настоящему, окончательно...

Она снова прикрыла глаза и постаралась представить себе, как это было бы здорово: вот сейчас, через секунду она проснется, и все, что было, окажется сном...... и проснулась.

Долго лежала е открытыми глазами, боясь пошевелиться, все еще находясь во власти пережитого.

Она слышала, что так бывает: сон про сон и во сне...

Человек просыпается, вернее, ему только кажется, будто он просыпается, а на самом-то деле он все еще спит. Только приснившееся ему пробуждениене что иное, как поднятие занавеса перед другим, третьим, четвертым... снами.

Может быть, и она теперь видит начало второго (или уже третьего?) сна... Ну, это проверить нетрудно. Она закрыла глаза, скосила их в сторону посапывающего тихонько Петра и... ничего не увидела.

Ни лица молодого человека, ни его третьего глаза, была одна только темнота, в которой медленно плыли светлые круги, мелькали одинокие искорки.

Лола быстро встала, подошла к зеркалу — седой пряди тоже как не бывало! Она снова зажмурилась и напрягла зрение, силясь таким образом снова увидеть свое отражение и боясь обнаружить у себя третий глаз, — ничего! И тут ей стало вдруг легко, радостно. Мир сузился, снова сделавшись уютным и понятным, послушным ее воле и желаниям. Смутное беспокойство и неуверенность, порожденные нежданно-негаданно свалившимися знанием и способностями, затаились где-то на самом дне подсознания. И оттуда же, из сокровенных тайников памяти, выплыла когда-то услышанная фраза: «Кто умножает знания, тот умножает скорбь...»

Лола зябко передернула плечами, поежилась. Конечно, куда спокойнее считать всякие высокие материи, обширные знания пьяным бредом взбудораженного воображения. Спокойнее жить «просто так», не помышляя ни о чем, кроме денег, — как заработать их побыстрей и побольше. «Живут же люди»? Значит, так и решим: все это ей просто приснилось. И неудивительно: вчера они основательно перебрали, могла и не такая чертовщина пригрезиться...

Молодая женщина с удовольствием оглядела себя в зеркале, скрестив руки, положила ладони на плечи, с силой провела по высокой груди... Ладони скользнули к гибкой талии, уперлись в крутые бедра...

— Иди ко мне!

Лола вздрогнула, обернулась, встретилась с горящими глазами Петра и счастливо рассмеялась.

Одним прыжком метнулась в его объятия... Петр, словно обезумев, покрывал ее тело жгучими поцелуями, то и дело причиняя сладкую боль своей неловкостью. И вот уже не осталось никаких мыслей, время остановилось, пространство съежилось в точку... Осталось лишь одно неизъяснимое блаженство, которое почему-то плавало в голубом...

Резкий звонок телефона. Чертыхнувшись, Петр взял трубку.

— Что там еще?!

Секунды две-три царило молчание, потом Лола узнала голос Сэма: «Прошу прощения, но мое смутное беспокойство, кажется, оправдывается: ке требуется ли вам моя помощь? За вами кто-то гнался?»

— Подите к дьяволу! — взъярился молодой человек. — Из-за этого вы и решили нас разбудить?

— Не только, — язвительно улыбнулась трубка. — Сегодня ночью наша несравненная Клеопатра с отличным знанием дела увела у меня из-под носа нераспечатанную пачку «Кента». Я никогда не осмелился бы беспокоить вaс в столь ранний час, если бы не моя отвратительная привычка выкуривать натощак одну-две сигареты. Персонал явится только через час, ресторан откроется чeрез два. Так вот, если вы будете настолько любeзны, что позволите мне одолжиться у мисс Брайтон парой сигарет, я...

Лолу подбросила пружина страшной силы. Вырвав у Петра трубку, она крикнула;

— Сэм, вы уверены, что пачка была нераскрытой?

— Абсолютно! А почему это вaс так волнует?

— Нет, ничего. Кажется, я выкурила одну сигарету... Во сне. Сейчас я попрошу Петра, он принесет. Но я, честное слово, никогда не страдала клептоманией.

Она почти вытолкала кое-как одевшегося инженера и, едва дверь за ним закрылась, кинулась на балкон. Ей не пришлось выходить — взгляд сразу же yперся в желтоватый фильтр выкуренной до конца сигареты, лежащей у самых перил.

«Итак, сон продолжается», — подумала Лола, закрывая глаза и прикладывая пальцы к вискам.

— Что случилось, малыш? — обеспокоенно спросил Петр, глядя на Лолу от двери.

— Давай-ка сядем, — попросила Лола. — Нет, не сюда. Садись в это кресло, вот так. А я сяду напротив. Скажи: есть ли какие-то абсолютно надежные критерии для того, чтобы отличить сон от яви?

— Н-ну, говорят, в таких случаях достаточно ущипнуть себя. Если станет больно и не проснешься, значит, не спишь.

— А другие методы существуют?

— Не понимаю...

— Скажем, если закурить сигарету... Понимаешь, я спала и видела сон. Там было много всякой зсячины. И, между прочим, уже под занавес я будто бы взяла сигарету и закурила ее на балконе. Потом, проснувшись, пошла к зеркалу, после чего ты пригласил меня на маленькую оргию... Оказывается, я действительно выкурила сигарету: пачка распечатана, а фильтр валяется на балконе.

— И что же здесь странного? — рассмеялся Петр. — Человек может довольно активно действовать даже в сонном состоянии.

Лола медленно покачала головой.

— Если бы ты знал, как мне хочется в это поверить.

— Кто же не позволяет? Старайся.

— Ты и не позволяешь. А память мне не изменяет. Я помню даже такой нюанс, как несколько капель, упавшие из твоей ручки в мой бокал. Ну, и все, что за этим последовало... А тебе что-нибудь снилось?

Молодой человек жизнерадостно расхохотался.

— Какие капли, какая ручка?! Беби, ты определенно что-то путаешь. А что касается снов... Всю жизнь завидовал людям, которые ухитряются чтото видеть во сне. Правда, в детстве я частенько «летал», чуть ни в космос... Потом прошло.

— А тебе никогда не приходило в голову, что кто-то может... воспользоваться твоим телом?

Брови инженера поползли вверх.

— То есть как это? Зачем? Впрочем, я всегда готов предоставить его в полное твое распоряжение.

Лола нахмурилась.

— Пожалуйста, не нужно делать из этого балаган. Мне кажется, все обстоит много сложнее и... серьезнее. Ты спрашиваешь — «зачем». Я постараюсь ответить: для сбора информации о жизни не Земле...

— Хм-м, странно. Послушай, малыш, только не сердись. Не наведаться ли нам к психоаналитику?

— С этим всегда успеется. Пожалуйста, не перебивай, выслушай. Допустим, кто-то хочет узнать обо всем, что делается у нас, как говорится, из первых рук: увидеть все нашими глазами, прочувствовать нашими органами чувств, пожить нашей жизнью. Можно заранее с полной уверенностью сказать, что условия на иных мирах в чем-то должны отличаться от наших, земных. И, следовательно, внешние формы живых существ могут быть иными. Значит, их наблюдатели, которых они пошлют к нам, сразу же окажутся в положении «белых ворон», перед которыми мы станем изо всех сил «казать себя» с наиболее выгодных сторон. Если вообще позволим им изучать себя, свои порядки, взаимоотношения... Вспомни хотя бы точку зрения Смита на этот счет. Только и это еще не все, Наши условия могут оказаться для них просто неприемлемыми, настолько различными могут оказаться биологические циклы... А тогда,..

— Брось, малыш! — отмахнулся инженер. — На эту тему написано уже столько фантастических бредней, что ты, по меньшей мере, не оригинальна. И с чего это тебе могло прийти в голову такое?

Лола молча поднялась, подошла вплотную и, положив пальцы на лоб Петра, нажала в центре.

— Не больно?

— Абсолютно! А с чего это вдруг?

Лола коротко вздохнула, убрала руку.

— Так... не знаю. Между прочим, я чертовски проголодалась.

— Вот это мне уже нравится, — рассмеялся Петр. — Созвонимся с остальными? Я готов сьесть бизона в сыром виде.

— У меня есть еще одно желание: я намерена основательно выпотрошить наших мальчиков, чтобы понять наконец, как это звезды могут быть живыми и разумными существами? Откуда и почему у них собственная цивилизация? И какое, в концето концов, место во Вселенной отводится нам, людям?

Говоря все это, молодая женщина внимательно следила за выражением лица инженера. Однако на нем читалось лишь снисходительное внимание, сдобренное нежностью, — и только.

«Мальчики», особенно Норман, являли собой довольно жалкое зрелище. Сэм, наглотавшийся перед вчерашней попойкой противоалкогольных таблеток, мучился головной болью, хотя и старался мужественно скрывать это обстоятельство. Прислушиваясь к собственным ощущениям Лола с удивлением констатировала, что ей-то пожаловаться абсолютно не на что. В то же время ее не покидало ощущение идущей откуда-то извне щедрой и мощной энергетической подпитки, заполняющей звенящую пустоту тела. В какой-то момент у нее мелькнула мысль о том, что она вообще могла бы обходиться без пищи, если бы эта подпитка не ослабевала... Пожалуй, врала она Петру, будто ей хочется есть: в действительности самым сильным ее желанием было как можно быстрее понять, что же все-таки, в конце-то концов, произошло с ней ночью? Конечно, объяснения Петра не выдерживают элементарной критики. Значит, ей остается надеяться только на Карла и Стива...

И Лола, до конца осознав, что вся эта честная компания ждет теперь только ее решения, — пить или ехать, — знаком подозвала кельнера и распорядилась с такой широтой, что четверо мужчин мгновенно оживились. Стив посмотрел на нее со щенячьей преданностью, Карл — с горделивой улыбкой (вот ведь какая у нас хозяйка!), Сэм — с уважением, Петр — с нескрываемой радостью.

Минут через десять завязалась непринужденная беседа, и Лоле не потребовалось делать особенных усилий, чтобы подтолкнуть ее а нужную сторону.

— Это правда, — спросила она с самым невинным видом, — будто футурологи предсказывают развитие науки по линии биологии?

— Eсли в биологию включить кибернетику, — поспешил оговорить Стив.

— Но и в таком случае биология без физики, — добавил Вольфсон, — останется на уровне знахарства.

Лола перевела взгляд на Петра — ей вдруг показалось, будто он тоже хочет высказаться на эту тему, В то же время откуда-то появилось чувство смутного беспокойства, оно стремительно разрасталось... Что-то изменилось? Но где, в чем? Она ничего не понимала, а беспокойство росло. Снова посмотрев на Петра, она вдруг поняла: сейчас будет говорить не он, точнее, не ее, а тот Петр, которого она видела... Во сне? С головы до ног прошла волна дрожи, — вот сейчас все может выясниться... Ну, хоть какой-то свет, проблеск истины, хоть немного...

— Я иногда сам себе задаю вопрос, — медленно заговорил Петр, и все головы тотчас повернулись к нему: — а есть ли у нас какая бы то ни было вообще наука? Какое бы то ни было знание, — я имею в виду такое знание, которое основывается на понимании. И, к сожалению, должен ответить на этот вопрос отрицательно.

«Да что он такое городит?» — ужаснулась Лола, оглядывая остальных. Она увидела обескураженную физиономию Стива, возмущенное лицо Карла, торжествующее — Сэма. Последний не замедлил высказать свое одобрение:

— Браво, юноша! Наконец-то я слышу разумные речи.

— Не радуйтесь преждевременно, — поморщился Петр. — То, что я намерен сейчас обсудить здесь, вряд ли понравится вам, Смит. Как и остальным. Так что заранее прошу извинить меня. Вся наша наука, все области нашего знания носят не разъяснительный, но описательный характер. Мы научились отвечать только на вопрос «как», но до сих пор, как и в самом начале пути, не сумели ответить ни на одно фундаментальное «почему?» А ведь именно этот вопрос человек задает себе, окружающим, природе — с пеленок и до глубокой старости. А если и отвечам, то довольно невразумительно: «потому, что таков закон природы». А вот почему он именно такой, а не какой-то другой? Тут мы бессильны... В самом деле, почему тела притягиваются друг к другу? Существует множество гипотез, но ни одна из них не в состоянии нас удовлетворить. Почему жизнь появляется и развивается вопреки всем, известным нам сегодня, законам природы? Или мы просто не знаем какого-то главного закона, по которому она развивается? Мы научились писать головоломные, многоэтажные уравнения, но по-прежнему не в состоянии создать простейшее одноклеточное существо. В то же время природа, не зная математики, берет любые интегралы, щелкает дифференциальные уравнения... Не решая их. Значит, мы знаем много... Никому не нужного. И еще: я немного неточно выразился вначале: наша наука носит не описательный характер, — это звучит слишком мягко. Более точно: это наука разрушения, но не созидания.

— Но ведь мы созидаем целый мир — мир второй природы! — возмутился Вольфсон. — Мы усиливаем свои возможности во всех направлениях именно за счет того, что познаем законы природы, используем их в своих интересах. Что-то вы, Петр, не то говорите... Вы не рационалист!

Молодой человек показал ему ладонь.

— Мир второй природы, — вещества, которых в ней нет, механизмы... Мир второй природы, который губит природу первую. В том числе и нашу, человеческую природу, наше естество! Мы засоряем атмосферу и океаны, губим планктон, разрушаем почвенные покровы, в великом ассортименте производим самые разнообразные яды, накапливаем расщепляющиеся материалы... Зачем? Чтобы спилить сук, на котором сидим? И это — рационализм?

Лола растерянно переводила взгляд с Петра на Сэма, который не высказывал вслух своего одобрения, но явно начинал благоволить к молодому человеку. Что же это?! Неужели Петр, — ее Петр! — таким вот образом пытается загладить свою «вину» перед Сэмом! Но ведь это... Это просто низко!

Она совсем уж было собралась осадить его, пристыдить, но тут Пётр повернулся к Сэму.

— А теперь поговорим о вас, мистер Смит. Если я правильно понял, вы разделяете в некоторых отношениях высказанную мной точку зрения на современную науку и технический прогресс с его негативными сторонами. Но вы не хотели согласиться со мной в том, что вина за такое положение дел падает не столько на науку и прогресс технической мысли, сколько на социальную отсталость человечества, его разобщенность. Вы отказались обсуждать этот вопрос... Хорошо, подойдем теперь с другой точки зрения. Не кажется ли вам необходимым, чтобы кто-то, пусть даже со стороны, внес в развитие современной научно-технической мысли некоторые коррективы? Что-то вовремя подсказал?

— Даром? — иронически улыбнулся Сэм.

— Представьте себе, совершенно безвозмездно. Ну что, скажите, может понадобиться от нас Солнцу, звездной цивилизации в целом? Что могут они взять у нас — для себя? А если это будет не Солнце, а какая-то другая, пусть даже гуманоидная цивилизация, ушедшая далеко вперед по сравнению с нами? Ведь ее возможности, ее энергетические и информационные ресурсы ни в какое сравнение не могут идти с нашими! Нет, не этого вы опасаетесь, мистер Смит, когда уверяете, что нес могут «поработить». Во всех комиссиях по контактам с внеземными цивилизациями сегодня можно услышать «трезвые» голоса, которые призывают людей «сидеть и не чирикать». Вы и вам подобные стараетесь сохранить отнюдь не автономию земной цивилизации, вы печетесь не о биосфере и не о науке. Вас, в первую очередь, беспокоит перспектива потери власти. Вы боитесь, как бы кто-то не принялся «судить по справедливости», не растолковал людям, как им следует поступать с вами, чего вы стоите в действительности.

Сэм хотел было сказать что-то, но, взглянув на Лолу, — молодая женщина стерегла теперь каждое его движение, как кошка стережет пойманную мышь, — передумал. Он залпом допил свой виски, скорчил презрительную мину.

— В самом деле, — задумчиво сказал Вольфсон, — наука будет только благодарна за любое позитивное знание, от кого бы оно ни шло. И пусть даже это будет не даром. Я почти уверен, что подавляющее большинство людей согласится принять на себя определенные обязанности за такую вот информацию.

— «Определенные обязанности»! — не выдержал Сэм. Он поднял вверх обе руки, потряс ими в воздухе, лицо его исказилось. — А как их прикажете понимать, эти ваши «обязанности»? Не заставят ли вас делать то, чего вам совсем не хочется? Почему вы так уверены, что любая цивилизация, обогнавшая нас в своем развитии, обязательно должна быть гуманной, преисполненной к нам самых нежных материнских чувств? Это же верх наивности!

— Нет! — жестко сказал Петр. — Это не наивность, мистер Смит. Это даже не высшая математика, а простая арифметика. Вам должно быть отлично известно, какие средства вкладываются сегодня правительствами различных стран в освоение Ближнего космоса. Надо полагать, выход в Дальний космос потребует таких колоссальных затрат, которые заведомо не по силам одному государству, — для этого понадобятся усилия всего человечества. Ни один частный предприниматель в Штатах не в состоянии взять на себя расходы по освоению Ближнего космоса — это под силу лишь государству. То же самое и здесь. Но объединить людей могут только высокие идеи — те самые гуманные идеи, в которые вы никак не хотите поверить. Точнее, вы верите в них, но боитесь их, ибо они, их торжество будут означать конец господству вашей «демократии», «свободе частного предпринимательства». Именно поэтому любая цивилизация, вышедшая в Дальний космос, не может не быть гуманной. В силу самой своей природы она не может творить никакого насилия над мирами, которые будут достигнуты ее посланцами, как бы ни отстали от них в своем развитии разумные существа этих миров. Нет, никто не станет покушаться на их свободу. Но платить все-таки придется, здесь вы отчасти правы. Но не торжествуйте раньше времени! Платить приходится за всякое знание, от этого никуда не уйдешь. Узнавая что бы то ни было, человек осознает и необходимость поступать определенным образом, Может быть, даже не так, как поступал до сих пор, как привь к поступать, считая линию своего поведения единственно возможной и правильной. Но разве это будет означать, что свобода людей окажется ущемленной? Отнюдь. Свобода — это осознанная необходимость, но никак не возможность поступать «как угодно и вопреки всему». Такое понимание свободы — это анархия, верный путь к гибели. И если нам объяснят, что до сих пор мы делали что-то не так, как нужно, что того-то и того-то делать нельзя ни в коем случае; если мы это поймем и глубоко осознаем, а затем подчинимся голосу собственного разума, будет ли это означать, что наша свобода оказалась «ущемленной»? Конечно же, нет! И совсем не этого вы боитесь, позволю себе заметить еще раз. Вас приводит в ужас мысль о том, что люди, прозрев, отнимут у вас вашу свободу — свободу помыкать ими, навязывая большинству волю меньшинства,

— Раньше я считал вас «розовым», — сквозь зубы процедил Смит. — А теперь убедился, что зы совершенно, абсолютно «красный»!

— Довольно! — хлопнула Лола по столу так, что бокалы подпрыгнули. — Хватит, надоело. Не будем лезть в политику и гадать о будущем: какое оно. Придет — посмотрим. А пока мы живем в сегодняшнем дне, объясните, какое отношение имеет физика к биологии?

— Здесь Карл прав, — сказал Норман. — На этот счет у него есть кое-какие интересные мысли. Но все это слишком специально, да и весь этот разговор не для дам... Ну, что, Лола, известно тебе о коллапсирующих образованиях?

Лоле показалось, будто в голове у нее ярко вспыхнула и тотчас погасла лампочка. И тут же, отвечая, с удивлением прислушалась к собственным словам: да она ли говорит это?

— Кое-что известно, Стив. В частности, я знаю, что механизмы физического коллепса лежат в основе зарождения и развития всех форм жизни на любых мирах, в космосе. Но вот детали...

Вольфсон поперхнулся содовой, Норман открыл рот, Петр широко улыбнулся, а Сэм поставил бокал и подался вперед всем телом.

— И ты... сумеешь пояснить эту мысль? — спросил физик.

— Я ведь сказала, что о подробностях хотела бы узнать от вас, Карл. Только, пожалуйста, попроще. И, если можно, смешно: так до меня быстрее доходит.

Вольфсон помотал головой, рассмеялся и, обращаясь к Норману, объявил:

— Воистину, эта журналистская братия обладает сверхъестественной проницательностью! Ведь мы с тобой, Стив, разговаривали на эту тему без свидетелей, да и то раза два, не больше? В литературе ничего подобного тоже пока нет... Гак откуда же? — он снова повернулся к молодой женщине.

Лола пожала плечами.

— Какое это имеет значение? «Идеи носятся в воздухе» и... Могут даже присниться. Так что же это за штука и как она работает?

— Если бы мы сами знали, все и до конца, — усмехнулся физик. — В том-то и вся беда, что никто из живущих на нашей планете не видел этих самых коллапсирующих образований. Не видел по тому, что это принципиально невозможно: они поглощают все виды электромагнитных волн, в том числе и в диапазоне видимой части спектра. Так что если мы попытаемся осветить такое образование, оно поглотит, всю посланную к нему энергию, ничего не отразив. Это и есть «черная дыра». А если бы луч света зародился на поверхности такого образования, он тотчас вернулся бы вспять — его не выпустило бы сверхмощное гравитационное поле Смешного тут, конечно, маловато, но я постараюсь Тебе приходилось когда-нибудь бывать в «комнате смеха»? Десятки вогнутых и выгнутых волнистых зеркал искажают твое изображение, люди покатываются от смеха: количество информации измеряется степенью ее неожиданности, — в этом один из основных секретов смешного,

— Интересно! — улыбнулась Лола. — Значит, жизнь, это что-то сродни юмору? Только что-то здесь до меня не доходит.

— О, сейчас ты поймешь! — пообещал физик. — Любое коллапсирующее образование «заглатывает» из среды материю и энергию. Какая-то часть этой энергии используется внутри, преобразуется е энергию сверхмощного гравитационного поля и как бы выплескивается наружу. В этом отношении «черные дыры» можно рассматривать как трансформаторы энергии: все вообще виды энергии они превращают в ее высшую форму — в энергию гравитационного поля, которая может быть использована по любому назначению. Но одновременно с преобразованием видов энергии идет и процесс обработки информации. Ведь всякая энергия несет на себе определенную информацию о том, что делается в среде, вокруг коллапсирующего образования. Как известно, ни одно дело, ни один процесс не может идти без каких-то срывов, ошибок, издержек, а потому далеко не всегда в конечном счете получается так, как хотелось бы, наилучшим образом. Вот эта информация — о том, как идут процессы, что из этого получается, — и поступает в коллапсирующее образование. Это — объективная информация, отражающая истинное положение дел. После обработки и переработки всего, что поступило внутрь, достигается оптимальное расположение структуры, возникают определенные каналы связи. Иными словами, внутри коллапсирующего образования отражается улучшенный вариант движения материи в окружающей среде. И вот информация о таком улучшенном варианте выносится в среду гравитационным полем, воздействуя на компоненты среды и организуя их во все более сложные и совершенные системы. В том числе живые, мыслящие. Вот так и получается, что колпапсирующие образования — это «комнаты смеха» наоборот: они выравнивают кривую действительность. В коллапсирующее образование вносится информация о ненормальном положении дел в среде, а из него выносится информация о том, что нужно делать и как, чтобы положение нормализовалось.

— Да это целая кибернетическая система, со входом и выходом! — поразилась Лола.

— О! Это самые совершенные кибернетические системы, возникшие естественным путем, без всякого вмешательства со стороны человека или каких-либо сверхъестественных сил. Сегодня мы предполагаем, что могут существовать и элементарные коллапсирующие частицы, которые служат основой для возникновения всех вообще системных объектов микро-, макро— и мегамира; что могут существовать и коллапсирующие звезды, которые организуют движение в ядрах галактик, движение материи в рукавах спиралевидных галактик. Но между двумя этими крайними полюсами — от элементарных коллапсирующих частиц до звезд — может существовать целая иерархия коллапсирующих объектов, организующих самые различные по величине и функциям системы. Принцип физического коллапса лежит в основе всех явлений жизни, мышления и сознания. Мы с Норманом обсуждали эти проблемы лишь поверхностно, однако пришли к выводу, что жизнь, как высшая форма движения материи, не просто может, но должна возникать и развиваться до высших форм повсюду — и в космическом пространстве, нa звездах, на любых планетах. А вся информация, которую удается собрать этим формам за время своего существования, остается...

— В планкеонах, — сказала Лола. — Это я тоже где-то слышала. Уничтожается лишь форма, личность. Остается сущность, которая может служить для возникновения новых форм. Даже в «улучшенных вариантах»... Бр-р-р! До сих пор все логично, Карл. И все-таки: нельзя ли немного подробнее о звездах? С вашего позволения...

Она долила себе в бокал, плеснула Вольфсону.

Физик выпил, не поморщившись, и продолжал:

— Когда-то я верил, будто всякая звезда — это длящийся миллиардами лет термоядерный взрыв. Но! Что есть звезда? Прежде всего, это некоторая система. А что есть система? Это есть некоторое конечное множество материальных образований или символов, централизованно функционирующее на основе энергетических или информационных связей, устойчивое во времени... Улевливаешь главное? Это определение распространяется на все вообще системы, в том числе и живые: бактерии и растения, людей и животных, цивилизации и звезды.

— И галактики? — тихо спросила Лола. Вольфсон удивленно посмотрел на нее.

— Да. Почему нет? Если звезды не просто перерабатывают и используют информацию о положении дел в среде в собственных интересах, для оптимизации внутреннего движения, но и обмениваются информацией друг с другом.. Почему бы нет? Мы ищем следы деятельности, признаки наличия в космосе неведомых цивилизаций. А кто сказал, будто природа за миллиарды и миллиарды лет не сумела создать ничего более совершенного, чем двуногое из отряда приматов? Ничего умнее и прекраснее нас? Кто сказал?! — Вольфсон грозно оглядел присутствующих и величественным жестом полководца отпустил подскочившего было кельнера. — Могущественнейшая, совершеннейшая, существующая миллиарды лет и не собирающаяся погибать цивилизация — вот она! Перед твоими глазами, — только не поленись задрать голову! И лишь один из ее представителей создает на нашей планете жизнь, развивает ее и совершенствует, наставляет на путь истинный. А мы только вчера научились понимать его язык, только вчера прозрели... Н-но! Где же тогда наше действительное место, кто мы и что? И что мы можем?

Норман опрокинул в себя очередную порцию и, набычившись, глянул на Вольфсона.

— М-мы можем все! — изрек он, потом икнул и прикрыл рот ладонью. — Потому что у нас есть исполнительные органы, с помощью которых мы переносим себя в пространстве, изменяем среду в своих интересах, калечим себе подобных, а иногда даже и лечим. Смотри, Лола, сейчас от его звездной цивилизации полетят клочья. Пусть этот старый дуралей пояснит нам: где у звезд исполнительные органы? Их нет! Наше Солнце, как и любая звезда, жестко привязано к своей орбите и не вольно менять свое положение относительно других звезд. У него нет ни ног, ни крыльев. Идем дальше. Чтобы быть разумным, нужно учиться направленному влиянию на компоненты среды. Чем? У Солнца нет рук. И, следовательно...

— Ты забываешь о силовых полях, — сказал Вольфсон. — Они простираются как угодно далеко. Туда, куда не дотянется никакая рука. Разве ты упрячешь ее обладателя в космический корабль и отправишь за тридевять небес. И руки Солнца... До будет тебе известно, Стив, что звезды практически не только касаются друг друга своими силовыми полями, но поля эти идут «внахлест». С помощью таких полей они взаимодействуют друг с другом, передают необходимую информацию, управляют движением планет и развивают на них те или иные формы жизни. И еще: для того, чтобы умнеть, накапливать и перерабатывать информацию, совсем не обязательно болтаться в пространстве вкривь и вкось. За миллиарды лет своего существования звезды проходят немалый путь и, надо полагать, набираются впечатлений предостаточно. Им есть о чем порассказать друг другу. Например, поделиться мыслями о созданных ими микробах, мнящих cебя вершиной мироздания только потому, что они не в состоянии воспринять нечто, стоящее на несколько порядков выше их самих, находящееся выше их разумения. Н-но! Будем логичны и последовательны до конца. Зачем мы можем понадобиться звездам? Кого или что видят в нас — потенциальных исполнителей их воли или потенциальных противников?

— Вот именно! — подобрался Сэм.

— Сейчас я отвечу, — повернулся он снова к Лоле, будто вопрос этот исходил именно от нее. — Звезды могут видеть в создаваемой ими жизни любые потенции — и злые, опасные для звезд, и добрые, способные как-то послужить интересам их цивилизации.

— И-эк хватил старик! — крякнул Норман, снова наполняя свой бокал. — Леди и джентльмены, соблаговолите обратить внимание на то, как завирается сей высокоученый муж: то у него в центре любой и всякой жизни — планкеоны, коллапсирующие образования вообще; то жизнь создают звезды. Как говорится, концы с концами...

Вольфсон вздернул вверх подбородок.

— Считаю вообще ниже своего достинства отвечать на злопыхательские выпады этого недоучки, игнорирующего основы диалектического мышления. Лола, что ты думаешь по этому поводу?

— А я думаю вот что, — медленно ответила женщина, глядя в свой бокал, покачивая им из стороны в сторону. — Мне рисуется такая вот картина, и хотя она, может быть, идет вразрез с существующими гипотезами, но... Насколько мне известно, сегодня идет борьба между двумя гипотезами о происхождении нефти — минеральным и органическим. Думаю, вопрос ставится неверно. Молекулы непредельных углеводородов образуются в недрах планеты постоянно и кладут начало биологическому движению материи. Но собственно жизнь появляется только тогда, когда химическая эволюция ускоряется под действием информации, которая приносится лучами, силовыми полями звезды. И вообще, наверное, время зарождения жизни следует отодвинуть на миллиарды лет, — я Имею в виду начало реализации потенций материи, ее оживление: это время возникновения первых планкеонов, первого коллапсирующего образования. Все, что было потом, — это приспособление к условиям, которые складывались в той или иной колыбельке. Какая звезда заглядывает в люльку, какое солнышко, то и считается мамой, того и нужно слушаться... Так вот, Стив, это я все к тому, что вы ищете блох у Карла совсем не там: я не вижу противоречий.

— О! — поднял палец Вольфсон. — Что, Стив, слопал? Теперь я позволю себе продолжить эту мысль. Под организующими воздействиями звезды ускоряются процессы развития нервной системы, психики, социальных преобразований, все быстрее ведущих к возникновению более прогрессивных и совершенных общественных формаций...

— Ну да, психики! — хмыкнул Сэм. — То-то наши калифорнийские инспектора из года в год сообщают о том, как коррелирует рост преступлений и самоубийств с ростом активности Солнца!

Петр покачал головой.

— Все это — лишь часть истины, Сэм, а вы торопитесь с заключениями. Максимумы солнечной активности хорошо объясняются гравитационными воздействиями планет, они-то и вызывают мощные приливные волны. Период обращения Юпитера — самой массивной планеты системы — равен одиннадцати годам. Таков же в среднем и наиболее ярко выраженный цикл... Но все эти разговоры имеют весьма малое отношение к существу вопроса. Поэтому я советовал бы отложить наши словопрения до тех пор, пока мы не получим исчерпывающей информации от самого Солнца. Сейчас меня интересует другое. Вольфсон, вы тут заметили вскользь, будто человеческая цивилизация может представлять потенциальную опасность для Солнца. Как это понимать?

Лола почувствовала вдруг во рту какой-то странный привкус. Так бывает с человеком, когда он смотрит на предмет, окрашенный кричащей люминесцентной краской, — во рту возникает ощущение кислого или соленого... Потом она почувствовала страшную внутреннюю опустошенность, безразличие, сонливость. Несколько секунд еще пыталась бороться с собой, но за это короткое время успела увидеть и осознать, как поочередно склоняются вниз головы мужчин, — их будто придавил ворвавшийся сквозь распахнутое настежь окно мощный луч Солнца...

... Лола сразу поняла, где находится, и снова приняла это как нечто естественное, само собой разумеющееся. Только теперь она видела гораздо больше, чем в первый раз. Вместе с тем, это видение было несколько странным — непрозрачные с первого взгляда стены все больше светлели, делались все более прозрачными, открывая все более широкие перспективы. И повсюду — вверху и внизу, со всех сторон ее окружали большие и маленькие помещения, переходные коридоры и громадные залы, где мог бы, кажется, разместиться небольшой городок. Все это представлялось каким-то ажурным, призрачным и, в то же время, удивительно гармоничным, пронизанным единым замыслом.

А где-то там, очень далеко — черные провалы космоса, мириады сверкающих звезд.

Она видела себя в центре громадной сферы, в сводчатом зале, устланном плитами из мягко пружинящего под ногами материала. Откуда-то пришло безусловное убеждение, знание: это — тот же космический корабль, посланец неведомой цивилизации, представитель звезд...

— Здравствуй, Лола!

Она быстро оглянулась и увидела перед собой уже знакомую женщину, появившуюся за ее спиной неслышно, будто из ничего «Третий глаз на месте, все в порядке, — они!» — мелькнула мысль, заставившая тут же улыбнуться: «Хорош порядок!» Улыбнулась и женщина. Она была все той же и совсем иной. Если при первом знакомстве лицо ее казалось бесстрастной маской, то теперь было оживленным сверх всякой меры. Все его мышцы, черты переливались, словно ртуть, отражая стремительный бег мыслей, смену эмоций. Лола уже через несколько секунд почувствовала усталость — так быстро сменяли друг друга выражения легкой иронии и бесшабашного веселья, сосредоточенного внимания и затаенной грусти, озорного лукавства...

Не было только одного — безразличия.

Лола сделала шаг навстречу.

— А я могу знать твое имя?

— Зови меня так: Эо. Я должна извиниться перед тобой. Мы уже вторично совершаем маленькое насилие, забирая тебя сюда без предварительного твоего согласия. Дело в том, Лола, что ты очень нужна нам и... мне лично. Но у тебя куча вопросов, на которые я должна ответить. У тебя не должно создаться впечатление, будто ты просто спишь или имеешь дело с какими-нибудь магами и волшебниками, с чем-то сверхъестественным, с чудом.., Спрашивай.

— Где Петр?

Лола сама удивилась, как это могло у нее вырваться? Только что на уме было совсем другое: она ведь знала, что вот сейчас, сию минуту получит исчерпывающее объяснение всем этим фокусам, и вдруг... «Где Петр?».

Эо улыбнулась.

— Я рада, что мы не ошиблись: эмоциональная сторона не подавлена логическим мышлением. А это — основное условие гармоничного развития... Итак, отвечаю на самый главный и важный вопрос: Петр в настоящее время находится у руководителя нашей экспедиции, но скоро присоединится к нам. А теперь займемся мелочами и деталями. Что бы тебе хотелось понять прежде всего?

Лола нахмурилась, пытаясь снова собраться с мыслями, потом рассмеялась, махнула рукой.

— Для начала: как я тут очутилась? А все остальные вопросы ты отлично знаешь сама, ведь я для тебя, должно быть, совершенно прозрачна... Так, букашка на ладони твоего интеллекта.

Эо мгновенно посерьезнела, отрицательно покачала головой.

— Это далеко не так, Лола. Для меня, как и для любого из нас, ты бесконечно сложна, хотя мы и в состоянии видеть и осознать некоторые детали, динамику и общее направление твоего мышления. Теперь относительно твоего перемещения в пространстве. У вас это известно как телепортация, — в свое время мы осторожно подбросили вам эту идею, и она нашла благодарную почву. Пока, к сожалению, только в фантастике. Да и то далеко не все в вашем времени согласилиcь признать такую фантастику научной. Я постараюсь объяснить тебе самую суть и как можно проще. Взгляни на мою руку, пощупай. Плотная, вполне вещественная, не так ли? А ведь это — всего лишь иллюзия, пространственно-временная иллюзия. Ты знаешь, что расстояния между протонами и электронами в атоме относительно размеров этих частиц пропорциональны расстояниям между планетами и Солнцем. Между ними — вакуум, заполненный различными видами энергии. Вещество во Вселенной концентрируется в точках, между которыми — океан свободной энергии... Благодаря быстрому вращению электронов вокруг ядра наши чувстве воспринимают «плотную поверхность»; так быстро вращающиеся лопасти вентилятора воспринимаются нашим зрением как сплошной прозрачный диск, хотя сквозь него, не нарушая целостности лопастей, можно пропускать другие тела, если делать это в строго определенные промежутки времени... Между всеми телами и частицами в любой системе существуют не только энергетические, но и информационные связи. Ваша рентгеновская аппаратура позволяет видеть отдельные органы, косщ. А гравитоскоп позволяет нам высвечивать энергетические связи, информоскоп — связи информационные. Мы имеем возможность получить чисто кибернетическую картину любой материальной системы — ее каналов связи, информации и управления. А потом с математической точностью описать все ее параметры и воспроизвести в неограниченном количестве копий, дублей, способных к накапливанию и переработке информации и не теряющих связей с оригиналом.

— Так я — дубль? Я здесь и одновременно.. там?!

Эо улыбнулась.

— Тебе еще трудно смириться с таким положением эмоционально, хотя логически ты уже приняла его. Ну, со временем все уляжется. Да, ты одновременно существуешь в двух точках пространства, хотя твое сознание активизируется лишь в одной из них. Здесь. Луч энергии, который усыпил тебя там, отразившись, доставил сюда твою копию практически мгновенно. На объекты с вырожденной гравитационной массой не распространяются запреты теории относительности.... Однако не будем пока лезть в эти дебри. А сейчас придется огорошить тебя еще одной новостью: ты, Лола, — это я. Или я — это ты, но только через много, очень много лет. Цифры не имеют принципиального значения. Главное: все мы — это вы.

Лола покрутила головой, зажмурилась.

— А все-таки: столетия? Тысячелетия? И как это может быть?

— Ну, скажем так: через какое-то количество времени, которое понадобится вам для прохождения определенных ступеней разлития и накапливания достаточного количества информации. Если теперь я забегу немного вперед и попытаюсь объяснить тебе сложную структуру времени, послойно свернутого в спираль, ты поймешь, но тут же и забудешь, — просто в силу своей неподготовленности. Поверь пока просто так, на слово: время может останавливаться или совершать громадные скачки, трансформироваться в пространство и обратно, выделяя громадное количество энергии или запасая ее; пятиться назад... Свойства зеркально-симметричного и информационного пространств таковы, что оказавшиеся там объекты могут двигаться параллельно самим себе, навстречу себе самим или от себя самих.

— Может быть, все это и так, — сказала Лола, — но меня беспокоит такое вот обстоятельство: пока я торчу здесь в качестве дубля, что может натворить без моего ведома оригинал?

— Ну, эти опасения необоснованны, — улыбнулась Эо. — И это одна из иллюстраций к тому, что я говорила о времени. Сколько бы времени ты ни пробыла здесь, обратно ты вернешься в ту же секунду, из которой мы взяли тебя сюда. Ни ты, — я имею в виду твой оригинал, — ни твои товарищи ничего даже не заметят. Сейчас ты находишься в нашем, свернутом времени объекта с вырожденной гравитационной массой... Как нагляднее тебе объяснить это? Ты должна знать, что собственное время объекта, скорость которого приближается к скорости света, замедляется. А при достижении светового порога обращается в нуль; на засветовых скоростях начинает течь вспять... Конечно, не в том смысле, что все события идут вспять, — само время как бы запрессовывается вмещая в себя события все более отдаленного прошлого. Вы — одна из частей нашего далекого прошлого. Я имею в виду ваше время.

— Значит, вы научились путешествовать во времени?

Эо прикрыла глаза, гася и пряча какую-то искру от внимательного взгляда Лолы.

— Нет ничего, чему человек рано или поздно не сумел бы научиться... Конечно, не сразу, и далось нам это нелегко. Было много ошибок и срывов. В вашем времени существует несколько ошибочная точка зрения. Вы считаете, будто любое вмешательство в прошлое может привести к изменениям, а то и к существенным потерям в будущем. И запрещаете героям своих фантастических произведений такое вмешательство. В действительности время обладает не только инерцией, но и способностью выравнивать любые негативные изменения, имевшие место в прошлом. Ваш мир развивается не сам по себе и не сам в себе: любые явления, способные так или иначе привести к патологиям в будущем, как бы корректируются влиянием космического окружения. И не имеет никакого значения, возникли они «сами по себе» или явились результатом вашего вмешательства в собственное прошлое, — все будет так, как должно быть, все выправится в соответствии с законами и интересами развития более обширной системы, в рамках которой существует ваш мир... А теперь я открою тебе еще один секрет. В вашем времени говорят о следах, оставленных на вашей планете космическими пришельцами — вашими братьями по духу и разуму, которые почему-то очень похожи на вас... Странно, не правда ли? Так вот; Лола, это не следы пришельцев: это ваши собственные следы, оставленные вами же (или нами), прилетавшими из вашего будущего и нашего настоящего в наше прошлое. Это — печальные следы... Почему — я расскажу потом. Ты хочешь знать, зачем мы продолжаем такие экспедиции, если накопили достаточно горький опыт?

Лола пожала плечами.

— Я ведь сказала, что ты заранее знаешь мои вопросы.

— Просто я опасалась наскучить тебе. Конечно, я сужу со своей точки зрения: для вас должно быть внове то, что нам самим давно yже кажется тривиальным. Так вот, пришло для нас время, когда мы поняли, что некоторые наши ошибки, допущенные в прошлом, подлежат коррекции. В противном случае программа нашего дальнейшего развития может оказаться под угрозой срыва. Сегодня у вас все еще пытаются лечить людей, обращая основное внимание на следствие, а не на причины, вызывающие болезнь. Для нас же было ясно, что коррекция генетического кода должна проводиться не в нашем настоящем, а в прошлом. Иными словами, мы должны были вернуться к собственным истокам, совершить путешествие во времени, чтобы определенным образом повлиять на события прошлого, исключив некоторые ошибочные действия, страшные последствия которых не в состоянии выправить даже инерция времени и космические влияния... Так мы оказались в вашем времени. Мы были намерены провести полную перестройку не только цивилизации, но и развития всей жизни на планете. Все было продумано, Большой мозг выдал оптимальный вариант... Но ты запретила его.

— Я?! — поразилась Лола.

Эо рассмеялась:

— Не только ты. Вы сами нашли в себе силы осуществить необходимую перестройку, встать на верный путь, сумев вырваться в высшие информационные измерения. Здесь сработали космические механизмы, универсальные законы развития всех вообще цивилизаций. Однако наша помощь в какой-то степени все еще необходима. Когда я сказала, что «ты запретила», я имела в виду и себя. И не только тебя и себя, но и всех вас и нас. Большой мозг может ошибаться, ведь мы снабжаем его, как правило, устаревшей информацией. Гаал, который был нашим представителем и жил среди вас долгое время, подтвердил, что таких, как ты, среди людей очень много; что в вашем времени уже многие народы и страны вырвались в будущее. Это случилось совсем недавно, а мы основывались на информации, накапливаемой тысячелетиями... Единственное, на что мы теперь имеем право, — это осторожная подсказка, И то лишь с вашего согласия.

— Меня интересует еще один вопрос, чисто теоретического характера, — сказала Лола. — Если позволишь...

— Да, я знаю, — верный признак начала единения. Хорошо, я постараюсь ответить тебе, хоть это будет и не ко времени. Для того, чтобы преодолеть световой порог, совсем не обязательно двигаться в пространстве, куда-то такое лететь. Есть ведь еще и другой вид движения — вибрация, колебательное движение. «Шаг на месте». Ты замечала, как замедляется, каким емким делается время, если ты переживаешь что-то значительное, радостное, захватывающее тебя без остатка? Каждый миг будто ширится, делается весомей, вмещая в себя великое множество чувств, мыслей! В то же время бесцельное, скучное и однообразное существование оставляет в тебе ощущение стремительного бега часов, дней, месяцев, лет. Они просачиваются, как песок, как вода, сквозь пальцы, не оставляя следа. Они мчатся мимо тебя, и мчатся тем быстрее, чем медленнее живешь ты сама... Но в таких вот субъективных ощущениях — иллюстрация вполне объективных явлений. Собственное время объекта может замедляться и в результате увеличения частоты его колебаний, вибраций. В то же время происходит частичное, постепенное вырождение гравитационной массы, а пространство, занимаемое таким объектом, для внешнего наблюдателя сворачивается в точку. Сейчас ты видишь себя внутри большого космического объекта, перед тобой — значительное пространство, громадные сооружения. Все это ты видишь изнутри. А если посмотреть извне, все это трудно будет увидеть даже при значительном увеличении: это всего лишь материальная точка, размеры которой стремятся к нулю. Правда, останавливаясь в вашем времени, мы оказались вынужденными создать вторую оболочку, но и ее размеры не превышают нескольких десятков метров. Ее, эту временную оболочку, вы и видите с поверхности планеты, лоцируете ее своими приборами.

Лола покрутила головой, усмехнулась.

— Может быть, все это и так. Но — никак не укладывается.

— Всему свое время, — сказала Эо. — А теперь я хочу представить тебе руководителя нашей экспедиции. Как ни странно, тебе придется знакомиться с ним заново. Гаал, вот Лола, о которой ты столько рассказывал нам, а мы — тебе.

Лола посмотрела в направлении, куда был устремлен взгляд Эо. Медленно, будто из густого тумана, перед ней материализовался высокий, стройный мужчина, в котором уже через несколько секунд она узнала Петра... Или это опять тот, с третьим глазом? Конечно — его обычные глаза приветливо улыбаются, третий смотрит внимательно, изучающе.

— Очень рад, — говорит Петр-Гаал протягивая ей руку.

«Любопытно, как все-таки я должна относиться к нему... здесь? — подумала Лола, машинально пожимая протянутую руку. — И зачем им этот третий глаз?»

— Зачем тебе третий глаз, Петр? — спросила она.

Глаз исчез. Молодой человек улыбнулся.

— Петр остался там. Точнее — вернулся туда. Я — Гаал, а в этой экспедиции время от времени пользуюсь гостеприимством твоего друга. Если тебя смущает этот глаз, ты больше его не увидишь. Смотри, теперь его нет и у Эо... А вот зачем он? В ходе эволюции разумные существа вырабатывают в себе способность не только пространственного, но и временного видения. Особенно такое зрение необходимо в свернутом времени, когда приходится наблюдать степень корреляции событий прошлого и будущего.

— Чтобы иметь возможность, в случае необходимости, влиять на причины в прошлом для изменения следствий в настоящем и будущем. Если инерция времени оказывается недостаточно эффективной и быстрой, — добавила Эо.

Лола подняла руку, ощупала свой лоб. Эо переглянулась с Гаалом, потом оба они рассмеялись.

— Я тоже хочу, — сказала Лола. — И у вас пусть будет. Мне было просто любопытно узнать назначение этого украшения... Скажите, а эта штука имеет какое-нибудь отношение к знаку браминской касты?

Гаал улыбнулся — немного грустно, иронически.

— Увы, самое непосредственное, — сказал он.

Третий глаз снова вспыхнул у него во лбу красноватым светом. И Лола, даже не поднимая руки и не прикасаясь к своему лбу, осознала, что видит совсем иначе: с пугающей отчетливостью, ясностью возникли вдруг образы прошлого, а рядом с ними — что-то совершенно непонятное, незнакомое, хотя она и поняла, что все это она видит в своем будущем...

— В самом начале эры победы над Временем, — продолжал между тем Гаал, — мы предпринимали довольно неуклюжие попытки проникновения в прошлое планеты, в прошлое человечества. Порой мы даже вступали в непродуманные, спонтанные контакты, надеясь привнести из своего времени в прошлое маскимум гармонии и порядка, высоких нравственных идей. К сожалению, в те времена ситуация для этого еще не сложилась, и единственное, чего мы добились — возникновения целого букета суеверий и предрассудков, часть которых послужила даже материалом для современных вам мировых религий. Нас обожествляли. Наша власть над материей, любые проявления этой власти рассматривались как нечто сверхъестественное. А те, которым мы надеялись передать хоть часть своих знаний, принялись слепо подражать нам внешне. И поскольку развить в них временнбе видение не представлялось в ту пору возможным, они принялись рисовать на лбу такой вот красный кружок... Почему именно красный? Глаз временного видения в темноте светится красным светом... У тебя пока нет больше вопросов? Тогда перейдем к главному. Мы взяли тебя сюда для того, чтобы сообщить: ты должна будешь принять в себя Эо.

Лола вздрогнула, — вот то, чего она до сих пор все время смутно опасалась...

— А почему «должна»? — спросила она с некоторым вызовом.

Гаал нахмурился, Эо потупилась.

— Я мог бы ответить предельно лаконично и просто: потому, что ты это уже сделала. Смотри...

Под его требовательным взглядом Лола сделали какое-то безотчетное усилие и вдруг увидела странную картину: Сэм собирается стрелять в Петра, она бросается на пистолет, изо лба Петра (или Гаала?) бьет сверкающий луч, потом Сэм куда-то исчезает... А вот она в лодке, на нее бросается какой-то мужчина, но она подставляет ему весло, а вторым наносит удар по корпусу, и этот незнакомый дядя (или нет, она же его отлично знает!) летит в воду... А вот она присаживается на корточки перед огромным псом, протягивает ему руку.. «Здравствуй, песик», — говорит еМу Лола. — «Здравствуй, Лола, — отвечает пес. — KaK поживает мистер Донован?» Все тонет в красноватом тумане, и Лола снова видит и слышит Гаала.

— Сразу же должен предупредить тебя, Лола: то, что ты видела — это не «судьба». Это твое будущее, причем ближайшее, но ты по-прежнему свободна. Как всегда, тебе представляется право выбора, и ты можешь избежать того, что видела. Для этого тебе достаточно сказать только одно слово: «нет». И в ту же секунду ты будешь там, откуда пришла сюда. Но мы верим, мы знаем, что ты не сделаешь этого. Почему — я постараюсь объяснить. Когда я говорю, что ты должна, я имею в виду твою человеческую сущность. Любое общество автоматически перестает существовать как система, как единое целое, когда его члены перестают осознавать, что у них гораздо меньше прав, чем обязанностей. В сущности, у настоящего Человека есть только одно право — жить. Но жить он обязан так, чтобы жизнь вокруг него и во времени становилась все лучше, все гармоничнее. Это и есть его главная обязанность, из которой проистекают все остальные. Перечислять их было бы слишком долго и утомительно. Каждый миг тебе предстоит решать большие или малые задачи, а жизнь идет без репетиций — сразу и «набело». По-видимому, ты поняла это. Ведь в противном случае Эо просто не было бы, а в этой реальности она является твоим продолжением во времени. То. что тебе теперь предлагается, — всего лишь некоторое раздвоение психики. Нам всем, а Эо в частности, для выполнения определенного круга задач в вашем времени нужна быстрота реакции ваших тел и вашего подсознания в обстановке, которая для нас является совершенно необычной. Ты же получишь знания и интеллект Эо, ее временное видение. Тебя беспокоит сам процесс слияния?

— Меня беспокоит другое, — сказала Лола. — Я ни-че-го не по-ни-ма-ю. Если мне под руководством Эо или вместе с ней предстоит в будущем что-то совершить, то это уже случилось в вашем прошлом. Вы что же хотите теперь, — чтобы это случилось как-то иначе, а то и вовсе наоборот, чтобы ваше время изменилось? Но ведь тогда в нашем настоящем уже не будет, а точнее — уже нет того, что нужно было бы менять? Где же тут элементарная логика?

— Ты рассуждешь слишком примитивно,— улыбнулся Гаал. — Позже ты поймешь, —что в свернутом времени говорить о будущем или прошлом просто нелепо. Здесь есть только теперь, включающее в себя все времена, — прошлое, настоящее и будущее. Смотри!

Он вытянул руку вверх и вперед. Оглянувшись, Лола увидела странную картину: громадный, из края в край здешнего «неба» светящийся цилиндр, описывающий плавную дугу в бархатно-черной мгле. Вокруг него навито множество больших и малых петель, сияющих отраженным от сверкающего цилиндра светом. Откуда-то, из невообразимого далека, — голос невидимой Эо: «Ты видишь нашу солнечную систему во времени, в створе около четырех тысячелетий. Из них относительно вашего «сегодня» три тысячи лет уже прошло, тысяча — в будущем. Перед тобой — следы прошлого и информация из будущего. Отсюда ты можешь стартовать в любой момент любого же из этих времен. И какое бы воздействие ты ни оказала на любой участок цилиндра или петли, система в целом станет нести на себе следы такого воздействия. Ты можешь увидеть в будущем какие-то результаты своего воздействия, не поддающиеся достаточно эффективному стиранию инерцией времени. Тогда отсюда же ты сможешь воздействовать на причину, — это гораздо легче и проще, чем ликвидировать нежелательные последствия процесса, вызванного данной причиной».

Видение исчезло, и Лола вдруг вспомнила: что-то подобное она видела уже неоднократно — фотографии ночного неба, когда обьектив аппарата веется открытым на всю ночь. Звезды на таких ртграфиях — уже не точки, а черточки. И на фотографиях ночных улиц: фары автомолей оставляют длинные ленты света. Да, она уже видела «спрессованное время»: мгновенное обозрение такой фотографии давало ей представление о движении тел в течение минут, Часов, целой ночи... Кажется, принцип ясен. Но как, все-таки, можно активно воздействовать из этого «вечного теперь»; пусть даже в интересах будущего?

Она не высказала вслух этого вопроса, но Гаал услышал.

— Я постараюсь объяснить тебе это на таком вот примере. Допустим, ты совершила когда-то поступок, который тебе лично доставил удовольствие, но принес много неприятностей другим людям. А ты заставила себя не думать об этом, чтобы снова м снова поступать таким же образом. Рано или поздно у тебя вырабатывается определенный стереотип поведения, четкая программа действий в определенных ситуациях. Но если ты уверена в необходимости корректировки, если ты желаешь ее вполне искренне, перед тобой открывается только один путь: вернуться к истокам, вновь пережить то, что было сделано на этом пути впервые, вопреки голосу собственной совести, глубокo раскаяться. Может быть, даже возненавидеть себя — ту «себя», которая впервые поступила таким образом, дала толчок к развитию порочной программы. Но механизм именно таков. В жизни каждого разумного существа бывают моменты, когда острота, вопроса становится предельной и человек понимает: теперь или никогда. От этого зависит очень многое, и не только для него лично. Поэтому еще раз говорю тебе: ты, Лола Брайтон, должна принять в свое сознание Эо — теперь или никогда. Решай.

— Я согласна. Не знаю только, как мы уместимся. Ну, вам, наверное, виднее.

Эо в то же мгновение исчезла. Последнее, что увидела здесь Лола, — прощальная, ободряющая улыбка Гаала.

... Та же улыбка — теперь yже приветливая — встретила ее на лице Петра. Наверное, он очнулся первым после их общего мгновенного беспамятства, Лола хорошо видела, что никто из мужчин не отдает себе отчета в случившемся. Да и в самом воздухе, казалось, все еще висел отзвук вопроса, заданного Петром Вольфсону: «... человеческая цивилизация может представлять потенциальную опасность для Солнца. Как это понимать?» Физик отхлебнул виски, поморщился.

— Не знаю, сумею ли я исчерпывающе полно ответить на этот вопрос. Если помните, в самом начале нашего знакомства с мистером Смитом он изрек такую фразу: «Своего ума не хватит — у Солнца в кредит войдем»... Я точно цитирую? — обратился он к Сэму и, дождавшись утвердительного кивка, принялся рассуждать. — В принципе это вполне возможно — погасить или взорвать звезду. Для этого нужно будет лишь подобрать соответствующие частоты и направленными воздействиями расстроить процессы координации термоядерного синтеза. Механика примерно та же, что и при воздействии проникающей радиации на генетические программы и метаболизм биосистем. А если нам таким способом удастся еще заставить звезду более интенсивно поглощать энергию и массу, чтобы вызвать преждевременное схлопывание, физический коллапс, уход ее «за горизонт событий». Но для этого нужно такое количество энергии... Нe говоря уж о предварительной теоретической работе...

— Вот оно! — завопил вдруг Сэм, тыча пальцем в физика. — Вот он вам — «технический прогресс» во всей своей красе! Ставлю сто против одного: он уже считает, прикидывает! Все они на один лад: им лишь бы была проблема, да поголоволомней! А вот что будет в результате ее решения, — дело десятое. Ишь, Солнце погасить!

— Ну и глупо! — неожиданно для самой себя сказала Лола. И в ту же секунду в ее сознании зазвучал голос Эо: «Разреши мне кое-что сказать им?» «Валяй, — согласилась Лола, усмехаясь. — Кажется, начинается... Выпить, что ли, по этому случаю?» «Не нужно портить аппарат, — снова раздался голос Эо, теперь в нем слышались нотки неудовольствия. — Это ж на двоих».

«Ладно, воздержимся», — поморщилась Лола, ставя бокал и прислушиваясь к словам, которые слетали с ее собственных губ.

— Я говорю «глупо» вам, Карл. Неужели вы думаете, будто звезда не станет защищаться от такого воздействия? Даже с пoзиций элементарнoй физики ваше предположение не выдерживает критики. Однако тем самым вы создаете энергетический мост, волновод, и вся грозная мощь первого же протуберанца, на несколько порядков превышающая количество посланной вами энергии, обрушится на планету! За несколько секунд Земля превратится в оплавленный булыжник, на ней не останется ни одной молекулы газа, влаги, не говоря уж о какихто сложных органических соединениях... Но я решительно отказываюсь понимать другое: зачем и кому ты задал вопрос, на который сам должен был ответить?

Последний вопрос был обращен к Петру, в результате чего все головы тотчас повернулись к нему. Молодой человек нахмурился, помолчал, будто прислушиваясь к чему-то в себе, потом медленно покачал головой. Лола понимающе улыбнулась ему — начавшаяся таким образом игра представлялась ей все более занимательной. Кто бы мог подумать, что таким вот странным способом представители иной, более развитой цивилизации станут говорить с землянами? И — еще того чудней: никакой не «иной» — их собственные потомки из своего прекрасного и расчудесного будущего, нисколько не смущаясь, станут учить уму-разуму своих достопочтенных предков... А вот «достопочтенных» ли? Какое, где и когда снискали они право на уважение? Но Петр уже выпрямился, поднял голову, набрал воздух, и Лола приготовилась слушать.

— Вопрос в самом деле был риторическим, — сказал инженер. — Мне просто хотелось направить беседу в определенное русло. В то же время я просто не имел права лезть со своими гипотезами до того, как выскажет свое мнение известный ученый... В. общем, мне кажется, положение таково. Присутствующим, я полагаю, известно довольно любопытное явление, не раз отмеченное астрономами. Случается, что целая галактика, подобная нашей, вдруг «гаснет». Впечатление создается такое, будто кто-то выключил рубильник и миллиарды звезд одновременно перестали излучать свет. Катастрофа? Да. Самая страшная из катастроф, которые могут постигнуть галактическое образование, включая все и любые порожденные им цивилизации. Механизм такого явления представляется следующим. В центре галактик находятся ядра, где энергия преобразуется в вещество. Образно — галактику можно было бы сравнить с амебой: она так же неспешно путешествует в Большом космосе, так же поглощает рассеянную в нем энергию, в продукты переработки возвращает в виде потоков протонов, которые разносятся по рукавам галактики и могут послужить материалом дли образования новых звезд и планетных систем, для подпитки существующих звезд. Но случается порой и другое: слишком много образуется вещества, и тогда оно не успевает распределиться по рукавам, а выбрасывается за пределы галактики в громадном взрыве. Рано или поздно кинетическая энергия выброшенной массы Исчерпывается, и тогда, подчиняясь полю тяготений галактики, выброшенные массы протонов возвращаются. Обладая собственным полем, они увлекают за собой все новые массы, ускоряются и на субсветовых скоростях устремляются в межзвездные пространства. Это и есть так называемые водородные облака. Они крайне разрежены, однако при таких скоростях последствия их воздействия могут оказаться грозными. Они могут, во-первых, нарушить обменные циклы звезд, в результате чего некоторые вспыхнут как Новые и Сверхновые, уничтожая жизнь на планетных системах и в космосе. Во-вторых, могут сорвать газовые оболочки с планет. Наконец, в-третьих, — надолго преградить доступ лучам звезды к поверхности планет, погружая в оледенение миры на долгие тысячелетия...

— Простите, все это — ваши гипотезы? — удивленно спросил физик, многозначительно глядя на Нормана. Но тот лишь ухмыльнулся, махнул рукой и долил себе виски.

Петр резко поднялся.

— Нет, мистер Вольфсон, это уже не гипотезы! Водородные облака, некогда выброшенные ядром нашей Галактики, сегодня возвращаются. Но то, что я вам сообщил, еще не самое страшное. Вы отлично знаете, что такое рост энтропии в замкнутых системах. Примите нашу Галактику в качестве относительно замкнутой системы, и для вас многое станет ясным. Мы-накануне энтропийного взрыва.

— Что значит «накануне»? — мгновенно трезвея, спросил Норман.

— Через двести-триста лет общая масса вещества в нашей Галактике может превысить критическую, — тихо сказал Петр. — Сначала наиболее массивные звезды, а потом и вся Галактика в целом коллапсируют. Откуда-то со стороны, из других галактик, астрономы получат возможность наблюдать «выключение» нашей Галактики... Вы представляете, что это означает?

Вольфсон откинулся на спинку кресла, снял очки, снова надел.

— Гибель... всего?

— Ну, может быть, не совсем так. Мы ГОВОРИМ: коллапс — это транспорт.

— А кто эти «мы»? — вкрадчиво вопросил Сэм. И что эти «мы» способны нам предложить?

Лола и не заметила, как подкрался вечер. В ресторане не спешили зажечь верхний свет — людей в эти часы бывало немного, и администрация решила создать обстановку тихого интима перед разнузданной ночной оргией... Лоле вдруг показалось, что в полумраке сверкнул огненно-красный глаз Гаала.

— «Мы» — это вы, — резко бросил он Сэму. — Мы все... Но если позволите, я закончу мысль.

— Да, да, это весьма интересно! — живо откликнулся Вольфсон.

— Звезды создают и развивают различные формы жизни, в том числе и планетарные, с далеко идущими целями, — продолжал Петр. Солнечная система, как известно, находится в слабом внешнем продолжении одного из галактических рукавов. Дальше простирается океан межгалактических пространств, — океан Хаоса, из которого на нас движется цунами водородных облаков, грозящее энтропийным взрывом и коллапсом. Выдержать и отразить удар этой волны, выстоять во что бы то ни стало — такова главная жизненная задача цивилизаций внешнего круга. В том числе и человеческой. Мы должны создать энергетический барьер достаточной мощности, а для этого... Для этого человечеству понадобятся источники энергии, освобождаемой в распаде плaнкеонов. Время не ждет! Для полного единения разумных есть лишь один путь. И лежит он через информационную революцию.

— Может, хватит с нас революций? — вопросил Сэм. — Буржуазная, социалистическая, научно-техническая... Теперь — информационная! А с чем это кушают? Если не секрет...

— Ни один закон природы не может быть «секретным», — спокойно ответил Петр. — От амебы и до гориллы, мистер Смит, жизнь оценивала информацию лишь по одному параметру: я съем или меня съедят? Полезно или вредно для организма? Бежать или догонять? Это первый, чисто физиологический параметр. Появление человека разумного ознаменовалось началом оценки информации по второму, физическому, параметру: что можно сделать из предмета, который не может быть употреблен в пищу и ничем не угрожает? Оружие для охоты или орудие труда? На протяжении смены всех социальных формаций в предыстории человечества эти две оценки, два параметра были господствующими. Вплоть до начала Коммунистической эры, когда люди вырвались в третье информационное измерение: информация стала оцениваться по трем параметрам. Третьим стал социальный — каково значение, ценность предметов, поступков, направлений мышления, веяний в искусстве и философии не только для личности (для меня самого и моих близких), но и для общества в целом, для цивилизации человеческой и ее будущего... Это и есть начало Великого Единения. И для его дальнейшего развития все честные люди планеты должны приложить максимум усилий. Это вопрос жизни или смерти.

— Я же говорил, что он — коммунист! — торжественно провозгласил Вольфсон, победно-весело оглядывая остальных.

— А я и не сомневался в этом, — кривя рот, процедил Сэм, рука которого уже тянулась за пистолетом. — Вам все-таки придется пройтись со мной, мистер Притуленко...

Лола почувствовала что-то вроде удара электрического тока, и в одно мгновение перед ней промелькнуло все, увиденное там — Сэм выхватывает пистолет, Норман пытается опрокинуть на него стол. Вольфсон собирается заслонить собой Петра, а она... А ОНА?! Да разве есть теперь время на эти размышления-воспоминания?

Образы-мысли помчались, будто наперегонки, с ужасающей быстротой. В сознании — голос Эо: «Спокойно, Лола, здесь будет действовать не Петр, а Гаал!» Воспоминание: «Второй раз я никого не предупреждаю!» В полумраке — огненно-красный глаз Гаала, из которого бьет режущий, пронзительно голубой луч света. Луч упирается в руку Сэма, поднимающего пистолет все выше, выше...

И все это — будто где-то в стороне. Лола уже не думает, не чувствует, не осознает: она просто действует. С быстротой и яростью рыси она метнулась к Сэму, зажала под локтевым сгибом руки его шею, нащупала подбородок резко рванула вверх... Хруст позвонков, хрипение, длинная судорога... Выстрел! Резкая боль обожгла правое бедро, но хватка, ее сделалась еще страшнее, а потом вдруг... Пустота?! В сознании — голос Гаала: «Эо, да что с тобой? Куда ты его?» Ответ: «Точно не сумею сказать: наверное, верхний палеолит, а может быть и неолит». Гаал: «Оттуда уже не достанешь...

Торопливость Лолы?» Эо: «А все-таки здесь совсем другое время, правда, Гаал?» «Ладно, разберемся позднее. Отойди, я буду говорить с Лолой».

Норман медленно поднимается с пола, — когда только он успел свалиться? Лола с трудом разгибает занемевшую руку, с удивлением видит кровь на своей ноге, смотрит на пустой стул Сэма, потом поворачивается к Петру.

— Ты не ранен?

Петр продолжает молча смотреть на нее, но Лола слышит: «Твои чувства и быстрота реакций выше всяких похвал. Только впредь договоримся: сначала думать. Потом — советоваться. И лишь после всего этого — действовать».

Лола растерянно смотрит на него и вдруг cрывается на крик:

— Идите-ка вы оба к дьяволу, слышите? Отдайте мне моего Петра, знать вас больше не желаю!

Она роняет голову на стол и плачет, но тут же в сознание врывается жалобно-просительный голосок Эо: «Ты действительно этого хочешь? Это твоя воля?» Лолa не отвечает — даже мысленно. Ей хочется выплакаться, расслабиться и ни о чем не думать.. Отвечает Гaал: «Просто вспышка эмоций, результат нервного перенапряжения. Не обращай, сейчас пройдет».

Размазывая по лицу слезы, Лола поднимает голову, берет флягу, наполняет бокaлы. Потом усилием воли старается придать лицу и голосу выражениe 6eззa6oтHOCTи и провозглашает: «Да восторжествует свет разума над тьмою первобытных эмоций отныне и вовеки веков. Аминь».

— Опять перегиб, только теперь в другую сторону, — бормочет ее Петр, приподнимая свой бокал. Лола светлеет — это же и а самом деле е е Петр!

— Мальчики, в вы что — против? — грозно обращается она к Норману и Вольфсону, и те послушно поднимают свои бокалы.

Вольфсон захмелел окончательно и, как показалось Лоле, набрался он не без умысла. Теперь чтото бормочет недовольным тоном, а Лола смотрит на Петра, одновременно ведет мысленный диалог с Эо, в то же время в пол-уха прислушивается к Зольфсону. Мысли разбегаются, и получается такая вот сложная картина:

— Чудеса... Терпеть не могу чудес, — бормочет физик. — Фокусы, фокусники, тоже мне, «вселенский разум» и абсолютная информированность.. Слуш-ште, мистер При-етулиенко, а куда вы запрятали свой ла-азер?

«Эо, а что у тебя за отношения с Гаалом? Не хочу сказать, что я что-то такое заметила, но вот чувствую...» «Примерно те же, что у тебя с Петром. Но какое это имеет значение? Или тебя что-то беспокоит?»

— О каком еще таком лазере вы говорите, Вольфсон? — удивляется Петр, — Какие чудеса, какие фокусы?

«Ха, беспокоит... А я вот тебе глаза выцарапаю, подружка».

— В-вы что, д-думаете, я все время был пьян? Во-о лбу у вас лазер! Ну-ка, пощ-щупаю...

— Сделайте одолжение! — смеется Петр.

«Как же это ты сама будешь себя царапать?» «А я сначала тебя выгоню! А потом уж и поцарапаю».

— Ст-транно! Вот тут же б-был, к-красный такой! Теперь — кожа. Кости. Извините, Петр, В-выпьем?

— Ваше прозрение!

— Хм-м, странный т-тост... Э-э, все равно!

«Эо, ведь Петр рассуждает точно так же, как твой Гаал... Или это все время Гаал? Он и Петра делает коммунистом?» «Просто у них одна установка. Поэтому Гаалу так и легко с Петром... Как Петру — с Гаалом. Очень счастливая находка».

«А со мной тебе предстоит помучиться?» «Нет. Если только не вздумаешь царапаться».

«Я... пошутила».

— По-ослушайте-ка, Петр, как вы считаете... Нам удастся получить инф... формацию от Солнца?

— Считайте, что в основном она уже получена вами. По крайней мере, в части, касающейся вас, как человека.

— А к-как ученого? Физика?

— Нет.

— Т-тогда и ехать нечего. Тогда — выпьем! Лола не бу-удет ругаться, она у нас девочка до-обрая...

— А вот ехать нужно обязательно.

— За-ачем же?

«Значит, твой Гаал — коммунист? Член партии?» «Если ты имеешь в виду СВБ — «Союз Видящих, Будущее», то да, он член СВБ».

«А зачем вам партия, этот самый СВБ? Ведь вы все сплошь такие умные и сознательные!» «Ты говоришь довольно странные вещи... Всеобщая нивелировка разума и сознания, — как можно предполагать такое? Закон неравномерности развития универсален для всех качественных состояний материи, для любых Систем. Если хочешь разглядеть какой-то отдаленный в пространстве предмет, тебе приходится напрягать зрение. Ты это ощущаешь как физическое усилие. Ну, а если нужно видеть не в пространстве, а во времени? Тебе приходится напрягать мыслительные способности. Это вынуждает тебя обратиться к памяти, возбудить планкеоны, заставить их работать на передачу. Иными словами, резко повысить частоту их колебаний. Одновременно необходим приток новой информации, — ее впитывание начинается через зрачок третьего глаза. В действительности это не зрачок — это участок мозга, вынесенный на поверхность и функционирующий как «черная дыра»... Так ты выходишь в четвертое измерение — время. Ты видишь будущее. Не только свое, разумеется, но и будущее общества, развитие и вероятный финал текущих в нем процесcoв. Машинам, как бы ни были они совершенны, доступны прогнозы лишь в области функционирования неживых систем. Там же, где речь идет о системах социальных, о жизни... Здесь может провидеть только живое и разумное существо».

«А чем занимается этот ваш СВБ?» «Направляет, координирует, разъясняет... Так всегда было, есть и будет: ведущие и ведомые. И чем сложнее система» чем дифференцированнее ее компоненты, тем насущней становится необходимость централизации, ин-тетрадеми, Иначе все рассыплется, А вот Как называется эта интегрирующая сила — партия, СВБ, еще как-то— принципиальното значения не имеет».

«А их много... в этом вашем СВБ?» «Когда бывает очень трудно, его ряды пополняются... Нам ведь тоже иной раз приходится нести безвозвратные потери. А в относительно спокойные периоды — совсем мало. Это ведь очень трудно-постоянно находиться на уровне высших вибраций».

— А на ко-ой дьявол, если мы уже по-олучили, а бо-ольше не получим? — снова врезался в сознание голос Вольфсона, — Послушайте, мистер Вольфсон, дайте-ка мне ваш бокал. Вы затеваете большой разговор, а отвечать вам так, походя...

— И правильно, — заметил Норман, просыпаясь. — Не имеете никакого права... У-ух и хитрец же вы, мистер Притуленко! Только я сразу вас раскусил: вы — гипнотизер. Чша-ародей.

— Вам тоже достаточно, Норман. У нас совсем не так много времени, как вам кажется... Ну-ка, выпейте вот это.

Молодая женщина недовольно нахмурилась: в роли главного действующего лица на сцену снова выбрался Гаал. В голосе Петра явственно зазвучали металлические нотки, противиться ему было просто невозможно. Лола покачала головой, снова обратилась к Эо: «Ну, а что же нам предстоит в ближайшем будущем? Я все еще боюсь самостоятельно... заглядывать».

«Сейчас об этом скажет Гаал. Слушай внимательно».

Что-то произошло вокруг них, но вот что именно, Лола не сумела понять до тех пор, пока не увидела, как кельнер, направившийся было к их столу, остановился, как вкопанный, потом принялся шарить руками по воздуху.

«Что это в ним?» — удивилась Лола.

«Просто Гаал поставил панцирное поле, — ответила Эо. — Чужие уши сейчас нежелательны».

Кельнер пожал плечами и бочком, бочком, опасливо поглядывая на странных клиентов за невидимой преградой, убрался восвояси,

— То, что вы узнали, мистер Вольфсон, — заговорил Петр-Гаал, — это лично ваша информированность. Пока. Для того, чтобы полученные сведения превратились в знания, они должны заработать. А это означает, что они должны стать достоянием множества людей, овладеть их сознанием, — только при таком условии они смогут получить материальную силу. Вашей цивилизации предстоит не просто циклопический, но космический труд. На отведенном вам Галактическим Советом участке пространства вы должны будете в. кратчайший срок установить отражатели и поглотители энергии, чтобы усилить мощь «ветра», посылаемого звездами. Поймите главное: вы должны буквально стать плечом к плечу со звездами и быть достойными отведенного вам в этом строю места Я думаю, вы поняли, зачем это нужно и какова степень необходидлости таких действий, как и степень. вашей ответственности. Итак, ваша осведомленность, ваш авторитет совершенно недостаточны для того,, чтобы нация, которую вы здесь представляете, претерпела информационную революцию и попучила право голоса, с которым ваше новое правительство не могло бы не считаться. Скажу даже больше: для этого было бы недостаточно и авторитета представителей более высокой цивилизации, чем ваша. Допустим, я, как гипотетический представитель такой вот гипотетической же цивилизации, взялся бы продемонстрировать пару-другую «чудес», чашу техническую оснащенность и прочее. Все это привело бы только к легкому шоку: поглядели, подивились и... забыли. У людей вашего времени слишком много второстепенных, сиюминутных забот. Они еще не научились нести на своих плечах бремя великой ответственности за судьбу будущих поколений, не говоря уж о судьбе других форм жизн, в галактике, об ответственности перед звездами. Вывод: необходим такой авторитет, который оказался бы в состоянии не только систематически выдавать необходимую информацию, но и подкреплять ее ощутимыми воздействиями, не позволяя забывать о себе ни на минуту... Я имею в виду Солнце.

— Вы подразумеваете насилие? — набычившись, спросил Норман.

Петр усмехнулся.

— Когда рождается ребенок, над кем совершается насилие? Подумайте, Норман. В некоторых случаях подобные категории просто несостоятельны. Так можно договориться до того, что все в мирe подчинено насилию: кому-то всегда не хочется того, что является исторически необходимым и желанным для большинства. Однако перестройка совершается. А потом, ране или поздно, все убеждаются: так было нужно, именно так, а иначе было бы просто невозможно. Но в данном случае не будет никакого насилия. Скорее, наоборот: вы будете авансированы с предельной щедростью — человечество навсегда забудет о том, что такое энергетический голод и вообще какой бы тс ни было голод. Разумеется, исключая голод информационный, — он принципиально неудовлетворим...

Вольфсон поднял руку, словно ученик в колледже. Однако его смиренный взгляд мог бы обмануть, пожалуй, только его одного. Да и вопрос был подан с достаточной долей сарказма.

— Кажется, я вас поймал... Или мне это только кажется?

Петр быстро взглянул на него, усмехнулся.

— Если вам это доставляет удовольствие... Что ж, если я проговорился, это уже не очень страшно. «Вы» — это мы, только в несколько ином качестве и другом времени. Однако и вы, и мы — неразрывное во времени целое. Просто не имеет смысла пока фиксировать внимание на второстепенных деталях. Я поясню: Солнце сумеет выдать вам ин формацию технического, точнее, энергетического характера и посылать свою энергию избирательно, в соответствии, с вашими жизненными интересами, о которых вы будете систематически его инфор-, мировать.

— А на каких условиях мы получим эдакую благодать? — поинтересовался Норман.

— Условия само собой разумеющиеся. Во-первых, во избежание патологий и недоразумений, человечество должно выступать как единое целое в своих запросах и пожеланиях; следовательно, должен быть образован единый, всепланетный координационный центр, базирующийся на обработке статистической информации. Вы должны понимать, что функционирование такого центра подразумевает безусловную демократию, учет мнения подавляющего большинства человечества, независимо от расовой или национальной принадлежности людей, «удельного веса» нации, экономического могущества или научного потенциала... Вам понятна моя мысль?

— Еще бы, — рассмеялся Вольфсон, — Условие всеобщего благоденствия, самого существования вида Гомо Сапиенс — информационная революция...

— Да, Конечно, кто-то может рассматривать эти условия как ультиматум... Что ж, мы и ставим его перед вами от имени Солнца и всей звездной цивилизации, от имени Галактичехкого Совета. Но лучше смотреть на все это в несколько ином ракурсе: просто такова историческая необходимость, таковы требования времени в создавшейся ситуации. Это не просто условие вашего благоденствия, это необходимое условие самой жизни, и жизни не только вашей. От этого никуда не уйти, мистер Вольфсон.

«Что-то Гаал темнит, — подумала Лола. — Сильно сомневаюсь, чтобы Солнце оказалось в состоянии дозировать и дифференцировать потоки своей энергии на нашу микроскопическую планетку, сообразуясь с пожеланиями ее правительства или Совета...» «А мы зачем? — тотчас откликнулась Эо: — Направленность энергетических потоков можно обеспечить созданием за радиационными поясами специальных гравитационных линз».

«Так почему не сказать об этом сейчас?» «Для этого еще не пришло время. Гаал ведет только подготовку. Или вербовку — так это у вас называется?»

— Ну, а что же мы должны делать? — спросил Вольфсон. — Конкретно: именно мы, именно теперь? Я уже давно начал догадываться, что мистер Притуленко появился в наиболее критический момент далеко не случайно... Наверное, теперь вы предложите нам оплатить счет?

Петр-Гаал улыбнулся.

— Согласен, перейдем на привычную для вас терминологию. «Расплачиваться по счету» — долг любого живущего и разумного Именно долг, долг неоплатный. Своей жизнью, своим языком, всеми своими способностями любой человек обязан своему народу, его истории, эволюции жизни на планете, Солнцу... Что вам делать? Если вы согласны платить по счету, это будет довопьно просто, нужно будет сделать все, что в ваших силах, чтобы полученная вами информaции (от Солнца или от нас) как можно быстрее сделалась достоянием возможно большего чисга пюдей. Если вы подчините свое, сознание этой необходимости, для вас не представит большого труда в конкретных обстоятельствах поступать совершенно конкретным образом. Давать же рецепты на все случаи жизни, предусмотреть абсолютно все просто невозможно. А теперь — в путь!

Часть II. Люди и звезды...

«Разумен ли ты, Гомо Сапиенс?» — напечатала Лена название статьи и призадумалась: кажется, пахнет тавтологией. Ладно, потом можно будет исправить. Главное сейчас — не упустить основной ход мысли, постараться вспомнить все, о чем накануне говорила с Невским и Вороновым... Интересно, почему он обиделся, когда она спросила: не бывает ли им, физикам, порой страшно заниматься своими изысканиями, пытаясь проникнуть в тайны тайн материи?

А вот статью-то нужно завтра сдавать, так что не стоит отвлекаться... И онз снова принялась писать.

«Порой кажется, будто мир обезумел. Такое впечатление подкрепляется полной уверенностью в том, что мир этот, как и полагается всякому настоящему сумасшедшему, никогда и никому в этом не признается. Даже себе самому. Да и как, в самом-то деле, мы можем признать себя идиотами, если на каждый идиотский поступок у нас заранее готово вполне логичное, безусловно рациональное объяснение? Мы даже самодовольно улыбаемся: вот ведь какие мы хитрые! И все правильно — сумасшедшие, они бывают очень хитрые. Даже больше того: хитроумные. Но вот здесь-то и начинается всякая чехарда и неразбериха: как же могут совмещаться такие понятия, как хитрость, ум и... безyмие?

Если в дом к вам приходит человек и зажигает дымовую шашку, вы вправе усомниться в его психическом здоровье и со спокойной совестью можете вызывать милицию или квалифицированную помощь из ближайшей психиатрической лечебницы. А вот если руководители промышленного предприятия отравляют атмосферу в большом городе, ни у кого не возникает сомнения в их психическом здоровье: размах, знаете ли, — он сам за себя говорит!

Или, скажем, так. Человека, который деловито подсыпает в поданный ему обед песок либо препараты, выдуманные для уничтожения насекомых, или же губит зеленые насаждения во дворе, где играют его дети, мы, согласно общепринятым стандартам, относим к разряду полных кретинов. А когда человечество в целом начинает добывать и концентрировать расщепляющиеся материалы, отравлять атмосферу и океаны, калеча собственную генетическую программу... Когда могучим напряжением научной мысли на-гора выдаются ДДТ, ЛСД, непобедимые штаммы болезнетворных бактерий, аппараты Дельгадо и прочее, у нас тоже не возникает никаких сомнений в отношении разумности вида Человека Разумного. В лучшем случае мы пространно рассуждаем о том, что знание попало в злые руки.

Время от времени, с чувством глубокого умиления и собственного несоизмеримого превосходства, мы любим поговорить об уме братьев наших меньших — животных и птиц. Известно ведь, что еще Энгельс признавал за ними способность к логическому мышлению. Но никак не диалектическому: предвидеть негативные последствия позитивных для настоящего поступков может только человек.

Только как же это получается? Ни одно животное не наносит вреда среде своего обитания, не умирает там, где живет, — это присуще лишь чеповеку. Ни одно животное не убьет другое без Жизненной на то необходимости — на это способен лишь человек. И вообще животные не настолько разумны, чтобы травить себя и себе подобных наркотиками, ядохимикатами и радиоактивными веществами!

Да, насколько все выглядит просто, когда вопрос о степени разумности ставится в отношении индивидуума, конкретной личности! И как всё сразу запутывается, едва речь заходит о виде в целом...

Оказывается, количество переходит в качество в данном случае весьма своеобразно: некоторое множество сумасшедших может образовать эту самую разумную систему, разумный вид! Но вот как же быть с этим видом, который так старательно и небезуспешно использует развившиеся в нем способности к мышлению, чтобы как можно быстрей, надежней и эффективней загадать, искалечить, а потом и вовсе уничтожить среду своего обитанияту самую обширную систему, в рамках которой только и возможно его существование?!

Тут нам, конечно, могут возразить: так уж и «весь вид!» Так уж и «все человечество»! Ведь раздаются же трезвые голоса, есть и реальные силы, борющиеся против такой вот деятельности! Что ж, все черно: раздаются. И силы есть, Порой значительные. Но какова же их эффективность, каков конечный результат?»

Лена перечитала написанное, задумалась. Кажется, получается еще злее, чем вчера. Больше того: некоторые мысли, повороты пришли только теперь, словно сами по себе... Откуда? Странно. Она еще раз перечитала некоторые, особенно удавшиеся абзацы и удивилась еще больше: у нее вдруг возникло убеждение, что это не ее мысли... Но чьи же?! Вроде бы сзади или сбоку никто не пристраивался, не диктовал... Фу, ерунде какая! Стоп! Где-то там в подсознании, кажется, все время копошилась мыслишка о чужом, инопланетном разуме, — как бы он реагировал на поведение землян, ознакомившись с плодами их деятельности?

И Лена снoва принялась стучать на своей портативке:

«Давайте попытаемся взглянуть на самих себя со стороны, глазами гипотетических братьев по духу и разуму. Можно предполагать что они не станут дифференцировать голоса и силы, но просто констатируют: a ведь эти двуногие из отряда приматов привели свою биосферу в состояние, непригодное для дальнейшего существования на планете современных им форм жизни, для самих себя. Не сегодня-завтра они вообще могут взорвать ее — так, в «рабочем порядке», при постановке очередного эксперимента методом «тыка». Они ведь нередко пробуют, не зная хорошенько, что именно у них получится, а уж потом начинают подводить теории. Наверное, в этой системе будет еще один пояс. Вот так они скажут. Потом, может быть, поинтересуются: «Как же вы, ребята, дошли до жизни такой? Неужто нарочно?» «Да что вы, конечно же нет! — с присущей нам искренностью и горячностью ответим мы. — Это всего лишь негативные последствия нашего технического прогресса, НТР. Вообще-то мы старались сделать как лучше».

«Обождите!— поморщатся братья. —Вы же давно видите, что у вас получается, мягко говоря, не то? Что все почти результаты вашей деятельности оказываются противоположными целям? Что вы скоро можете ухайдакать и самих себя и биосферу?». «Ага, — въедливо заметим мы, — значит, вы против технического прогресса вообще?» От такого вот аргумента, по нашим понятиям, любой здравомыслящий голос начинбет хрипеть, заикаться, после чего хозяин голоса машет руками, и бормоча под нос нечто нечленораздельное, спешит покинуть трибуну... Но наши братья, наверное, просто посмотрят на нас и... ничего не скажут. Промолчат. Потом они, может статься, исследуют и тщательно взвесят наши возможности и намерения.

И, надо думать, ужаснутся: да ведь эти сапиенсы не сегодня-завтра намерены выйти в Большой космос, в иные системы, на другие миры, чтобы и там наводить свои порядки! Нет, надо как-то изолировать этих психов, что-то нужно с ними делать, пока не поздно... И, можно предполагать, сделают.

Вот ведь какая получается нелепица: мы, можно сказать, всей душой — туда, а нас — тоже со всей душой — оттуда... Так что же делать?»

Лена не знала — что делать и как делать. Наверное, завтра, когда рукопись прочтет завотделом, он спросит: «Так что же делать?» «Может быть, — предложит Лена, — нам следует, прежде всего, победить в себе остатки детского антропоцентризма. Нам нужно сломить в себе эту идиотскую гордыню, проистекающую из поистине дьявольских постулатов, вроде: «Человек — царь природы», «венец творения» и тэдэ. Человек, прежде всего, часть природы, в лучшем случае — гребень эволюции. И если человек сам погибнет, в порядке самодеятельности, природа сумеет воссоздать это двуногое. А вот если он погубит природу, его песенка спета...» Так она скажет. И хорошо, что записала, пока не забыла... Что еще? Она снова перечитала написанное — и снова у нее возникло это странное чувство реальности невозможного, невероятного: кто-то смотрел на нее с доброй улыбкой и, укоризненно покачивая головой из стороны в сторону, ждал ответа... А в воздухе будто звучал еще все тот же, самый главный вопрос: «Вы же отлично видели, что у вас получается, мягко говоря, не то?».

Потом вдруг ее приподняла какая-то теплая, могучая волна, и Лена, отдаваясь ей, с пугающей отчетливостью осознала вдруг ярко вспыхнувшую в мозгу мысль-приказ: «Пиши!».

Она склонилась над машинкой, и пальцы ее заработали с удивительной быстротой. Раньше о такой вот технике она не смела бы даже мечтать... А сознание будто раздвоилось. Она наблюдала себя откуда-то со стороны, и ей доставляло удовольствие, что она так быстро, совершенно не задумываясь, пишет довольно дельные вещи. В то же время она сознавала и то, что ее внимание сделалось предельно сконцентрированным на беге рождающихся и гаснущих мыслей-стремительном потоке мышления, который мчался будто даже вне ее, во всем окружающем пространстве. Но она каким-то необъяснимым образом ощущала себя частью этого потока, исполнителем его воли. Она понимала, что обязана донести до людей то, что ей сейчас предлагается.

В то же время ощущение раздвоенности не оставляло, делалось все отчетливее. Она уже не боялась потерять основную линию — пальцы подчинялись ей безусловно, им будто уже не было никакого дела до того, что думеет журналистка Балашова о себе и о происходящем. Они выстукивали то, что им предлагалось, оставляя Лене сколько угодно времени заниматься самоанализом и гадать о таинственных процессах в собственной психике...

«Похоже, что я настроилась не какую-то волну, думала Лена, глядя, как бегут по листу все новые строки. — Любопытно, что скажет по этому поводу Новский? Неужто неверен постулат, согласно которому в мозгу может существовать только один очаг возбуждения, одна доминанта? Или это какаято патология мышления? Ой, мамочки-, как бы не свихнуться...»

Она размышляла о происходящем, а пальцы ее продолжали летать над клавиатурой портативки.

Она размышляла и одновременно читала то, что у нее получается, улыбаясь самой себе, довольная собой и всем происходящим. И вдруг ей показалось, что она пишет что-то не то... Или не так?

Лена мысленно сказала себе «стоп!» и перечитала несколько последних абзацев.

«Любое живое существо концентрирует в себе то лучшее, оптимальное, наиболее гармоничное, что есть в среде его обитания. И если это существо наносит хоть какой-то вред, ущерб среде своего обитания, тем самым оно губит себя.

Всей своей сущностью вы вписываетесь в природу, вы жадно ловите малейшее ее движение, каждое ее дыхание, чтобы жить. Вы получаете из среды громадное количество информации, идущей мимо «официальных» органов чувств, специализированных на получение сиюминутной информации.

Так основная масса сведений о среде проходит мимо вашего сознания. С лихорадочной поспешностью миллиарды бит этой информации обрабатываются в нервных центрах и используются подсистемами, органами, тканями. Цель одна — любыми средствами удержать ваш организм на поверхности жизни, не дать ему рассыпаться, предоставив одновременно возможность сознанию и разуму развивать заложенные в них потенции, совершенствоваться. Запомните, это очень важно: жизнь нельзя создать, как нельзя создать материю, ее атрибуты — пространство или время. Можно создать лишь условия, в которых будут реализованы заложенные в материи потенции, — условия для возникновения и развития жизни, любых ее форм, на различных химических и энергетических основах.

Но можно создать и такие условия, в которых дальнейшее существование и развитие жизни окажется невозможным. И пока вы, люди идете по пути наименьшего сопротивления, — ведь разрушать всегда лeгче, чем создавать! — вы создаете условия, в которых дальнейшее существование жизни становится проблематичным...»

Лепи обecкураженно поморгалa — потом выдернула лист и принялась вписывать поверх «вы, люди», а «МЫ, люди»! Это же МЬ! создаем такие условия, в которых... Это МЫ вписываемся в природу... Мы получаем миллиарды бит... А это нужно вообще убрать: «Запомните, это очень вaжно...» Конечно, все надо перепечатать: всякий срaзу же догадается, что там было написано раньше.

И задумается: а все ли дома у Лены? И чего это она вдруг надумала поучать человечество с позиций инопланетного разума? Ну, а потом — оргвыводы: «Может, поедешь отдохнуть? Есть путевочка... И места там тихие...» Так и в дурдом угодить недолго!

И она скова принялась писать, почувствовала, что теперь пишет уже без подсказок.

«Действительно, изданы соответсгьующиз законы, существуют даже солидные институты, а которых трудятся ученые мужи от экологии; возникают многочисленные общества, ведется разъяснительная работа всеми средствами массовой информации.

В результате все поняли и осознали простую истину: природу-матушку любить надобно! Но есть и другая истина, которая доходит до нас не менее успешно: «а воз и ныне там»...

Лена перечитала свой «довесок», недовольно поморщилась, покрутила головой: не то! Потом вздохнула и дописала такие слова:

«А как было бы хорошо, если бы каждый из нас время от времени гляделся в зеркало и задавал себе этот вопрос: разумен ли ты, Гомо Сапиенс?»

Оставив лист в машинке, Лена естала, потянулась и увидела свое отражение в зеркале. Улыбнувшись, подошла к нему вплотную и. глядя в глаза самой себе, спросила: «А разумна ли ты, Лена?»... Кто из нас, сапиенсов, не любит рассматривать своего двойника в Зазеркалье, находя в нем все новые симпатичные, неповторимые черты? И кто из нас признается в этом?» А кто не знает, что такое вот рассматривание хорошо лишь до определенных границ? Ибо потом мы начинаем удивляться: мы вдруг ощущаем себя во власти ничем не обоснованного, непонятного сомнения — вроде бы это не я? Я — не я... А кто же? И спешим оставить это занятие: как бы чего не случилось, что-то со мной не то получается. Может быть, этo потому, что человек, глядя на отражение собственного лица, начинает понимать, что лицо его, даже глаза — все это далеко не его «я»? Так, оболочка...

А вот Лена, наверное, слишком долго рассматривала свое отражение — любовалась здоровой свежестью лица, которого еще не коснулась косметика, своей гибкой, спортивной фигурой, задорным блеском ярко-синих глаз. Любовалась до тех пор, пока не мелькнула шальная мысль: «Да, это красиво!» Вот тут-то и возникло сознание отчуждения: «Это совсем не та «я»!

«Нужно отойти, хватит!» — с неудовольствием подумала Лена. Но какая-то непонятная сила все еще продолжала удерживать ее из месте, заставляла смотреть... Потом возникло ощущение, стремительно переходящее в уверенность: так это же не я смотрю, это на меня смотрят! И — ожидание: что же будет дальше?

А дальше было так: женщина в зеркале улыбнулась, покачала головой, и Лена вздрогнула: она ведь чувствовала, отлично сознавала, что остается совершенно неподвижной. Губы женщины приоткрылись, и Лена услышала:

— Пишешь?

— Так надо же... вступиться, — с трудом ворочая языком и губами, неуверенно сказала Лена.

— Так, — улыбнулась Лена в зеркале. — Ну, что ж... Леонов — вон на твоей полке стоит — тоже написал книгу «Русский лес», тоже в защиту. Прикинь — с килограмм наберется? Теперь посмотри тираж. А вот известно ли тебе, что на один лишь выпуск «Нью-Йорк таймc» расходуется столько же деревьев, сколько их в Булонском лесу? Тaк какое же количество деревьев защитил Леонов?

— Значит... Значит, совсем He нужно писать про это? — удивилась Лена и села в кресло так, чтобы не терять из вида женщину в зеркале, которая так и осталась стоять. — Так что же делать? Вообще ни о чем не писать?

— Почему же? Только поменьше нужно шуметь в глобальных масштабах и поболыье обращать внимания на сущность человеческую Нужно рассказывать людям о человеке — о его совести, природе и назначении в этом мире. Остальное придет само, если тебя услышат. И если те, кто услышит, проснутся. Тогда люди станут задумываться не только о лесе или атмосфере, — они почувствуют и до конца осознают свою личную ответственность за все сущее, за биосферу в целом, за рбзритие потенций материи в системном этапе... звонят.

Лена вздрогнула, подняла голову, — она и не заметила, как задремала. Из передней неслись телефонные звонки.

— Слушаю, Балашова... Сергей Иванович?! Здравствуйте, как хорошо, что вы позвонили! Тут у меня... Я такое порасскажу...

И тут же поняла, что ничего и никому она нз расскажет: слишком уж глупо будет она выглядеть с таким рассказом. А Невского, как видно, и не интересовало ее сообщение, он торопился сообщить свои новости.

— Слушай, Ленок, только не падай в обморок. Лучше будет, если ты сядешь. Дело вот в чем. Тебя, меня, Кирилла и еще двоих товарищей приглашают... в космос. Ты села? На контакт с «Черным принцем»... Алло, ты слушаешь? Лека!

— Да, да, Сергей Иванович, я вас слушаю. Вы уж простите, я немного вздремнула и видела сон. А теперь вот пытаюсь сообразить: вдруг все еще сплю? Это вы как — всерьез или разыгрываете? Что случилось-то, в самом деле?

— Вот это самое и случилось. Придется нам отправляться в околоземное пространство. Причем в кратчайшие сроки. И еще «причем»: без всякой подготовки... Каково? Это тебе не спортивные самолеты-вертолеты, призы брать! Чего опять замолчала? Ты хоть представляешь, что это такое? Ладно, собирайся, сейчас мы за тобой заедем.

«Час от чесу не легче!» — подумала Лена, осторожно кладя трубку. В самом деле, не продолжается ли еще этот сон? Сон...

Она снова подошла к зеркалу.. Секунда, вторая... И вдруг чего-то испугалась: вот сейчас все может начаться сначала: ее изображение оживет, примется действовать самостоятельно. А что там, в машинке? Интересно...

Лена подошла к журнальному столику, взяла исписанные листы, пробежала их по диагонали. Все правильно, все на месте. Даже исправления фломастером — торопливые, с нажимом... Значит, что-то все-таки было? И этот разговор с собственным отражением? Мистика да и только! Теперь еще этот «Черный принц». Конечно, она немало слышала об этой диковине, и теперь память услужливо подсовывала ей наиболее информативные сведения, но в каком-то новом, неожиданном ракурсе. «Черный» — это по аналогии с кибернетическим тердлином «черный ящик», о котором известно только то, что есть у него вход и выход, но о том, что делается внутри — аллах ведает. А почему «Принц»? Наверное, заносчивость: ни на один сигнал землян отвечать не желает. Задается в общем-то. Почему? Не пришло время для разговора? А теперь вдруг пришло? Раз уж приглашают...

Несколько лет назад один из любимых писателей-фантастов Лены выступил со статьей в альманахе научной фантастики — «Что летает над Землей?» Статью прочли многие, но поскольку напечатана она была в этом сборнике, мало кто отнесся к ней всерьез: так, «может быть, а может и не быть». Автор — изобретатель, писатель, ученый.

Ему, как говорится, гипотезы строить сам бог велел... Но Лена как-то сразу поняла, почувствовала: это нечто гораздо большее, чем просто научная гипотеза. Она будто прикоснулась к краешку какой-то громадной Истины и потому бросилась на поиски дополнительной информации, переворошив горы литературы, имеющей отношение к вопросу.

Но, к сожалению, не нашла ничего нового-квинтэссенция собранной информации уже содержалась в статье этого писателя. А потом — потом заела текучка: нужно было готовиться к дипломной par боте и соревнованиям в авиаклубе, поддерживать отношения с давними друзьями, чтобы не прослыть белой вороной или гордячкой, работать.

— Когда только ты все успеваешь? — удивлялись знакомые. Многим, очень многим из них недоставало времени на самое главное; на то, чтобы расти.

Их заедало совсем другое: быт. Лена в ответ только посмеивалась: а я ведь давно живу при коммунизме!

— Ну, даешь! До коммунизма нам еще — ого-го-о...

— Так это ж — вам, — подшучивала над ними девушка. — А я — уже тут. — И объясняла: каждый сам для себя делает из своей жизни рай или ад. Люди иной раз очень даже сильно расстраиваются и теряют трудоспособность, здоровье из-за того только, что у кого-то появилась какая-то модная, штуковина, а у них пока нет..

— Но ведь это всего лишь прихоть, псевдопотребность, не так ли? — спрашивала Лена. — Вы слишком часто вспоминаете, чего у вас нет: дачи, машины, своего вертолета, лишних комнат... Что вы не можете себе иной раз позволить есть то, что вам хочется! Вы не можете никак почувствовать себя счастливыми, хоть у вас есть и пища, и приличная одежда, и надежная крыша над головой, и в будущем вам не грозит ни безработица, ни нищета... Так вот и получается, что всe эти псевдопотребности портят вам жизнь, связывают вас, отнимая самое драгоценное, что есть у человека, — его внутреннюю свободу... И тут она обычно (если беседа развивалась необходимое количество времени) оставляла шутливый тон, начинала употреблять все более жесткие, колючие слова. — Вы позволили вещам поработить себя, забыли о своей человеческой сущности, о своем назначении! Вся история человечества — это стремление к освобождению от второстепенного во имя главного. Когда обезьяна впервые взяла в лапы камень — неважно, для защиты или нападения, для изготовления из него орудия труда, — она превратилась в человека, освободившись от множества неудобств, сопровождающих развитие животного мира. Но вот вы, освободившись от угроз социального характера, сами себе навесили ярмо, которое не позволяет вам поднять голову, и кроме выколачивания из жизни материальных благ теми или иными способами, аь че в состоянии больше ни о чем думать по-настоящему, в полную силу! Я же считаю, что у меня есть все! Да, так, именно все для того, чтобы жить, думать и узнавать тысячи интереснейших вещей. Несколько часов ежедневно я занимаюсь общественно полезным трудом: бегаю по заданиям редакции журнала, собираю необходимую информацию. Остальное время — мое! Даже то, которое я трачу на обработку информации. Ведь работать в полную силу — значит работать творчески. Я занимаюсь литературой, спортом... Потом еще немного музыки, живописи... Разве это не коммунизм?

— Гогда зачем наращивать материально-техническую базу?

— А вот наращивать нужно! — говорила Лена. — И вовсе не обязательно довольствоваться «самым малым». Довольствоваться нужно тем, что есть и что в данный момент обеспечивает жизненные потребности, Иными словами, в своих желаниях надо бы исходить из того, чего данная личность заслуживает и что может выделить в ее распоряжение общество... В принципе только две вещи удовлетворить невозможно: информационный голод и прихоти. Какой бы мощной ни была материально-техническая база, как бы широко и полно ки удовлетворяла она потребности людей, она никогда не сумеет удовлетворить все их прихоти, их псевдопотребнoсти. Значит, нужно пoстарaться прoсто исключить их, научиться бороться с желаниями иметь то, что «можно, но не очень нужно.». В этой борьбе больше всего помогает человеку стремление удовлетворить свой информационный голод: прихоти отступают на задний план автоматически, а потом и вовсе атрофируются... Нет, в коммунизме хорошо, друзья! Вы только попробуйте...

Глядя на Лену, никто не сомневался в том, что ей не просто хорошо, а даже отлично живется. И многие пытались следовать ее совету, пробовали. Но далеко не у всех и не сразу получалось. Наверное, слишком крепко сидела еще в людях эта позорящая достоинство человека привычка — оценивать других людей по чисто внешним признакам, судить о них по количеству и качеству личного имущества: «По одежке вcтречают.» А вот что касается второй части пословицы, так она интерпретировалась несколько иначе: «Умная у него голова, жaль только, дураку досталась!.

Резкость и оригинальность, бескомпромиссность суждений быстро привела к тому, что вокруг Лены не осталось равнодушных: ее любили до обожания или ненавидели. Она легко и просто дружила с людьми, почти всегда «приходилась ко двору», и нередко случалось так, что, добившись с превеликим трудом аудиенции у кого-либо из маститых, — «только десять минуток, это же для молодежного журнала, для вашей смены!» — она оставалась на час и более, вступала в ожесточенные споры, после чего, как само собой разумеющееся, следовало приглашение «посидеть в домашнем кругу за чашечкой кофе» или же «в воскресeнье к нам на дачку милости просим, по грибам — для здоровья весьма полeзно...» Конечно, немалую роль игрaлa и ее броская красота, обаяние, В этом отношении Лена лгалa себе, как не умела лгать другим. В то же время она отлично разбиралась и понимала когда ее принимают всерьез, а когда...

Физик Воронов и кибернэтик Новский принимали ее всерьез. Особенно после того случая, когда получили основательный нагоняй за опоздание на Ученый Совет — «все по милости этой девчонки».

Лена сумела их «разговорить», они увлеклись и совершенно забыли о времени... А потом, поскольку разница в возрасте была всего-то на десять-пятнадцать лет, а женская мудрость заведомо старше мужского ума на несколько порядков, установились между ними просто хорошие, дружеские отношения. В результате Лена далеко не всегда «успевала» произносить отчество маститых. До сих пор она никогда не позволяла себе пользоваться их расположением для каких бы то ни было сторонних целей и была бы глубоко уязвлена, если бы ей просто намекнули на такую возможность. И вот теперь, после телефонного звонка Невского, вдруг Призадумалась: а что, если кто-то из них сделал ей «протекцию», — настоял перед кем-то на ее участии в группе контакта с этим «Принцем»?!

Нет, вряд ли. Наверное, если судить по тону Невского, для них это тоже было полной неожиданностью. Да и кто в наше время поверит, будто человека можно отправить в космос вот так, сразу, без длительной подготовки?! Значит...

Как бы там ни было, события разворачиваются весьма интересно, все кстати: в журнале давно уже не было сенсационных материалов, после которых «хочется продолжения», как любит говорить начальник отдела. Теперь такой материал сам просится в руки, и это очень здорово.

Под окном мяукнули в три голоса сирены — позывные автомобиля Невского. Лена выскочила на балкон, помахала рукой — «я уже готова, бегу!»

— Значит, куда мы теперь? — спросила Лена, едва Невский тронул машину с места.

— Маршрут такой, — ответил Воронов, — Шереметьево, Байконур, околоземное пространство и... «Черный принц».

— А времени в обрез, — сердито сказал Новский, резко тормозя перед «кирпичом». — И всегда вот так, как нарочно...

— Дайте-ка мне руль, — сказала Лена. — У меня реакция острее,

— Ну, никакого тебе почтения к старшим, — проворчал Невский, меняясь местами с девушкой. Гони, сейчас дадут зеленый!

Наконец выбрались на шоссе, и Лена, развив предельную скорость, потребовала: «Теперь рассказывайте!»

— Ха! — сказал Воронов. — Мы сами-то знаем только то, что тебе по телефону уже сообщил Сергей: «Черный принц» наконец-то снизошел до разговоров с нами. Причем шпарит открытым текстом и по-русски: пришлите мне Леночку Балашову, хочу познакомиться с этой принцессой. Ну, а в качестве почетного королевского эскорТa почему-то назначил физика, кибернетика, генерального конструктора космических кораблей и... кого-то еще, забыл. В общем все это смахивает на какую-то авантюру, хотя в ее орбиту и вовлечены весьма серьезные и ответственные дяди... М-да. Так что особенно размышлять нам не преходится — приказ есть приказ. Вот только как мы уложимся во времени, ума не приложу. Все остальное наверняка предусмотрено или находится в стадии додумывания. Может, там уже какая-нибудь новая конструкция есть, мы даже перегрузок не почувствуем... Хотя...

Низко над шоссе прострекотал вертолет службы движения. Обогнав машину, он снизил скорость, потом снова ушел вверх, вперед, опустился на проезжую часть дороги.

Выбравшийся из вертолета сержант милиции, придерживая планшет и кобуру, бросился навстречу остановившейся в пяти метрах машине, вскинул руку к козырьку фуражки.

— Прошу извинить, товарищи, есть среди sac физик Воронов?

— Я Воронов.

— Мы получили приказание догнать вашу машину и передать вертолет в ваше распоряжение. Там останется только пилот, а мы перейдем сюда, машину доставим по указанному вами адресу. А это... Извините, эта гражданочка? У нас ведь только два места.

— «Гражданочка» полетит с нами, — жестко сказал Новский. — А ваш пилот поедет с вами. Лена, предъявите властям свои права.

Сержант долго и придирчиво рассматривал удостоверение Лены на право вождения спортивных самолетов и вертолетов всех классов, сличил копию с оригиналом и, тяжко вздохнув, сноаа приложил к козырьку кончики пальцев.

— Счастливого пути, товарища.

Пилот вертолета оказался красивым белобрысым парнем. Вновь прибывших он встретил широкой улыбкой, но, когда ему сообщили, что сержант приказал передать машину Лене, заскучал и посерьезнел. На удостоверение глянул только мельком, покачал головой.

— Вообще-то не положено... Да и машина не новая, с капризами, а на маршруте грозы. До Шереметьева около ста километроа, как бы не сковырнуться вам ненароком.

— Вот именно, — сказала Лена, бесцеремонно откидывая боковое сиденье и оглядывая канистры с горючим, какие-то запчасти, ветошь, комбинезон... — Во мне весу ровно столько, сколько во всем этом барахле. Давайте-ка все это хозяйство в нашу машину, А мы как-нибудь поместимся.

Едва вертолет избрал высоту и лег на курс, а пилот сообщил, что минут через десять они 6yдyт на аэродроме, Лена обратилась к Воронову.

— Кирилл, надеюсь, вы уже успели примиряться с тем, что я считаю безвозвратно потерянным время, в течение которого не получаю ни бита информации... И не вздыхайте, пожалуйста, что там за сенсация с Солнцем?

— Ох, уж эта пресса, — покрутил голевой фиаик. — Нигде от нее нет спасения — ни нз пляже, ми на воде, ни в воздухе... Представляешь, Сергей, в прошлом году плывем рядом, ты ведь знаешь, топор.

— Ну, это уж ты слишком. Да, так вот, плызем, значит, а она с ножом к горлу: какова структура организованной плазмы? Степень, методы управления? В силу ряда причин, о которых тебе может поведать Сергей, оптимальные условия для жизни возникают на стыке двух или нескольких сред, имеющих различные физические параметры. Так что, если говорить о разумных обитателях на Солнце, это еще куда ни шло. Но вот о Солнце в целом... Мы населяем Землю. Если теперь кто-то в космосе услышит наши радиопередачи, станет ли он считать, будто Земля в целом разумна? Да и сам человек не может в целом рассматриваться как мыслящее образование. И даже его мозг имеет строго локальные зоны, где осуществляются процессы мышления. Надо полагать, и в этих зонах имеются более или менее активные участки, нейроны, молекулы, атомы... Серега, я пока еще не слишком заврался?

— «Пока» не то слово, — мрачно буркнул Новский. — Как давно? Это подходит больше. Не слушай этого болтуна, Леночка. Мыслит система в целом, а не отдельные участки. К процессам мышления, хоть и текут они в головном мозгу, не остаются равнодушными ни один орган, ни одна клетка. Кровь должна постоянно обеспечивать работу мозга. Значит, в процессе мышления принимают участие все подсистемы и компоненты, зесь организм: и сердце, и легкие, и печень, и почки.. Спроси у этого физика: где появляется электрический ток? Где «бьет», на концах проводников? Если ты выскажешь такое предположение, он сразу же влепит тебе пару, отберет книжки и заставит привести родителей. Надо знать: электрический ток вырабатывается в системе, состоящей из статора, ротора, силовых полей. Но это же — физика! Точная наука! А кибернетика — это так, шурум-бурум, деленное на два. Мышление, Леночка, — это процесс обработки информации, и в нем участвуют все нейроны, все синапсы. А прием информации из среды обеспечивается рецепторами, нервными волокнами, тончайшими биохимическими процессами. Так что можно утверждать: процесс мышления осуществляется не только всей биосистемой в целом, но и ее индивидуальным биомагнитным полeм, принимающим на себя всю полноту информаии из среды. Значит, если говорить о Солнце как o мыслящей системе, то и оно перерабатывает информацию не только «всем телом», но и своей аурой, простирающейся далеко за орбиту Плутона. А вот физическая сторона этого процесса...

— Коллапс... — сказано совсем тихо, почти неслышно,

— Вы что-то сказали... э-э-э... молодой человек? — обескураженно спросил Новский. Пилот кивнул.

— Меня зовут Гришей, Сергей Иванович. Ваши работы я читал, — учусь на заочном... Одновременно интересуюсь и физикой. Так вот, мне кажется, что стремление к выравниванию любых структур, свойственное физическому коллапсу, сродни стремлению замкнутых систем к энтропии: Мозг, как замкнутая система, постоянно выводится из равновесного состояния информационно-энергетическими воздействиями и в поисках нового равновесного состояния на наименьшем из возможных энергетических уровней вырабатывает определенное решeние...

— Ба, Серега! — закричал Воронов. — А ведь в этом, разрази меня гром, определенно что-то есть!

— Ну, времечко, — удивленно сказал кибернетик. — Пилот вертолета подсказывает новые пути создания искусственного интеллекта, журналистка торопится на встречу с инопланетным разумом, а блюстители порядка отдают своего стрекозла в полное распоряжение малознакомых дядей...

— Они мне верят, — сказал пилот. — А вас я знаю...

— Пожалуйста, — попросила Лена, — кто-нибудь из вас обязательно должен мне напомнить, как только будем на месте, я должна поцеловать Гришу в его умный лобик.

Улыбнувшись, она посмотрела в зеркальце заднего обзора, нашла угол, под которым можно было видеть лицо пилота, и... зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть: ей вдруг показалось, будто на нее смотрят не два, а три глаза! И третий — чуть выше линии обычных глаз, в центре лба, — как раз там, куда она только что нацепилась со своим поцелуем...

«Какая странная оптическая иллюзия, — мысленно сказала она себе, стараясь успокоиться. — Или это просто в зеркальце трещина?» Все еще боясь чего-то, она снова всмотрелась, — третий глаз был на месте. Теперь она видела, что глаз этот совершенно не похож на обычный: он отсвечивал красноватым светом, а в его зрачке чудилась бездонная глубина, да и все его выражение, если только можно было говорить о выражении одного глаза! — нисколько не напоминало выражение обычных человеческих глаз, «Что это еще за чушь?! — кусая губы, думала Лена. И в то же время чувствовала, как ее завораживает, лишает воли, парализует этот взгляд — странный взгляд издалека. — Вот сейчас попрошу его повернуться... Отберу управление... Нет, нет смысла... Ах, как бы я сейчас поспала... И воoбще, все идет отлично».

Веки ее сомкнулись, плечи опустились. Она уже не слышала, как Невский, который вдруг тоже начaл клевать носом, бормотал ей: «Никогда не отклaдЫвай на завтра то, что можешь сделать послезавтра... Целуй здесь... Здесь и теперь... Или никогда... Или никогда... И нигде...»

Потом он уснул, за ним уснул и Воронов, но уже не видела своих спутников.

Еще со времен Королева так повелось, что дисциплина на космодроме, на всех участках, так или иначе связанных с космосом, была абсолютной. Там, где счет ведется на секунды и доли секунд, где малейшая ошибка в любом звене может повлечь за собой безвозвратные потери человеческих жизней и громадный материальный ущерб, любая расхлябанность, сомнение или промедление не могут быть терпимы.

С одной стороны, с таким коллективом легко работать. С другой — невероятно трудно: «Слово — не воробей...» Величайшая ответственность за каждое слово, жест, практически мгновенно претворяемые в действие, будящие колоссальные энергетические мощности, — все это накладывает неизгладимый отпечаток на выражение лица и глаз, сковывает движения, а мысль заставляет находиться в постоянном, сверхчеловеческом напряжении, приучая к величайшей концентрации внимания, быстроте и остроте всех реакций. И потому никто особенно не удивился ни стремительному взлeту Николая Аверина, успевшего в двадцать пять лет защитить докторскую, а в двадцать семь стать академиком, ни его быстрому возмужанию на посту Генерального.

Его находчивости и выдержке могли бы позавидовать бывалые и знаменитые военачальники... Но ни огромный авторитет, ни высокий пост, ни глубокие знания не мешали Аверину оставаться Человеком. Таким его знали в течение многих лет. И потому сегодня никто не узнавал его — перед ними вдруг начал говорить и действовать будто совсем другой человек, резкий и нетерпеливый, жесткий до жестокости. Люди удивленно переглядывались, но терпели: так, наверное, случается с каждым человеком, достигшим заветной цели своей жизни, либо оказавшимся на ближних подступах к этой цели: сейчас будет финиш — все силы в последний бросок!

Но очень немногие догадывались о том, что было истинной причиной метаморфозы, приключившейся с Николаем Авериным, Потому и списывалось все на нервное перенапряжение, неожиданное усложнение задач в связи с удивительными, прямо-таки невероятными событиями, которые вдруг принялись не то что громоздиться друг на друга, а затеяли форменную чехарду.

«Чехарда, самая настоящая чехарда!» — в который раз повторял для самого себя Аверин, пытаясь разложить эти события в хронологическом порядке, чтобы хоть как-то увязать их в причинно-следственные ряды. И все рассыпалось... «А если попробовать с конца? — мелькнула странная мысль. — Только вот с какого конца? От настоящего момента начинать пятиться или с момента достижения цели — установления контакта с представителями недомой цивилизации, предложившими людям встретиться на борту «Черного принца»? Пожалуй, имеет смысл начать именно отсюда...

Итак, допустим, мы наконец-то встретились, братья по духу и разуму. А вот почему они настаивают именно на космическом рандеву — это, в конце-то концов, их дело. Однако встрече должна предшествовать стыковка... Стыковка!

Кто из ученых или космонавтов не лелеял эту дерзновенную мечту несколько лет назад, когда удалось осуществить первую стыковку космических кораблей двух стран с различным социальным строем? Многие были склонны расценивать это техническое достижение как решающий шаг на пути решения проблем стыковки с «Черным принцем». Однако стыковке «Союза» с «Аполлоном» предшествовали длительные тренировки на земле, в которых отрабатывались мельчайшие детали, заранее обговаривались бесчисленные варианты, предусматривались различные осложнения... В космосе мелочей нет!

А здесь? Придется действовать вслепую, целиком и полностью полагаясь на предусмотрительность и совершенство космической техники неведомых пришельцев! Ладно, будем пятиться дальше.

Полет не был запланирован, но два корабля и два экипажа — основной и дублирующий — удалось подготовить за три дня. А до этого? Почти одновременно с получением приглашения — сногсшибательная новость: «Солнце разумно»! Кажется, вот тут-то и завязывается основной узелок.

«Черный принц» — посланец гуманоидной цивилизации или полпред Солнца? И какие сюрпризы ждут людей, идущих на этот контакт? Воздух, давление, гравитация... Задача с тысячами неизвестных, которая потребует предельного напряжения всех физических и моральных сил... Бой!

Конечно, проще всего было бы установить постоянно действующую радиосвязь и обговорить предварительно максимум деталей. Но это оказалось практически неосуществимым: с момента своего обнаружения «Черный принц» ни разу не отзывался ни на какие сигналы. И лишь совсем недавно от него было принято лаконичное послание: «Ваши представители будут приняты на борт базы для переговоров...» Далее шли пространственно-временные координаты. И все. Мало того, что «Принц» после этого игнорировал все запросы, он еще и повел себя совсем уж странно: то полностью поглощал все посылаемые к нему радиоволны, то отражал их, то заставлял огибать сферу, в которой находился, по самым неожиданным траекториям.

Кто-то из ученых, вкладывая в тон иронию, дабы не быть понятым всерьез, высказал предположение, что «Черный принц» ведет себя как нестабильное коллапсирующее образование. Однако шутки не получилось. Мысль понравилась, ее принялись интерпретировать и развивать на все лады. В конце концов сошлись на том, что пришельцы демонстрируют землянам свои безграничные возможности по управлению силовыми полями с целью внушить им уверенность в благополучном исходе встречи.

И все-таки главное противоречие, оснгчной парадокс заключался даже не в разумности Солнца, не в странном поведении представителей неведомой цивилизации и не в запутанности обстоятельств...

... В течение не одного столетия люди прямо или кoсвенно признавали постулат о множественности Обитаемых миров, искали следы пришельцев, жили надеждой на встречу с инопланетным разумом. И вот тут-то и оказалось, что чисто техническая, даже научно-теорeтическая и философская, мировоззренческая готовность к встрече с таким будущим еще далеко не означает готовность психологическую. Только теперь Аверин до конца осознал и прочувствовал разницу между абстрактными рассуждениями о сказочном могуществе гипотетических цивилизации и действительным соприкосновением с таким могуществом... Здесь-то, наверное, и таятся корни подсознательного страха — корни социальные, психологические. Действительно, можно предполагать, что «Черный принц» в течение столетий (если не тысячелетий, а то и миллионов лет) собирал и пересылал в какой-то центр всю информацию о развитии жизни на планете Земля. Но ведь это означает, что некто, весьма могущественный и мудрый, контролирует развитие жизни вo всех ее аспектах; что в случае крайней необходимости он всегда готов вмешаться, если уже не вмешивается инкогнито в те или иные процессы... И если вдруг все эти предположения окажутся объективной реальностью, — чем же этот «некто» отличается от бога?!

Но что же делать?

«Сбылась мечта...» Но — «прежде, чем мечтать о чем-то, подумай хорошенько: вдруг сбудется?» Сбылось... И если бы не сегодня, а завтра, какое в принципе это имеет значение? Мощность и последствия психологического удара вряд ли сделались бы меньше со временем. Нет, жестче! Ведь человечество с каждым днем все глубже познает мир, все решительней вмешивается в естественные и исторические процессы, все больших эффектов добивается. И, следовательно, со временем все боль ше кичится своим могуществом. А тут вдруг...

Но, может быть, все не так уж страшно? Может быть, они получили строжайший наказ — не вмешиваться в жизнь и развитие человечества, ограничиваясь лишь наблюдением, сбором информации?

Все может быть... Только в любом случае наблюдатель оказывает воздействие на объект наблюдения!

Сам факт его присутствия — уже воздейстзие!

А выводы? Решение? Просить их как можно быстрее убраться восвояси, предоставив земному человечеству решать свою судьбу самостоятельно?

А если они стремятся к контакту с целью налаживания каких-то взаимовыгодных отношений? «Мы-вам, вы — нам»... Или хотят предупредить о какойто неведомой опасности, предложить объединение сил? В конце-то концов не такие уж мы и слабые.

Однако все это — гадания на кофейной гуще.

Ясно одно: на контакт должен идти он сам либо кто-то из ученых-социологов. Впрочем, последнее: исключается: время для полетов в космос этой категории еще не пришло. Только вот почему они не хотят вести переговоры по радио или телевидению? Почему настаивают на личном и немедленном антакте?

Аверин передернул плечами, нажал кнопку внутренней связи и, склонившись к микрофонам, попроcил: «Соедините меня с Москвой». Но тут же удивленно поднял брови, услышав в ответ голос дежурного оператора: «Николай, только что приняли вторичную радиограмy. Позвольте зачитать текст?» Или весь напрягся, ожидая чего-то совершенно необычного. И не ошибся.

«Космодром Байконур, Генеральному конструктору Николаю Аверину.

В состав группы контакта предлагаем включить: Кирилла Воронова, физика; Сергея Невского, кибернетика; Елену Балашову, журналистку; Григория Панченко, пилота вертолета — в качестве первого пилота корабля контакта; Николая Аверина, Генерального конструктора — в качестве бортинженера. Подтверждение Москвы будет получено вами через пятнадцать минут.

Группа контакта прибудет в Байконур через сорок минут. Старт — через шестьдесят минут..,»

Это все, Николай Антонович. Давать теперь Москву?

— Черт! — Аверин хватил кулаком по столу так, что лежащий на противоположном конце блокнот подпрыгнул. — Не нужно, будьте все время на приеме.

Значит... А вот «значит» все это только одно: они не просто наблюдают и собирают информацию, но определенным образом еще и контролируют, по каким-то неведомым каналам направляют каждый шаг, имеют возможность оценивать, выбирать...

Нет, каково?! Пилот вертолета — первый пилот космического корабля контакта! Да что за чушь такая?! И сам он, Генеральный, — в качестве бортинженера! Идиотизм? Недоразумение? При всем желании и наличии самой необузданной фантазии трудно предположить, что какие бы то ни было приборы позволяют им располагать необходимой информацией для принятия подобных решений!

А если не приборы, значит — люди? Их люди среди нас?! Мистификация, да и только! Неужто они совершенно от нас неотличимы? Бред, абсурд...

— Николай Антонович, Москва!

Аверин мгновенно собрался. Из динамиков донесся знакомый, с чуть заметной хрипотцой голос уставшего человека.

— Ну что, Генеральный, сильно паникуешь?

— Я нич-че-го не понимаю, Иван Алексеевич. Похоже, что они взялись командовать. И всерьез. Однако их требования...

— Ну, зачем же так-то вот... Мы тут прикидывали по-всякому, да только времени, сам понимаешь, маловато. Давай-ка немного подредактируем: не нами командуют, а нам подают команду. Улавливаешь разницу? Вот так-то. В общем мы тут считаем, что нужно пока принять их yсловия... А там будет видно. Как у гебя со здоровьемто, сдюжишь?

— Об этом я меньше всего... Eще вопрос, Иван Алексеевич!

— А не два?

Аверин рассмеялся.

— Точно: два. Первый: с каких это пор пилоты вертолетов начали без подготовки пересаживаться к пультам управления космических кораблей?

— Спроси чего полегче, Коля. Но ты ведь будешь рядом? Вот и порядок. Второй я знаю, — здесь тоже полный порядок: Елена Балашова — умнющая женщина, отличный товарищ, спортсменка. Теперь, если у тебя нет больше вопросов, разреши пожелать всяческих успехов. Будет возможность — держи связь. Оттуда.

Сергей Невский поймал за пуговицу Аверина, оттащил его в сторону и проникновенно сообщил:

— Я немного физиономист, а потому без особенного труда читаю десятки вопросов — у вас в глазах. Так вот, чтобы не осталось никаких недомолвок, скажу сразу: мы сами в этой истории ничего не понимаем.

— Ну, тогда все отлично, — улыбнулся Аверин. — А то я уж было начал сомневаться в своих умственных способностях... А это вы куда еще?!

Вопрос был обращен к Грише Панченко, который пер к подъемному лифту небольшой, но, по-видимому, весьма тяжелый ящик.

— Так, безделица, — широко улыбнулся пилот. — Сувенирчики. Для инопланетян.

— Послушайте, «пер-рвый пи-лот»! — вскипел Аверин. — Неужели вы не знаете, что у нас рассчитывается каждый грамм массы?! Да что же это такое творится?!

Он беспомощно оглядел присутствующих, — тут собралось довольно много людей: все, кто мог оторваться от лихорадки предстартовой подготовки, чтобы поглядеть на невиданный экипаж. Бы л я среди них и космонаегы, те, что должны были полететь и вдруг почему-то не полетели...

Не ответив, Григорий поставил ящик, на землю, где-то что-то нажал. Вверх и в сторону отскочила крышка, и взглядам собравшихся представилась небольшая панель с несколькими кнопками.

— Подойдите сюда, — пригласил пилот Аверина, — дайте руку...

Он снова нагнулся, ткнул куда-то или передвинул какой-то рычажок, и собравшиеся ахнули: Генеральный и пилот взмыли метров на пять вверх.

— Иногда даже тяжести способны облегчать, тихо сказал Григорий беспомощно повисшему в воздухе Аверину. — Теперь будем спускаться. Держитесь, держитесь...

«Наверное, антигравитатор, — подумал Аверик, и от этой мысли ему сделалось совсем неуютно. Вот тебе и «пилот вертолета», — додумал он, мягко опускаясь на землю и обретая привычную тяжесть.

Но чудеса только начинались...

Многочисленные операторы, журналисты и свободные от работы сотрудники, поспешившие в укрытие после того, как люки были задраены, оказалась свидетелями еще небывалого в истории космонавтики старта: корабль вдруг отделился от всех трех ступеней ракеты-носителя и, замерев на несколько секунд в неподвижности, чуть склонился к югу, а потом с невероятной скоростью рванулся сверх. Через несколько секунд от него остался лишь след уплотненного воздуха, а пирамида ракеты-нoсителя являла теперь собой дикое, несуразное зрелище.

— Не менее тридцати «же», — пробормотал один из космонавтов. — Это ведь там... В лепешку! Товарищи, как там со связью? Есть связь? Да что вы молчите?

— Связи нет. Корабль не отвечает.

Аверин молча наблюдал, как Панченко устанавливает свой ящик в центре кабины, что-то налаживает, к чему-то прислушивается... Потом он почувствовал какое-то легкое головокружение и, недовольно поморщившись («нервы, что ли, стали сдавать?») направился к своему месту, отведенному по штатному расписанию бортинженеру. Остальные тоже успели разместиться и, судя по их спокойным лицам, чувствовали себя вполне сносно. Кабина корабля, рассчитанная на семь человек, свободно вместила пятерых, оставляя место даже для небольших передвижений.

— Послушайте, пилот, — недовольно сказал Аверин, глянув на часы, — может быть, вы все-таки займете свое место? Мы должны были стартовать полторы минуты назад.

— А мы и стартовали девяносто секунд назад, — ответил Григорий, снимая шлем и стаскивая с себя скафандр. — Кстати, советовал бы и вам снять эти доспехи, Николай Антонович. Остальным тоже. Полная безопасность гарантируется.

Аверин растерянно поморгал, потом вскочил, бросился к пульту. Пилот улыбнулся.

— Не трудитесь включать обзорные экраны или открывать иллюминаторы, вы все равно ничего не увидите. Мы движемся в свернутом гравитационном поле по пеленгирующему лучу нашей базы. С планеты мы невидимы тоже, — из этого поля не может вырваться ни один квант электромагнитной энергии. Но и мы не в состоянии видеть того, что у нас за бортом. Придется немного потерпеть.

— Потрясающе, — пробормотал Воронов. — Серега, ущипни меня, вдруг проснусь?

— Послушайте, а как же ракеты-носители? — спросила Лена.

— А я их оставил там, на космодроме, — сказал Гриша. — Николай Антонович предупредил меня о недопустимости лишнего веса,.

Аверин почувствовал себя совершенно обессиленным и опустился в кресло.

— По-видимому, мы уже вступили в первую фазу контакта?

— Вы очень наблюдательны, Николай Антонович, Но мне казалось, что вы констатировали этот факт еще там, когда мы с вами беседовали над головами провожающих. Строго говоря, прецеденты бывали и раньше, но уж таково свойство психики всех разумных существ: за деревьями они иной раз не видят леса.

— Значит... вы точно такие, как мы?

— И такие, — выпрямляясь во весь рост, сказал пилот, внимательно глядя в лицо Аверину. — И немного не такие, — он поднял руку ко лбу, и Лена снова увидела то, что показалось ей плодом оптической иллюзии, а то и галлюцинации — еще там, в вертолете: в центре лба, чуть выше линии обычных глаз, появился третий. Но длилось это всего лишь мгновение — глаз исчез так же неожиданно, как появился. Однако теперь уже у нее не оставалось никаких сомнений — это действительно было, это есть!

— Лю-бо-пыт-но! — сказал Ноаский. — Вот теперь я окончательно поверил, что можно ни о чем не беспокоиться.

Он весело подмигнул Воронову и принялся стягивать скафандр. Лена не замедлила последовать его примеру, но Аверин, казалось, уже ничего не видел и нe слышал. Он весь был погружен в какие-то невеселые мысли, на его лбу собрались морщины, вокруг ртa залегли тяжелые складки.

— Мы можем связаться с Землей? — спросил он Григория. Тот отрицательно покачал головой.

— Пока нет. Но разве мы нуждаемся в их помощи?

— А вы подумали о тех, кто остался там?

— Да. Увязав воедино кое-какие детали, они поймут, что ничего страшного случиться с нами не может. Вы будете поддерживать связь с базы. А теперь прошу внимания: вам придется пережить несколько непривычных, а потому неприятных минут. Сейчас нет времени на детальные объяснения... Главное — помните: с вами ничего страшного не случится. Зато вы собственными глазами сумеете увидеть любопытные картины энергетических инверсий, выход в нуль-пространство с последующим переходом в новые измерения и свернутое время. Я включаю обзорные экраны.

Он сел наконец в кресло пилота и уверенно проделал все необходимые манипуляции на пульте.

Глазам людей представилось усеянное мириадами звезд небо, а в самом центре экрана, заслоняя звезды, повис небольшой, абсолютно черный круг.

— Вот это и есть цель нашего путешествия, — сказал Григорий. — Наша база или, как вы называете ее, «Черный принц».

Вокруг черного кружка вспыхнула ослепительно-белая корона, тотчас распавшаяся на три лепестка, стремительно вытягивающихся, трепещущих. Потом белый цвет лепестков разложился на семь цветов радуги, а черный кружок в центре исчез.

Вместо него появились три светлых, — эти кружки образовались из сияющих лепестков. Сомкнувшись, кружки показали треугольник отрицательной кривизны, вокруг которого разливалось и вибрировало море чистейшего света, буйство красок. Эта картина напоминала переливы северного сияния, но ничего подобного по красоте людям еще не доводилось наблюдать.

Потом возникло довольно странное ощущение: людям показалось, будто что-то стремительно уходит из их тел. Но это было не знакомое чувство невесомости — тело теряло не вес, а саму плоть...

Еще более странные явления происходили в сознании: оно будто начало мерцать, то покидая людей, то снова возвращаясь, заставляя погружаться в небытие, чтобы тотчас опять вернуть к жизни. Все эти ощущения нельзя было назвать болезненными, даже неприятными. Неприятной, тревожащей была только их необычность.

В короткие периоды просветления Аверин пытался соединить воедино разрозненные впечатления, однако это удавалось ему с большим трудом.

Он видел, что звезды почему-то расположилась по краям, по стенам громадного туннеля, в котором с невероятной скоростью мчится корабль, В то же время звезды бежали во все стороны от какойто точки, расположенной прямо по их курсу. Периоды небытия все увеличивались, сознание возвращалось на все более короткие мгновения, лотом наступило нечто совсем неопределенное, что нельзя было бы назвать ни сном, ни явью, — какая-то бесцветная, бесструктурная неопределенность, и последняя мысль, которую осознал Аверин, была не из радостных: «Кажется, это конец. Это — смерть». И он снова погрузился в небытие.

Но вот опять забрезжила искра мысли. Сделав какое-то безотчетное усилие, он приказал себе: «Нужно собраться!» И тут же почувствовал, как тело нaливается силой жизни, а открыв глаза, увидел ту же серую неопределенность, в которой не было ничего, — ни cвeтa, ни звука, ни движения...

Аверин напряг зрение — здесь же вот должна быть его рука, только что лежавшая на подлокотнике кресла! Да, рука оказалась на месте, он сразу же увидел и почувствовал ее, как только вспомнил.

Значит, это у него что-то со зрением? Нарушилось поступление крови к мозговым тканям, к зрительному центру... Еще усилие, и он видит пульт управления, затылок сидящего в кресле Григория. А где остальные? Ага, вот же они — Воронов, Балашова, Невский... Кажется, все в порядке, но смутное беспокойство все еще не оставляло его: чего-то всетаки не хватает.

Он словно по кусочкам собирал этот неведомо как и почему исчезнувший мирок и никак не мог понять, что еще в нем должно быть. Попытался поднять руку — не получилось. Тогда он представил, что уже поднял ее — в то же мгновение рука оказалась перед самыми глазами... Это было внове и казалось невероятным, Он не чувствовал упадка сил, в нем, в его сознании бурлила какая-то энергия, но именно какая-то, и он не имел понятия, как с ней поступать, как использовать ее.

Может быть, здесь представление о действии эквивалентно самому действию? Ладно, потом разберемся... Интересно, как чувствуют себя остальною?

Он еще не успел внимательно присмотреться к лицам товарищей, как обстановка изменилась снова: стены корабля сделались совершенно прозрачными, и куда бы он ни направлял взгляд — всюду сияли звезды, хотя от пустоты людей по-прежнему отделяли прочные стены корабля. Это не виделось, но безусловно ощущалось.

— Мы прибыли, — поднимаясь, сказал Григорий. — Можно выходить, не надевая скафандра.

— Ку-уда? — удивленно спросил Новский. — Прямо в космос?

— Смотрите внимательно. Не спеша, не напрягаясь.

Стены будто вообще перестали существовать.

Вместо них открылась необозримая перспектива сводчатых залов, переходов, небольших помещений с какими-то механизмами... Все это было призрачно и прозрачно, а где-то там, внизу величественно плыл в бездонных глубинах бирюзовый шар родной планеты.

— Но где же все это помещается? — спросил пораженный Аверин, вертя головой во все стороны. — Здесь, по крайней мере, сотни километров в радиусе! А «Черный принц»... Или мы внутри?

— Совершенно верно, — кивнул Григорий. — Но здесь иное пространство-время. Ваши измерения «Черного принца» извне дают величину, не превышающую нескольких десятков метров. Однако в этот объем при желании можно было бы «вместить» всю Солнечную систему, десятки и сотни звездных систем: просто это информационное пространство. Немного позже мы постараемся объяснить вам сущность этого парадоксе, а сейчас нас ждут более неотложные дела. Прошу!

Он направился прямо туда, где только что была прочнейшая стена, прошел сквозь нее, словно через пустое место и, оглянувшись, ободряюще улыбнулся.

— Ну, смелее! Будет лучше, если вы на какое-то время забудете о своей способности удивляться. Эта полезная вещь сейчас может принести только вред — ваше сознание окажется. Перегруженным эмоциями.

Лена двинулась первая, за ней Аверин, потом Нeвский и Воронов. Пространство, еще недавно занятое стеной, не оказало никакого сопротивления. Но едва они вышли за пределы корабля и огляделись, вокруг все изменилось: стены первого зала потеряли прозрачность и осветились мягким зеленоватым светом, пол под ногами начал слегка пружинить, появилось привычное ощущение тяжести.

Потом они прошли еще через несколько помещений и остановились в небольшом зале, в центре которого увидели круглый стол, несколько легких стульев, три из которых были уже заняты — здесь их ждали двое мужчин и одна женщина, удивительно похожая на Лену, При появлении людей они встали, подняли вверх руки приветственным жестом. Люди повторили этот жест, несколько секунд прошло в молчании — встретившиеся внимательно изучали друг друга. И вдруг окружающее пространство будто заполнилось неизъяснимым дружeлюбием и бесконечным взаимопониманием. А потом раздался голос похожей на Лену женщины.

— Мы приветствуем наших дорогих гостей от имени их далеких потомков, преклоняющихся перед их мужеством и дерзостью. Мы приветствуем вас и от имени ваших далеких предков — трехсот миллиардов звезд, чью цивилизацию уполномочены Представлять в этом секторе пространства. Мы пришли, чтобы помочь вам и самим себе. Ибо без вас мы бессильны. Теперь нам предстоит сообща решить, что сумеете вы взять на себя в своем времени из того, что мы сумеем предложить вам из нашего. Прошу садиться.

Два обычных глаза женщины смотрели радушно, в них сияла улыбка. Третий — внимательно, изучающе, бесстрастно... Новский сделал шаг вперед и, немного смущаясь, сказал:

— Не знаю, каким образом вы намерены строить беседу, но эти ваши глаза.. Прошу извинитъ меня, — чисто психологический нюанс.

— Считайте, что вы их не видели и не видите, — улыбнулась женщина, и третий глаз мгновенно исчез с ее лба. — И вообще каждый из вас имеет здесь ничем неограниченные возможности воспринимать окружающий мир так, как ему больше всего хотелось бы. Пусть каждый представит себя в привычной, наиболее удобной для него обстановке. Это не чудо — все дело в технике. Настраивайтесь, представляйте.

... Аверин вдруг увидел себя за знакомым до мельчайших деталей столом в своем кабинете.

И тотчас в нем появилось чувство полной уверенности в себе, спокойствия. Но тут сквозь распахнутые окна повеял теплый ветерок с озера — как там, должно быть, славно сейчас! И вот он уже видит у самых своих ног тихую воду, слышит шуршание камыша, тихий плеск волны, все тело впитывает приятную прохладу. Опершись на локоть, он полулежит на теплом песке, глядя на незнакомую улыбающуюся женщину, которая сообщает весьма интересные вещи...

... Лена, задрав голову, придирчиво и чуть ревниво наблюдает за полетом легкого спортивного самолета, который пилотирует ее подружка Оля.

Ишь, какие выкрутасы! Но тут она, кажется, уже выдохлась, сейчас будет заходить на посадку... Да, о чем только что был разговор? Она смотрит на незнакомую, но так похожую на нее женщину, — да ведь это она говорила с Леной из Зазеркалья!

Теперь разговор продолжается...

... Воронов с неудовольствием оторвался от изучения сложных кривых, чтобы возобновить прерванный разговор... О чем? Да, она все еще здесь: какая милая, добрая улыбка! Стоит послушать внимательно, уж слишком все это ново, непривычно...

... Новский наслаждается ароматами хвойного леса, шорохом ветвей, а откуда-то издалека доносится удивительно чистый, приятного низкого тембра женский голос... Да вот же она — эта незнакомая, милая женщина, удивительно похожая на Лену!

Кто бы мог предположить, что он когда-нибудь услышит так много нового, интересного?!

... Все они видят ее, видят себя, оставаясь одновременно в той обстановке, которую каждый себе представил. Сознание будто раздваивается: они отлично понимают, что выдуманный ими мир — это только выдуманный мир, но это никак не влияет на ощущение полного и глубокого покоя, удовлетворения окружающим. Они помнят, что находятся на борту космической базы, но это нисколько не влияет на их способность к восприятию и осмысливанию того, что говорит эта женщина. В то же время каждый понимает, что все это — лишь преамбула к большому и, может быть, трудному для обеих сторон разговору, но у них не возникает и тени сомнения относительно того, что все идет как нужно...

— Кто мы, откуда, как оказались в вашем времени и какие надежды на вас возлагаем, вы поймете лишь после некоторых предварительных разъяснений. Прежде всего, Николай Антонович, мы просим извинить нас за то, что предложили вам, Генеральному конструктору космических кораблей, войти в состав группы контакта в качестве бортинженера при нашем пилоте. Согласитесь: все предусмотреть невозможно. И хоть нам хорошо известны технические параметры ваших кораблей, никто лучше вас не сумел бы разобраться и ликвидировать те или иные непредвиденные осложнения. Кроме того, мы намерены передать вам чисто техническую информацию, касающуюся еще неизвестных вам способов движения в космическом пространствеименно для этого нам и понадобились вы, как человек, обладающий достаточной широтой взглядов и готовый расширить их еще более.

Почему мы настояли на первом контакте с вами именно здесь, на базе, но не на планете? Прежде всего, для нас ничего нового на планете быть не может, мы всегда в курсе любых событий. К тому же, если бы мы просто пришли к вам и рассказали в своих достижениях и возможностях, что-то показали, этого было бы недостаточно. Здесь же вы получите возможность многое увидеть своими глазами, поймете сущность некоторых интересных Процессов и явлений, чтобы потом рассказать о них современникам. Для этого нам понадобилась журналистка, которая пишет о науке и ученых... Нам понадобился один из ведущих ученых-физиков вашего шэемени — только он в состоянии поднять и нести в ваше время информацию, которую мы предложим вам для овладения анергией термоядерного синтеза и закладки основ новой физической теории, включающей сущность и механизмы гравитации и способной подвести вас к преодолению светового порога. Мы остановили свой выбор на Воронове...

Наконец, вы, Невский, ближе всех в бионическом плане стоите к решению проблемы искусственного интеллекта, без которого принципиально невозможен выход в Дальний космос и какие бы то ни было действия в высших пространствах и свернутом времени, а также при оперировании бесконечными величинами в случав достижения засветовых скоростей. Мы могущественны, но лишь в своем времени.

Самостоятельно, без вашей помощи и самого активного участия, мы не в состоянии даже в малейшей степени окалывать влияние на события в вашем времени. Попытки такого вмешательства в прошлом вели нас к плачевным результатам. Приведу самый простой пример. Во многих ваших современниках, не исключая и вас самих, время от времечи начинают словно бы говорить, а порой и активно действовать личности, диаметрально противоположные по образу мыслей, желаниям и устремлениям.

Внутри вашего сознания принимаются вести полемику два совершенно разных человека, один из которых стоит на позициях «хочу» или «не хочу», второй — на позициях «должен» или «не должен».

И вот когда личное, субъективное «хочу» вдруг начинает не совпадать с объективным «должен» либо отказывается подчиняться долгу, наступает глубокий психологический конфликт, который психиатры вашего времени классифицируют как «расщепление личности», а человека отправляют для лечения в соответствующую клинику...

По сути своей — это острый конфликт между прошлым и настоящим, между вашим настоящим и вашим же будущим. От предков вы унаследовали не только генетическую программу, но и обывательские, мещанские наклонности, которые в своем времени вправе рассматривать как рецидивы, последовательно и беспощадно бороться с ними. Но одновременно в вас заложены и потенции к дальнейшему развитию, и реализация этих потенций будет всецело зависеть от того, насколько вы станете прислушиваться и следовать советам из будущего. Для этого мало победить в себе предка, нужно победить еще и современника, прочно утвердиться на позициях будущего и помочь сделать это остальным. Ни перед кем и никогда не ставятся непосильные задачи, но далеко не все находят в себе силы и мужество для того, чтобы хотя бы взяться за их выполнение... Сейчас вам еще трудно осознать и прочувствовать реальность того, что я пытаюсь показать лишь в самых общих чертах. В вашем времени люди еще не научились читать «открытую книгу» тайн Природы, над вами все еще давлеют обветшалые догмы и дутые авторитеты.

И в то же время формулы, которыми вы пользуетесь, с достаточной точностью отражают сущность многих физических процессов, позволяют вам выходить в Ближний космос, предсказывать движение и конфигурацию небесных тел. Вы считаете, что если наука удовлетворяет требованиям вашего технического прогресса, на этом ее роль может считаться исчерпанной. И поэтому не слишком сетуете на отсутствие возможности решения ряда проблем в причинно-следственном плане. Современная вам наука слишком увлеклась числом, анализом. Вы думаете, будто «во всяком знании столько науки, сколько в нем математики». А ведь это — глубокое заблуждение! Есть громадная область явлений, которые принципиально не могут. быть выражены формализованным языком, алгоритмизированы.

В каких единицах вы стали бы измерять, какими математическими терминами описывать такие явления, как любовь, вдохновение, страх или совесть?

Это невозможно. Но разве отсюда следует, будто ваша психология уже сегодня не может претендовать на звание научной дисциплины? Возьмем теперь немного глубже. Процессы мышления, текущие в мозгу разумного существа, до сих пор не нашли у вас никакой математической интерпретации. Парадокс: все ваши науки, все ваши точные знания получены вами благодаря наличию у вас «неточного», чуть ни «антинаучного» аппарата — головного мозга! Значит, ваше понятие научности, ваше науковедение нуждается в серьезной корректировке. Лишь при этом условии вы можете рассчитывать на появление у вес достаточно «сумасшедшей» теории, которую ваша наука ждет с превеликим нетерпением много лет,.

... Обстановка, придуманная каждым из землян, исчезла, осталась лишь женщина. Они снова увидали себя за круглым столом в небольшом зале, рядом с хозяевами космической базы.

— Меня зовут Эо, — продолжала женщина, — с Григорием вы уже знакомы, но здесь у него будет другое имя: Гаал. Слева от меня — Юон, справа — Лей. Каждый из нас будет вашим гидом на базе. Мы постараемся исчерпывающе ответить на все ваши вопросы, расскажем о некоторых важных или забавных вещах... Предлагается такое распределение: я буду сопровождать Балашову, Гаал — Воронова, Юон — Аверина, Лей — Невского. Если вы не возражаете, в дальнейшем мы будем называть вас только по именам... Спасибо. Так будет легче входить в психологический контакт. У вас есть вопросы, не терпящие отлагательства, Николай?

Аверин кивнул, поднялся.

— Мы сможем поддерживать связь с планетой?

Эо чуть улыбнулась.

— Не сразу. Позже вы поймете причины. Но если вы выйдете на связь, скажем, через час земного времени с момента старта?

— Не понимаю... Мне кажется прошло гораздо больше времени.

— Здесь иное время, Николай. Мы живем в свернутом времени, на этом основана вся наша экспедиция. Вы можете прожить на базе несколько суток, даже месяцев, а на Земле пройдут минуты и секунды... При желании с вашей стороны мы имеем возможность вернуть любого из вас обратно в то же мгновение, в которое вы стартовали. Сущность этого кажущегося парадокса вы поймете позднее. Итак, договорились?

Аверин улыбнулся, пожал плечами.

— Что ж, командуйте.

За свои тридцать лет Аверин повидал и пережил немало, в результате чего научился трезво оценивать и рассчитывать свои силы, критически, будто со стороны, рассматривать собственные слова и поступки. В то же время он научился распознавать и чужие характеры, оценивать возможности людей, их склонности, симпатии и антипатии. Это очень помогало в повседневной работе. Люди уходили от него окрыленные полученным заданием: Аверин всегда знал — где человек в состоянии проявить весь свой талант, выложиться до конца.

Конечно, для этого приходилось подолгу присматриваться к каждому, пристально вглядываться в его внутренний мир, и нельзя было сказать, чтобы такая работа доставляла yдовольствие, была легкой... Но именно это позволило ему стать Генеральным конструктором, руководителем большого количества людей, многие из которых — в этом он всегда отдавал себе отчет — были отнюдь не глупее и не хуже его. И все-таки принимали его руководство как нечто само собой разумеющееся. Он и сам удивлялся этому, пока не услышал случайно оброненную кем-то из пожилых коммунистов фразу: «Аверин у нас самый партийный. Такой, если и взгреет, так за дело и от имени дела, а чего ж на него, на Дело обижаться?»

... Идя рядом с Юоном, Аверин настороженно прислушивался и присматривался ко всему, что исходило от этого человека. Он вдруг поймал себя на мысли о том, что настороженность органически включает в себя и недоверие, порой даже антипатию, готовность к отпору и, проанализировав причины этого, улыбнулся: конечно же, его никак не устраивает, чтобы кто бы то ни было так или иначе посягнул на его мировоззрение! В то же время он понимал, что идущий рядом с ним человек может обладать гораздо более сильным интеллектом, не говоря уж о знаниях. Весьма вероятно также, что все они обладают глубокими знаниями и в области психологии, в той или иной степени владеют методами внушения, гипноза, и Аверин может сам не заметить, как они обратят его в свою веру... Ну, это мы еще посмотрим! — мысленно усмехнулся он и вдруг остановился, как вкопанный, широко раскрыл глаза: перед ним, насколько хватал глаз, раскрылся необъятный морской простор, шатер голубого неба с бегущими по нему легкими облаками, буйная зелень субтропической растительности, золотистый песок просторного пляжа...

— Неплохо придумано! — сказал он наконец, искоса глянув на своего гида. Юон отрицательно покачал головой.

— Ошибаешься, Николай. Все это — не плод воображения и не чудеса голографии. Перед тобой самая что ни на есть реальность. Если есть желание, можешь выкупаться. Только... Ну-ка, психологический практикум: смотри внимательно, чего здесь нет?

Аверин принялся оглядываться, напряженно ища «дефицит», а в сознании одновременно росло недоумение: «Черт их знает, — говорят вроде бы совершенно нормальным, современным языком... Да и чувство юмора, как говорится, нашенское...»

— Не видишь? — рассмеялся Юон. — Подскажу. Где твоя тень?

Аверин посмотрел вниз, огляделся, — действительно, тени нигде не было. Он поднял голову.

— А где Солнце?

— Видишь, есть предел и нашим возможностям, — ответил его гид более серьезным тоном. — На базе мы вынуждены пользоваться консервированным, запасенным впрок светом. Как это делается, Гаал расскажет Кириллу, а тот, сообразуясь с тезаурусом своих современников — остальным. Пока старайся верить на слово: этот рассеянный сеет и тепло по качеству нисколько не уступают тому, что вы обычно получаете от Солнца. Теперь давай-ка освежимся, потом подумаем о связи с планетой. Не возражаешь?

Аверин никак не предполагал, что в космосе ему придется купаться в море, а потому надел перед полетом самые что ни на есть ширпотребовские трусы. И заколебался — как-то этот потомок воспримет внешность своего предка? Но Юон словно начисто забыл о его существовании. Каким-то неуловимо быстрым движением он сбросил с себя костюм из зеленоватой чешуйчатой ткани и оказался обнаженным. Аверин невольно залюбовался, так красиво, сильно и гармонично было тело этого человека. Ему стало еще больше не по себе, когда он представил себя рядом: последнее время было недосуг заняться спортом, мышцы потеряли упругость...

Юон побежал к воде, мощным толчком послал тело вперед и, пролетев в воздухе не менее пяти метров, ушел в волну. Прошло десять, пятнадцать секунд, он ice еще не показывался на поверхности.

«А, была не была!» — подумал Аверин, стянул с себя все, что было, и, шлепнув ладонями по бедрам, гикнул по-мальчишески и бросился в воду.

Давно он не испытывал такого блаженства! А тут еще, откуда ни возьмись, появились два огромных дельфина, на одном из которых восседал хохочущий во все горло Юон. Второй дельфин подплыл к Аверину, защелкал, засвистал, повернулся боком и, скосив глаз, весело подмигнул, улыбнулся.

— Хочешь свеженький анекдот? — спросил Юон, все еще давясь от смеха. — Мур только что выдал, — он похлопал дельфина по блестящей спине. — Слушай. Улетели два космонавта в дальний поиск, а когда вернулись, оказалось, что на их планете прошли тысячелетия. Смотрят — все люди куда-то подевались, только звери, птицы и рыбы остались. Все живут хорошо, дружно, а если и кушают друг друга время от времени, то в меру и по суровой необходимости. Делать нечего, пришлось им налаживать контакты со звериным царством, звериной цивилизацией... Что же оказалось? Все люди отправились на поиски братьев по духу и разуму, чтобы поумнеть с их помощью, но пока только двое и вернулись. А звери тем временем поумнели. А потом какой-то дельфин спрашивает у этих космонавтов: ну а вы-то сами сильно изменились, очень поумнели? Нет, отвечают ему, мы oстaлись такими же, как были. А зачем же, дельфин спрашивает, столько времени киту под хвост?

Аверин улыбнулся.

— Для анекдота, пожалуй, немного тяжеловато. Юмор должен переть сам, но... «Киту под хвост», это, пожалуй, действительно смешно. Только это скорее притча, а не анекдот. Постой, постой, у вас что же, дельфины анекдоты рассказывают? Вы понимаете их?

— Прости, Николай, совсем забыл, что в вашем времени еще не научились понимать язык других видов... Да, неловко получилось. Ну, ничего, мы тебя этому быстренько научим. Правда, Росток?

Второй дельфин, что недавно подмигивал Аверину, издал новую серию щелчков и свистов, уперся взглядом в глаза человека, снова защелкал.

Аверин почувствовал, как он просовывает морду, потом туловище между его ног, поднимает вверх тело.

— Видишь, как все, оказывается, просто? — спросил Юон. — Неподалеку, километрах в пятнадцати, небольшой островок. Дельфины мигом доставят нас туда, а там находится наш пункт связи с планетой... Принято?

«Кажется, никакой агрессией или насилием здесь даже не пахнет, — подумал Аверин. — Уж больно они простые, хорошие... Главное — будет связь».

А вслух сказал:

— Подчиняюсь большинству: вас трое, я один.

И они помчались. Эту сумасшедшую гонку Аверин мог бы сравнить только с бегом реактивных катеров на подводных крыльях. Однако очень скоро он забыл и о катерах, и вообще каких бы то ни было признаках технического прогресса. Все вокруг дышало первозданной чистотой, ясностью и радостью бытия... Главное — будет связь!

Лена внимательно всматривалась в черты лица Эо, мучительно пытаясь найти в них то особенное, что почудилось ей еще там, на Земле, что отличало ее отражение от Эо. Где-то одновременно пряталось смущение: просто нетактично так пристально рассматривать человека! Однако Эо продолжала смотреть на нее с доброй, понимающей улыбкой, а потом, положив на плечо руку, заговорила.

— Не удивляйся нашему сходству. Долгие миллионы лет природа искала оптимальные варианты пропорций человеческого лица и тела, а найдя их, закрепила в генетическом коде. Таких вариантов немного — тысячные доли процента от числа живущих в вашем времени. Биологическая эволюция человека замедлилась, и на свет есе чаще стали появляться близнецы. Иногда они оказывались разбросанными в пространстве и времени, но порой были детьми одной матери. Все силы, все механизмы отбора с тех пор направлены на создание оптимальных вариантов психики. Здесь «выбраковка» оказалась еще более стремительной и беспощадной. Хотя бы в силу того, что в ней принял участие сам человек, силы социального прогресса. По мере роста общественного сознания увеличивалась политическая активность масс, которые делались все более нетерпимыми к атавизму в психике отдельных личностей. Это сложный и болезненный процесс, но таковы объективные законы развития любой цивилизации. Те, кто не «вписывается» в новые условия общественной жизни, не поспевает за моральным и нравственным ростом большинства, оказываются вынужденными уйти. В буквальном и переносном смысле этого слова. Они все болезненнее начинают ощущать свое несоответствие времени, свою никчемность — сначала в чисто моральном плане, а уж потом дает о себе знать и физиология. В их организмах появляются и накапливаются необратимые изменения, информационные шлаки, которые и ведут к выключению личности из общего процесса развития, а потом — и к выключению из жизни. Это очень серьезно, Лена: человек, начавший осознавать свою никчемность, презрение со стороны других людей, перерождается не только морально, но и физиологически. Именно здесьодна из причин появления злокачественных новообразований.

— Значит, им нужно помочь.

— Никто и ничто, Леночка, не сможет помочь человеку переделать себя, если сам он к этому не стремится, не прилагает достаточно сил для такой перестройки. Победить в себе зверя, подчинить свои базальные инстинкты требованиям разума, поставить «должен» выше «хочу» — такие задачи решаются только в личном плане. Конечно, любого человека можно заставить поступать в соответствии с интересами большинства, но нельзя заставить его хотеть так поступать. При малейшем ослаблении контроля со стороны, «сверху» в нем неизбежно проснется старое, выбрасывая его из настоящего и отрезая пути в будущее. А в конечном счете — отбрасывая сначала в прошлое, а затем и вообще в небытие.

— Тогда — объяснять. Терпеливо, настойчиво...

— Не думай, что это делаете только вы, в вашей стране и в вашем времени. В принципе, как бы ни был хорош человек, он всегда может стать еще лучше. Социальный прогресс, как и научно-технический, бесконечен лишь при одном условии: непрестанном движении вперед и вверх, ко все болев гармоничным и совершенным формам взаимоотношений между членами общества и обществом. Всегда было и всегда будет трудно подчинять свои личные интересы общественным. И чем полнее осознается такая необходимость, чем более эффективные результаты она станет давать, тем успешнее будет идти процесс общественного развития, тем счастливее, в конечном итоге, окажутся отдельные личности, потребности которых станут удовлетворяться все более полно. И в нашем времени случаются рецидивы, такова уж диалектика всякого развития, и никуда от этого не уйти... А теперь еще о сходстве. Я унаследовала и твой темперамент, даже образ мышления. И не только твой, разумеется, — множества женщин, живущих в вашем времени, живших до тебя и после тебя, которые генетически являются нашим подобием. Только вчера у меня была интересная беседа с женщиной, которая, как и ты, очень похожа на меня. И она показала себя с самой лучшей стороны... Но об этом позже.

До сих пор ты писала о науке своего времени, не боясь заглядывать в будущее, пропагандировать смелые гипотезы своих современников. Мы предоставим тебе возможность познакомиться с достижениями науки нашего настоящего — вашего будущего, чтобы ты, сообразно языку и знаниям твоих Современников, сумела ярко и доходчиво показать им цель, к которой имеет смысл стремиться и которая, безусловно, будет достигнута. Люди должны понять и до конца поверить, что наука, которая уже в ваше время становится значительной производительной силой, требует и значительных материальных затрат для своего дальнейшего развития. И потому имеет смысл нести определенные жертвы в настоящем, довольствуясь полным удовлетворением жизненных потребностей сегодня и откладывая удовлетворение прихотей на завтра. Ибо завтра это можно будет сделать несравненно проще и легче. А теперь смотри...

Эо подняла вверх левую руку. Зал погрузился в полумрак, и перед глазами Лены открылось звездноe небо, Млечный Путь. Это напомнило ей обстановку планетария, но здесь картине была потрясающе естественной, правдоподобной... Казалось, она вышла в глубокий космос и осталась совершенно беззащитной перед холодом мирового пространства, неведомыми и неисчислимыми опасностями... Но голос Эо, доносившийся теперь откуда-то издалека, быстро вернул ей спокойствие. Потом возникло ощущение, будто она куда-то стремительно летит, и вот уж Млечный Путь превращается в четко различимую двойную спираль, неописуемой красоты...

«Ты видишь нашу Галактику с расстояния в десять светолет, в вашем времени. А вот здесь, в слабом, внешнем продолжении этого галактического рукава, находится Солнечная система, которая совершает полный оборот вокруг галактического ядра за сто семьдесят шесть миллионов лет. Поскольку Галактика движется в определенном направлении, Солнечная система оказывается то не минимальном, то на максимальном удалении от скопления звезд в ядре. В четвертом измерении времени это выглядит так.»

Картина резко меняется, спираль Галактики превращается в концентрические круги, плавно переходящие один в другой, а центр обозначается теперь короткой яркой дугой, один из концов которой почти вплотную подходит к внутреннему кругу.

«Ты видишь картину движения в створе около пятнадцати миллионов лет, — продолжала Эо. — Чем ближе оказывается наша система к центру, посылающему громадное количество энергии и вещества во все стороны, тем «жарче» становится в окружающем ядро пространстве, тем большие катаклизмы происходят на планетах. Это — период галактического «лета»: время интенсивного горообразования, трансгрессий и регрессий океанов, миграции полюсов, сдвигов, поднятия или опускания материков, таяния льдов. Не противоположной стороне орбиты системы — галактическая «зима», Сегодня, в вашем времени, Солнечная система находится в начале галактической «весны», в наше же время «весна» подходит к концу, близится «лето». Теперь ты можешь представить себе, какие сюрпризы готовит нам космос? Какие силы, какие энергетические мощности понадобятся нам для того, чтобы защитить биосферу планеты, свести к минимуму возможные патологические последствия. Смотри...»

И снова произошла безмолвная смена картин.

Теперь Лена видела ослепительный диск. Солнца, вокруг которого двигались крохотные планетки. Она поспешила найти Землю, Луну, потом взгляд ее остановился на Марсе, скользнул к поясу астероидов. И сразу же, будто она сама вызвала это, вся перспектива заполнилась громадными и совсем крохотными осколками скал, летящих то совсем близко, то на значительных расстояниях друг от друга. Орбиты некоторых астероидов выпадали из общего потока, уходили далеко за границы Солнечной системы, чтобы когда-нибудь снова вернуться, превратиться в кометы или пересечься с орбитами планет.

«Движение в Поясе астероидов, — говорит Эо, — практически невозможно прогнозировать с помощью известных вам математических методов. Здесь может помочь лишь временное видение: для любых расчетов пришлось бы оперировать практически бесконечным количеством масс и силовых полей. Опасность столкновения планеты с вышедшими из Пояса астероидами можно предвидеть лишь за сравнительно незначительное время. Значит, человечество должно быть в постоянной готовности к отражению такой опасности. Сегодня вы располагаете термоядерными бомбами и средствами их доставки. Однако даже этих сил может оказаться недостаточно для отражения атаки астероида, подобного Икару...»

— Минуточку, — стараясь собраться с мыслями и прикрывая глаза, сказала Лена. — Как это случилось, что земные астрономы так ошиблись в расчетах? Уж не вы ли...

«Я не стану отвечать на этот вопрос, — после секундной паузы сказала Эо. — Столкновение с астероидом, которое грозит планете, галактическое лето, которое грозит всей системе, — все это еще далеко не самое страшное, что угрожает Галактике в целом. Массы протонов, выброшенные некогда галактическим ядром, сегодня, возвращаются, и путь их лежит через Солнечную систему... вашего и нашего времени. Мы сделали все, что могли. Смотри!»

Лена даже предположить не могла, что в космосе можно соорудить такие конструкции. Даже в перспективе, с расстояния в тысячи километров, они. выглядели циклопическими. Это были мириады ажурных металлических чаш, вереницы которых тянулись в бесконечность пространства... Будто для сравнения, на переднем плане копошились микроскопические фигурки людей в космических скафандрах, а чуть поодаль, у одной из конструкций, приткнулся крохотный кораблик, на котором, наверное, прилетели сюда эти люди...

«Это наш главный волнорез, — пояснила Эо. — Его протяженность — около тридцати миллионов километров, а сила действия генерируемого им панцирного поля распространяется на сотни астрономических единиц и надежно прикрывает планеты земной группы. Но мы не укладываемся в жесткие сроки. Слишком поздно был введен в действие искусственный интеллект, слишком долго человечество системы раскачивалось, были всякие неполадки с армиями космических роботов. Теперь это промедление грозит неисчислимыми бедствиями».

— А что же делать? — растерянно спросила Лена и вновь увидела себя в уже знакомой обстановке, увидела лицо Эо — такое знакомое, почти родное и чужое одновременно. Оно вдруг сделалось беспощадно строгим, это лицо.

— Ты спрашиваешь, что делать? Для этого мы и пригласили вас. Совсем коротко: всячески форсировать освоение космического пространства в своем времени. Но ты понимаешь, что такие работы под силу только объединенному человечеству. Следовательно, всячески форсировать процесс этого объединения, одновременно предупреждая возможность возникновения войны. Вы должны работать, не щадя ни сил, ни времени, ни самих себя.

— Но ведь ты показала мне то, что будет. Ваше время. Значит, для вас наше время — далекое прошлое. А то, что уже есть в вашем временинашем будущем, — это уже есть? Как же можно изменить это в нашем настоящем?!

По губам Эо скользнула улыбка, но Лена почемуто услышала тяжелый вздох.

— Мы очень надеемся, что Воронов не только поймет сам, но и сумеет разъяснить современникам сущность пространственно-временных трансформа-, ций. Для меня сейчас важно другое: ты поняла необходимость предельного напряжения сил в вашем времени?

— Да, но... Что изменится, если для вас уже все есть?

— Всякое будущее создается в настоящем, Леночка, как настоящее создавалось в прошлом. Представь: то, что я показала, — лишь вариант будущего, причем вариант не оптимальный. Оно может и должно быть лучше! Вот для этого вы и должны основательно потрудиться в своем настоящем. Если ты согласна, этого нам достаточно.

— Я верю тебе, — серьезно сказала Лена, — верю всем вам. И буду стараться.

Эо задумчиво посмотрела на нее.

— И мы верим вам, Лена. А теперь хватит умных разговоров. Ты любишь кататься на дельфинах, играть с ними? Удивляешься? Да, ведь в вашем времени эти контакты только нащупывались.., А какие замечательные анекдоты они рассказывают!

Остров, к которому они стремительно приближались, не был похож ни на что, виденное когда-либо Авериным, либо нарисованное его фантазией. Неведомо какие силы удерживали над волнами громадную массу базальтовых скал, покрытых слоем плодородной почвы, на которой вкривь и вкось разметались диковинные растения. Вглядевшись, Аверин подумал, что именно так ведут себя растения в условиях невесомости и при отсутствии точечных источников света, в оранжереях космических баз: им все равно, куда расти — от чего отталкиваться и к чему тянуться.

«Любопытно, а как же мы туда вскарабкаемся?» — подумал он. Потом огляделся и почувствовал, как у него перехватывает дыхание: вокруг все стремительно меняется. Линия горизонта, только что представлявшаяся выпуклой, теперь становилась вогнутой, края ее ползли вверх все быстрее, все стремительнее. У него мелькнула мысль, что они вдруг оказались совсем в другом пространстве — свертывающемся, грозящем замкнуть их в тесной сфере... Потом началось что-то и вовсе несуразное: слева и справа, спереди и сзади, снизу и сверху стали наползать какие-то строения, конструкции.

Стены были почти прозрачны, и Аверину показалось даже, будто он узнает очертания некоторых залов и переходов... Это смахивало на небрежно отредактированный сон, и ему становилось все более не по себе, тем более, что Росток и Мур начали проявлять признаки беспокойства, нетерпения.

— Стоп! — донесся до него повелительный голос Юона. — Дальше нашим друзьям путь заказан. Несколько непривычные впечатления, правда, Николай? Могу тебя порадовать: дальше будет еще непривычнее и, может, быть, неприятнее.

— Спасибо на добром слове, — хмуро отозвался Аверин. — Хотелось бы все-таки знать, что все это означает?

— — Просто мы прибыли в область центра нашей базы, — безмятежным тоном сообщил Юон. — Пространство здесь сворачивается, трансформируясь во время. Ты ведь хотел поговорить с Землей?

Это напоминание мгновенно влило в Аверина новые силы, и он понял, что сейчас готов пойти на все, претерпеть и смириться с любыми странностями этого мира, лишь бы получить возможность послать на Землю весточку о себе и своих друзьях.

И странности не заставили себя ждать. Он как-то пропустил момент, когда Росток вынырнул из-под него и вместе с Муром ушел назад, прочь от этого странного места. Потом Аверин почувствовал себя в невесомости, но и эта невесомость была здесь какой-то особенной: он мог посылать тело туда, куда нацеливался взглядом, и невольно вспомнил ощущения, испытанные еще в детских снах. Не нужно было шевелить руками или ногами, чтобы переместиться, но какое-то безотчетное усилие делать все-таки приходилось. И он делал его, бессознательно повторяя все, что делал Юон: вот сейчас — прямо вверх, за нагромождение этих нелепых обломков... Потом — в густые заросли, влево, чуть вверх, вниз, вправо, чтобы не зацепиться за ветки... А что там еще за колеблющееся розоватое марево впереди? Ага, туда-то и нужно.

Потом вокруг не осталось ничего, кроме быстро сгущающегося красноватого тумана...

«Стоп, достаточно! — это голос Юона, хотя его самого почему-то не видно... А, какое это теперь имеет значение? Главное — связь, будет связь!»

«Слушай внимательно и запоминай, Николай. Прежде всего, постарайся успокоиться. Потом представь, что видишь перед собой человека, с которым хочешь говорить в привычной для него и тебя обстановке. Постарайся безусловно поверить, что вы рядом, совсем близко друг к другу. Об остальном забудь и ничего не опасайся. Говори так, как говорил бы, находясь на планете... Ты уже там, где находится этот человек... Ты видишь его! Ты говоришь с ним... Говори, ведь он ждет!»

— Здравствуйте, Иван Алексеевич!

— А, Генеральный? Ну, как вы там?

— Все нормально. Пока осматриваемся.

— Так что они за люди? Или не люди вовсе? А как же это вы ухитрились махнуть в космос без ракет? Или тоже их работа?

— Конечно. Техника здесь выше всякого нашего разумения. Мы еще ничего не просили, сами предлагают: берите все, берите столько, сколько сумеете поднять и тащить. Я, конечно, имею в виду информацию. Ну, а... Ребята они отличные.

— Рад, рад... Постой, постой! А что это ты, братец, вроде бы... голый?

— Ох, простите, Иван Алексеевич. Это мы тут... купались. На дельфинах катались.

— Чего-о-о? Ага, понял. Это ты, Колюня, мне снишься.

— Да нет же, Иван Алексеевич! Я нахожусь на их переговорном пункте. Не знаю уж, как это все у них получается, но...

— Значит, это мы с тобой, вроде бы, наяву разговариваем? А пощупать тебя можно? Ну-ка.

«Стоп!» — голос Юона. Картина мгновенно смазывается, растворяется в красноватом тумане. Вокруг быстро светлеет, и Аверин скова видит вокруг себя диковинную растительность, остров, безбрежное море, горизонт которого снова стал выпуклым.

— На будущее, Николай, учти, — голос Юона строг, даже чуточку, кажется, сердит. — В таком виде связи непосредственные контакты совершенно исключены. В противном случае вы с собеседником рискуете поменяться местами и телами. Тоже.

Аверин покрутил головой, усмехнулся.

— Если бы я не был так. голоден, то потребовал бы от тебя немедленного разъяснения.

— Так вот: как бы ты ни был голоден, сначала получишь объяснения, а только потом — все остальное. Мы имеем категорическое указание-никогда и ни при каких обстоятельствах не демонстрировать в прошлом ничего, что не может быть объяснено и ггонято, — по крайней мере, принципиально, — как естественное и закономерное яв пение. Что произошло в данном случае, как мы осуществляем такую связь?.. Тебе ведь интересно знать это, не так ли? Слушай. Любое коллапсирующее образование поглощает из среды все виды энергии, которые распространяются в виде силовых полей. А присутствие силового поля можно обнаружить на довольно значительных расстояниях от его источника. Находясь в коллапсирующем образовании, либо в сфере действия его сверхмощного гравитационного поля, ты имеешь возможность одновременно с энергией силовых полей получать и всю полноту информации из среды. И не только из среды, — в данном случае и с планеты, от весьма удаленных объектов Галактики. До тех пор, пока ты не настроился на прием строго определенной информации, полнота всей вообще информации воспринимается тобой как красный шум. Но как только настроилсядостаточно ясно представил себе, что именно ты хочешь видеть, слышать или просто знать, — красный шум, выделив необходимую информацию, становится белым шумом, а ты получаешь то, что тебя интересовало... Красный туман — это следствие сдвига частот в красную сторону в непосредственной близости от объекта с вырожденной гравитационной массой. Здесь наш центр — геометрический, физический, энергетический и информационный, вокруг которого располагаются все остальные конструкции базы. В зависимости от состояния, в котором в данный момент находится центр, ты видишь пространство сомкнутым или разомкнутым, соответственно ведет себя и линия горизонта...

— Да, любопытное тут у вас пространство, — задумчиво сказал Аверин, пристально глядя на своего гида, на губах которого мелькнула и сразу же пропала лукавая усмешка.

— Я не могу объяснить тебе сейчас все и самым исчерпывающим образом, — покачал головой Юон. — Но можешь поверить: настанет день, когда тебе все и до конца будет ясно. Пока скажу лишь одно: пространство и время у нас не просто «любопытные» — эти атрибуты материи в базе организованы оптимальным образом как информационное пространство-время.

— Да, это действительно трудно так вот... с налета. Однако позволь! Поскольку между мной и моим абонентом шел диалог, должна существовать и афферентная, обратная, связь? А какова ее физическая природа?

— Совершенно правильно. Но ты вел беседу c дублем, с информационно-энергетическим контуром. Так мы называем копию оригинала, который в действительности, в физической реальности, остается на месте, В то же время между дублем и оригиналом осуществляется постоянная гравитационная связь. Таким образом создается эффект присутствия: тебе кажется, что ты находишься на планете, а твоему собеседнику, что он находится здесь.

— Ладно, допустим и... Отложим. Сейчас я с удовольствием чего-нибудь полопал бы. Как это у вас тут делается?

— Проще простого, — улыбнулся Юон. — Закрой глаза, открой рот и глотни несколько раз воздух.

Аверин недоверчиво покрутил головой, но всетаки проделал то, что ему посоветовали. Уже после второго глотка он ощутил, как в желудке исчезает сосущая пустота, чувство голода. Он сделал еще три глотка и понял, что больше не стоит, — желудок перестал протестовать окончательно.

— Теперь объясняй! — потребовал Аверин. Юон кивнул.

— Когда-то считали, что жизнь — это обмен веществ. Потом, когда поняли, что энергия эквивалентна массе, стали добавлять: «и энергии». Но постольку всякая энергия несет в себе информацию, — «обмен веществ, энергии и информации». Еще позднее, когда начались поиски решения проблемы искусственной пищи, пришли к выводу, что главное во всякой пище — запасенная в ней информация о положении дел в среде, к условиям которой должен приспосабливаться организм. Скажем, если пища была законсервирована какое-то количество времени назад, либо засолена или засушена, ценность ее во времени все более снижается: ценность всякой информации во времени подает. Потом задумались: а нельзя ли будет насыщать информационный голод биосистем вообще без веществ? Ведь именно информация позволяет организму строить свой метаболический вихрь таким образом, чтобы вписываться в среду оптимальным образом. Значит, чтобы обеспечить существование и развитие биосистем, достаточно насытить среду их обитания определенной информацией — организовать среду соответствующим образом. Либо научить биосистему избирательному усвоению информации за счет потребления из среды энергии, но не вещества.

— Те-те-те, — сказал Аверин. — «Прана»?

Юон засмеялся.

— Одно из наиболее замечательных свойств живой материи заключается в том, что она способна существовать и развиваться там, где это кажется принципиально невозможным... До каких только открытий не доходит природа, да и человек в том числе! Действительно, в вашем времени говорят о широчайшем диапазоне условий, в которых может существовать жизнь. При этом никто не отваживается провести четких границ: «а вдруг...» Так было и в данном случае. В Индии всегда было много людей, но далеко не всегда там было много пищи, вот эта беда и привела к открытию праны: оказалось, что стоит только научиться дышать определенным образом, концентрировать внимание, и необходимую для жизнедеятельности организма энергию и информацию можно получать прямо из воздуха, довольствуясь при этом чрезвычайно малым количеством вещества... Ты, конечно, понимаешь, что речь идет не о «воздухе», а о рассеянной в энергосфере планеты информации, поступающей от Солнца. Это, я бы сказал, самый простой и самый благородный путь развития для любых форм жизни, исключающий необходимость прохождения множества ступеней. Когда пищи много, можно с уверенностью говорить о том, что информация прошла множество ступеней, претерпела ряд метаморфоз, оказавшись труднодоступной для считшвмия и использования: информацию эту сначала поглотили и использовали растения, затем — животные и только лотом — человек. А какова этическая сторона этой, лесенки? Животные были вынуждены поедать растения, уничтожать. В свою очередь, человек оказался вынужденным поедать животных и тоже уничтожать их, А это далеко не всегда приятно. Многие в вашем времени с yдовольствием питаются трупами, но далеко не у каждого поднимется рука с ножом, чтобы прервать чью-то жизнь, потушить свет этой жизни в чьих-то глазах...

— Уж не хочешь ли ты сказать, что в вашем времени...

— Разве ты сам в этом не убедился?

— Тогда объясни: если все вы питаетесь таким вот образом, зачем и почему у вас сохранился язык, зубы, пищевод, желудок? Ведь любой орган, если он не упражняется, должен атрофироваться!

— А почему бы тебе не продолжить? — пальцы на ногах, волосяные покровы на голове... Нет, Коля, все это не так быстро происходит. Да и зачем? Если что-то в организме оказывается «не у дел», эволюция не спешит избавиться от этого, как от балласта. Сначала всегда идет переоценка ценностей: в таких-то процессах то-то и то-то больше не нужно. А может быть, где-нибудь еще пригодится? Не так-то легко природа расстается с тем, что было создано ценой множества проб и ошибок! И разве мы, люди, поступаем иначе? Разве мы торопимся отправить что-то на переплавку, в утиль только потому, что оно устарело? Природа — рачительный хозяин. Зачем зубы, зачем язык?.. Попробовал бы ты поговорить со мной без зубов и языка... — Юон повернулся в сторону моря и, сложив ладони рупором, крикнул: «Э-ге-эй, Му-ур, Росто-ок! Нам пора-а-а... — потом снова повернулся к Аверину. — Да и зачем это? Я мог бы прочесть тебе длинную и нудную лекцию о том, какие функции взяли на себя органы, ранее вынужденные расходовать до семидесяти процентов получаемой организмом энергии на пищеварение... К тому же за долгие миллионы лет Мы основательно привыкли к внешнему облику человека, выработали конкретные и вполне устраивающие нас эталоны красоты и гармонии человеческого лица и тела. Стоит ли менять все это? А вот и наши друзья...»

Он бултыхнулся в воду с пятиметровой высоты и почти тотчас же оказался верхом на Муре. Аверин последовал его примеру, а вынырнув и отдышавшись, увидел возле себя хитрую морду Ростока.

«Садись, поехали, человек из прошлого, вынырнувший в будущее!» — приветствовал его появление дельфин серией щелчков, Аверин обнял его голову, перевалил тело на мокрую, ласковую спину, поискал глазами Юона. Ага, вот и они..

— Ты говорил: «язык, зубы, разговаривать». У меня, знаешь ли, складывается такое впечатление, что вы способны к обмену информацией и без этих принадлежностей.

— Если ты имеешь в виду третью сигнальную систему, телепатию...

«Хотите свежий анекдот? — предложил Росток.— Совсем свежий!»

— Это не тот, который ты начал было рассказывать мне вчера? — поинтересовался Юон.

«Тот уже не свежий, — обиделся дельфин. — Я его уже и не помню. И вообще я анекдотов не запоминаю»'.

— Это как жe, — удивился Аверин.

Дельфин свистнул, фыркнул, застрекотал.

«Головы дельфинов совсем не для того предназначены, чтобы забивать их всяким несвежим хламом. Голова для того, чтобы думать, чтобы наслаждаться. Мы любим все только свежее — воду, воздух, рыбу и анекдоты. Несвежие анекдоты хуже тухлой рыбы».

— Да где же вы свои анекдоты берете?

«А мы просто смотрим на вас, слушаем... И выходит анекдот».

— Вот это действительно анекдот! — усмехнулся Аверин.

Юон скользнул со спины Мура в воду, Аверин проделал тот же маневр. Неторопливо плывя к берегу, раздумывал: неужто и в самом деле придется ломать все устоявшееся, искать какие-то новые опорные точки, вырабатывать новое мировоззрение? Конечно, спешить с этим не следует, однако...

Воронов отчаянно барахтался, пытаясь выбраться из водоворота мыслей, идей, неразрешимых противоречий, кyда бросил его Гаал. Порой ему казалось, будто в сознании все уже выстроилось в стройное здание всеобъемлющей гипотезы, но едва он пытался прикоснуться к ней своими прошлыми понятиями, представлениями, все мгновенно рассыпалось, как карточный домик. Он не мог смириться с мыслью о том, что новая, более обширная область знания может прийти в противоречие с менее обширной, требуя ее коренной ломки или перестройки... Это был явный парадокс!

Каждое последующее знание, по глубокому убеждению Воронова и большинства его коллег, должно не исключать, а включать в себя предыдущее в качестве частного случая, более узкой области. И потому он изо всех сил старался найти средства и способы, чтобы как-то примирить новое со старым, таким привычным и надежным, способным служить фундаментом дальнейшего развития...

Гаал с легкой улыбкой наблюдал за его стаоаяиями — все это легко читалось на лице физика. Но не спешил прийти на помощь: каждый должен самостоятельно выстрадать свое знание, заплатить за него дорогой ценой, ибо новые синапсы образуются лишь за счет перестройки старых. Должны возникнуть новые тропки, по которым помчится пытливая мысль, ища свое собственное, неповторимое видение мира, а потом и свое место, свою роль в этом мире.

Они сидели на мокрых камнях, a у ног их шуршали волны. В отличие от Аверина, Воронов не придавал ровно никакого значения своей внешности, и потому без всяких размышлений сбросил с себя вслед за Гаалом все одежки, тотчас с удовольствием отметив, что так думается гораздо легче.

В ушах его все еще продолжали звучать последние фразы Гаала: «В вашей науке о жизни нет физики, а в физике — жизни». Что говорить, сказано довольно категорично, однако... Справедливо? И стойкость высокотемпературной плазмы, ее «поведение» всецело зависит от ее жизнеспособности?

Еще Гаал сказал так: «Для того чтобы перенести звездные формы жизни на планеты, нужно подумать о том, чтобы формы эти имели тесный контакт со своей родиной — звездой».

Наверное, Гаал уже забыл о нем. Он молча смотрел в безбрежную даль, согнувшись в позе роденовского «Мыслителя», и вся его фигура была неподвижной, словно высеченной из глыбы гранита.

Воронов уже не раз бросал в его сторону косые взгляды, но Гаал делал вид, что не замечает их.

И Воронов, — в который раз! — пытался все заново взвесить и обдумать. Вместе с тем он хорошо понимал, что сейчас, сию минуту, просто не в состоянии обработать и разложить по полочкам полученную информацию, сделав ее собственным достоянием и руководством к действию. Для этого нужно время, и немалое. Однако молчание Гаала было не просто выжидающим — оно было н етерпеливо выжидающим и, следовательно, требовательным.

Наверное, вот так же трудно было когда-то людям привыкать к мысли о том, что не Солнце вращается вокруг Земли (что для всех было «вполне очевидным»), но Земля вокруг Солнца... Теперь ему предлагается не «укрощать» горячую плазму, а всячески оживлять ее, наделяя возможно более высокой организацией, системностью.

Может быть, это было бы очень здорово: а вдруг плазма эта сумеет подняться до высот разума и сознания? Тогда, конечно, она могла бы вести себя достаточно благоразумно, не нуждаясь ни в каких мерах принуждения. Ока занимала бы раз и навсегда отведенное в пространстве место, исправно отдавая в среду избытки своей богатырской энергии, постепенно развиваясь и совершенствуясь, как и подобает всякому разумному и сознательному...

А вдруг где-то здесь — кратчайший путь— к созданию могучего искусственного интеллекта, способного ломать причинно-следственные ряды, заглядывать в будущее? Впрочем, ерунда, конечно, — ни при каких обстоятельствах следствие не может опережать причину!

Последнюю фразу он произнес вслух, и тут только Гаал встрепенулся, заговорил.

— Вы в вашем времени считаете, что следствие афферентно связано с причиной. В действительности же связи гораздо глубже и значительнее: они могут быть и прямыми, эфферентными — на чисто информационном плане, в воображении. Вот здесьто и оказывается возможной чехарда. Вы, скажем, твердо верите, что человечество обязательно придет к высшим фазам коммунистического будущего, — это будет следствием ваших усилий. Но именно безусловная вера в это, знание следствия наделяет вас силой в больших и малых ваших деяниях, заставляя изменять не только мир вокруг себя, но и себя самих! Значит, следствие, которое ждет нас где-то в далеком будущем, оказывается весьма действенной причиной в настоящем. Именно на этом и зиждется органическая связь всех времен, единство прошлого, настоящего и будущего... И еще. Тебе должно быть отлично известно и понятно, что человек, не умеющий видеть будущее или не верящий в будущее, — это никчемный человек. От него не приходится ждать никаких свершений, а круг его забот ограничивается удовлетворением требований базальных инстинктов... Для общества такой человек — это пустоцвет, балласт, в его психике возможны любые патологии, рецидивы. Разумное существо тем разумней и перспективней, чем на большие отрезки времени оно способно проникать, используя увиденное в будущем для действий в настоящем.

— А ваш третий глаз временного видения функционирует именно в этой области?

Гаал посерьезнел.

— Боюсь, вы слишком серьезно понимаете временное видение. Тебе известно, что. в средние веча было распространено так называемое гадание, предсказания судьбы и прочая мистика. Впрочем, это докатилось в какой-то степени и до вашего времени... Теперь спрашивается: почему так живучи подобные предрассудки? Почему люди, несмотря на значительные успехи в области точных наук, все еще склонны порой верить этому? По-видимому, здесь было и есть какое-то рациональное зерно. А заключается оно в следующем. Глубинные, недоступные непосредственному, визуальному наблюдению процессы обязательно оставляют на поверхности те или иные следы, информацию, доступную считыванию. Она фиксируется и обрабатывается, на этой основе и делаются предсказания о возможных последствиях подспудных процессов. Но что интересно: уже в те времена люди сумели сформулировать довольно четкую истину: «Любые гадания по линиям руки, глазам, расположению планет... — это не сообщение о печати Рока или неотвратимости Судьбы, а предупреждение об опасности, которой можно избежать усилием воли». Иными словами, это некоторая вероятность развития событий в будущем. Может быть, наиболее вероятное следствие, необходимо вытекающее из создавшейся в настоящем обстановки. Но вот мы, зная результат и оценивая его значение для нас, всегда в состоянии повлиять на развитие событий определенным образом, чтобы изменить ход процесса, направить его в иную сторону, а тем самым получить иной результат. Временное видение присуще всему живому, без него жизнь на планете вообще оказалась бы невозможной. В ходе эволюции оно совершенствовалось, претерпевало определенные изменения. Это видение основывалось на обработке все большего количества информации, на все более точном знании параметров глубинных процессов... В конечном счете и появился специализированный орган — глаз временного видения. Он представляет собой вынесенный наружу участок мозга, ведающий функциями прогнозирования. Строго говоря, это не глаз, а коллапеирующее образование, «черная дыра», видимая лишь при определенных условиях и в инфракрасном диапазоне. Да и то активизируется и делается видимым этот глаз лишь в том случае, когда он функционирует, когда оказывается необходимым получить максимум информации из среды вообще или от конкретного объекта... А теперь, Кирилл, еще раа.

Ваши поиски в области термоядерного синтеза и методов управления им останутся на уровне знахарства до тех пор, пока вы не поймете, что плазма должна быть не просто организованной, не просто живой: плазменное существо должно видеть цель своего существования, коррелировать ее с вашими целями, эффективно использовать в своих и ваших интересах особенности трансформаций причинно-следственных рядов в информационных пространствах. Не сегодня-завтра вы должны будете вступить в качественно новую информационноэнергетическую область. До сих пор все используемые вами виды энергии получались за счет распада, разложения, падения... Теперь вы станете получать энергию за счет синтеза, непосредственно от одной из форм жизни. Следовательно, вы должны будете позаботиться о том, чтобы создаваемая вами жизнь получила возможность пространственно-временных трансформаций — А не слишком ли все это... субъективно?

— Кирилл, пойми же ты, наконец, что в процессах коллапса субъективное и объективное сливается в едином понятии бытия, как прошлое, настоящее и будущее — в вечном «теперь», в вечном мгновении. Вам предстоит перенести центр тяжести, направление основных усилий с энергетической основы на информационную. Вы должны понять, что энергия эквивалентна не только массе, но и информации. Ведь чем большими знаниями об особенностях объекта вы располагаете, тем меньше энергии вам приходится тратить на управление объектом, на процессы, текущие в нем. И обратно: дефицит информации требует избыточных количеств энергии и массы. «Знание — сила» — это не просто лозунг или название вашего журнала. Это реальность, обладающая вполне материальной силой. Информационно организованное пространство насыщено громадной энергией действия! Оно обладает и собственным силовым полем, способным оказывать существенное влияние на весьма удаленные объекты, — влияние положительное или отрицательное, в зависимости от того, какие мы преследуем цели, создавая информационную структуру того или иного пространства...

Наклонив голову, Воронов старался не упустить ни слова, не позволить мысли переключиться на что бы то ни было постороннее под влиянием «бокового» зрения или слуха. Он изо всех сил старался понять — как можно будет использовать все это практически, но...

— Может быть, допустим. Но это еще не физика, а философия, хоть она и представляет опредег ленный интерес; ты не мог бы порекомендовать нечто более конкретное? Совсем откровенно; со держится ли в программе развития наших контактов пункт, согласно которому вы сможете предоставить в наше распоряжение необходимые формулы, расчеты, чертежи?

Гаал энергично покрутил головой.

— Абсолютно исключено, Кирилл! Здесь вы должны идти сами. Если бы даже мы очень захотели дать вам что-то готовенькое, вы не сумели бы разобраться в некоторых важных деталях. Опыт прошлых временных экспедиций показал, что знание, не имеющее под собой практического опыта, ничего, кроме вреда, не приносит. У нас довольно узкая, ограниченная задача: объяснить принципы, предложить вам круг идей, помочь безусловно поверить в возможность их практического осуществления. А потом мобилизовать ваши силы, ускорить ваше развитие... Только так мы имеем возможность сжать время физического плана, приблизить ваше настоящее к будущему, освобождая заключенную во времени энергию действия.

Лена пришла в дикий восторг от моря, дельфинов. В отличие от своих друзей, она не торопилась ломать голову над вопросами о сущности и механизмах явлений, не спешила раздумывать и о том, как это капля способна вместить океан... Она принимала мир таким, как он есть, не стремясь анатомировать эту красоту, дифференцировать на составляющие высокие, захватывающие дух чувства.

Конечно, и это нужно, однако всему свое время и место. «Потом разберемся» — это было ее девизом и руководством к действию всякий раз, когда жизнь улыбалась ей, когда что-то безусловно нравилось или чего-то очень хотелось.

Сейчас ее все больше занимали мысли о Грише: она все отчетливее сознавала, чувствовала, как не хватает ей этого человека. И то странное обстоятельство, что Гриша вдруг превратился в Гаала, мало ее тревожило. Гаал так Гаал, не все ли равно?

Мы сумеем понравится и Гаалу! Ха, поду-умаешь, «звездный скиталец», да еще из будущего! А мы вот тоже не лыком шиты...

Нет, она не любила анализировать. И хотя ее успехи и ее известность проистекала, главным образом, из статей о науке и ученых, секрет этих успехов был не в скрупулезно точном изложении сущности какого-либо явления, открытия, а именно в восторженно-образном видении мира, в детскости восприятия всего нового, будто по волшебству оживавшего в ее изложении. Давно известное она умела видеть под каким-то неожиданным углом зрения, делая иной раз парадоксальные выводы, ошеломляя ими не только читателей, но и видавших виды ученых мужей. Здесь, на космической базе, она поняла, что иногда не следует спешить с выводами и обобщениями, а просто следует впитывать в себя совершенно новую, необычную информацию, ничего не отрицая априори, не ища и не требуя объяснений непонятному, а просто принимая на веру и радуясь, что тебе так сказочно повезло...

— А знаешь, Лена, кому обязаны люди чувством прекрасного? — заговорила Эо. — Дельфинам. Да, это так, не удивляйся. Ты видела на древнегреческих амфорах изображения детей на спинах дельфинов? Сегодня мы научились понимать друг друга, а в те далекие времена такое понимание могло существовать только между детьми и дельфинами, — взрослые начисто утрачивали такую способность. Родители никогда не протестовали и не опасались за судьбу своих малышей, которых дельфины уносили на себе далеко в море, — ничего страшного не могло с ними случитося. Но они даже не догадывались о том, какое влияние оказывают дельфины на эмоциональную сферу маленьких человечков... Даже тогда, когда человечки эти вырастали и начинали творить прекрасное, умное, дерзкое, качественно новое... То, что пережило века и тысячелетия, вошло даже в наше время как эталон величия и гармонии человеческого тела и духа, а наши зодчие и до сих пор оглядываются на бессмертные творения древнегреческих мастеров.., Почему ты не раздеваешься?

Чувство восхищения охватило Лену: «А ведь я так похожа на нее... И все-таки я не такая. Сколько же лет должно пройти, чтобы тело человеческое сделалось таким прекрасным?!» Эо «услышала», живо повернулась к Лене.

— Дело здесь не во времени, Леночка. Мне не хочется поражать тебя «чудом», поэтому тебе придется ознакомиться с некоторыми общими принципами... Вы признаете, что человеческая мысль, золя, идея способны обладать материальной силой, изменять мир, самого человека, как носителя и мысли, и воли... Не следует, конечно, забывать, что и мышление, и напряжение воли всегда основывается на физических, безусловно материальных, процессах. Но ты можешь управлять своим телом в гораздо более широких диапазонах, чем сегодня можешь мечтать. В зависимости от хода твоих мыслей, от образов, которые возникают в твоем воображении, резко меняются тончайшие биохимические процессы в твоем организме, меняется вся деятельность важнейших органов и желез. Обрати внимание, я сказала: «ход мыслей», «образы возникают». В вашем времени эти процессы все еще неуправляемы, спонтанны. Лишь очень незнаительное количество людей в состоянии подчинить себе, своей воле процессы мышления, дисциплинировать свой мозг — этот самый молодой и самый мощный, но одновременно и самый капризный, самый своевольный орган живого. Но, подчинив его своей воле, своему «я», научившись управлять воображением, ты оказываешося полной хозяйкой всему, что в тебе происходит, Ты всегда сумеешь вытеснить возникшие под влиянием внешних причин образы, если они действуют на тебя отрицательно, другими, которые вольют в тебя новые силы. То же — с мыслями, их направлением...

Однако это еще далеко не все. Силовые поля биосистем, которые питаются энергией организма и среды его обитания, также не остаются безразличными к образу твоего мышления, к воображению: их структура также соответственно меняется и может быть управляемой. В некоторых случаях ты можешь даже направленно посылать свернутые поля в пространство, отрывая их от своего тела, но в то же время не теряя с ними информационной связи и воздействуя на них определенным образом. Вот так!

Эо прикрыла глаза, а Лене показалось, будто она чувствует ее громадное внутреннее напряжение.

Через несколько секунд рядом с Эо возникло легкое синеватое облачко, стремительно вращающееся, уплотняющееся, вытягивающееся по вертикальной оси и принимающее форму человеческого тела, Еще мгновение — и перед Леной оказались две Эо, совершенно неотличимые друг от друга, глядящие на нее с одинаковой улыбкой, одновременно и мудрой, и веселой, чуточку даже озорной.

— Можешь теперь потрогать любую из нас, — одновременно сказали обе. — Различий не будет.

Лена сделала робкий шаг вперед, взяла за руку «новую» Эо, — рука показалась ей теплой, чуточку влажной, тяжелой...

— Но это лишь в первый миг дублирования, — сказала «новая» Эо. — Если мы теперь разойдемся в разные стороны и каждая из нас начнет действовать самостоятельно, сообразно условиям, в которых окажется, то постепенно станут появляться различия. А это все более станет затруднять процесс обратного слияния. Потому такие эксперименты лучше не затягивать...

Мгновение — и обе Эо слились в одну.

— Ты понимаешь, — продолжала она с той же улыбкой, — что, обладая способностью воссоздавать себя в неограниченном количестве копий, научившись управлять энергией своего тела, мы в состоянии воспроизводить и любой неодушевленный предмет. И здесь наши возможности практически неограниченны. Нам не нужны ни кисти, ни резцы, ни мрамор: все, что мы захотим и сумеем представить, Может быть материализовано за более или менее длительные промежутки времени. Ты поняла? Это совсем не «чудо», а закономерный и естественный результ длительного развития, настойчивых тренировок. Это результат укрепления воли и дисциплинирования мышления. Ну и, конечно, глубокого знания законов движения материи.. А вот и наши путешественники! Чего ты испугалась?

Лена, увидев Гаала и Воронова, быстро присела, схватила платье. Эо рассмеялась.

— Ох, я и забыла: «запретный плод»... Неужели тебе не приятно, когда тобой любуется мужчина, желает тебя, а ты чувствуешь ответное желание? Когда ты смотришь в его горящие страстью глаза, жаждущие слияния... Или это твоя скромность — только атавистические ухищрения, признанные разбудить агрессивные силы? О, я вижу, и Кирилл не торопится выбираться из воды... До чего же вы смешные, дорогие наши предки! Смелые до 6eзyмия, дерзкие до безрассудства, наивные до нелепости... Гаал, я тебе нравлюсь?

— Сегодня ты прекрасна, как никогда! — выскакивая на берег и поднимая ее на сильных руках, Гаал принялся покрывать поцелуями лицо и грудь Эо.

— Ты постоянно говоришь одно и то же! — капризно поморщилась Эо. — Мог бы придумать чтонибудь свеженькое... Подожди, не будь эгоистом и подари Лене Григория.

— Пожалуй, ты права, — сказал Гаал, опуская Эо на влажный песок. И Лена еще раз увидела «чудо»: такое же синеватое облачко, отделившееся от Гаала, приняло облик Григория Панченко — пилота вертолета, во всем повторяющего внешность Гаала.

Но это был явно не Гаал: молодой человек смущенно смотрел на обнаженную Лену, щеки его заливал легкий румянец, и он не знал, куда девать руки, что сказать или сделать...

Лена подошла к нему, взяла за руку, посмотрела в глаза.

— Ты, наверное, уже умеешь кататься на дельфинах? Я тоже хочу попробовать.

— Все это очень здорово и безумно интересно! — провозгласила Лена, освоившись на спине Мура. Ей не терпелось «разговорить» Гришу, которого она так неожиданно получила «в подарок» от Гаала и Эо. Вдруг они вздумают его забрать тем же способом, что и выдали? Пусть попробуют, она им устроит веселую жизнь! Интересно, а он так же реален, веществен, как та, вторая Эо? Но вот убедиться в этом, когда их разделяют более двух метров воды, трудновато. К тому же дельфины несутся во всю прыть.

Григорий молчал, и Лена всем своим существом ощущала его скованность, смущение, — от их наготы, от ее напористой агрессивности и еще чегото, чему трудно было бы даже подобрать подходящee название. Потом дельфин под ней издал серию каких-то странных звуков, и Лене показалось, что она слышит вопрос: «Тебе хорошо с нами, женщина из прошлого по имени Лена?» Но как ответить? Щелкать и посвистывать вот так она не умеет... Мысленно? Однако прежде, чем решить эту задачу, с губ слетел и ответ,

— Замечательно! А как зовут тебя, дельфин из будущего?

Новая серия щелчков означала: «Меня зовут Мур, а моего товарища — Росток. Ты должна ценить мгновения, когда тебе приятно. Потому что после приятного случается неприятное, и тогда тебе пригодится энергия радости, которую ты должна копить в такие вот мгновения».

«Хотите свежий анекдот? — откликнулся Росток. — Один дельфин тоже ценил приятные мгновения и никогда не забывал, что ему может понадобиться энергия радости. Он все время помнил об этом, даже когда ему было очень, очень приятно. Только почему-то такие мысли делали приятное все более неприятным, а когда на смену приятному приходило неприятное, он вздыхал и говорит «Наконец-то! Ну-ка, где моя энергия радости?» И тогда оказывалось, что ничего у него нет, все потрачено на ожидание неприятного... Правда, смешно?»

— Он хочет cказать, — улыбнулcя наконец Гриша, — что, живя и радуясь, не имеет смысла задумываться о возможных горестях в будущем, о неизбежности смерти. Наверное, Росток таким образом комментирует и дополняет Мура.

— Значит, ты тоже понимаешь? — обрадовалась Лена. — Но как же это у нас получается? Почему мы вас понимаем, Мур?

Вместо Мура затрещал Росток.

«Пора бы знать такие простые вещи, люди из прошлого! Есть языки внутривидовые, и есть всеобщий, понятный всем живым существам: это язык образов. В далеком прошлом случались на нашей планете пожары, землетрясения, штормы. Образ шторма был понятен и чайкам, и рыбам, и дельфинам — всем, кто жил в море. Такие образы могут передаваться по множеству каналов, совсем не обязательно в членораздельной речи или каком-то наборе звуков. Мы заставляем понимать себя не только щелканьем или свистом, хотя и здесь множество оттенков. Мы подключаем и свои биомагнитные поля, движение мышц и кожи... Просто мы сильно хотим, чтобы нас понимали, хотя сами и не всегда понимаем, как это получается, что нас понимают. Я вот тебе сейчас объяснил, а сам л-ак до конца и не понял. Это всегда так, когда начинаешь говорить на чужом языке, для чужого разума. И вы, если захотите, чтобы вас поняли, всегда найдете для этого способы, даже если вам рот заткнут. Вы даже глазами может сказать друг другу больше, чем могли бы сказать словами. Нужно только сильно хотеть. И пробовать. А вообще-то пусть вам Гаал про это рассказывает».

— А что вы знаете о нас, людях? — спросил Гриша.

«О людях мы знаем все, — сказал Мур. — Как о людях. И хорошо понимаем их. Только когда они принимаются свертывать пространство или превращать время в камбалу, а небо в воздушный пузырь, мы отказываемся понимать их».

Лена подумала, что сейчас она может задать дельфинам вопрос, с которым не решилась бы обратиться к Эо или Гаалу.

— Росток, а много людей в вашем времени? Тебя никогда не интересовали цифры?

«Цифры только все запутывают. А людей то очень много, то совсем мало. Люди — разные: основные и дубли. Основных совсем мало, что-то около сорока. В вашем времени действуют свыше четырех миллиардов. Только не у всех получается... Я хочу сказать, что не все соглашаются переходить в будущее. Это правда? Так мы слышали. Значит, почти все люди как дельфины: хотят жить только в настоящем».

— Ин-те-ре-ес-но, — сказала Лена. — Гриша, ты хорошо помнишь, как состоялось твое первое знакомство с Гаалом?

— Отлично помню! Это случилось, когда я поднял вертолет, чтобы идти вдогонку за вашей машиной. Ребята о чем-то заспорили, а я подумал: «Вот бы и мне махнуть с учеными в космос!» И тут же, ну, прямо сразу же, услышал: «Человек может добиться всего, чего он хочет. Конечно, если он сильно хочет, по-настоящему». Я даже улыбнулся, помню: что это еще за нелепость, откуда? А тот же голос так это спокойненько продолжает: «Я помогу тебе поверить в это. Я покажу себя а тебе и твое ближайшее будущее. Смотри». Я глянул и обомлел: во лбу у меня — третий глаз! А потом стали одна за другой наплывать картины: ваша машина, я опускаюсь, вы выходите, ребята тащат барахло из ящиков, потом — космодром, кабина корабля и я — в пилотском кресле. Потом все тускнеет, я опять вижу в зеркале свое лицо — теперь обыкновенное, без третьего глаза. И снова слышу тот же голос: «Решай, Григорий. В космосе, ты увидишь и узнаешь много интересного, познакомишься с далеким будущим человечества. Для этого необходимо лишь твое согласие. Ты должен позволить мне действовать вместо тебя там, где будешь чувствовать неуверенность, где твоих знаний окажется недостаточно...» Я спрашиваю, тоже мысленно: «А что для этого нужно?» Он отвечает: «Только одно: твое «да». «Пусть будет «да», — сказал я и тут же оказался вроде бы в роли стороннего наблюдателя. Кто-то вместо меня говорил, действовал, а я только пытался оценить и понять эти «свои» слова и поступки... Иногда радовался: все получалось очень здорово. Один только раз мне немного не понравилось... Помнишь, ты просила своих товарищей, чтобы они тебе напомнили, что ты должна меня поцеловать? А я... Точнее, не я, Гаал, заставил тебя и остальных заснуть. А потом ты, наверное, забыла...

— Нет, Гришенька, как же я могла забыть? Сейчас я к тебе перелезу... Мур, я ведь должна держать слово, как ты думаешь? Росток, а тебе не будет тяжело?.. О-ох, Гришенька... А теперь, если можно, доставьте нас на берег. Только скорее. Гриша, держи меня крепко! Еще крепче... Вот так.

Оставшись в одиночестве, Воронов, не торопясь, oделся и пошел по берегу в сторону, противоположную той, в которую убежали Гаал и Эо. Сейчас они, наверное, будут придаваться самым что ни на ecть земным радостям, думал он, а меня на некоторое время оставят в покое. Можно будет все хо. внько обдумать еще раз и взвесить... Интереснo, что сейчас поделывает Сергей?

И тут же увидел Невского. Тот сидел возле воды, шагах в тридцати, А потом произошло что-то совсем непонятное: Воронов был совершенно уверен, что он oстался на месте, хотя в то же самое время каким-то необьяснимым образом будто бы «слился» с Нeвским, почувствовал себя им. Последняя мысль, которую он осознал как собственную мысль его, Воронова, была такой вот: «Интересно, а бывает здесь когда-нибудь вечер?»

Невский поднял голову, чтобы поискать Солнце, и, не найдя его, почти не yдивился. Вокруг быстро темнело, Солнце могло прятаться где-то там, за eго спиной. Чуднoй все-таки это мир, странный мир... Кто бы мог предположить, что подобное возможно? Будто во сне все происходит... Что-то уж слишком упирал в их недавней беседе Лей на информационное пространство. И как можно истолковать его плутовскую улыбку? Почему он так старательно прятал глаза, когда Невскому удавалось припереть его к стенке тем или иным вопросом?

Почему на все такие вопросы от него нельзя было добиться ничего, кроме уклончивых «потом, потом...»?

Море, песок, небо... Только джунглей не хватает!

А ведь как было бы красиво: золотистый пляж, с одной стороны окаймленный лазурными волнами, с другой — пышной растительностью!

Он живо представил себе, как все это могло бы выглядеть, и в то же мгновение услышал какой-то шорох позади себя. Оглянувшись, почувствовал, как перехватило дыхание: там, где еще совсем недавно был кустарник, теперь стеной возвышались тропические джунгли — непролазная чащоба, оглашаемая истошным визгом обезьян, стрекотом цикад, птичьим гомоном... Новский снова повернулся к морю, — здесь все оставалось неизменным, и это немного успокаивало. «А ведь в таком вот лесочке, — мелькнула мысль, — наверняка могут водиться всякие разные зверюшки... Вроде тигров...» Он живо представил себе тигриную морду и сразу же ощутил на своей шее тяжелое дыхание. Еще не оборачиваясь, он уже знал, что за спиной его стоит тигр... Но что же это такое? Его мозг получил здесь каким-то образом способность предугадывать события, какие-то изменения в этом мире?

Или все это объясняется как-то иначе? Хм, тигр!

Ну, допустим, тигр. Если дельфины здесь умные, то и тигр, по крайней мере, обязан быть ручным.

Новский спокойно обернулся и, встретившись глазами с тигром, протянул руку, чтобы потрепать зверя по холке. Тот с готовностью опустил голову, змеиным движением скользнул под руку человека, осторожно потерся боком о его колено, блаженно сощурил глаза.

— Кис-киса-а, — приговаривал Нeвский, теребя тугую шкуру зверя, одновременно устраиваясь поудобней.

— Мры-а-у, — утробно мурлыкал тигр, обнажая в радостной улыбке белоснежные клыки.

«Однако! — подумал Новский. — Если такая киса вздумает рассердиться, лучше держаться от нее подальше...»

По телу хищника промчалась волна дрожи, в следующее мгновение тигр вскочил, раскрыл пасть, развернулся и, колотя хвостом по песку, припал на передние лапы, готовясь к прыжку. Новский почувствовал себя не в силах пошевелиться: его воля оказалась парализованной, как и тело, только где-то в глубинах сознания отчаянно барахтались какие-то несвязные мысли, образы...

«Вот сейчас он прыгнет, и...» Тигр прыгнул...

«Конец. Эх, Лей, почему ты меня оставил?»

— СИИНТ, стопор, снять! — раздался в ушах резкий, какой-то металлический возглас Лея. Новский открыл глаза, перевел дыхание, с немым удивлением уставился на своего гида. В глазах Лея читалось холодное бешенство. Зато тигра как не бывало, вокруг снова было светло, а Новский, даже не оборачиваясь, был уверен, что и джунгли исчезли. — Удивительная несобранность, полная безответственность, — заговорил наконец Лей, сверля глазами переносицу Невского. — А ты еще хотeл задержаться здесь подольше... Неужели и теперь не понял, что в таком пространстве-времени вам еще нет места, что для этого нужно дорасти?

— В каком это смысле? — обиженно спросил Невский. Лей коротко вздохнул, сел рядом.

— Поиcки, Сергей: для того и создаются эти тяжелые и плотные небесные тела-планеты, чтобы живые и разумны существа имели возможность пройти на них определенную школу совершенствования. Вы должны научиться понимать, что ни одно ваше желание, каким бы неосуществимым оно ни казалось, во времени не может остаться без последствий — когда-то и как-то оно обязательно исполнится, но при этом вам придется иметь дело и с «побочными продуктами», о которых вы не подозревали либо надеялись, что они окажутся не столь грозными. Там, на планете, у вас есть какой-то резерв времени между возникновением желания и его исполнение. Природа вашего мира такова, что для реализации желания всегда необходимы определенные силы, вещество, энергия. И главное, еще раз повторяю: время, время, время! Такое количество времени, которое позволит вам «передумать», отменить— то или иное желание, если вы поймете, что его исполнение чревато нежелательными последствиями не только для вас, но и для ваших ближних и дальних. Eсли же вы хотите чегото лишь для себя одного, а прочим исполнение этого желания ничем не угрожает, что ж, это не страшно, но вы ничему и не учитесь.

Здесь этого резерва времени нет. Практически мгновенно вы можете осуществить любые свои желания, материализовать любые образы, которые появятся в вашем воображении. Но вы еще не доросли по сознания необходимости контролировать свои мысли и желания, свои эмоции, — все это у вас возникает «само по себе», и мысли, и желания — это те же кошки, что «гуляют сами по себe. Вас нельзя оставить в одиночестве ни на секунду! А у нас ведь есть и другие задачи. Очень прошу тебя: впредь размышляй лишь об абстрактном. Особенно когда рядом нет кого-то из нас.

Oн исчез так же, как появился. Невский покрутил головой, хмыкнул, медленно поднялся, побрел по берегу... Все это Воронов видел уже собственными глазами — из собственного тела, а пережитoe казалось ему теперь каким-то мгновенным помутнением сознания... Или сном? Легко сказать — «контроль над желаниями й мыслями»! Или это есть именно то, самое главное, чему должны мы, люди, учиться на планете?

Чтобы потом, не нанося вреда самим себе и остальным, жить в таком вот будущем, где «все возможно», где все — «по щучьему зелению, по моему хотению»? А разве не на это нацелен, в конечномто счете, весь наш технический прогресс, зея наша кнопочная цивилизация? В самом деле: когда-то мы придумывали рычаг, чтобы с помощью незначительного мышечного усилия ворочать глыбы вещества. Потом — кнопка, включающая громадные мощности... Наконец, биоманипуляторы, позволяющие воспроизводить воображаемые движения механическими приспособлениями. Что ж, наверное, когда-нибудь и мы сумеем среду своего обитания организовать таким образом, что все ее компоненты окажутся в безусловном подчинении нам...

Наверное, здесь такая среда, такое пространство уже существует, а мы в нем являемся инородными телами. И наше место, к сожалению, пока еще не здесь — наше место на «тяжелой и плотной планете Земля», где мы должны пройти определенную школу, совершенствуя свой мыслительный аппарат, дисциплинируя эмоции... Веселый разговор!

От этих мыслей Воронов пришел а совершеннейшее уныние. И, как ни странно, откуда-то появилась и начала все более крепнуть уверенность в том, что и его друг, Сергей, с которым он только что «воссоединился» самым таинственным и непостижимым образом, думает о том же. И настроение у него аналогичное... Наверное, при первом же yдобном случае нужно будет попросить хозяев базы ответить на эти вопросы, расставить все точки над «и». Как можно скорее, а не «потом, потом»... Может быть, они хотят, чтобы мы сами «выстрадали» эти знания? А наиболее оптимальным вариантом считают намеки да осторожные подсказки? Что ж, и так может быть...

— Знакомьтесь, друзья, — улыбаясь, предложила Эо. — Это Лола Брайтон, журналистка из Соединенных Штатов. А это Лена Балашова, журналистка из Советского Союза. Обе вы пишите о науке, так что общий язык, думаю, найдете легко и быстро.

Лена и Лола посмотрели друг на друга удивленно, настороженно, веря и не веря: каждой казалось, будто она смотрится в зеркало и видит в нем собственное отражение... Или Эо повторенную я каждой из них. И только когда они пожали друг другу руки, обменялись несколькими ничего не значащими фразами, стали различать маленькие особенности. «Какой напряженный, настороженный взгляд, — отметила Лена. — Кажется, в любую уйду готова отразить удар или сама ударить...»

— Пoслал бог еще одну подружку, — констатировала Лола. — Но с этой, кажется, будет полегче: Смотрит — вся нараспашку..

— Мы решили познакомить вас, — продолжала, — потому что отныне вам придется работать cooбща. Точнее, делать одну и ту же работу, но а разных полушариях планеты, освещать различные стороны одной и той же проблемы. Я объясню. Каждой из вас не хватает времени на то, чтобы писать и постоянно быть в курсе событий в области ия термоядерной плазмой и построения ного интеллекта — одновременно..

— Смешно слушать, хмыкнула Лола. — Тебе ведь известно, с каким мы трудом прорываемся в Сан-Диего. Или вы намерены обеспечить нам постоянную поддержку своими штучками-дрючками? Сомневаюсь, чтобы нам это постоянно сходило с рук. Рано или поздно объявят меня ведьмой и поджарят на медленном огне... Впрочем, есть электрический стул.

Эо сделала такой жест рукой, будто отметала все сказанное Лолой. Лена решила, что имеет смысл вступиться, — ее коллеге действительно приходится работать в жутких условиях.

— Дело в том, Эо, что военно-промышленный комплекс в Штатах диктует свою волю правительству и самому президенту. Те области знания, о которых ты говорила, засекречены...

Эо снова сделала тот же жест, покачала головой.

— Зачем ломиться в открытые двери, друзья? Мы хорошо осведомлены о положении на планете и до кoнца отдаем себе отчет а трудностях, которые вам предстоит испытать. Но мы совсем не намерены толкать вас на путь «разглашения тайн». Ты, Лена, правильно оцениваешь причины, которые затрудняют получение информации в ваше время. В определенном смысле эти обстоятельства играют даже позитивную роль в общем развитии: вы изо всех сил стараетесь испугать друг друга, хотя уже сегодня наличными средствами можно не единожды уничтожить биосферу... Но, как бы там ни было, ваш научно-технический прогресс ускоряется.

— Два крoкодила ели друг друга и подавились, — ввернула Лола. — На этом закончились их прогрессивные начинания.

Эо крикнула куда-то в сторону: «Гаал, поставь на экспресс-транспорт дубль Петра, а то эта девчонка ртг не дает раскрыть!» Требование было выполнено практически мгновенно: перед ними возник Петр, одновременно похожий на Гаала и Григория.

— Вот теперь поговорим, — удовлетворенно кивнула Эо, глядя на вновь прибывшего. — Но будет лучше, если мы сядем. Садись и ты, Петр. Когда ты рядом, Лола ведет себя гораздо миролюбивее... Итак, девочки, говоря о вашей работе в будущем, я имела в виду другое. В работах Воронова и Новского, а также в аналогичных работах Вольфсона и Нормана есть не только военно-экономические, но и глубоко социальные, нравственные проблемы. А эти области принципиально невозможно засекретить, даже при самом сильном к тому желании. В то же время они имеют не меньшeе, а гораздо большее значение для человечества. Возьмем проблему искусственного интеллекта. В вашем времени и в вашей стране, Лола, над ней работают несколько институтов, которые находятся под опекой бдительных учреждений. Это закономерно: Пентагон надеется получить если и не сверхразум, то уж, во всяком случае, всякого рода «автономные выходы», имеющие военное значение.

Однако для нормальной работы этих институтов необходимы значительные денежные средства, большая часть которых выкачивается из карманов налогоплательщиков. А чтобы они не слишком роптали, им станут всеми правдами и неправдами внушать, будто искусственный интеллект сулит нации в целом сказочные блага... Вот ты и подключайся к этому хору: тебя уже знают, тебе верят, писать ты умеешь. Самой необходимой информацией тебя снабдит Норман... Гаал! Нормана на экспресстранспорт! Вот и хорошо, Если можете, мистер Норман, чуточку потерпите: позднее вам будут представлены исчерпывающие объяснения всего, что произошло с вами. Сейчас ответьте лишь на один вопрос: если вы окажетесь в роли одного из ведущих специалистов по решению проблемы искусственного интеллекта, вы не откажете Лоле в информации самого поверхностного, чисто социального и нравственного характера? Если она попросит...

Норман энергично пожал плечами, дернул головой.

— Лола прекрасно знает, что мы с Карлом всегда сделаем все, что она скажет... Кстати, а где Вольфсон? Только что был рядом! Куда это вы меня вытащили?

— Потом, Стив, потом, — улыбнулась Лола. — Здесь развертываются довольно-таки забавные перспективы. Давай, подружка, дальше.

— Значит, договорились. Я думаю, все достаточно наслышаны об этой истории: вычислительной машине была поставлена задача — найти оптимальный путь развития общества, свободный от кризисов, инфляции и прочих непотребств. Ответ был четким и однозначным: таким путем может быть только путь социалистического и коммунистического развития. Теперь подумайте: а что может рекомендовать искусственный интеллект? Можно не сомневаться: то же самое, но только гораздо обоснованней, весомей, еще решительнее! И вряд ли кто-то усомнится в обоснованности такой рекомендации, в способностях искусственного интеллекта. Особенно после того, как ты, Лола, разъяснишь это в своих статьях. Тебе нужно будет показать людям основные принципы обработки информации в коллапсирующих образованиях биосистемами всех видов и искусственным интеллектом. Вы понимаете — это ведь не «военная тайна».

— Как бы не похуже! — рассмеялась Лола.

— Скажи «получше», так будет правильнее, — подал наконец реплику Петр. Лола мгновенно оживилась.

— Конечно, я не так выразилась, Петр совершенно прав. Больше всего мне нравится то, что выступать можно будет с открытым забралом, и при этом никто не обвинит тебя в «красной пропаганде». Это ты здорово придумала, подружка!

— Это не я придумала, — серьезно сказала Эо. — Просто таковы законы развития всякой цивилизации. Моя роль сводится лишь к тому, чтобы интерпретировать их в конкретной обстановке. Теперь рассмотрим еще одну сторону. Ваши предприниматели все большее внимание уделяют автоматизированным системам управления производством, целыми отраслями. И, в меру сил своих, способностей и возможностей, прямо или косвенно способствуют ускорению процесса создания искусственного интеллекта. Рано или поздно, интеллект этот потребует, чтобы ему предоставили всю полноту власти в целях координации усилий нации в области экономики, а потом...

— Повернет ее на путь социалистического развития! — гаркнул Норман. — Вот это будет потеха! А где же мой Карл?

— Наверное, это произойдет не сразу и не совсем так, как вам кажется, мистер Норман, — сказала Эо. — Но ваша энергия и ваши эмоции делают вам честь. Равно как и ваши убеждения.

— Да, это будет действительно здорово, — сказала Лена. — Значит, Лола будет заниматься искусственным интеллектом, а я буду при ней переводчиком? Только ведь у нас никого не удивишь такой «новостью», — социализм лучше капитализма. А что мне делать с «разумной плазмой»? Какой от нее будет прок в деле объединения человечества? Я ведь тоже хочу подраться!

— Гаал, — сказала Эо, — мы немного устали. Сейчас пойдем купаться, присоединяйся.

«Смотри, — сказала Ростоку Милка, — сейчас будет еще три, и совсем свежих, анекдота... Где только они набирают этих людей?» «Чур, я забираю вон ту женщину, похожую на Лену, — сказал Росток. — Надо позвать остальных. Свистни им, Милка».

— Эх, самое бы время выпить, чтоб не свихнуться! — мечтательно произнес Норман, подходя к воде и опускаясь на корточки.

«Пей, человек!» — протрещал Росток, ударом мощного хвоста подгоняя к берегу волну и окатывая кибернетика с головы до ног.

— Эй, парень! — вскочил Норман. — Ты никак что-то сказал?! Не хулигань, так гостей не встречают...

Все рассмеялись, а Норман принялся стаскивать с себя мокрую рубашку, отжимать ее, потом, оглянувшись на остальных и сориентировавшись, стянул брюки. Лола и Петр сначала, колебались, глядя, как Эо, Лена, Гаал и Григорий снимают себя все признаки цивилизации и остаются в чем мать родила.

— Главное — не выделяться, — глубокомысленно изрекла Лола. — Давай, Петр, разоблачимся и мы. Тут такой порядок: все должны убедиться, что у нас не припрятаны микрофоны или пружинные ножи.

— Лола, а я не спутаю тебя с этими двумя? — спросил Петр, кивая в сторону Эо и Лены. — Так я отличал бы хоть по..

— Я себе так перепутаю! — погрозила ему Лола крепким кулачком — два раза окуну, один раз выну!

«Женщина из прошлого по имени Лола! — затрещал Росток. — Садись ко мне на спину, у меня есть для тебя свежий анекдот».

Лола выпрямилась, широко открыла глаза.

— Ты что-то сказал, зверюга?

«Я уже давно не зверюга, — дружелюбно улыбаясь и подмигивая, пояснил Росток. — Я веселый и мирный Дельфинус-Сапиенс, который очень любит, когда на его спине смеются красивые молодые женщины».

— О-ого, — сказал Петр. — Вот это — анекдот!

«Это не анекдот, — протрещала Милка. — Садись ко мне, и я расскажу тебе самый замечательный, совсем настоящий и очень свежий анекдот. Почти про тебя... Сел крепко? Теперь слушай. Один дельфин все время удивлялся и открывал рот — вроде тебя. Что бы ни увидел не берегу — сразу рот открывает. А однажды так сильно удивился, что вывихнул челюсть и не мог больше закрыть рот. И нырять больше не смог, а ловил только ту рыбу, которая поверху плавает... Правда, смешно?

— А разве все, что поверху плавает, хуже? — спросил Петр, силясь в то же время вникнуть во второй смысл притчи.

«Хуже, — протрещал Росток вместо Милки, — То, что на самой поверхности, обязательно либо дохлое, либо совсем тухлое. И вовсе не главное. Разве можно так перепутывать? А вот у меня тоже есть совсем свежий анекдот, женщина из прошлого по имени Лола. Одна дельфинка тоже очень боялась, что ее законный дельфин с кем-нибудь ее перепутает. Чтобы так не случилось, она обросла ракушками, понацепнла на себя водорослей и стала совсем ни на что не похожая. Дельфин посмотрел на нее, засмеялся и поплыл к другой, которая осталась похожей на дельфинку и ничего на себя не цепляла и не красилась... Правда, смешно?»

— Очень, — рассмеялась Лола. — Наши женщины только тем и занимаются, чтобы раскрасить себя и быть ни на что не похожими... А хочешь, теперь я расскажу тебе анекдот?

«Нет, — протрещал Росток. — Вы не умеете их придумывать».

— Но это не я придумала, — сказала Лола. — Вот послу...

Росток нырнул, а Лола, взмахнул руками, с удивлением прчувствовала, что буква «у» почему-то горько-соленая и совсем мокрая.

«Росток не любит тухлых анекдотов, — пояснила Милка, когда Лола уцепилась за ее плавник, а Петр подхватил журналистку под руку. — Теперь тебе придется звать другого дельфина».

— А у нас был такой поэт, Омар Хайям, — сердито сказала Лола, — Он учил, что лучше быть голодным, чем есть что попало, и лучше быть одному, чем быть с кем попало... Я его вежливо слушала, а он, видите ли, не желает... Да ну вас!

Она отпустила Милкин плавник и, высвободив руку из крепких пальцев Петра, пошла брассом к берегу. Петр скользнул в воду и поплыл следом.

— Э-эй, куда вы? —— крикнула Лена, плывущая рядом с Эо на другой паре дельфинов. В ту же секунду Лола увидела вынырнувшую в нескольких сантиметрах морду Ростока, — он скалил зубы, улыбался, весело подмигивал.

«Не сердись, женщина из прошлого по имени Лола. Просто у нас, дельфинов, считается некрасивым, недостойным рассказывать чужие анекдоты... И про это есть анекдот. Хочешь, расскажу?»

Лола усмехнулась. В самом-то деле, это просто смешно: человек сердится на дельфина только за то, что тот не захотел аыслушать анекдот... А что это еще за анекдот об анекдотах?

— Рассказывай.

«А ты сядешь ко мне на спину? А твой друг пусть опять садится к Милке, — посмотри, какая она грустная плывет сзади».

— Ладно уж, — Лола снова вскарабкалась на скользкую спину, уселась верхом. — Рассказывай, так уж и быть, послушаем.

«Один дельфин был такой ленивый, что не хотел даже придумывать анекдотов. Он решил, что легче запоминать то, что придумывают другие. И стал тренироваться — запоминать чужие. А когда назапoминал их столько, что больше в памяти ничего не ocтaлoсь, другие дельфины его прогнали, — ни на что он больше не годился... Правда, смешно?»

— Так что же это получается?— удивился Петр. Вы сами придумываете эти анекдоты по всякому поводу?

«Конечно, — сказала Милка, — если повод смешной. Вот у меня сейчас тоже придумался анекдот.. Один дельфин думал, что он самый большой, самый красивый и самый умный. А когда ему что-то не нравилось, он думал: сердиться ему или нет? А потом заметил, что когда он сердится, перед ним начинают подниматься на хвост или тереться об него, чтобы он не сердился. Иногда даже рыбу отдавали... Он понял, что удобнее сразу сердиться, — стоит или не стоит, действительно ли его обидели, или это ему показалось. Но потом другим дельфинам надоело смотреть на его вечно обиженную морду, они его и прогнали. Только тогда этот дельфин понял, что сердить себя не очень умно, потому что этим можно рассердить других... Правда, какой был глупый дельфин?»

— Правда, — сказала Лола. — Можно я поцелую тебя, Милка?

Лена и Эо легли на теплый песок рядом, голова к голове, чувствуя друг к другу горячую симпатию и такое удовольствие от возникшей вдруг интимной, сестринской близости, что, казалось, вся их предшествующая жизнь — такая крохотная, мотыльковая у Лены и такая необъятно длинная у Эо — была лишь прелюдией к этим минутам. Гаал и Григорий пристроились было рядом, но натолкнулись на такие удивленно-отрешенные взгляды женщин, что сочли за благо побыстрей перебраться в сторонку. В конце-то концов разве у этих странных женщин не может быть никаких секретов?

И разве им, мужчинам, совсем уж не о чем поговорить?

Казалось, в молчании прошла вечность. Но это было не обычное молчание, а весомое, многозначительное, наполненное любовью и глубоким взаимопониманием, в котором робкий ручеек времени вливается в могучий поток вечности, внося и свою посильную лепту в ликующий трепет звездных миров... Но вот Эо коротко вздохнула и, повернувшись на бок, оперлась на локоть, заглянула в самую глубину васильковых глаз Лены.

— Значит, тебе хочется подраться? Что ж, это очень древний, но весьма емкий, понятный мне образ. Ты молода, полна энергии, которую нужчо использовать в борьбе за будущее. С одной стороны, тебе будет много легче, чем Лоле, а вот с другой... Нужно будет много учиться, Леночка. Иногда и переучиваться, это неприятно. Ваше время уже достаточно наполнено информацией о энергетической плазме биосистем, так что для тебя готова. Однако в то время, как Вoльфсон в Штатах, а Воронов в твоей стране бускать подходы к горячей плазме, изучая загрности движения плазмы биосистем, — без не создать и каналов связи в системе искусстного интеллекта, — тебе придется заняться вoпросами взаимосвязи этой плазмы с эмоциональной сторонами жизни. Поверь мне: это значительно труднее, чем поиск тех. нических решений, чем даже создание математического аппарата... Трудности вот в чем. Кое-какие возможности программированного выделения Энергии плазмы я тебе уже показала. Индийская йога и техника релаксации Запада — это начальные ступени восхождения к подлинному могуществу человека будущего. Ты могла убедиться, что мы сумели стать полнрвластными хозяевами своего тела и всего, что с ним связано, — воли, мышления, эмоций, всех физиологических, биофизических и биохимических процессов, пространства и времени ёвоих циклов. Но путь к такому могуществу долог и труден. А лежит он через управление плазмой посредством систематических тренировок, большой внутренней работы каждого человека над собственной сущностью. Для этого всегда есть время. Чем бы вы ни занимались, какие бы вопросы ни решали, как бы ни были заняты. Нужно просто всегда, даже во сне, держать под неусыпным контролем все чувства и мысли, не позволять просыпатьcя атавистическим чувствам и наклонностям, ставить «должен» выше «хочу», уметь стойко, с улыбкой переносить лишения и мелкие неурядицы...

— Кажется, я начинаю понимать, — медленно сказала Лена. — И, надеюсь, Лола будет переводить мои статьи с большей пользой для нашего общего дела.

— Ты уже знаешь, о чем писать, — ласково улыбнулась Эо. — Тогда возьми на вооружение еще одну интересную деталь. Процесс механизации и автоматизации производства во всех областях ширится, растет по экспоненте. Рано или поздно вы достигнете изобилия, это вопрос не принципиальный. Уже сегодня в ваших странах полностью удовлетворяются жизненные потребности людей — никто не умирает от голода, у всех есть крыша чад головой, никто не страдает or отсутствия одежды и обуви. Вы твердо знаете, что эти потребности будут удовлетворяться все шире, полнее и разностороннее. Как и то, что рабочий день в конце концов будет сведен к минимуму... И тогда обязательно найдется кто-то, кто не захочет заниматься ни наукой, ни спортом, ни искусством. Для таких людей свободное время окажется не благодеянием, не благом, а проклятием. Они станут прожигать жизнь, растрачивая все свои силы и способности на сомнительные удовольствия, удовлетворение базальных инстинктов. Они не сумеют найти для себя занятия, достойного Человека Разумного. Не знаю уж, что это будет: бесконечные зрелища или азартные игры, беспробудное пьянство или что-то еще... Значит, нужно всячески разъяснять сущность этой страшной опасности: то, что не работает, не упражняется, — атрофируется. Когда-то, на заре Коммунистической эры, был провозглашен лозунг: «Кто не работает, тот не ест!» Это было суровое время... Но не нужно надеяться, что будущее окажется менее суровым. Рано или поздно жизнь выдвинет на повестку дня тот же лозунг, но в еще более жесткой редакции: «Кто не работает, тот умирает». Конечно, не обязательно понимать под работой производство каких-то материальных ценностей, Но люди должны понять, что если они салишат себя возможностей дальнейшего развития, то результат будет такой же, как если бы они вздумали морить себя голодом, а то и вообще не дышать. Всякая система, Леночка, сохраняет целостность, способность к развитию лишь до тех пор, пока она находится в напряжении. Сними напряжение — и система рассыпалась.

— Но даже у нас, в нашем времени все еще существуют такие понятия, как «рабский труд», «неблагодарный труд», «мартышкин труд», — сказала Лена. — Так это воспринимается субъективно.

— Все бывает, — согласилась Эо. — Только то, что бывает, не должно заслонять того, что есть, и того, что будет.

— Здравствуйте, Иван Алексеевич!

— А-а, Генеральный. Ну, здравствуй. Опять решил присниться?

— А я не снюсь. Я, как говорится, собственной персоной.

— Вот так я тебе взял и поверил. Кто ж это может к министру без предварительного доклада «собственной персоной»? Нет, братец, что там ни говори про бюрократизм, а без доклада никак нельзя. У нас ведь время расписано под завязку... Да чего это я тебе объясняю! Но ты, я гляжу, сегодня хоть одетый... Так вот, посоветовались мы тут и решили, что ты мне приснился. Что скажешь?

— Ничего не скажу, Иван Алексеевич. Раз уж такое общее мнение.

— И опять снишься?

— А это опять-таки — какое решение будет по этому вопросу.

— Ты мне голову не морочь. Объясняй все, как есть.

Аверин вздохнул.

— Если бы я сам понимал. В общем так: они научились трансформировать время в пространство и обратно. Я сейчас говорю с вами из свернутого пространства в области физического коллапса, в контакт осуществляется практически мгновенно, за счет энергии времени. Правда, понятно?

— Не смешно.

— А мне тоже, Иван Алексеевич. Но, думаю, все это может как-то объяснить профессор Козырев. Дело сейчас не в этом. Люди эти — наши далекие потомки, хотя точную дистанцию во времени установить пока что не удалось, А они от прямого ответа почему-то уходят. Похоже, у них какое-то иное представление о времени.

— Так, допустим. Строй у них коммунистический?

— Конечно.

— Ну, слава богу. А то я уж тут было засомневался, как там в будущем...

— Шутите, Иван Алексеевич... В общем, насколько я понял, наш образ действий, всю политику в целом и во всех областях они одобряют, но категорически настаивают на одном: на всяческом форсировании этого образа действий.

Пожилой, уставший человек опустил голову, задумался. Потом сделал рукой какой-то неопределенный жест, нашел глаза Аверина.

— Стало быть, критикуют?

— Н-нет. Просят.

— Ага, требуют. Эх, Коля, Коля... Критика должна основываться на полноте объективной информации. А если ее нет... Это не критикa даже. Так, критиканство, нигилизм. «Я б на их месте...» Ну, а конкретно?

— Да все то же, Иван Алексеевич: «быстро, по возможности быстро», а потом — «еще быстрее»!

— Ладно, мы все можем. Можем и еще быстрее после «по возможности быстро». Кажется, это еще Лист такое придумывал?

— Н-нe знаю. В музыке не силен.

— А зря, в наше время нужно стараться всюду быть сильным. Ладно, все это побоку, как говорится. А чем-то конкретным они помочь обещают? Скажем, по твоей родимой линии?

— Как вам сказать... И да, и нет. Идей накидали лет на сто. Довольно перспективных. Однако вот техническая доводка — целиком, на наши плечи. Да тут они правы: иначе массовое осуществление никакой идеи не наладишь... Нет, нет, Иван Алексеевич, трогать меня нельзя, они предупреждали.

— А что будет-то? Рассыплешься?

— Да нет... Говорят, что я могу оказаться в вашем теле, а вы — в моем...

— Вот было бы здорово! Хотя для тебя — не шибко... Ладно, не стану тебе карьеру портить. Ну, если все, тогда, как говорится, «спасибо, что позвонил». Буду просыпаться.

Аверин вытер пот со лба, улыбнулся. Интересно, будет ли известно об этом разговоре Гаалу, Эо? Он вышел к обрыву и... Не узнал оставленного места. Все вокруг было каким-то микроскопическим, игрушечным, словно Аверин смотрел на мир через перевернутый бинокль или откуда-то из невообразимого далека... Будто сквозь сон, сквозь толстый СЛОЙ ваты донесся голос Юона; «Ну, Николай, такой прыти мы не ждали... Закрой глаза, быстро!» «Как же, жди, — усмехнулся Аверин. — Лучше уж посмотреть».

— Закрыл! — крикнул он в розовый туман, И тут же пожалел о своем поступке; микроскопическая вселенная вокруг него вздрогнула и принялась вращаться против часовой стрелки со все нарастающей, бешеной скоростью. Перед глазами плясали переливы радужных сияний, красноватый туман уступил место оранжевому, желтому, зеленому, голубому, синему, фиолетовому. В то же время предметы вокруг увеличивались, надвигались, грозя раздавить, расплющить. Аверин хотел было зажмуриться, не тут-то было: он мог только смотреть, — собственное тело больше не ощущалось, даже веки его не слушались... Еще мгновение, и сознание оставило его.

— Да, быстро вы адаптируетесь! — приветствовал его воскрешение к жизни Юон. — Ты знал, чем рискуешь, идя в область коллапса? Один! Да если бы ни СИИНТ...

— А кто этот Сиинт? — заплетающимся языком спросил Аверин. Юон усмехнулся, потом по скверной своей привычке отвел глаза.

— Не «этот», а «эта», — система искусственного интеллекта, низко ей поклонись и три дня не выпрямляйся, чтоб тебя дельфины пять раз спасали... Еще шаг, и ты оказался бы за горизонтом. А там — полное стирание личности, уничтожение сущности... НУ! достаточно. Сегодня собиремся все, будет беседа со звездами.

— Шутишь?

— Такими вещами не шутят, Николай. Даже фины. Это — принципиально запретная тема, находится она под автоматической защитой. Вызнаешь ли, такие вот темы: один раз псшу— никогда больше шутить не будешь. Вообще, по какому поводу. — Прыгай.

Да, конечно, — именно необозримое, именно, прекрасное, и... До чего же трудное, до чего ответственное! Рядом с тем, что предстояло совершать человечеству, все прошлое казалось совсем незначительным, чуть ни микроскопическим. Однако каждому было понятно, что, если бы не это прошлое, не было бы у них сегодня настоящего, не было бы и надежд на будущее. И разве не было в этом прошлом событий, имевших поистине космическое значение, делавших человека все более человечным, поднимавших его голову к звездам, чтобы рано или поздно он получил возможность вступить с ними в диалог, как равный с равными!

Равными?..

Вот здесь-то и виделся большой вопросительный знак, снять который должен был сегодняшний разговор. Или... поставить после вопросительного знака восклицательный.

Никто из людей не мог себе представить, как это произойдет. Больше того: в глубине души каждый сомневался в самой возможности такого диалога, а на ум приходили всякие обидные аналогии.

Вроде «диалога вируса со слоном» или еще того хлеЩe... И каждый из них там же, совсем рядом таил надежду на всемогущество пришельцев-потомков, на их неограниченные возможности.

Словно чувствуя и понимая смятение, хозяева базы предоставили им возможность побыть наедине с самими собой — каждому. И каждый — вольно или невольно — готовился к этому диалогу, к этой странной встреча, придирчиво всматриваясь внутрь себя... Да, именно внутрь: уж слишком явным, кричащим было убеждение в том, что внешность их не будет играть ровно никакой роли. Мысль и только мысль, малейшие движения души человеческой — вот и, все, что они могли предложить звездам в качестве «себя». Все остальное не имело и не могло иметь значения.

А что могут оценить звезды в людях? Что может сблизить две формы жизни — биологическую и плазменную? Мышление и сознание? Или что-то более значительное? Всю свою ммллиарднолетнюю жизнь звезды «только тем и занимаются», что отдают, дают, дарят — тепло, свет, жизнь. Люди называют такой образ действий альтруистическим, альтруизмом. А еще проще — человечностью, Добром — в самом высоком понимании этогo слова. Добро и альтруизм — вот что роднит человека со звездой! И если принять это положение, то звездам свойственна человечность, а человеку — звездность. Настоящему Человеку... И каждый из людей, вглядываясь внутрь себя, пытался теперь определить степень своей звездности — своей готовности отдать все, что есть у него и в нем самого лучщего, другим — людям и звездам.

А когда каждым из людей была поставлена последняя точка, знаменующая окончание главной нити их рассуждений в этом самопогружении, в воздухе разнесся странный, никем из них доселе не слышанный звук: будто удар могучего набата, после которого понеслось гудение туго свитой басовой струны.

Никто им на этот раз ничего не объяснил, никто никуда не звал их. Но все они сразу поняли, все почувствовали: это сигнал сбора. Это сигнал начала единения людей со звездами,. сигнал слияния прошлого, настоящего и будущего в вечном Теперь.

... Из пятнадцати человек, собравшихся за круглым столом в Малом зале базы, только восемь были современниками Аверина — людьми, землянами в его и их настоящем. Остальные щеголяли тремя глазами... «Наверное, это и в самом деле что-то весьма ответственное и торжественное. — подумал Николай, — раз уж они, как говорится, в полном составе и при полном параде».

Едва все рассеялись, как наступала глубокая, абсолютная тишина, собравшихся сковало странное оцепенение. Потом что-то резко изменилось в пространстве, внутри них самих, время сжалось и остановилось... Гаал поднялся из-за стола резко, рывком, оглядел-осветил присутствующих взгля дом временного видения и заговорил лаконично:

— Мои слова — к вам, Лека и Лола, Карл и Кирилл, Сергей и Стив, Петр, Григорий и Николай. Будьте внимательны. Будьте скромны, будьте достойны! Много веков на вашей планете люди искали следы разумной деятельности в космосе — и не находили. Так возникла болезнь, осложнившая детскую хворь антропоцентризма. Сегодня я говорю вам, а через вас — всем людям вашего времени: свидетельство наличия высших форм разума и мудрости сознания во Вселенной не в наличии их следов, а в отсутствии. Мягкость характеризует истин ного мастера — всегда и всюду, везде и во всем. Все то, что нарушает равновесие и гармонию форм или процессов, оставляя после себя следы «инженерной», а порой и хищнической деятельности, — все это нельзя рассматривать в качестве свидетельства разумной деятельности. Это — предвестники катастрофы.

«Неужели я ошибся в них? — покрываясь холодным потом, подумал Аверин. — Что это еще за проповедь реформизма, непротивленчества?!» И в ту же секунду огненно-красный глаз Гаала остановился на нем.

— Будь достоин, Николай! А Любовь всегда требует и имеет право на защиту любыми средствами... Мы показали вам, к чему пришли зы и мы. Вы видели все, что хотели, на нашей базе — вашей базе. Мы дали вам все, что могли; вы возьмете все, что сумеете поднять и нести в свое время, а из него — дальше, в будущее. Впредь мы всегда будем рядом с вами: расстояние между прошлым и будущим в Вечности все стремительнее сокращается, чтобы слиться воедино в вечном «теперь», Сейчас мы введем вас в великое содружество людей и звезд. Таково требование законов истории, такова объективная необходимость в развитии системного этапа Вселенной, и мы обязаны подчиняться ее требованиям. Когда я говорю «людей», я имею в виду не только вид Гомо Сапинс, но и все формы разумной жизни — планетной, космической, плазменной, кристалли эской... Когда мы говорим о звездах, мы имеем в виду не только астрономические объекты типа Солнца, излучающего часть своей энергии в видимой части спектра, но и все формы разумной ллазменной жизни и коллапсирующих форм движения материи, — их неисчислимое множество. У них есть то, чего нет, не может быть и не нужно вам; у вас есть то, чего нет, не нужно и не может быть у них. И потому мы всегда должны объединять наши усилия, делая друг для друга все, что может сделать каждый для другого. Таков первый и основной закон любой цивилизации, вышедшей на простор высших информационных измерений. Таков первый и основной закон всякого галактического содружества. Будьте достойны!

Что-то опять изменилось вокруг, и людям показалось, будто время и пространство непостижимым образом принялись раскручиваться, изливая могучие потоки энергии, вселяя в их тела несокрушимую, всепобеждающую силу и уверенность...

В центре зала возникли и замерли неподвижно три черных шара, обрамленные сияющими цветами радуги, вибрирующими лепестками... В треугольнике отрицательной кривизны открылся канал нуль-пространства, и — уже знакомое, уже однажды испытанное мерцание сознания — «Жизнь, смерть... Жизнь, смерть... Жизнь... Жизнь!» Радость и ясность — кристалльно-чистая, как слеза, как утренняя заря, как свежесть ключевой воды! И все вокруг — ощущение полной свободы, безусловного и гармоничного единства....... Потом люди снова увидели Эо — знакомую, а теперь ставшую чуть ни родной, понятной и близкой.

— Друзья мои, согласно Инструкции временным Экспедициям и нашей доброй традиции, я должна дать некоторые разъяснения. Вы знаете, что полная энергия тела эквивалентна его массе, помноженной на квадрат скорости света. Иными словами, один лишь грамм массы тела любого из вас может выделить энергию, достаточную для того, чтобы доставить человека к любой планете Солнечной системы и вернуть обратно. Причем без каких-либо космических аппаратов. Та же энергия защитит своим панцирным полем ваши тела от космического вакуума, жестких излучений... Разве не имеет cмысла пожертвовать для этого всего одним граммом? Но вся беда в том, что вы еще не научились так же свободно управлять имеющейся в вашем рaспоряжении массой и энергией, как сегодня управляете движением рук или ног, языком или мышцами брюшного пресса. Со временем это умение придет и станет таким же обыденным, как сегодня ходьба или бег. Но эта ходьба или бег будут все увереннее проводиться в Ближнем космосе — там, куда вы еще и сегодня выходите лишь в космических аппаратах...

Она спокойно стояла и спокойно разговаривала, — стояла ни на чем, в абсолютной пустоте и говорила обо всем в остановившемся времени...

И все они, люди, тоже стояли ни на чем и слушали обо всем — так же спокойно и внимательно.

— Но эти шаги — лишь первые. На других мирах, которые вам захочется посетить, иные условия, непригодные для ваших тел. И вам скоро надоест постоянно пребывать в энергетических панцирях силовых полей, растрачивая на это энергию. Вы пожелаете полной независимости и самостоятельности, а для получения исчерпывающей информации о жизни на других мирах и. может быть, в интересах ускорения их развития, для вас окажется необходимым полное слияние с этими формами жизни. Вы сохраните свои личности в чужой сущности. Это очень трудно, но не невозможно. Чтобы осуществить и эту мечту, вам придется подняться еще на одну ступень, с которой можно будет посылать свое «я» всюду, куда хватает глаз. А поскольку вы движетесь — в бесконечность. Но вас вечно и неизменно будет притягивать родная планета, и вечно вам суждено возвращаться к собственным истокам, где вы будете черпать силы для новых дерзаний... Наиболее отважные из вас побывают и в других вселенных — они будут уходить за горизонт событий, в коллапсирующие образования, осуществляя задачи связи и развития всех времен. Потом вы почувствуете органическую необходимость слияния вот с этим хороводом звезд, со всем их неисчислимым множеством, их радостями и заботами. Вы ощутите непреоборимое желаниe жить их жизнью, быть постоянно рядом с ними, стать членами их семьи. И тогда вам понадобиТСЯ энергия времени, которая позволит практически мгновенно переноситься в любой участок пактики и активно действовать в нем. Вы овладеeтe энергией объектов с вырожденной гравитациoннoЙ массой, на которую не распространяются зaпреты специальной теории относительности... Но все это — в очень и очень далеком будущем. Однaко свойство времени таково, что будущее, пусть не самое отдаленное, в вечности существует oднoвременно с настоящим и прошлым. Только от вас зависят ваши собственные временные координаты: каждый находится именно в том времени, в кaкoe он успел прийти. Рядом с вами, на одной и той же планете, живут разные люди в разных временах — из прошлого и из будущего, и вы без особенного труда всегда можете различить их. Кто-то всегда впереди, кто-то отстает... Большинство людей не замечает, что происходит это не только в пространстве, но и во времени: потому что это большинство старается всегда держаться вместе и черпает силы и спокойствие в своем множестве и своем единстве. Однако никто не может помешать человеку жить в будущем, и так же трудно удержать человека, если ему больше нравится жить в прошлом. Вот почему только от вас самих, от вашей доброй воли и вашего желания всецело зависит то, как скоро вы сумеете шагнуть из вашего настоящего в ваше будущее. Время принадлежит вам, друзья!

Перед вами — долгий и трудный путь борьбы и побед, и вы пройдете его! Вы уже его прошли: ведь если бы вы не нашли в себе сил для этого пути, я никогда не говорила бы с вами из вашего же будущего, а вы никогда не смогли бы меня услышать. А теперь смотрите и слушайте голос звезд, которые приветствуют вас. Вы поймете их легко и просто, как понимают вас дельфины и как вы понимаете их. Ведь все мы — производные системного этапа развития Вселенной, у нас одни и те же понятия добра и зла, все мы — одной природы и одних устремлений. И никто из нас не имеет права без боя отдавать то, что было получено как величайший дар или завоевано дорогой ценой, что он обязан лелеять и холить в себе, развивать всеми силами... Гаал, ты хочешь сказать об этом?

— Да! — его голос был так же резок, чужд, даже неприятен. — Да, я должен это сказать. И потому предупреждаю: если кто-то из вас, кого мы принимаем сегодня в великое содружество, изменит цели, забудет... для него никогда не будет времени. Ни в прошлом. Ни в настоящем. Ни в будущем. Каждое ваше слово, каждое чувство, каждая мысль — навечно. Вы становитесь на великую вахту бессмертия, нести которую вам придется вечно, без отдыха и сна... Либо погибнуть. Еще не поздно! Кто чувствует себя слабым — мгновенно окажется, там, где пожелает. Еще не поздно! Думайте, прежде чем начать разговор со звездами, еще раз вглядитесь внутрь себя... Я сказал.

«Расстояния между звездами настолько громадны, что взаимодействующие галактики входят друг в друга, как тончайшие кружева...»

Наверное, эта фраза, по крайней мере, ее смысл, припомнилась не только Лене. Она пришла к такому заключению, оглядев тех, кто вышел с нею из одного времени, oкaзывается, здесь просто не было расстояний!

Люди почувствовали себя так, будто оказались в кругу доброй, радушной и гостеприимной семьи, стерегли их малейшее желание, готовы были с восторгом прислушиваться к каждому их слову...

«Люди, как вы прекрасны! — сказали им звезды. — Вы вездесущи и могущественны, как сама мысль, как Время!» «Но что же может быть прекрасней и могущественнее вас? — удивились люди. — И кто мы тание рядом с вами? Существование всей нашей цивилизации — лишь краткий миг по сравнению с временем вашей жизни. А если сравнить наши силы и возможности... Скажите нам, звезды: кто мы? Жалкая плесень или венец творения?» «Вы можете оказаться в любом качестве,— улыбнулись звезды, — все зависит от задач, которые вы ставите перед собой и стараетесь решать. Величие живого и разумного не зависит ни от линейных размеров объекта, ни от времени его функционирования. Ваши поступки могут делать вас великими и вечными, достойными звания венца творения всего сущего. Но горе тем, кто выберет себе удел плесени, довольствуясь лишь вещными проявлениями мира. Ибо любые вещи всегда глушат и гасят в живом проявления самого живого, самого ценного... Вот почему и вы, и мы — равновелики. И еще потому, что время вашей, как и нашей, жизни — лишь бесконечно малая величина перед лицом Вечности. И потому мы — ровесники. Возраст измеряется не количеством прожитых лет, а степенью совершенства, которого достигает разумное существо, учась освобождению от всего лишнего, мешающего, учась обогащаться, отдавая... Мгновение, в котором осуществляется один только шаг на этом пути, может оказаться насыщеннее тысячелетий существования на уровне плесени. И только от вас самих будет зависеть, как часто в вашей жизни станут повторяться такие мгновения».

«Значит, пусть будет время для нас, а не мы — для времени!» «Так могут рассуждать только люди! — восхитились звезды. — Как хорошо, что мы вместе и нет сил, которые могли бы сокрушить наш союз!» «Мы знаем и помним, что обязаны вам всем, — сказали люди, — И готовы на все, чтобы отблагодарить вас. Скажите, что можем мы для этого сделать?» «Оставаться людьми, — ответили звезды.— Этосамое трудное из всех испытаний... А для нас это ваше стремление и ваши победы будут самой большой наградой и радостью. Нет во Вселенной судьбы труднее и почетнее человеческой. Так будьте же всегда достойны нести звание Человека — венца творения! Мы всегда с вами, наш огонь — внутри вас, у нас с вами одни и те же бессмертныe начала. Будьте достойны своего счастья, люди!»...

— Это все, — сказал Гаал, поднимаясь с места за круглым столом. — Если у наших гостей будут вопросы...

— Только один, — поднялся Невский. — Если не изменяет память, вы обещали нам беседу с Галактическим Советом!

— Такая беседа состоялась.

Новский смущенно отвел глаза в сторону.

— Как-то все это... Лирично. Только... не по-деловому, что ли? Впрочем, может быть, это лично мое, субъективное восприятие? Мне казалось, мы говорили со всей Галактикой... Нелепость, конечно.

— Реальнее ничего не может быть, — сухо воз, разил Гаал. — Вы говорили именно с Советом, голос которого и был голосом миллиардов звезд. Но вы свободны верить или не верить. Однако от вашего личного отношения к этому событию будет в дальнейшем зависеть очень многое — для всех и каждого. Я предупреждал. И теперь не советую вам рисковать: с этого момента вы вступаете в качественно новый этап своего развития, и чазад для вас пути уже нет.

— И все-таки, — угрюмо проворчал Аверин, — от всего этого несет какой-то средневековой чертовщиной...

— Совершенно верно! — сердито крикнула Лола, — Как и от этого «Принца», который поперек себя шире, и от этих дельфинов, и от глаз временного видения... Есть предложение, мистер Аверин: объявить немедля и во всеуслышание, по всем каналам, что ничего этого нет, никогда не было и быть не может.

— Не делайте из меня придурка-ортодокса, мисс! — огрызнулся Аверин, — Единственное, чего я хочу, — ясности!

— И правильно: ясность — прежде всего! — ринулся Невский в поддержку Аверина. Лола рассвирепела.

— Узнаю, узнаю! Вам, если объяснение в любви — так только на основе апробированного математического аппарата, иначе не приемлете! И прекрасное, вечное и мудрое для вас должно быть не просто приятным, радостным и просветляющим, но обязательно «четким и однозначным», поддающимся выражению в футах или фунтах, процентах или градусах, пропорциях типа «грудь — талия: бедра». Нет, Лена, психи — они везде психи, что у нас, что у вас. Вон тоже сидят два чижика, знала бы ты, сколько мне с ними пришлось помучиться, прежде чем обратила в свою веру! А если человек — псих, так это, говорят, надолго.

— Лола, не надо так, — жалобно попросила Лена, — я ведь знаю их, они совсем не такие!

— Есть предложение, — улыбаясь и снова становясь самим собой, перебил ее Гaал. — Во избежание дипломатических осложнений, холодной войны и других непотребств, не податься ли нам к дельфинам? Они нас живо рассудят парочкой анекдотов... Однако кое-какую ясность придется внести мне самому. Я имею в виду механизмы информационного обмена между нами и звездами. Вам уже известно, что внутри каждого нуклона прячется планкеон. Существуют коллапсирующие объекты и внутри любого мегаобъекта, будь то звезда или планета. Кстати, это проливает свет на неравнозначность гравитационного поля и хода времен на Земле, а также на то «странное» обстоятельство, что многие землетрясения, — я имею в виду распространение сейсмических волн, — распрострзняются не от источника, а как бы стягиваются к источнику. Кольцевые структуры подлежащих слоев Земли и Луны — это следы не извержений, низвержений, всасывания громадных масс в облaсть коллапса в период формирования ядра. Но мы отвлекаемся. Вы уже знаете, что обработка информации, с физической точки зрения, осуществляется за счет коллапса. Передача же информации идет посредством распространения cверхмощного гравитационного поля... А субъекТивно может восприниматься как прямая речь. Ну, идем к дельфинам?

Аверин тяжело поднялся, оперся о стол ладонями.

— Лично я против этих симпатяг ничего не имею. Я даже не сомневаюсь в их уме и своеобразной мудрости, чувстве юмора. Но вот сейчас меня больше устроили бы доказательствa этой объективной реальности... несколько иного рода. Помнится, вы обещали вернуть нас на место нашего старта и в наше время, как только у нас возникнет такое желание. Вот это пусть нас и рассудит. Надеюсь, вы не станете отбирать у нас память? Ну вот и выполните это обещание. Тогда я поверю и в звездную цивилизацию, и в свернутое время, и в...

... Аверин опустился в кресло, покрутил головой, — По-видимому, мы вступили в первую фазу контакта?

— Вы очень наблюдательны, Николай Антонович. Но мне казалось, что вы констатировали этот факт еще там, когда мы с вами беседовали над головами провожающих. Строго говоря, прецеденты были и значительно раньше, только таково уж свойство психики разумных существ — они порой за деревьями не видят леса.

— Значит, вы точно такие, как мы?..

— ... Вам сюда? — спросил Гаал, улыбаясь Аверину доброй, снисходительной улыбкой старшего.

Аверин нахмурился.

— Нет. Вы обещали в момент старта. А если сумеете, даже чуть раньше.

— А после этого... Вы откажетесь лететь?

— Почему?

— Мы же не станем отбирать у вас память! Значит, там вы должны будете прийти к мысли, что полет не имеет смысла. Обо всем, что с вами произойдет в будущем, вы сумеете доложить как о том, что якобы имело место в прошлом.

— Да кто же мне поверит?!

— Значит, вы полетите. Зачем? Чтобы вам поверили? Вот так, Николай. Конечно, можно вернуть вас не только в пространственно-временную точку старта, но и к моменту вашего рождения... Чтобы вы поверили. А потом всю жизнь говорили себе: «А это со мной уже было, я видел. А сейчас будет то-то и то-то, а потом...» Нет, самое время сходить к дельфинам... Ладно, что вы еще предлагаете, чего хотите?

Аверин смущенно развел руками.

— Загнали вы меня, Гаал, в тупик основательно. Дальше уже, как говорится, некуда. Пожалуй, вполне достаточной проверкой будет уже то, что Иван Алексеевич подтвердит сам факт связи со мной... Разумеется, уже там, на планете, когда мы вернемся окончательно.

— А вам не терпится?

— Откровенно говоря...

…— Здравствуйте, Иван Алексеевич!

— Здравствуй. Опять так? Ничего, бог троицу любит. Ну, какие новости, с чем пожаловал?

— Да я, знаете ли, совсем... Вернулся. И вот сразу к вам. Направили.

— Кто «направил»? И как это — «направил»? Опять мимо секретаря?

Аверин беспомощно пожал плечами.

— Точно так, Иван Алексеевич. Мимо. Не знаю уж, как это они умудряются обходить не только наши физические, но даже административные законы... А только — вот oн я.

— Ну-у? А я-то смотрю, он или не он? А пощупать тебя можно?

— Сколько угодно.

— Та-а-ак... Это что же, значит, ты.. Прямо из космоса? И без всяких пересадок?

— Выходит так, — тяжело вздохнул Аверин, — Теперь уж насовсем, как говорится. Остальные, наверное, тоже по домам. тоже — прямо оттуда...

— Ну-у-у, дела-а! Постой, а ты уверен...

— В чем?

— Да в том, что тебя в любую секунду снова не... выколупнут?

— Думаю, нет. Если и возьмут, так дубль.

— Они там что, козла морского забивают?

— Нет, это они так называют информационноэнергетический контур. Я буду здесь, дубль — там.

— Это они не душу из тебя вынут? Ха! Работатьто как будешь?

— С полной отдачей, Иван Алексеевич. Дубльон и есть дубль. Насколько мы разобрались, они его могут там накачать всякой полезной информацией, потом вернуть, совместить с моим контуром... С телом, попросту говоря, В результате я оказываюсь обладателем и распорядителем этой информации.

— О-о, дельное мероприятие! А если по радио, на магнитофон?

— Думаю, не получится. Они же там мегабайтами ворочают, никакой магнитофон не потянет. Время! Как я понял, условия там весьма специфические. Связь — только на основе коллапса...

— Та-ак, понятно. Что ничего не понятно. Ладно, как-нибудь пообвыкнем. Тем более, слышал я, будто у вас, ученых, математик, который работает в области физики, не бельмеса не понимает из того, что говорит ему математик от биологии... А?

Он склонил голову набок, хитро прищурил один глаз и в этот момент стал удивительно похож на Мура — милого, доброго Мура, хотя, — в этом Аверин почти не сомневался, — сравнение могло бы покоробить старика, выскажи Аверин вслух такую крамольную мысль.

— Да, кстати, что-то ты мне плел про дельфинов. Катался на них? В космосе-то — хо-хо!

Аверин вздрогнул: что это Сам ли он сделался вдруг «прозрачным», или это все еще Гаал продолжает подшучивать? Вот возьмет сейчас, вернет на базу, поинтересуется: «Сюда устраивает?» Нет, это было бы слишком злой шуткой, на такое они, пожалуй, неспособны... Ох, быстрее бы закончить эту аудиенцию и — за работу!

— Ну, чего молчишь? Чего голым-то представился? Застолье, наверное, организовали в честь прибытия? «С приехалом...» А ну, выкладывай все как есть!

— Да не было ж ничего такого, Иван Алексеевич! — чуть не плача, приложил к груди ладони обеих рук Николай. — Честное слово, ничего такого и в помине не было! Разрешите, — пришла ему в голову мысль, показавшаяся спасительной, — я изложу все в письменном виде, с максимальными подробностями? Приложу докладные остальных...

— Ну-ну, — снова склонил голову и снова сделался удивительно похожим на Мура министр, — Пиши, прилагай. Мы ведь в ученых тонкостях не шибко разбираемся... Только, знаешь ли, есть такой анекдот, совсем свежий: один дельфин... Ты что, Коля? Тебе плохо?

«Здравствуй, подружка!

Я уже на месте, приступаю к свершению подвигов Геракла. Для начала намерена почистить авгиевы конюшни в головах своих любезных соотечественников. По-прежнему рвемся к солнечной информации, хотя я сильно сомневаюсь, что она может дать нам что-то принципиально новое после того, что мы уже получили. Но вот Петр (Гаал) категорически на этом настаивает. Высказывается в том смысле, что для поднятия акций такой информации следует создать вокруг нее как можно больше шум? Мы с Петром намерены отправиться в свадебное путешествие, как только кончится эта заварушка, так что можешь поздравить. Гаала я вчера предупредила: если он еще хоть раз вылезет из Петра, я его основательно поколочу. Он меня знает и пока сидит тихо. А как вы там живете? Мне-то хорошо, я почти счастлива, а все-таки почему-то все время тебе завидую..

Обнимаю, твоя Л. Брайтон».

«Здравствуй, Лола!

У меня развеселая новость: специальная комиссия присвоила мне и Грише звание «космонавтов-нульпространственников», будем теперь осуществлять постоянную связь с «Принцем», Говоря между нами, экзамен перед этой комиссией (сплошь академики!) блестяще выдержали Гаал и Эо. Но тут без обмана: мы честно предупредили, что за нас будут отвечать они. В общем и целом — все в норме, завтра приступаю к «мемуарам», — Аверин предложил не откладывать. Тебя буду держать в курсе.

Воронов и Новский уже закопались, как кроты, — не подступишься. Ничего, им еще понадобится «сумасшедшая голова этой паршивой девчонки», уж я их тогда помариную. Да еще и Эо попрошу подключиться — вот будет потеха!

Обнимаю, желаю успехов, Лена-дубль-Лола.

Постскриптум. А все-таки смешная получилась история, правда? Совсем в стиле дельфиньих анекдотов...»

«Воистину, неисповедимы пути господни!» — подумала Лола, ощутив на запястьях прикосновение холодной стали наручников. Два дюжих молодца, праздно покуривавших дешевые сигары, когда она входила в почтовое отделение, теперь бережно поддерживали ее под локотки, чтобы она, — боже упаси! — не подвернула ножку или не сломала каблучок-шпилечку...

Тот, что справа, согнулся пополам и предупредительно распахнул дверцу автомобиля, а тот, что слева, нежно проворковал: «Вы нас очень обяжете, мисс Брайтон. Мне думается,, что поднимать шум не в ваших интересах...»

— Дайте мне кто-нибудь сигарету, джентльмены, — сказала Лола, поудобнее устраиваясь на сиденье и с любопытством рассматривая свои «браслеты». — Благодарю вас. Осмелюсь заметить, что ваша любезность и галантность выше всяких похвал, и я не премину доложить об этом вашему шефу, как только вы представите меня пред его светлые очи... Теперь бы еще огня... Вот так, еще раз благодарю. Но вас трое, не многовато ли на одну слабую женщину?

— В вертолете тоже было трое наших ребят, мисс Брайтон, — осклабился джентльмен справа, — Однако это не явилось препятствием для того, чтобы вы повернули сценарий в своих интересах. Так что уж извините, но мы, вынуждены подстраховаться.

— Я всегда старалась убедить своих друзей, что акции предусмотрительности котируются выше акций храбрости, — мило улыбнулась Лола. — Но позвольте задать вам один вопрос: в какой из местных ресторанов вы намерены меня доставить?

— О! А мы были почему-то уверены, что вы сразу догадаетесь, — весело осклабился тот, что слева. — Вам ничего не говорит имя Сэм Смит? Так вот. Куда бы он мог подеваться? У парня, понимаете ли, жена, трое детишек...

Догадка превратилась в уверенность.

— Ба, так вы из той же футбольной команды? — обрадовалась Лола. — Просто удивительно, до чего удачно у меня сегодня все складывается! Каких-нибудь десять минут назад я еще раздумывала, как побыстрее попасть к кому-нибудь из ваших шефов... И вдруг с доставкой не дом. Вот это и есть подлинный сервис!

Тот, что справа, переглянулся с тем, что слева.

— Отрадно, что наши желания совпадают. Простите, а какая срочная нужда заставила вас искать встречи с нашим начальством?

— Дело... государственной важности, — затягиваясь сигаретой и хмуря тонкие брови, сообщила Лола. — Не знаю, вправе, ли я здесь, именно с вами... Слишком нестационарная обстановочка.

— Пусть это вас не волнует, — сообщил тот, что справа. — Сэм был старше меня, но судьбе было угодно, чтобы именно я стал его непосредственным начальником. Вот мое удостоверение, — он извлек из кармана пиджака картонный бланк и поднес его глазам молодой женщины. Журналистка пробежала заполненные графы, всмотрелась в фотографию, сличила с оригиналом и облегченно вздохнyла.

— Вы даже не представляете, мистер Монтэг, какую тяжесть с меня снимаете.

— Только не делайте мне комплиментов. Не наэйтесь, что я раскисну и заодно сниму с вас и наручники..

Лола рассмеялась.

— Боже, да разве вы способны снять с женщины xoть что-нибудь? Ведь вы — истый джентльмен!

Монтэг побагровел.

— Мисс Брайтон! Клянусь вам, что как только закончится первый этап данной кутерьмы, я сумею доказать вам...

Лола подняла обе руки.

— Не надо. Кажется, вы приготовились сказать пошлость? Маленькие вольности, которые может позволить себе слабая женщина, отнюдь не украшают мужчину... Однако шутки в сторону, Монтэг, Сэм Смит исчез.

— То есть как... исчез?

Лола пожала плечами.

— Пять лет я пишу о науке и ученых. Впрочем, вам это должно быть известно. Но я пишу о настоящей науке и настоящих ученых. Я никогда не писала о так называемых «чудесах». А вот Смит исчез — он просто растворился в воздухе.

Монтэг откинул грузный торс в угол, сунул в зубы сигару, чиркнул зажигалкой.

— Послушайте-ка теперь меня, мисс Брайтон. Мы — не ученые и не журналисты, которые пишyнтпро ученых и про науку. Тем не менее в нашем распоряжении есть средства, которые любого, я подчеркиваю это: любого! — человека вынуждают говорить правду и только правду. Я нe заставлю вас клясться на Библии, не стану загонять вам иголки под ногти или поджаривать на медленном огне. Брать у вас интервью таким образов было бы слишком негуманно, да и методы эти устарели. Мы просто-напросто обреем вас Haголо, — у вас чудесные волосы, мисс Брайтон, кoторые делают вас красавицей! — наденем на античную головку тяжелый колпак и через несколько минут будем знать все, что прячется в этой головке. Если же мы решим сохранить вам волосы — одна небольшая внутривенная инъекция полностью лишит вас воли, и вы будете отвечать на все наши вопросы ту самую «правду и только правду». Так что если вы не испытываете желания подвергнуться какой-либо из этих процедур и хотите сохранить в наших глазах свое относительно доброе имя, noрядочность и лояльность, попытайтесь-ка убедить меня, что один из лучших моих сотрудников вместо того, чтобы выполнять полученное задание, деиствительно, как вы изволили выразиться, «растворился в воздухе». Только при этом покорнейше прошу учитывать, что перед вами сидит не идиот! А теперь валяйте. Послушаем, время терпит.

Лола втянула дым, подняла голову и аккуратно, через ноздри выпустила его в лицо Монтэгу.

— И еще! — злобно кривя рот, сказал Монтэг. — Осмелюсь напомнить, что вашу машину, лично ваc и ваших друзей, а также моего агента видели несколько наших сотрудников, которым он предъявлял свое удостоверение. Все! Теперь я вас слушаю.

Лола улыбнулась, покачала головой.

— Вы, Монтэг, либо действительно идиот, либо считаете дурой меня. Очень жаль, что вы не интересуетесь наукой... Ну, ничего, я постараюсь донеcти до ваших тупых мозгов истину предельно популярно. Не знаю уж почему, но чем-то вы мне импонируете... Конечно, я могла бы послать вас ко всем чертям и далее, но после того как суть дела стала бы ясной вашему начальству, ваши е мечты о пенсии сразу же развеялись бы, как дым, как утренний туман.. А у вас что, тоже жена, цетишки?

— Холост, — буркнул Монтэг. — Пожалуйста, не отвлекайтесь.

— Теперь вы нравитесь мне еще больше: обожаю самостоятельных мужчин... Так вот, начнем с общеизвестного. Надеюсь, вы слышали о том, что время от времени случается в районе Бермуд? В этом самом «проклятом треугольнике»?

Монтэг нахмурился.

— Какое это имеет отношение к...

— Позвольте напомнить. Исчезают экипажи кораблей, замедляется время летящих самолетов, возникают какие-то странные миражи, людей посещают галлюцинации... Ну, и так далее. Припоминаете?

— Допустим. Пусть даже так. Но, насколько я разбираюсь в географии, вы находились от данного района в некотором отдалении.

— У вас глубочайшие познания и широчайшая эрудиция, Монтэг. Я рада, что не ошиблась в ваc, пожалуй, можно будет довериться вам до конца. Так вот, район Бермуд не единичен и не оригинален. Те же самые явления наблюдались неоднократно и в Японском море, и еще в четырех районах нашей многострадальной планеты.

— Опять-таки, ни в одном из них...

— Да разве в этом суть, Монтэг? На вашей должности, с вашим острым умом и эрудицией мыслить столь прямолинейно даже непростительно! Согласитесь; есть факты, ставшие достоянием мировой общественности, из жизни человечества иногда изымаются необъяснимым образом десятки людей, а время вытворяет выкрутасы, опять-таки совершенно необъяснимые. Однако «необъяснимые» — лишь с точки зрения вашего знаменитого «здравого смысла» и уровня развития современной науки. Но они существуют!

— И только на этом основании вы рассчитываете уверить меня, будто исчезновение моего агента — факт в принципе необъяснимый?

— Боже мой, Монтэг! Кажется, я начинаю разочаровываться в своем первом впечатлении... Ведь с этим я шла к вам, и если бы вы не форсировали событий... Весь фокус-то в том и заключается, что я намерена объяснить вам, вашему начальству причины исчезновения вашего агента, как и причины исчезновения людей в перечисленных мною районах планеты. Исчезновение Смита — эпизод, исчезновение людей — система. Улавливаете разницу?

— Я внимательно слушаю вас, мисс Брайтон.

— Очень рада. Скажите теперь, что вам известно о «Черном принце»?

— Неопознанный искусственный спутник планеты? Кажется, одно время поговаривали, будто это спутник-шпион красных.

— Действительно поговаривали — люди, весьма далекие от науки вообще и космоса в частности. А почему же они замолчали? Да только потому, что им четко и однозначно разъяснили: ни чаша техника, ни техника русских не в состоянии пока запустить на такую орбиту искусственный спутник... Чувствуете?

— Я весь внимание, мисс Брайтон!

— Да вы сами-то в состоянии делать какие-то выводы?!

— Мое дело — собирать информацию. Максимум — осмысливать ее. Выводы — прерогатива начальства.

— Что говорить, мудрая иерархия! Хорошо, буду предельно откровенной. Конечно, верить или не верить мне — дело ваше. Но мне известно, что это за спутник, какова его начинка, в чем сущность механизмов его вмешательства в земные дела, как именно он осуществляет похищения с нашей планеты интересующих его объектов. Это не наш, не человеческий спутник, Монтэг! И чтобы противостоять ему... Представьте, при желании они могут легко и просто утащить у вас из-под носа крупнейший авианосец, атомную подлодку, весь Седьмой флот! А вы говорите: «Где мой Сэм Смит?»

«Эо, я не слишком?..» «Напротив, расширяй, сколько умеешь! Клянусь, я не сумела бы придумать ничего более остроумного. Умница!»

— Чему вы так радостно улыбаетесь, мисс Брайтон? Кажется, разговор у нас идет о весьма грустных и предельно серьезных вещах... Кстати, вы можете сделать усилие и понять нас? Если вас тяготит в какой-то степени ваше положение в данный момент и эти нелепые наручники... Поверьте, я ничуть не сомневаюсь в вашей лояльности, но долг службы... Позвольте.

Замок щелкнул неслышно, и Лола с удовольствием помахала в воздухе освобожденными кистями рук.

— Чему я улыбаюсь? Мне сейчас пришла в голову мысль о том, что на этом вашем Смите я сумею здорово заработать. Как и на всей этой истории с похищениями. Объясняю. Программа развертывания космических исследований требует солидных ассигнований и вызывает в сенате довольно острые дискуссии. Так вот я и подумала: а не дать ли серию статей о жизненной необходимости для нации дальнейшего форсирования таких исследований? Именно в связи с «Черным принцем», его агрессивными действиями? Это ведь куда серьезней, чем блеф о «русской опасности»!

— Великолепная мысль, мисс Брайтон! Я уверен, что вы встретите глубокое понимание со стороны э-э... общественности.

— Вот видите? «Эо, как?» «Великолепно! Анекдот в стиле наших дельфинов».

— А не промочить ли нам горпо, Монтэг?

— Сочту за честь, мисс Брайтон. Позвольте мне называть вас также по имени? Я совершенно уверен, вы далеко пойдете!

— Лишь при одном условии, — мило улыбнулась Лола. — Если вы и подобные вам не станете путаться под ногами.

— А как было бы славно...

— Не надейтесь. По натуре я — свободный художник и на своем поприще сумею принести нации гораздо больше пользы, чем в вашей конторе. Кстати, Сэм уже пытался завербовать меня, царствие ему космическое.

— Да, у него был нюх на таких парней!

— Вы сделали мне высший комплимент. Ваши успехи, Монтэг! Не беспокойтесь, я отлично управлюсь с неразбавленным.

— Послушай Стив, где ты болтался? Тут Лолу арестовали...

— Чушь. Мы вот только что вместе с Лолой... Э-ге, постой, а я случаем не спятил? Вот только что, секунду назад, был в космосе на бaзе, на этом самом «Черном принце». Разговор еще у нас был интересный — со звездами...

— Может, выпьешь? Я тоже был, ну и что? Иногда помогает... Я говорю, Лолу арестовали.

— Пошел ты к черту, Карл. Даже если и арестовали, она через час-полтора, самое большее, опять будет с нами. Ты что, нашу Лолу не знаешь? А что там у тебя выпить? А то этот дельфин напоил меня какой-то горькой дрянью... Во-от, теперь вроде бы полегче, все проясняется. Так кто ее арестовал?

— Понимаешь, она вошла в это вот почтовое отделение — сейчас, говорит, черкну пару слов Лене Балашовой, в Россию. Я немного зазевался, потом гляжу — ее в наручниках тянут двое к «Ягуару»... Ну, сам понимаешь. И увезли.

— А Петр где был?

— Я думал, он вместе с тобой.

— Да, конечно, все правильно. Дай-ка еще хлебнуть. Вместе со мной он и был. И с тобой тоже... А вот и Лола! Что я говорил?

«Ягуар» притерся так плотно к их машине, что Лола с трудом выбралась сквозь еле приоткрывшуюся дверцу.

— Соскучились, мальчики? Знакомьтесь: вот это — начальник Сэма Смита, мистер Монтэг...

— Монтэг Габриэл Саммерс, честь имею.

— Так вот, мистер Саммерс изволил усомниться в том, что его лучший сотрудник исчез без моей помощи.

— Позвольте, — вскинулся Норман, — я же своими собственными глазами видел, как ты отчаянно пыталась его удерживать... За шею!

— Совершенно верно! Я вцепилась в него, словно кошка в самого любимого своего котенка, которого злые люди хотели отнять. Но...

— Он исчез! Мистер Саммерс, здесь есть еще немного виски...

— Сочту за честь, джентльмены. За упокой души нашего Сэма...

— Эй, мальчики, а где мой Петр?

— Я здесь, малыш, неужто не видишь?

— Ага. Теперь вижу.

«Спасибо, Эо».

«Детали, не стоит благодарности».

«Я тебя сильно люблю, Эо».

«Ну, это не так уж трудно — любить себя даже в очень далеком будущем. Куда труднее— в настоящем и всех подряд».

«И этого дурака?!» «В хорошем хозяйстве и дураку место найдется».

«Десятки, сотни и тысячи виднейших кибернетиков всего мира, — ожесточенно выклевывала на своей портативке Лола,— задумывались над таиной процесса распознавания образов биосистемами. Как можно на основе минимума информации воссоздать полный образ объекта? Наш соотечественник, известный в широких научных кругах, замечательный кибернетик Стив Норман сумел раскрыть тайное тайн природы мышления, основу основ переработки информации. Истина оказалась настолько простой и доступной, что сегодня мне даже не верится: как сумели мы проглядеть то, что лежит на самой поверхности, буквально лезет в глаза? Гениальное всегда просто, но путь к этой простоте лежит через невообразимые сложности. Стив Нормам плюнул нa все, что было найдено и понакручено до него, на все гипотезы и концепции. Он нарисовал предельно простую схему: вот «черным ящик», структуры которого мы не знаем и знать пока не хотим. Что можно сказать о нем априори? Да только то, что он представляет собой какую-то систему. Если теперь на данную систему воздействует энергия, то на входе она выдает принесенную информацию, которая так «или, иначе воздействует на систему. Это — информационно-энергетическое воздействие, вызывающее возбуждение системы. Пришедший «с улицы» сигнал возбудил определенные, резонирующие с ним элементы системы, в результате чего возникло пространственно-временное энергетическое соотношение элементов, соответствующее полученному сигналу, адекватно отражающее объективную реальность — процесс, ситуацию.

А если, скажем, сигналов будет некое множество?

Тогда, надо думать, система начнет искать оптимальноe состояние, в котором ее энергия будет, опять-таки, наименьшей. В результате образуются все новые энергетические «мозаики» на все более низких уровнях. На некоторых из них система может как бы замирать, фиксируя их в памяти.

Допустим теперь, что из всего множестве сигналов поступил только один. Скажем, животное почувствовало запах хищника, хотя еще не слышит и не видит его. Но сигнал, несущий информацию о запахе, уже входил в качестве составной части в определенную энергетическую мозаику, отражающую со всей полнотой образ хищника. Значит, этот единственный сигнал оказывается в состоянии восстановить, возбудить энергию «мозаики» в целом.

Всё, образ построен, животное принимает решение к действию.

Вот так, утверждает Стив, и распознает образы любая биосистема, не исключая и нас, двуногих из отряда приматов, пышно именуемых Гомо Сапиенсами: образ знакомого человека складывается в нашем мозгу из множества сигналов — здесь и его запах, и цвет кожи, и черты лица, и мимика, и походка, и жестикуляция... Память хранит его анфас и профиль, интонации, своеобразие походки — тысячи, десятки тысяч признаков. И если только один из элементов этого множества привносится сигналом в мозг разумного существа, автоматически воссоздается полный образ, в результате чего мы и вспоминаем: это он! Важно только одно: чтобы этот единственный элемент строго соответствовал, резонировал с одним из уже закрепленных в памяти.

Потом может проводиться анализ, коррекция, выясняться некоторые несоответствия (ведь знакомый ваш мог и состариться, и похудеть) или подтверждаться соответствия. Для нас важно лишь то, что именно таков механизм распознавания образов».

Лола выдернула лист, переписала написанное, поморщилась.

«Что скажешь, Эо?» «А что я скажу? Все верно, и все... не так. Ты ведь можешь писать лучше, проще, образнее, доходчивей. Тебя поймут лишь специалисты, да и те примут штыки. Это даже мне ясно, хоть я довольно приблизительно знаю тезаурус твоих современников. Наверное, нужно будет еще поработать. Чем про, тем лучше. Вот и работай до тех пор, пока не эудет просто до гениальности».

Лола вздохнула и заложила новый лист.

«Сегодня даже слепые видят, что наше дальнейшее движение по пути технического прогресса теснейшим образом связано с решением проблемы искусственного интеллекта. Перед мысленным взором всех живущих в наше время — нескончаемая и необъяснимая трагедия Бермудов, из века в век разыгрываемая неведомыми силами по сценариям неведомых авторов. Кто-то спрессовывает время, освобождая какие-то виды энергии, чтобы уносить с планеты десятки и сотни человеческих жизней...

И тогда невольно напрашивается вопрос: а не имеют ли эти таинственные силы космическое происхождение? А не служит ли им наша планета этакой «грядкой для рассады», которую они время от времени выдергивают, чтобы пересадить на другие грядки — в иные миры, в другие галактики? Одно лишь предположение об этом вселяет в нас беспокойство и неуверенность в будущем: сегодня «выдернули» тебя, завтра то же самое могут сделать со мной, с кем-то из моих близких... Так кто же мы — подопытные кролики или истинно разумные существа? Но если мы искренне хотим считать себя разумными, не должны ли мы сегодня спросить у своя самих, спросить тех, кого избираем на высокие посты в государстве, — а все ли мы делаем для того, чтобы противостоять этим неведомым силам? Каков действительно наш объем знаний о ближнем космосе? Не затаились ли в нем враждебны» силы, аппетит которых со временем будет возрастать?)! Как, Эо?» «Кажется, впечатляет. Наверное, сработает».

— А сейчас я еще — про искусственный интеллект. Чтобы не затушевалось».

И Лола снова принялась стучать:

«Давайте смотреть правде в глаза: весьма вероятно, что в самом ближайшем будущем нас ждет жестокая борьба с сильным и опасным противником — неведомой космической цивилизацией, которая, быть может, намного обогнала нас в своем развитии. В этом не может быть ничего удивительного: ведь и сами мы сегодня выходим в космос, чтобы рано или поздно распространить свою экспансию не только на планеты солнечной системы, но и на весьма отдаленные системы Галактики. Экспансия свойственна любым формам жизни, любым цивилизациям, что же может быть странного в том, что кто-то уже проводит в жизнь то, что мы только намерены проводить? В этом свете работы по решению проблемы искусственного интеллекта имеют уже не просто важное, но жизненно важное значение! Все лучшие силы нации, все наше и экономическое могущество должно быть подчинено этой великой и благородной цели. мы держим экзамен на зрелость, на право свосуществования и развития в будущем. И мы не имеем права провалить этот экзамен, здесь — не оценка в зачетке, но сама жизнь...»

— Лично я, мистер Донован, считаю, что девка не представляет для нас реальной опасности.

— Чем раньше, Монтэг, вы перестанете считать, a начнете думать, тем больше пользы будет для его общего дела. И, разумеется, для нас.

— Сэр?

— Именно так! — Донован шлепнул по столу ладошкой, глянул на собеседнике из-под седых бровей и продолжил уже более миролюбиво: ему понравился собственный каламур, и он принялся обкатывать его всячески. — Именно так! Не отбивайте хлеб у роботов, это не лицу джентльмену. Пусть они считают, а мы с ими будем думать... Эта авантюристка уже трижды умела обвести нас вокруг пальца. Это много или мало? — он потер кончик породистого носа и реительно объявил: — Это много, Монтэг, эти слишком много! Пока еще я не знаю ее программы И конечной цели, но уверен: что-то здесь не чисто! Ох, не чисто...

— Насколько я понял, сэр, цель у нее проста и благородна: сделать деньги. Это ведь так понятно, так чисто по-человечески..

— Не жмите из меня слезу, Монтэг, я человек старый и слабый, мне доктора не велели волноваться... Идиот. Да вы отдаете себе отчет в реакции людей на ее статью?! До сих пор мы ориентировали их, и не безуспешно, на необходимость нейтрализации угрозы со стороны красных. А теперь начнем запугивать космической опасностью? Не перебор? Ведь эта новая «опасность» автоматически смажет, сведет на нет постулат красной опасности, а в результате... Да и откуда у нее может быть такая информация? Она что, в космосе побывала? Это же чушь первостатейная! Мы-то с вами знаем: они почему-то только с русскими контачат... Значит, если все ее предположения и концепции окажутся ложью, блефом...

— Осмелюсь напомнить, сэр, что один умный человек сказал по этому поводу: «Чем чудовищнее ложь, тем легче ей верят»...

— Ваша эрудиция, как и ваша память, делают вам честь, Монтэг, — внезапно смягчаясь, совсем миролюбиво заметил Донован. — Не забывайте только, что даже подобные высказывания не гарантируют человеку естественной смерти. Договоримся, что о Геббельсе мы впредь будем вспоминать именно в таком вот контексте. Теперь о деле. Я готов допустить мысль о том, что не вас провели, а вы проявили определенную оперативную сметку: вы только сделали вид, будто поверили в сверхъестественное исчезновение Смита. Это было тактической уловкой: таким образом вам удалось сблизиться с мисс Брайтон и ее друзьями. Я уверен, что рано или поздно правда вылезет... Только не прозевайте момент. Установите все ее связи. Кстати, что там у нее за дружба с э-э-э... Ба-ла-шо-вой? Посмотрите, подумайте: нельзя ли будет как-нибудь зацепиться, использовать? Это все.

Выйдя от шефа, Монтэг Габриэл Саммерс подумал о том, что еще никогда в жизни не попадал в столь скверное и нелепое положение. Он снова и снова так и этак пытался осмыслить ситуацию и всякий раз приходил к весьма неутешительному для себя выводу: только круглый идиот и кретин мог поверить в эти россказни о сверхъестественном исчезновении агента. «Растворился...» Монтэг не считал себя ни идиотом, ни кретином. И все-таки поверил и верит до сих пор этой ведьме! Но вот почему, почему?!

Конечно, в районе Бермуд всякое случается. Но эазве так уж мало было загадочных случаев в истории человечества? Однако все, что на первых порах «легко и просто» объяснялось вмешательством сверхъестественных сил, рано или поздно оказывалось либо блестящим надувательством, либо объяснялось, по мере развития знания, достаточно легко и просто, — без всяких кавычек. Но как же быть с ее статьей об искусственном интеллекте?

Можно, конечно, засекретить все, с начала и до самого конца: космос, автоматизированные системы управления, пусть даже чужие. С другой стороны,. деловые люди и сенаторы, заинтересованные в развитии электронной промышленности, «искусственного мозга», неоднократно и недвусмысленно намекали ему о необходимости поддержки в смысле некоторых послаблений со стороны цензуры во время проведения пропагандистских мероприятий.

Нужно было любыми путями настроить общественное мнение и соответственно влиять на исход голосования при распределении бюджетных средств...

Эх, куда ни шло! В конце-то концов он может даже помочь Брайтон с этой публикацией — исключительно с целью завоевания ее доверия на будущее, укрепления контактов. А линию космоса, разумеется, подретушировать. Главное по-прежнему должно оставаться на месте: основная угроза — русскиe, а космос — так, между прочим. Шеф не стал ворчать.

— Хеллоу, Гольдберг? Привет, старик. Сейчс говорил с шефом. Есть просьба: когда в твою кoнтору заявится некая мисс Брайтон, окажи внимaние... Да, да, та самая... Разумеется, старина, ты, всегда, с полунамека... Нет, что ты, совсем наобoрот! Прими, прочти при ней, поблагодари, посоветуй несколько ослабить линию космоса... есть прямое указание... Как объяснить? Я думе просто, старик: скажи, что читатели могут обратиться за разъяснениями, потребовать каких-то доказательств, а у нас их — ни на цент. У нее тоже. Намеки, предположения — это сколько угодно. Но не в лоб. Понял, старик? Главное — все то же: красная опасность! Если не напишет сама — помоги. Начнет пыхтеть — извинишься. Первый раз, что ли? А интеллект, понимаешь ли — это как раз то, что нам сейчас нужно... Что, что? Идиотам?! Ну, знаешь, старик, даже в шутку... Да нет, не обижаюсь. До встречи.

Монтэг швырнул на рычаги трубку, несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, погрозил кулаком кому-то, потом набрал еще один номер.

— Мисс Брайтон? Я счастлив, Лола, слышать ваш голос... Хочу, чтобы вы лишний раз убедились: Монтэг умеет быть благодарным, даже когда обстоятельства этому не слишком благоприятствуют. Только что я договорился на Шестидесятой авеню, девятнадцать... Вам известна эта контора?.. Отлично. Вас будут ждать и примут с распростертыми объятиями... Другие? Не обращайте внимания, забудьте. Если бы вы сначала обратились ко мне, а потом предложили рукопись... Да, у меня повсюду друзья, а мои друзья — друзья моих друзей. Такой вот клубочек... Что, что? Почему террариум? А, понимаю, милая шутка... Именно так, но о врагах мне сегодня как-то не хочется... Вечер так прекрасен... О, да! Кстати, а где вы намерены eго провести?.. Вы — как попугаи-неразлучники: всегда вчетвером. Не люблю быть навязчивым, но... Благодарю вас, Лола. Что-о? Информация от Солнца? Послушайте, для вас я готов пойти даже на это... Не верите? Мне? Прекрасно! Вечером это будет в полном вашем распоряжении! Но потом... Я смею надеяться?.. О-о! А тот упрек, что вы бросили мне во время нашего первого знакомства?.. Ах, не вам, — вашим друзьям! Знаете, я весьма уважаю учёную братию, однако подставлять свою шкуру... Нет, Лола, миг блаженства с вами — это совсем другое дело... Хорошо, детали обговорим на месте... Да, да, принесу!

Лола попросила администратора провести их в отдельный, наиболее надежный и укромный кабинет и сервировать стол на пять персон. При этом, разумеется, никто не питал особой надежды на то, что в таком вот «надежном» убежище не будет микрофонов, магнитофонов, а то и телевизионной аппаратуры. Те наивные времена, когда на сохранение в тайне деталей свиданий в таких уединенных местах можно было надеяться, канули в Лету, — слава Техническому Прогрессу! И, как ни странно, привыкнуть к этому оказалось гораздо легче и проще, чем к оттопыренным ушам шпиков, кое-где все еще продолжавших работать дедовскими методами.

Просто нужно предельно собраться, взять под строжайший контроль каждую мысль, малейшие вспышки эмоций, микромимику. И тогда можно будет вообще забыть о существовании всей этой блистательной техники.

— Как ты думаешь, Петр, он действительно принесет?

Красноватое око во лбу инженера на миг сверкнуло и тотчас спряталось. Лола досадливо поморщилась: предупреждала же, просила... «А сама? Или из тебя Эо не выглядывает?» Лола обескураженно смотрела на чек, принесенный рассыльным вместе с газетой. Раньше, чтобы заработать такую сумму, она должна была гнуть спину целый год, а тут... Петр смотрел на нее молча и улыбался.

— Нич-че-го не понимаю!

Она схватила газету, пробежала глазами статью, потом скомкала листы обеими руками и шмякнула с яростыо о пол.

— Теперь поняла? — вопросил Петр. Лола глянула на него белесыми от бешенства глазами.

— Ах, негодяй! Ну, я ему...

— А что случилось-то? — приподнялся со своего места Норман, «Небольшая редакторская правка», «две-три зразы», «усилим, ослабим!» — неистовствовала Лола, бегая по номеру из угла в угол.

— Ты только послушай, — она подняла газетный лист, расправила на столе и принялась читать вслух:

«Сегодня уже всему миру известно, как продвинулись русские в создании искусственэго интеллекта. Свидетельство тому — четыре леждународных конгресса, которые состоялись Грузии, в Тбилиси...

— Уже несет,— внезапно перебил ее Петр.— Он в вестибюле. Сейчас войдет и примется вербовать.

— Так уж и сразу? — удивилась Лола. — Кажетcя, мы с ним уже поставили все точки над всеми «и».

— Именно сразу, — улыбнулся Петр. — Мы рады приветствовать вас, мистер Монтэг! «Точность-вежливость королей».

— И не только королей, — лучeзарно улыбнулся Монтэг, демонстрируя ослепительные искусствeнные зубы. — И не только точность. Еще и обяательность. Где прикажете приземлиться? Благодарю вас.

— Не желаете ли для начала промочить глотку? — поинтересовался Норман, расстегивая ворот рубашки.

— У нас для этого еще будет время, — сказал Монтэг. — Сначала небольшой деловой разговор. C некоторых пор, господа, я сделался чем-то вроде взводного болванчика в руках нашей очаровательэй мисс Брайтон. Не знаю уж, как, зачем и почему это происходит, но... Результаты налицо. Когда я уже готов был выйти из нашей конторы с этой папкой, — он поднял ее над столом и повернул так, чтобы присутствующие имели возможность прочесть четкую надпись: «Солнце. Только для штатных сотрудников», — в мой кабинет неожиданно вошел шеф...

— Преклоняюсь перед совершеннейшей интуицией шефа, — иронически заметил Вольфсон, нo Монтэг отрицательно завертел головой.

— Свое преклонение, мистер Вольфсон, вам следовало бы адресовать нашей совершенной телевизионной аппаратуре.

— Неужели даже вам не доверяют?! — с деланым возмущением и ужасом громко воскликнул Лола. Монтэг снисходительно улыбнулся.

— Чем больше нам доверяют, тем чаще нас прoверяют, милая Лола. Такова, увы, печальная необходимость... Итак, войдя, шеф молча посмотрел мне в глаза, потом показал пальцем на вторую часть надписи. И сказал такие слова: «Я догадываюсь, куда вы направляетесь, Симмерс. Но заклинаю вас: прежде чем открыть эту папку там, хорошенько подумайте; какое отношение к нашей службе имеют эти люди? Надеюсь, вы меня поняли».

— Мы тоже вас поняли, — улыбнулась Лола, мельком глянув на Петра. — Значит, чтобы иметь возможность ознакомиться с содержанием этой папки, мы должны будем засвидетельствовать свoe к вам «отношение»?

— Как приятно иметь дело с умными людьми. Подождите, господа, не нужно только скоропалитeльных решений. Я понимаю, что всякому человеку, — простите мне столь свободное словосочетание, — изначально претят такие понятия, как «шпионаж», «наблюдение» и прочее. Конечно, сотрудники нашей фирмы, вынужденные в ряде случаев действовать на свой страх и риск в экстремальных ситуациях, порой компроменруют высокие идеалы свободы и демократии, коэрым служат верой и правдой. И далеко не каждому дано стать выше таких понятий, как «совесть личности» или «порядочность»... Коль скоро разгoвор идет о благе нации... Вы хотите что-то cказaть, мистер При-c-ту-ле-нко?

— Только одно: не жмите из нас слезу, Саммерс. Ды — люди хотя и не очень старые, но слабые...

Монтэг резко откинулся назад, словно от удара электрического тока, распахнул глаза: что это — случайное совпадение или... Или этот инженер каким-то образом присутствовал при его беседе с Донованом? Нет, это совершенно, абсолютно исключено!

Он покрутил головой, усилием воли взял себя в руки, улыбнулся.

— Я еще не кончил, господа. Откровенно говоря, я и не рассчитывал, что вы тaк сразу, легко и просто согласитесь на сотрудничество с нами. Хотя должен заверить вас, что информация, которую мы имеем возможность поставлять вам и которая, в этом я немного разбираюсь, — действительно может помочь вам в чисто научном поиске, стоит многого... Я не предлагаю вам разведывательной работы. Однако у вас весьма расплывчатое и превратное понятие о разведывательной службе и ее учреждениях. Я бы сказал даже так: дилетантское. И всe-тaки вы должны понимать, что для успеха основной работы всегда необходима работа подготовительная, вспомогательная, чисто техническая. Причем люди, занятые такой работой, могут даже не подозревать, что вся их деятельность так или иначе связана с задачей информирования Сенату или президента о положении в мире, намерения наших потенциальных противников. Тем не мене все эти люди числятся в штате фирмы, получают приличное вознаграждение и понятия не имеют о том, что из себя представляет подлинно разведывательная, оперативная работа, связанная с благородным риском, требущая острого ума и находчивости, громадных знaний, отличной спортивной формы, определенныx навыков...

— Все это ясно, — поднял руку и одновременнс опустил голову Вольфсон. — Однако мы не столь честолюбивы, мистер Монтэг, как вам могло показаться. Конкретнее: что именно вы намерены нам предложить?

— Ровным счетом ничего предосудительного. Ваша совесть будет абсолютно спокойна! А конкретно... Вы знаете, что работы в области управляемого термоядерного синтеза ведутся не только в Штатах, но и в России. Допустим теперь, что мы располагаем конкретной информацией о том, чего удалось добиться... там. Это может быть результатом кропотливого анализа данных, опубликованных в открытой печати красных, обзора реферативных журналов, использования некоторых других источников... Вы являетесь экспертом в данной области, и потому вполне естественно, если мы обратимся к вам за консультацией. В свою очередь, как вы должны понимать, полученная информация можeт в значительной степени способствовать вашей собственной работе. Скажем, если там сделали какой-то опрометчивый шаг, вы будете иметь возложность не делать его.

— Но ведь все это можно делать совершенно Открыто! — удивился Норман. — В существующем между нашими странами соглашении предусматривается широкий обмен научно-технической информацией.

— Неужели вы и в самом деле настолько наивны, мистер Норман? В силу тысяч и тысяч причин какая-то часть этой информации, порой самая значительная, наиболее ценная часть, всегда будет yтаиваться. Мы же, добыв эту часть, просим помочь в ее оценке.

— Цель?

— Ну, скажем... Имеет ли смысл немедленно форсировать собственные исследования, вкладывать в них все новые бюджетные средства или можно притормозить... Итак?

Лола вопросительно посмотрела на Петра, тот взглядом указал на Монтэга.

— А какова будет моя роль? — спросила Лола.

Монтэг изобразил что-то вроде восхищения будущей ролью молодой женщины.

— О, у вас широкие международные связи и бoльшая популярность, милая Лола. Даже в Росcии... Вы знакомы с журналисткой Балашовой? Не целайте удивленных глаз. Если бы мы не знали все обо всех, нас давно следовало бы разогнать ко всем чертям. Но сейчас это к делу не относится. Лола, я имею честь предложить следующее. Вы снискали широкую известность, главным образом, как отличный популяризатор последних достижений науки. Ваши друзья нужны нам для того, чтобы мы имели возможность получать объективную оценку поступающей информации. А вы — чтобы разъяснять кое-кому из наших людей истиный смысл того или иного направления, либо отдельных достижений в области различных наук. Подобно тому, как вы не разбираетесь в некоторых тонкостях политической жизни и никто не ставит вам этого на вид, так и наши люди, и политики, в частности, не могут и не обязаны разбираться в научно-технических тонкостях.

— Положим, в некоторых ваших «тонкостях» разбираются все, от мала до велика, — язвительно заметила Лола. Монтэг замахал руками.

— Я имею в виду детали чисто технического, оперативного характера, Лола. Но и здесь, — он мило улыбнулся, — вы могли бы дать фору любому нашему оперативнику... Итак, господа?

— Еще один вопрос, — сказала Лола. — Какова будет роль Петра?

Все головы повернулись к Петру, и все челюсти, словно по единой команде отвисли: Петр исчез...

— Вот так, — с дрожью, чуть ни со слезой в голосе сказала Лола, — случилось и с вашим Смитом, Монтэг. Теперь, думаю, вы до конца прочувствовали, поняли, насколько это серьезно?

«Эо, что посоветуешь?» «Думаю, нужно соглашаться».

— Ладно, Монтэг, мы согласны. Но лишь в четко очерченных вами границах. Давайте-ка сюда теперь вашу папку.

— Простите, а... ваши друзья?

Вольфсон и Норман, пряча улыбки, поспешно наклонили головы, а Монтэг подумал, что большего успеха он в своей жизни никогда еще не добивался... Любопытно, как отреагирует на это Донован? Завербовать сразу двух видных ученых, известную журналистку...

— Тогда побыстрее закончим некоторые формальности и отпразднуем это событие! — сказал Монтэг. — Я кладу папку на стол, на нее — три анкеты. Вы их заполняете, и тотчас, как только будет поставлена последняя подпись, папка автоматически переходит в полное ваше распоряжение.

Аверин похудел, извелся. С одной стороны, он был даже рад свалившейся на его голову горячке: можно было не думать о том, какой резонанс вызовет его докладная в Москве. Прошло уже две недели со времени его последней беседы с министром, неделя — после представления ими отчета о контакте, а Москва молчала... «Наверное, думают, взвешивают, решают», — успокаивал себя Аверин и снова с головой нырял в повседневные заботы.

С утра его осаждали энергетики, конструкторы, биологи и психологи, журналисты и писатели, даже художники, все они хотели знать... Но беда была в том, что они хотели не только знать, но еще и понять! И тут Аверин, пытаясь объяснить что-то, до сих пор ему самому не очень-то понятное, иной раз убеждался, что в результате сам начинает понимать глубже, яснее. Однако случалось и так, что попытки объяснения иных явлений заводили его в такие логические тупики, из которых он не чаял, как выкарабкаться. Тогда он еще сильнее желал, чтобы окончательный разговор состоялся как можно быстрее, надеясь, что разговор этот внесет какую-то ясность во все неясные вопросы. И — и ошибся.

— Вот что я тебе скажу, Генеральный, — сразу же начал Иван Алексеевич, едва Аверин, прилетевший по срочному вызову, перешагнул порог его кабинета. — Мы тут посоветовались с разными людьми, друг на друга пошумели и пришли к единому мнению. А оно получилось вот какое... До сих пор мы в ваши споры не вмешивались и не пытались судить, кто из вас «правее». Это уж вы сами решайте.

Аверин поднял руки над головой, сложил ладони, потом приложил их к груди, нашел глаза пожилого человека. Тот лонял.

— Только так, Коля, и другой линии не будет. Не жди. Целую неделю мы честно старались вникнуть в существо разногласий выступавших перед нами специалистов, экспертов. И, положа руку на сердце, мало чего уразумели. С этим «свертыванием времени» и «развертыванием пространства», «освобождением энергии времени», «влиянием на прошлое из будущего» — уволь. Может быть, так оно и есть. Только нам переучиваться уже невмоготу. Вы приемлете? Ну, так вам и книги в руки. Только если уж вы поставили нас на такие посты, мы обязаны блюсти интересы народа, государства, будущего. Особых расхождений с этими пришельцами из будущего у нас пока не намечается: они вроде бы все говорят правильно. А вот как у ниx получаются эти самые «экспедиции в прошлое»... Пусть остается на их совести. И, между прочим, на твоей, Коля. Наше дело — своевременно нацепить вас на то, что нужно людям. А как вы эти задачи станете решать — дело ваше. Можете сворачивать и разворачивать, лететь за информацией будущего или выкачивать мудрость из дельфинов — опятьтаки ваше дело. Только скажу тебе что сам я, лично, думаю обо всем этом... Может быть, конечно, опять-таки повторяю, — устарел я. А здравый смысл человеческий в наше время не шибко высоко котируется. Однако сдается мне, что где-то, в самой первооснове этого сценария заложена... Липа какая-то! Не то чтобы вредное или ненужное, нет... Да ты губы-то не надувай, тебя я меньше всего подозреваю. Как и остальных. Вас просто обвели вокруг пальца, а вот как они ухитрились это сделать, зачем им это могло понадобиться, ума не приложу. Только смотри, Коля, это я так — в порядке сугубо личных соображений.

— Ну, а остальные, Иван Алексеевич?

— Остальные! Они, Коля, тоже так думают, только не говорят в открытую. Да я-то вижу: переглядываются, зубы скалят аж до ушей, головами крутят... Однако ты их тоже пойми: ведь если все станут говорить одно и то же, это и будет то самое общее мнение. А тогда — стоп! Понял?

— Нет, не понял, товарищ министр! — набычился Аверин. — Если вы все придерживаетесь одного мнения, так почему не сказать это самое «стоп»? Странно даже: чего вы боитесь?

— Не то слово, дорогой товарищ, — недовольно крутнул головой старик. — Пойми же ты, наконец-то, простую истину: мы не о двух головах, и мозги у нас устроены так же, как у вас. Но мы обрабатываем одни потоки информации, вы — другие. В нашей стране все обязаны разбираться в политике — в общих чертах, в главном. А в науке так не бывает и быть не может: чтобы двигать ее, нужно разбираться не «в общих чертах», а нырять до самого дна. Мы просто не можем себе этого позволить, даже если бы и захотели изо всех сил: ведь в таком случае у нас не хватит времени на то, чтобы до конца разбираться в политике. Улавливаешь разницу? Вы широко и глубоко информированы в одном, мы — в другом. И ваша, и наша сила — в информации, специфической информации. А если мы вздумаем подменять друг друга, следует, прежде всего, подумать о переключении на другой информационный поток. Ну, а сколько для этого нужно сил и времени, ты и сам отлично знаешь.

— Кажется, начинает доходить, Иван Алексеевич, — улыбнулся Аверин. — Есть такая ученая степень — «умный дурак». Слышали?

— Нет! Как это — «умный дурак»?

— А вот как раз как вы сейчас объяснили: человек, достигший определенных успехов в одной области знания, привыкший ко всеобщему уважению, может возомнить о себе, что он вообще гений, что он способен давать ценные советы в любой другой области, в том числе и в политике. И в результате, при всем своем высоком интеллекте и специальных знаниях, оказывается в дурацком положении.

— Ага, это бывает. Ну так вот, мы тоже не спешим с получением такой «ученой степени», а потому и не лезем в ваши дела.

— А как же, извиняюсь, у вас тогда вышло общее мнение, что я вам снился?

— А вот так и вышло, Колюня, — хитро улыбнулся старик. — Да разве ты только мне снился? Ты и сам себе снился. Вспомнишь еще мои слова. Вместе посмеемся.

— Вы... Вы уверены? Вы консультировались с психологами, кибернетиками, с кем-то еще? Ниче-ro не по-ни-ма-ю!

— Потом, Коля, каждый фрукт созреть должен. Как там у тебя, в Байконуре?

— Осваиваем потихоньку антигравитетор, гразер... Пока, откровенно говоря, успехов не много. Однако надеемся.

— Вот это правильно. Надеяться нужно всегда. Как перестал — пиши пропало. Ну, если у тебя ко мне вопросов больше нет... Мы тебя, конечно, не для того только вызывали, чтобы всякие кислые слова говорить. Прямо отсюда двинешь в кадры, подберешь себе людей. Просил расширить базу? Вот и расширяйся.

— А за это — преогромное вам спасибо, Иван Алексеевич!

— То-то. Вечерком, если время выкроишь, милости просим с Оленькой на чашку чая.

— Ве-ли-ко-леп-но, мисс Брайтон! — пробежав статью по диагонали, провозгласил редактор отдела Гаррисон, к которому Лолу направил Гольдберг. — У вас поистине государственный ум, вы умеете далеко видеть... Трудно, очень трудно убедить людей в жизненной необходимости тратить значительные средства на развитие перспективных исследований... Надеюсь, вы не станете возражать против небольшой редакторской правки?

— В каком отношении? — ощетинилась Лола.

— Видите ли... Вы слишком категорически увязываете тему трагедий в Бермудском треугольнике с космической линией, с инопланетной цивилизацией. Согласитесь: у вас нет прямых доказательств? Так, гипотезы, предположения... Если позволите, мы несколько смягчим, что-то дадим намеком, серией вопросов... Понимаете мою мысль? «А не есть ли это свидетельство...» «А что, если...» Ну, и так далее. Насколько я понял, основная мысль, которая пронизывает всю статью, — это необходимость форсирования работ в области искусственного интеллекта, не так ли? Вот и отлично. Еще одна, максимум две фразы, и мы эту линию усилим до предела. До упора, мисс Брайтон! Предоставьте это нам, мы ведь тоже хотим показать, что не даром едим свой хлеб, ха-ха! И в отношении работ Нормана у вас тоже хорошо: сказано исчерпывающе конкретно, популярно и... Ничего конкретного, никаких технических деталей! Кстати — нас это весьма интересует, — как обстоят дела у русских? Если мне не изменяет память, ваша коллега — Бала-о-шо-ва тоже пишет на данные темы?

— Ошибаетесь: она сейчас занимается проблемами низкоэнергетической плазмы. А чего это вы о ней вдруг вспомнили? И с чего взяли, будто мы с ней настолько коротко знакомы?

— Обычно идущие впереди — в любой области — поддерживают между собой более или менее тесные контакты. Мы были бы счастливы опубликовать ее работы, и если вы возьмете на себя труд перевести их... Не важно, опубликованы ли ее работы т а м...

— Ну-ну, — улыбнулась Лола. — Я постараюсь сообщить ей о вашем любезном предложении.

— Отлично сработано, Монтэг!

Донован откинулся в кресле, водрузил ноги на стол, потянулся к стоящему на отдельном столике подносу. Монтэг пододвинул бокалы, извлек лед из холодильника.

— Меня все еще беспокоит судьба Смита, — делая озабоченное лицо, произнес он, разливая виски. И еще нюанс, сэр: этот Пи-отэр При-ту-э-лен-коу, черт бы побрал эти славянские имена! — сидел напротив меня. Если бы он хоть чуть двинулся, мне не понадобилось бы даже боковое зрение. Но он просто исчез...

— Черт с ним, с вашим Петром, и черт с ним, с вашим Смитом, — благодушно изрек Донован. Ваши успехи. А вы там пили?

— Разумеется, но... Это случилось еще до того...

— Бросьте валять дурака, Монтэг! Знаю я эти «до» и «после». Сто против одного, что этот ваш Петр покажет уши если еще не сегодня, так завтра. Я уже отдал соответствующие распоряжения. Скажите лучше, вы изъяли тот документ?

— Как и опись, сэр.

— Они ознакомились с содержанием в вашем присутствии? И как?..

— Я был озадачен: мне показалось, что они каким-то образом ознакомились с этим раньше... По крайней мере, в основном. Во всяком случае ни бурного восторга, ни глубокой заинтересованности не обнаружили.

— Действительно странно. А договор остался в силе? Они не сочли себя обманутыми?

— Только просьба: ходатайствовать о предоставлении им возможности послать несколько вопросов и подучить ответы от Солнца.

— Ладно, подумаем. И это — все?

— Да, сэр.

— А что по линии Брайтон — Балашова?

— После визита в редакцию дала какую-то странную телеграмму в Россию: «Напала на золотую жилу для наших дельфинов. Обхохочешься. Подробности при встрече. Обнимаю, Лола».

— Надеюсь, вы не потребовали от нее об