/ / Language: Русский / Genre:det_police, / Series: 87-й полицейский участок

Толкач

Эд Макбейн


Ed McBain The Pusher 87th Precinct – 3

Эд Макбейн

Толкач

Глава 1

Зима свалилась на голову нежданно-негаданно. Дикая, крикливая, неистовая, она сковала город холодом, заморозила тела и души.

Ветер свистел под скосами крыш, вырывался из-за углов, уносил шляпы, задирал юбки и ледяными пальцами ласкал теплые бедра женщин. Прохожие дули на замерзшие руки, поднимали воротники и потуже завязывали шарфы. Люди пытались отнестись к зиме с юмором, но она шутить не собиралась. Ветер выл, с неба валил снег, покрывая город белым пологом, потом таял, превращался в грязь и снова застывал предательским льдом.

Людей сметало с улиц к пузатым печкам и посвистывающим батареям отопления. Пили дешевый ром или дорогое виски. Забирались под одеяла в одиночестве или же под завывание ветра наслаждались теплом другого тела в древнем ритуале любви.

Зима обещала быть скверной.

* * *

Полицейский Дик Дженеро мерз. Не любил он зимы, и все тут. Вы могли сколько угодно расписывать ему прелести лыжных прогулок, катания на коньках и санках, горячего ромового пунша, но он все равно послал бы вас к чертям собачьим. Дженеро любил лето. Любил, и точка. Он любил теплый песок, горячее солнце, безоблачное небо, но и грозы с молниями тоже; он любил цветы и джин с тоником, так что, если бы вы собрали все зимы вместе, запихнули их в консервную банку и выбросили в реку, Дик Дженеро был бы счастлив.

А сейчас у Дженеро замерзли уши.

«Если у тебя замерзли уши, значит, ты весь замерз», – говорила мать Дженеро, а в вопросах погоды она знала толк. Дженеро продолжал обход с замерзшими ушами, вспоминая мать, а потом вдруг без всякой связи подумал о жене, ему захотелось оказаться с ней дома в постели. Было два часа ночи, а какой человек в здравом уме будет в такую холодрыгу гулять по улицам, когда дома в постели его ждет красивая женщина?

Налетевший ветер пронзил толстое синее сукно плаща и лизнул плотную зимнюю рубашку. Холод пропитал нижнее белье. Дженеро продрог, он подумал о своих ушах, которые, как он знал, трогать нельзя, потому что, если будешь трогать замерзшие уши, они отвалятся. Об этом ему тоже рассказывала мать. Несколько раз в жизни его подмывало потрогать замерзшие уши, просто чтобы проверить, действительно ли они отвалятся. Он, по правде говоря, опасался, что нет, не отвалятся – и как тогда быть с сыновней верой в родителей? Поэтому он послушно держал руки подальше от ушей и, наклонив голову против ветра, думал о Розали дома, в постели, о Флориде, Пуэрто-Рико, Виргинских островах, Африке, все дальше пробираясь на юг, пока неожиданно не обнаружил себя на Южном полюсе, где тоже свирепствовал холод.

«Сейчас теплынь, – убеждал он себя мысленно, – не дрожи, ведь тепло».

Полюбуйся-ка на этих красоток в открытых купальниках, о Господи, на песок босой ногой и не ступишь – так жарко. Прислушайся к шуму океанской волны, слава Богу, хоть какая-то прохлада от воды, легкий бриз как нельзя кстати в такое пекло. И...

«И держу пари, они могут отвалиться, если до них дотронуться».

На улицах не было ни души. Оно и понятно. В такую ночь из дома выходят только полицейские и идиоты. Он подошел к кондитерской и машинально повернул ручку двери, ругая хозяина, который не догадался открыть заведение, чтобы полицейский с замерзшими, готовыми отвалиться ушами мог зайти и выпить чашечку кофе. Неблагодарные твари, думал он, все до единого. Спят себе дома, а я стой тут и верти ручку двери. Кто решится на грабеж в такую ночь?! Пальцы грабителя примерзнут к металлу. Вот это мысль! Боже, как я замерз!

Он пошел дальше. Бар Лэнни, возможно, еще работает. Он бы зашел туда посмотреть, не дерется ли кто, а может, и глотнуть против правил чего-нибудь согревающего. Ничего дурного он в этом не видел. Есть, конечно, притворщики, которые просто делают вид, что замерзли, но когда нижнее белье человека может, заледенев, стоять на середине улицы само по себе, то тут уж не до притворства. Дженеро прихлопнул руками и поднял голову. Впереди он увидел свет.

На всей улице горел единственный огонек. Дженеро остановился и прищурил от ветра глаза. «У портного», – мелькнуло у него в голове. Снова глупый осел Коэн утюжит одежду посреди ночи. Надо договориться с ним. «Макс, – должен сказать он, – ты чертовски хороший парень, но когда ты в следующий раз соберешься утюжить допоздна, звони нам и докладывай, что увидишь, идет?»

Тогда Макс кивнет и даст ему стакан сладкого вина из бутылки, которую он держит под прилавком. Тут Макс заметно поумнеет в глазах Дженеро.

Макс был благодетелем всех патрульных полицейских. Свет его окон служил маяком для замерзших людей, а сама мастерская – убежищем. «Вынимай бутылку, Макс, – думал Дженеро. – Я иду».

Он направился к освещенным окнам мастерской и наверняка бы выпил стакан вина с Максом, если бы не одна закавыка.

Свет горел не в мастерской портного. Свет горел где-то дальше, он шел из подвала жилого дома. На мгновение Дженеро растерялся. Если это не Макс...

Дженеро прибавил шагу. Заученным движением он снял перчатку с правой руки и вынул из кобуры револьвер. Дома вокруг спали. Единственный огонек пронизывал темень. Дженеро осторожно приблизился к лестнице, ведущей в подвал, и остановился перед цепью, которая загораживала вход.

Дверь темнела под козырьком кирпичного крыльца, подвальное окно шло вровень с дверью. Окно было залеплено грязью, но свет все же тревожно пробивался сквозь нее. Дженеро осторожно переступил через цепь и начал спускаться по ступеням.

Мусорные баки, выставленные на ночь в узкий проулок, источали вонь в морозный декабрьский воздух. Дженеро оглянулся по сторонам и тихо подошел к двери.

Постоял, прислушиваясь. Из подвала не доносилось ни звука. Держа револьвер наготове в правой руке, левой он повернул ручку.

К его удивлению, дверь открылась.

Дженеро неожиданно отпрянул. Его прошиб пот. Уши по-прежнему мерзли, но пот выступил на лице. Он долго прислушивался к шуму собственного дыхания, вслушивался в звуки спящего города, пытался услышать хоть что-нибудь и, наконец, вошел в подвальную комнату.

Свет шел от лампочки, висящей без абажура на толстом проводе. Лампочка висела совершенно неподвижно. Она не раскачивалась, совсем не шевелилась, словно висела не на проводе, а на железной палке. На полу под лампочкой стояла оранжевая корзина, в ней валялись четыре бутылочных колпачка. Дженеро вынул из кармана фонарь и провел лучом по комнате. Одна стена густо оклеена фривольными картинками. Противоположная стена была голой. В дальнем углу комнаты под зарешеченным окном стояла кровать.

Дженеро повел лучом чуть влево и, испугавшись, отвел фонарик. Револьвер калибра 0,38 задрожал в его руке. На кровати сидел мальчишка.

Лицо его было синим. Он сидел, наклонившись вперед. Наклон тела был очень странным, и, когда первый испуг прошел, Дженеро удивился, почему мальчишка не падает с кровати. Здесь-то он и увидел веревку.

Один конец веревки был привязан к оконной решетке. Другой обматывал шею мальчишки. Мальчишка наклонился вперед так, будто собирался вскочить на ноги. Глаза и рот его были открыты, и, казалось, где-то глубоко внутри у него еще теплилась жизнь. Только цвет лица и положение рук говорили, что он мертв. Синева была неестественной, а руки висели вдоль тела как плети, ладонями наружу. В нескольких дюймах от него валялся пустой шприц.

Отчасти испуганный, отчасти смущенный своим испугом, Дженеро осторожно сделал шаг вперед и, направив луч фонаря на мертвеца, вгляделся в лицо мальчишки. Чтобы доказать себе, что он совсем не испугался, Дженеро смотрел в мертвые глаза чуть дольше, чем это требовалось для дела.

Потом он поспешно вышел из комнаты и, дрожа направился к ближайшей телефонной будке.

Глава 2

Весть по округе разнеслась до прибытия Клинга и Кареллы.

Смерть молча овладела ночною тьмой и убила сон, в окнах появился свет, люди высовывались в холодный зимний воздух, глазели на собравшихся внизу пятерых полицейских, у которых был какой-то виноватый вид. Некоторые жители, накинув пальто на пижамы, вышли на улицу и переговаривались приглушенными голосами. Из-за угла вынырнул седан «меркьюри», который отличался от обычного только антенной, торчавшей в центре крыши. Хотя на машине был номер медицинского управления, двое мужчин, вышедших из нее, были не врачами, а сыщиками.

Карелла быстро подошел к ближайшему полицейскому. Высокий, в коричневом костюме из плотной ткани и черном плаще, Карелла, несмотря на холод, был без шляпы. Короткая прическа и раскованная мощная походка делали его похожим на бейсболиста. Кожа туго обтягивала мышцы и высокие скулы, в его облике было что-то восточное.

– Кто звонил? – спросил он у полицейского.

– Дик, – ответил тот.

– Где он?

– Внизу со жмуриком.

– Пошли, Берт, – бросил Карелла, и Клинг молча последовал за ним.

Патрульные полицейские смотрели на Клинга с притворным равнодушием и плохо скрываемой завистью: двадцатичетырехлетний мальчишка, новоиспеченный детектив, слишком быстро поднявшийся по служебной лестнице. И не поднявшийся, а взбежавший, а еще точнее – взлетевший. Клинг раскрыл одно убийство, полицейские решили, что ему просто повезло, но комиссар полиции расценил это как «необычайную проницательность и целеустремленность», и, поскольку мнение комиссара весомее мнения простых полицейских, неотесанный патрульный в одночасье стал детективом третьего класса.

Вот почему полицейские вяло улыбались Клингу, пока он вслед за Кареллой перелезал через цепь; зеленоватый оттенок их лиц никак не был связан с холодной погодой.

– Что это с ним? – прошептал один из полицейских. – Он что, больше не здоровается с нами?

Если Клинг и услышал его, то не подал виду. Он спустился за Кареллой в подвальную комнату. Дик Дженеро стоял под лампочкой, кусая губы.

– Привет, Дик, – сказал Карелла.

– Привет, Стив. Привет, Берт. – Дженеро нервничал.

– Привет, – откликнулся Клинг.

– Когда ты обнаружил его? – спросил Карелла.

– Всего за несколько минут до того, как позвонил. Он там. – Дженеро даже не повернул головы в сторону трупа.

– Ты здесь что-нибудь трогал?

– Упаси Боже!

– Хорошо. С ним никого тут не было?

– Никого... никого. Стив, ты не против, если я поднимусь и глотну немного свежего воздуха? Слишком уж здесь... душно.

– Подожди минуту, – сказал Карелла. – Свет горел?

– Что? Ах да. Да, горел. – Дженеро помедлил. – Это как раз и привлекло мое внимание. Я подумал, может, грабитель. А нашел вот его. – Дженеро метнул взгляд на труп, сидящий на кровати.

Карелла подошел к мертвому мальчишке.

– Сколько ему? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Пятнадцать, шестнадцать?

Никто не ответил.

– Похоже... похоже, он повесился? – спросил Дженеро. Он упорно избегал смотреть на мальчишку.

– Похоже, – сказал Карелла. Он не замечал, что качает головой и мучительно морщится. Карелла вздохнул и повернулся к Клингу. – Надо подождать парней из отдела по расследованию убийств. Они вой поднимут, если мы здесь хоть что-нибудь тронем. Который час, Берт?

Клинг взглянул на часы.

– Два часа одиннадцать минут, – сказал он.

– Будешь вести протокол. Дик?

– Конечно, – ответил Дженеро. Он вынул из заднего кармана черный блокнот и стал писать. Карелла следил за ним.

– Пошли глотнем свежего воздуха, – предложил он.

* * *

Большинство самоубийц и не подозревают, сколько возни с ними.

Они вскрывают вены, травятся газом, стреляются, разбивают себе голову, выпрыгивают из ближайшего окна, глотают цианистый калий или – как, видимо, случилось с мальчишкой на кровати – вешаются. И никто не задумывается, сколько же хлопот с ними у блюстителей порядка.

Дело в том, что самоубийство сначала расследуется в точности как убийство. А при убийстве необходимо немедленно оповестить следующих людей:

1) полицейского комиссара;

2) шефа следственного отдела;

3) начальника окружного следственного управления;

4) северный или южный отдел по расследованию убийств – в зависимости от того, где найдено тело;

5) начальника соответствующего полицейского участка и отдела;

6) медицинского эксперта;

7) окружного прокурора;

8) телеграфное, телефонное и телетайпное бюро Главного полицейского управления;

9) полицейскую лабораторию;

10) полицейских фотографов;

11) полицейских стенографов.

Конечно, не все эти люди сразу же являются на место самоубийства. У одних просто нет необходимости покидать теплую постель в неурочный час, другие поручают неотложную работу менее оплачиваемым и более профессиональным подчиненным. Всегда можно рассчитывать на таких ночных сов, как детективы из отдела по расследованию убийств, фотограф, помощник медицинского эксперта, один-два детектива из местного участка, дежурные полицейские и лаборанты. Стенограф может и не появиться. В третьем часу ночи желающих работать нет. Чего там говорить, жмурик вносит разнообразие в ночное дежурство, да и знакомство с парнями из отдела по расследованию убийств возобновить неплохо; а если повезет, то у фотографа найдется несколько французских открыток. Но даже при этом ни у кого нет желания заниматься самоубийством в два часа ночи. Особенно когда на улице холодрыга.

А то, что на улице была холодрыга, это факт. У детективов из отдела по расследованию убийств был такой вид, словно их только что вытащили из морозильника. Они шли к тротуару на негнущихся ногах, засунув руки в карманы, надвинув шляпы на лоб и втянув головы в плечи. Первый поднял голову, только чтобы поздороваться, и затем оба в сопровождении Кареллы и Клинга спустились в подвальную комнату.

– Тут немного потеплее, – сказал первый. Он потер руки, бросил взгляд на труп и спросил: – Фляжки с собой ни у кого нет? – Он посмотрел на других полицейских и заключил с горечью: – Так и знал, что нет.

– Полицейский Дик Дженеро обнаружил труп приблизительно в два ноль четыре, – сказал Карелла. – Свет здесь горел, никто ни к чему не прикасался.

Первый сыщик из отдела по расследованию убийств проворчал что-то, а потом вздохнул.

– Ну что, за работу? – спросил он.

Его напарник посмотрел на труп.

– Идиот, – пробормотал он. – И что ему стоило подождать до утра? – Он взглянул на Клинга. – Кто вы?

– Берт Клинг, – ответил тот и, будто вопрос этот давно жег его изнутри, выпалил: – Я думал, что тот, кто вешается, должен болтаться на веревке.

Сыщик внимательно посмотрел на Клинга, а потом повернулся к Карелле.

– Этот парень из полиции? – спросил он.

– Конечно, – ответил Карелла.

– А я думал, ты кого-нибудь из родственников взял с собой, чтобы не скучать. – И снова повернулся к Клингу. – Нет, сынок, труп не всегда болтается на веревке. – Он кивнул в сторону кровати. – Там сидит повесившийся, сидит, а не болтается в воздухе, верно?

– Ну... верно.

– А ты, я смотрю, дока, – вмешался Карелла. Он без тени улыбки смотрел, не отрываясь, в глаза детективу.

– Ничего, пока держусь, – сказал тот. – Я, конечно, не из славного восемьдесят седьмого участка, но своим делом занимаюсь уже двадцать два года и за это время разгадал несколько ребусов.

В голосе Кареллы не было и намека на сарказм. Он говорил с каменным лицом:

– На таких людей можно положиться.

Детектив настороженно посмотрел на Кареллу.

– Я только хотел объяснить...

– Конечно, – сказал Карелла, – глупый малыш еще не понимает, что тело необязательно должно висеть в воздухе. Видишь ли, Берт, нам случалось обнаруживать стоящих, сидящих и лежащих самоубийц. – Он повернулся к детективу из отдела по расследованию убийств. – Верно я говорю?

– Да, они могут быть в любом положении.

– В любом, – согласился Карелла. – Самоубийство необязательно похоже на самоубийство.

В его голосе послышались плохо скрываемые суровые нотки. Клинг нахмурился и с некоторым сочувствием посмотрел на сыщиков из отдела по расследованию убийств.

– Что вы скажете о цвете? – спросил Карелла.

Детектив уже начал злиться на Кареллу.

– Цвете чего? – переспросил он.

– Трупа. Он синий. Правда, интересно?

– Перекрой воздух и получишь синий труп, – ответил детектив. – Ничего интересного.

– Понятно, – сказал Карелла, металл в его голосе становился все заметнее. – Ничего интересного. Тогда расскажи малышу о том, что такое боковой узел.

– О чем?

– Об этом узле на веревке. Он сбоку на шее.

Детектив подошел к трупу и осмотрел веревку.

– Ну и что? – спросил он.

– Я просто подумал, что эксперт по самоубийствам твоего класса должен был сам заметить это. – Теперь Карелла уже не скрывал суровости.

– А я и заметил. Что из этого?

– Я подумал, что ты объяснишь новичку, какого цвета бывает труп повешенного.

– Послушай, Карелла... – вмешался второй сыщик.

– Пусть твой приятель объяснит, Фред, – прервал его Карелла. – Надо уважать мнение экспертов.

– Что ты несешь?

– Он смеется над тобой, Джо, – сказал Фред.

Джо повернулся к Карелле.

– Смеешься надо мной?

– С чего ты взял? – сказал Карелла. – Расскажи нам об узлах, эксперт.

Джо заморгал.

– Что ты привязался к узлам?

– Ты, конечно, знаешь, – заговорил Карелла вкрадчиво, – что боковой узел сдавливает артерии и вены только с одной стороны шеи.

– Конечно, знаю, – ответил Джо.

– И что если узел находится на шее сбоку, то лицо самоубийцы краснеет, а если сзади – то бледнеет. Знаешь ведь, верно?

– Кто этого не знает? – сказал Джо с вызовом. – А потом они синеют с любыми узлами, тоже мне лектор нашелся. Я видел не одну дюжину синих повешенных.

– А сколько ты видел синих, отравленных цианистым калием?

– Ну?

– Ты уверен, что причина смерти – асфиксия?

– Ну?

– Ты видел бутылочные колпачки в оранжевой корзинке? А шприц рядом с мальчишкой?

– Конечно, видел.

– Может, он наркоман?

– Похоже на то. Я бы сделал именно такое предположение, – сказал Джо. Он постарался придать своему голосу язвительность: – А что думают великие умы восемьдесят седьмого участка?

– По-моему, он наркоман, – сказал Карелла. – Судя по исколотым венам.

– Я тоже заметил, – сказал Джо. Он поискал, что бы еще сказать, но не нашел.

– Как, по-твоему, он укололся перед тем, как повеситься? – спросил Карелла сладким голосом.

– Мог, – ответил Джо рассудительно.

– Но ведь это странно, согласись? – спросил Карелла.

– Что же здесь странного? – попался на удочку Джо.

– Если бы он укололся, то чувствовал бы себя на седьмом небе. Тогда зачем ему было лишать себя жизни?

– Некоторые наркоманы после дозы впадают в депрессию, – сказал Фред. – Послушай, Карелла, остановись. Что ты, черт тебя возьми, хочешь доказать?

– Только то, что великие умы восемьдесят седьмого участка не вопят во всю глотку «самоубийство», пока не получат заключение патологоанатома – да и после этого тоже не вопят. Что скажешь, Джо? Или у всех погибших от асфиксии синие трупы?

– Надо взвесить, – сказал Джо. – И сопоставить.

– Это очень тонкое наблюдение об искусстве сыска, Берт, – сказал Карелла. – Запомни его хорошенько.

– Куда, черт возьми, подевались фотографы? – спросил Фред, уставший от перепалки. – Пора начинать работу. По меньшей мере, надо выяснить личность погибшего.

– Он-то уже никуда не спешит, – заметил Карелла.

Глава 3

Мальчишку звали Анибал Эрнандес. Друзья, не знавшие испанского, звали его Аннабелль. Мать звала его Анибал и произносила это имя с испанской гордостью, которая теперь была приглушена горем.

Карелла и Клинг одолели пять лестничных пролетов, добрались до верхнего этажа и постучали в дверь квартиры пятьдесят пять. Она открыла дверь быстро, словно ждала их прихода. Перед ними стояла могучая женщина с большой грудью и прямыми черными волосами, одетая в простое платье. На лице – никакой косметики, по щекам текли слезы.

– Вы из полиции? – спросила она.

– Да, – ответил Карелла.

– Входите, por favor. Пожалуйста.

В квартире стояла тишина. Ничто ее не нарушало, даже шорохи сна. В кухне горела лампадка.

– Проходите в гостиную, – сказала миссис Эрнандес.

Детективы последовали за ней, в маленькой гостиной она включила торшер. Квартира сияла чистотой, но штукатурка на потолке потрескалась и готова была обвалиться в любую минуту, а из батареи отопления натекла на линолеум целая лужа. Детективы сели напротив миссис Эрнандес.

– Мы по поводу сына... – наконец выдавил из себя Карелла.

– Si[1], – сказала миссис Эрнандес. – Анибал не мог убить себя.

– Миссис Эрнандес...

– Что бы они ни говорили, он не мог убить себя. Я уверена... уверена... Кто угодно, только не Анибал. Мой сын не мог лишить себя жизни.

– Почему вы в этом так уверены, миссис Эрнандес?

– Я знаю. Знаю.

– Но почему?

– Потому что я знаю моего сына. Он счастливый мальчик. Всегда был. Даже в Пуэрто-Рико. Всегда. Счастливые люди себя не убивают.

– Как давно вы живете в городе, миссис Эрнандес?

– Я живу здесь уже четыре года. Сначала приехал мой муж, а потом – когда все уладилось – он послал за мной и дочерью. Тогда он нашел работу. Я оставила Анибала с моей матерью в Катаньо. Вы знаете Катаньо?

– Нет, – сказал Карелла.

– Это за Сан-Хуаном, на той стороне залива. Из Катаньо весь город виден. Даже Ла-Перла. До Катаньо мы жили в Ла-Перла.

– Что это за Ла-Перла?

– Fanguito. По-вашему... трыщоба?

– Трущоба?

– Si, si, трущоба. – Миссис Эрнандес помолчала. – Даже там, в грязи, порой голодный, мой сын был счастлив. Счастливого человека сразу видно, сеньор. Сразу. Когда мы приехали в Катаньо, стало лучше, но не так хорошо, как здесь. Мой муж послал за мной и Марией. Это моя дочь. Ей двадцать один год. Мы приехали четыре года назад. Потом послали за Анибалом.

– Когда?

– Полгода назад. – Миссис Эрнандес закрыла глаза. – Мы встретили его в Айдлуайлде. Он приехал с гитарой. Он очень хорошо играет на гитаре.

– Вы знали, что ваш сын употреблял наркотики? – спросил Карелла.

Миссис Эрнандес долго не отвечала. Потом кивнула головой и сжала руки, лежавшие на коленях.

– Сколько времени он употреблял наркотики? – спросил Клинг, покосившись сначала на Кареллу.

– Много.

– Сколько?

– Я думаю, месяца четыре.

– А в городе он всего полгода? – спросил Карелла. – Может, он начал в Пуэрто-Рико?

– Нет, нет, нет, – повторила миссис Эрнандес, качая головой. – Сеньор, на острове этой заразы немного, наркоманам нужны деньги, ведь правда? Пуэрто-Рико – бедный остров. Нет, мой сын приобрел эту привычку здесь, в этом городе.

– Вы знаете, как он начал?

– Si, – сказала миссис Эрнандес, горестно вздохнув. Она выросла на солнечном острове, отец ее рубил сахарный тростник, а в межсезонье рыбачил, она, бывало, ходила без обуви и даже голодала, но над головой светило яркое солнце, и вокруг весь год зеленела буйная тропическая растительность. Когда она вышла замуж, из родной деревушки Комерио муж увез ее в Сан-Хуан, первый город в ее жизни. И хотя солнце светило по-прежнему, с той босоногой жизнью, когда она могла запросто зайти в деревенскую лавку поболтать с ее хозяином Мигелем, было покончено. Первого своего ребенка, Марию, миссис Эрнандес родила в восемнадцать. К сожалению, примерно в это же время ее муж потерял работу, и они переехали в Ла-Перлу, знаменитые трущобы, раскинувшиеся у подножия замка Морро. Ла-Перла в переводе с испанского «жемчужина». Нищих жителей этих трущоб у стен древнего испанского форта можно лишить последнего тряпья, но не юмора.

Переезд в Ла-Перлу, рождение Марии, потом два выкидыша, наконец, через несколько лет, рождение еще одной дочери, Хуаниты, переезд в Катаньо, где ее муж нашел работу на маленькой швейной фабрике, – так текла жизнь миссис Эрнандес.

Однажды, когда миссис Эрнандес носила под сердцем Анибала, вся семья поехала в воскресенье в национальный парк. Пока мистер Эрнандес фотографировал свою жену со старшей дочерью, двухлетняя Хуанита подползла к краю пятнадцатиметрового обрыва. Она не издала ни звука, не вскрикнула, но из национального парка семья вернулась с мертвой девочкой...

Миссис Эрнандес боялась, что потеряет и еще не родившегося ребенка, но Бог миловал. Анибала крестили вскоре после похорон, а затем фабрика в Катаньо закрылась, и мистер Эрнандес снова переехал с семьей в Ла-Перлу, где Анибал и провел первые годы своей жизни. Матери его тогда было двадцать три. Морщинки вокруг глаз появлялись уже не только от смеха. Мистеру Эрнандесу снова посчастливилось найти работу в Катаньо, семья в очередной раз поехала туда со всем своим скудным скарбом, на сей раз надеясь, что навсегда.

Работа оказалась постоянной. Много лет все шло хорошо: мистер Эрнандес считал свою жену самой красивой женщиной на свете, она отвечала ему пылкой любовью, дети – Анибал и Мария – росли.

Когда его все же уволили, миссис Эрнандес предложила уехать с острова на материк, в город. Денег на один авиабилет у них хватило. Захватив с собой жареную курицу и армейский плащ – по слухам, в городе было холоднее, чем в Пуэрто-Рико, – мистер Эрнандес улетел.

Со временем он нашел работу в порту и послал за миссис Эрнандес и одним ребенком. Она взяла с собой Марию, потому что девочке, по ее мнению, нельзя оставаться без матери. Анибала поручили заботам бабушки. Три с половиной года спустя он воссоединился с семьей.

А еще полгода спустя его тело нашли в подвальной комнате жилого дома.

По лицу миссис Эрнандес бежали слезы, она еще раз горестно и безнадежно вздохнула. Клингу хотелось только одного – убежать из квартиры, в которую прокралась смерть.

– Мария, – проговорила она сквозь рыдания, – Мария приучила его.

– Ваша дочь? – спросил недоверчиво Клинг.

– Моя дочь, да, моя дочь. Оба они наркоманы. Они...

Слезы мешали ей говорить. Полицейские ждали.

– Ничего не понимаю, – наконец сказала она. – У меня хороший муж. Он работает всю свою жизнь. Он и сейчас, когда мы говорим, тоже работает. А что я плохого сделала? Разве я учила дурному своих детей? Я учила их ходить в церковь, я учила их верить в Бога, я учила их уважать родителей. – Потом добавила с гордостью: – Мои дети говорили по-английски лучше всех в barrio[2]. Я хотела сделать их американцами... Американцами. – Она покачала головой. – Город дал нам много. Работу для мужа. Чистый дом. Но город одной рукой дает, а другой берет. Все это, сеньоры, – чистую ванну, телевизор в гостиной – я отдам, чтобы вернуть то время, когда мои дети играли в тени форта.

Она прикусила губу. Почти до крови, как показалось Карелле. Потом выпрямилась на стуле и продолжала.

– Город, – произнесла она медленно, – принял нас. Как равных? Не совсем, но это я могу понять. Мы новички, мы чужие. Так ведь всегда бывает с новыми людьми, верно? Даже если они хорошие. Они плохие просто потому, что новички. Но это можно простить. Это можно простить, потому что у тебя есть друзья и родственники, а в субботние вечера здесь совсем как на острове – люди смеются и играют на гитарах. По воскресеньям ты идешь в церковь, здороваешься на улице с соседями, и тебе хорошо, очень хорошо, и ты почти все можешь простить. Ты чувствуешь благодарность. Почти за все. Но ты не можешь благодарить город за то, что он сделал с твоими детьми. За наркотики. Ведь я помню, хорошо помню мою доченьку с молодыми грудями, чистыми ногами и счастливыми глазами, пока эти... эти bastardos[3], эти chulos[4] не забрали ее у меня. А теперь вот мой сын. Умер. Умер, умер, умер.

– Миссис Эрнандес, – сказал Карелла, пытаясь дотянуться до ее руки, – мы...

– А то, что мы пуэрториканцы, вам не помешает? – неожиданно спросила она. – Не помешает найти убийцу?

– Если его убили, мы найдем убийцу, – пообещал Карелла.

– Muchas gracias[5], – сказала миссис Эрнандес. – Я... я знаю, что вы думаете. Дети ее наркоманы, дочь – проститутка. Но поверьте мне, мы...

– Вы сказали, ваша дочь...

– Si, si, чтобы наркотики покупать.

Ее лицо неожиданно сморщилось. Только что оно было спокойным, а тут женщина глубоко вздохнула, из груди вырвался всхлип, казалось, она вот-вот разрыдается. У Ка-реллы сжалось сердце. Миссис Эрнандес взяла себя в руки и снова посмотрела на сыщиков.

– Perdoneme, – прошептала она. – Простите меня.

– Можно нам поговорить с вашей дочерью? – спросил Карелла.

– Por favor. Пожалуйста. Вдруг она поможет. Вы найдете ее в «Эль Сентро». Знаете, где это?

– Да.

– Она там. Она... может помочь. Если захочет говорить с вами.

– Мы постараемся, – сказал Карелла и встал. Клинг тоже поднялся со стула.

– Большое спасибо, миссис Эрнандес, – сказал Клинг.

– De nada[6], – ответила она и повернулась к окну. – Смотрите. Уже утро. Солнце всходит.

Детективы ушли. Пока спускались по лестнице, ни один не проронил ни слова.

У Кареллы было такое чувство, будто солнце уже никогда не станет сиять для матери Анибала Эрнандеса.

Глава 4

Границей 87-го участка на севере были река Гарб и шоссе, повторявшее ее извилистый путь. Идя на юг, проходя Айсолу квартал за кварталом, вы сначала попадаете на Силвермайн-роуд с ее красивыми жилыми домами, выходящими на реку, а потом в Силвермайн-парк. Продолжая двигаться к югу, вы пересечете Стем, Эйнсли-авеню, Калвер-авеню и короткий Мейсон, который пуэрториканцы назвали La Via de Putas[7].

Зная профессию Марии Эрнандес, можно было предположить, что «Эль Сентро» находится именно на этой Улице шлюх. Он, однако, притулился в боковой улочке, в одном из тридцати пяти кварталов 87-го участка, раскинувшихся с востока на запад. И хотя на территории участка жили итальянцы, евреи и много ирландцев, «Эль Сентро» находился на улице пуэрториканцев.

В городе были заведения, где можно получить все – от порции кокаина до гулящей девки, – и «Эль Сентро» был одним из них.

Владелец «Эль Сентро» жил за рекой, в другом штате. Он редко заходил в свое заведение, препоручив его заботам Терри Донахью, громадного ирландца с массивными кулаками. В характере Донахью было кое-что необычное для местного ирландца: он любил пуэрториканцев. Нет, не только пуэрториканок – их он, конечно, тоже любил, и не он один: многие здешние «американцы», возмущаясь нашествием «иностранцев», втайне восхищались плотными ягодицами «их» женщин. Терри любил и пуэрториканцев и пуэрториканок. А еще он любил работать в «Эль Сентро». За свою жизнь в каких только забегаловках он не работал, и хуже «Эль Сентро», по его собственным словам, не встречал, но все равно любил его.

На самом деле, Терри Донахью любил все на свете. Принимая во внимание характер его заведения, было бы удивительно, если бы он любил и полицейских, – но он любил Стива Кареллу и, когда Стив в тот же день появился у него, тепло поздоровался с ним.

– Эй, вислоухий черт! – заорал он. – Ты, я слышал, женился?

– Это точно, – ответил Карелла, глупо ухмыляясь.

– Девчонка, должно быть, чокнутая, – сказал Терри, качая большой головой. – Надо будет выразить ей соболезнование.

– С мозгами у девчонки все в порядке, – возразил Карелла. – Она получила лучшего мужика во всем городе.

– Заливай! – продолжал орать Терри. – Как ее зовут, парень?

– Тедди.

– Терри? – недоверчиво переспросил Терри. – Неужели Терри?

– Тедди. Уменьшительное от Теодоры.

– А Теодора, это от чего?

– Думаю, что от Франклина.

Терри склонил голову набок.

– Может, красотка ирландских кровей?

– Ну уж дудки! – сказал Карелла.

– Куда тебе, такому увальню, жениться на ирландской милашке, – усомнился Терри.

– Она шотландка, – признался Карелла.

– Вот это здорово! – заревел Терри. – Я ведь ирландец всего на четыре пятых, а одна пятая часть во мне шотландская, за счет виски.

– М-м-да.

Терри почесал затылок.

– Другие полицейские над этой шуткой обычно смеются. Что будешь пить, Стив?

– Ничего. Я здесь по делу.

– Немного спиртного делу еще никогда не вредило.

– Ты Марию Эрнандес не видел сегодня?

– Слушай, Стив, – сказал Терри, – имея шотландскую красотку дома, зачем тебе...

– Работа, – пояснил Карелла.

– Ладно, – согласился Терри. – Приятно встретить честного человека в городе, где все обманывают.

– Ты ведь тоже не обманываешь.

– Мария еще не приходила, – сказал Терри. – Это из-за брата?

– Да.

– Он тоже зельем баловался?

– Да.

– Что меня печалит, – сообщил Терри, – так это наркотики. Ты когда-нибудь в моем заведении видел толкача?

– Нет, – ответил Карелла. – Зато их полно у входа, на тротуаре.

– Ясное дело, ведь клиент всегда прав и должен получить то, что ему нужно. Но в моем заведении ты ни одного из этих грязных ублюдков не видел и не увидишь.

– Когда ее можно ждать?

– Раньше двух она здесь не появляется. А может и вообще не прийти. Ты же знаешь этих наркоманов, Стив. Шустрят, шустрят, все время шустрят. Богом клянусь, что президенту «Дженерал моторс» не приходится проявлять столько выдумки, сколько ее требуется обычному наркоману.

Карелла взглянул на часы. Было 12.27.

– Я еще приду, – сказал он. – А пока мне надо где-то перекусить.

– Ты меня обижаешь, – огорчился Терри.

– Обижаю?

– Ты что, моей вывески не читал? «Бар и гриль». Вон там, в глубине, стол для горячих обедов. Лучшая еда в городе.

– Не шутишь?

– Сегодня у меня arroz con polio[8]. Наше фирменное блюдо. Нанял маленькую пуэрториканочку, которая его и готовит. – Терри ухмыльнулся. – Днем она готовит, а ночью любовь крутит, но arroz con polio у нее райского вкуса.

– И как девочка?

Ухмылка Терри стала еще шире.

– Не знаю, пробовал только дневные блюда.

– Ладно, – сказал Карелла, – неси. Не ты первый меня пытаешься отравить.

* * *

В тот день Мария Эрнандес пришла в «Эль Сентро» только в три часа дня. Какой-нибудь простак из приличного района, отправившийся на поиски романтических приключений, мог принять ее за невинную старшеклассницу. Хотя принято считать, что все проститутки одеваются в обтягивающие шелковые платья с разрезом до пупа, это не так. Большинство проституток 87-го участка одевалось лучше и моднее честных женщин. Они были хорошо вышколены, часто вежливы и обходительны, так что многие девчонки в округе принимали шлюх за сливки местного общества. Коричневая бумага почтовой бандероли скрывает от глаз ее содержимое; так было и с благопристойной личиной этих девиц: только познакомившись с ними поближе, можно узнать, что там на самом деле.

Карелла не был знаком с Марией Эрнандес. Когда она вошла, он оторвал взгляд от своего бокала и увидел хрупкую черноволосую и темноглазую девушку в зеленом плаще и скромных туфлях. Плащ был расстегнут, под ним виднелись белый свитер и черная юбка.

– Вот она, – сказал Терри. Карелла кивнул.

Мария села на высокий табурет у дальнего конца стойки. Поздоровавшись с Терри, окинула взглядом Кареллу, оценивая его как возможного клиента, и уставилась через витринное стекло на улицу. Карелла подошел к ней.

– Мисс Эрнандес? – спросил он.

Мария повернулась на табурете.

– Да, – сказала она застенчиво. – Меня зовут Мария.

– Я из полиции, – сообщил Карелла сразу, чтобы она не тратила лишних усилий.

– Я не знаю, почему мой брат наложил на себя руки, – откликнулась она совсем другим тоном, уже без всякой застенчивости. – Еще вопросы есть?

– Есть. Давай пойдем за тот столик.

– Мне и здесь нравится.

– А мне нет. Либо там, либо в полицейском участке. Выбирай.

– Только давай побыстрей.

– Постараюсь.

Мария слезла с табурета. Они прошли в отгороженное от зала помещение. Девушка сняла плащ и села напротив Кареллы.

– Я слушаю, – сказала она.

– Сколько времени ты уже на игле?

– Какое отношение это имеет к моему брату?

– Так сколько?

– Около трех лет.

– Зачем ты его втянула в это?

– Он сам попросил.

– Не верю.

– К чему мне врать? Один раз он пришел в ванную, когда я занималась этим. Вдохнуть небольшую дозу – дело нехитрое, но настоящего кайфа не дает. Он хотел знать, что я делаю, и я дала ему понюхать.

– А потом?

– Ему понравилось. Он захотел еще. Дальше ты сам знаешь.

– Не знаю. Расскажи.

– Через пару недель он сел на иглу. Больше мне нечего сказать.

– Когда ты начала торговать собой?

– Эй, слушай... – возмутилась Мария.

– Я могу это выяснить и без тебя.

– Вскоре после того, как привыкла к героину. Сам понимаешь, на это нужны деньги.

– Еще бы. У кого ты получала товар?

– Брось, не считай меня за дурочку.

– У кого брал наркотики твой брат?

Мария молчала.

– Твой брат умер, хоть это ты знаешь? – сказал Карелла грубо.

– Знаю, – ответила Мария. – И что прикажешь мне делать? Если этот маленький глупыш лишил себя жизни...

– Может, он не сам лишил себя жизни.

Мария удивленно заморгала.

– Не сам? – повторила она осторожно.

– Вот именно. Кто давал ему наркотики?

– Какая теперь разница?

– Есть разница, и, возможно, немалая.

– Я все равно не знаю. – Она немного помолчала. – Слушай, оставь меня в покое. Знаю я вас, держиморд.

– Знаешь?

– Еще как. Ты хочешь получить все бесплатно. Надеешься запугать меня, и тогда...

– Я хочу получить только сведения о твоем брате.

– Держи карман шире.

– Держу, – сказал Карелла.

Мария, нахмурившись, смотрела на него.

– Я знаю полицейских, которые... – начала она.

– Я знаю проституток, которые заражали клиентов сифилисом, – произнес Карелла решительно.

– Слушай, какое ты имеешь право...

– Тогда не виляй, – перебил он. – Мне нужны сведения.

– А я все равно ничего не знаю, – ответила Мария.

– Ты сказала, что приучила его к наркотикам.

– Сказала.

– Хорошо, тогда ты, наверное, связала его с толкачом, когда он сел на иглу. С кем?

– Ни с кем я его не связывала. Он всегда сам все решал.

– Мария...

– Что ты хочешь от меня? – неожиданно взорвалась она. – Я ничего не знаю о брате. Даже о его смерти я узнала случайно от постороннего. Я уже около года не была дома, откуда мне знать, кто снабжал или не снабжал его наркотиками? А может, он сам кого-то снабжал.

– Он был толкачом?

– Ничего я не знаю. Я в последнее время вообще его не видела. Если бы встретила его сейчас на улице, то не узнала бы. Вот сколько я знаю о собственном брате.

– Ты врешь, – сказал Карелла.

– Зачем мне врать? Кого выгораживать? Он повесился, поэтому...

– Я уже говорил тебе, что, возможно, он и не повесился.

– Ты стараешься раздуть большое дело из смерти паршивого наркомана, – сказала Мария. – Зачем так убиваться? – Ее глаза мгновенно затуманились. – Поверь мне, даже хорошо, что он умер.

– Хорошо? – переспросил Карелла. Над столом повисла тишина. – Ты что-то скрываешь, Мария. Что?

– Ничего.

– Ты что-то знаешь. Что?

– Ничего.

Их взгляды встретились. Карелла испытующе смотрел ей в глаза. Он знал, что выражает ее взгляд, знал он и то, что она ему больше ничего не скажет. Не глаза; а два темных колодца.

– Ладно, – сказал Карелла.

* * *

Судебно-медицинский эксперт не любил новых людей. Так уж он был воспитан. Он ненавидел новые лица и не имел обыкновения сообщать секреты незнакомцам. А секретом он владел немалым, но Берт Клинг был явный чужак. Изучая его лицо, эксперт медленно перебирал в уме факты и решал, какими из них он может поделиться.

– Почему они вас прислали? – спросил он. – Неужели не могли подождать официального отчета? Что за спешка?

– Карелла попросил меня поговорить с вами, мистер Соумс, – сказал Клинг. – Я не знаю почему, но ему нужны сведения уже сейчас, и он решил не ждать официального отчета.

– Не понимаю, почему он не может ждать, – сказал Соумс. – Все другие ждут. За все годы моей работы здесь не было случая, чтобы кто-то не ждал отчета. Почему же Карелла не может подождать?

– Я был бы вам признателен, если...

– Вы почему-то думаете, будто всякий имеет право ворваться в лабораторию и требовать немедленных результатов. Может, по-вашему, нам делать нечего? А вы знаете, сколько трупов у нас ждут исследования?

– Сколько? – спросил Клинг.

– Не надо вдаваться в детали, – посоветовал Соумс. – Я хочу только сказать, что вы ведете себя дерзко. Если бы я не был врачом и джентльменом, то сказал бы, что у меня от вас уже в заднице свербит.

– Сожалею, что беспокою вас. Но...

– Если бы вы действительно сожалели, то и не беспокоили бы. Может, вы думаете, что мне приятно печатать отчет? Я печатаю двумя пальцами, как и все остальные мои сотрудники. Вы знаете, сколько мне не хватает сотрудников? И могу ли я в таких условиях уделять каждому случаю специальное внимание? Все приходится делать как на конвейере. Маленький сбой в работе, и все летит к чертям. Почему вам не подождать отчета?

– Потому что...

– Хорошо, хорошо, хорошо, – сказал Соумс с раздражением. – Устроить столько шума из-за какого-то паршивого наркомана! Карелла считает это самоубийством?

– Он... мне кажется, ждет вашего заключения на этот счет. Вот почему он...

– Вы хотите сказать, что он сомневается?

– Ну, по... по внешним признакам... короче говоря, он не совсем уверен, что мальчишка умер от асфиксии.

– А как вы думаете, мистер Клинг?

– Я?

– Да. – Соумс сдержанно улыбнулся. – Вы.

– Я... я не знаю. Я в первый раз... в первый раз видел повешенного.

– Вы знаете, что такое странгуляция?

– Нет, сэр, – сказал Клинг.

– Может, вы думаете, что я прочитаю вам курс патологической анатомии? Может, нам следует проводить семинары, для каждого невежественного детектива?

– Нет, сэр. Я не хотел...

– Речь не идет об обычном повешении, – перебил его Соумс. – Я имею в виду повешение на виселице палачом, когда неожиданность падения ломает жертве шею. Мы говорим о странгуляции, о смерти от асфиксии. Вы хоть что-нибудь знаете об асфиксии, мистер Клинг?

– Нет, сэр. С удушением я...

– Никто не говорит об удушении, мистер Клинг, – сказал Соумс, которого равно раздражали и незнакомцы, и их невежество. – Удушение в криминологии подразумевает использование рук. Самого себя задушить невозможно. Мы обсуждаем сейчас асфиксию, вызванную сдавливанием шейных артерий и вен с помощью веревок, проводов, полотенец, подтяжек, ремней, бинтов, чулок и других подручных предметов. В случае с Анибалом Эрнандесом средством странгуляции, насколько я понимаю, была веревка.

– Да, – подтвердил Клинг, – веревка.

– Если бы мы имели дело со странгуляцией, давление веревки на шейные артерии... – Соумс сделал паузу. – Шейные артерии, мистер Клинг, снабжают мозг кровью. Если их перекрыть, кровоток останавливается, что приводит к кислородному голоданию мозга и потере сознания.

– Понял, – сказал Клинг.

– Поняли? Давление в черепной коробке возрастает, а поскольку веревка перекрывает и вены, прекращается отток крови от мозга. В конце концов наступает собственно странгуляция, или асфиксия, которая и вызывает смерть потерявшего сознание человека.

– Да, – сказал Клинг, сглотнув слюну.

– Асфиксия, мистер Клинг, определяется как терминальное состояние, вызываемое недостатком в крови кислорода и избытком двуокиси углерода.

– Это... это очень интересно, – вяло пробормотал Клинг.

– Я в этом убежден. Мое медицинское образование стоило моим родителям около двадцати тысяч долларов. Ваше медицинское образование обходится вам дешевле. Вы пока тратите только свое время, впрочем, и мое тоже.

– Я прошу прощения, если...

– Цианоз при асфиксии весьма обычен. Однако...

– Цианоз?

– Синюшность трупа. Однако, чтобы определить, явилась ли причиной смерти асфиксия, требуются дополнительные исследования. К примеру, горла. Тестов великое множество. И конечно, цианоз наблюдается при различных отравлениях.

– Вот как?

– Да. Изучая возможность отравления, мы исследовали мочу, содержимое желудка и кишечника, кровь, мозг, печень, почки, кости, легкие, волосы, ногти и мышечную ткань. – Соумс помолчал, а потом сухо добавил: – Мы здесь иногда работаем.

– Да я, собственно...

– А не занимаемся, как многие считают, некрофилией.

– Я так не считаю, – вставил Клинг, не совсем уверенный в значении слова «некрофилия».

– И что же? – спросил Соумс. – Что вы получите, сопоставив все данные? Асфиксию?

– А что получили вы? – поинтересовался Клинг.

– Вам следует дождаться отчета, – сказал Соумс. – Я не собираюсь отвечать на подобные вопросы.

– Так это асфиксия?

– Нет. Не асфиксия.

– Тогда что же?

– Алкалоидное отравление.

– Какое?

– Передозировка героина, если быть совсем уж точным. Значительная передозировка. Намного больше смертельной дозы в две десятых грамма. – Соумс помолчал. – Того героина, который получил наш молодой друг Эрнандес, достаточно, чтобы убить – прошу прощения за грубое сравнение, мистер Клинг, – быка.

Глава 5

Дел было невпроворот.

Питеру Бернсу казалось, что дел всегда больше, чем времени и сил, и он часто жалел, что у него не две головы и не четыре руки. С одной стороны, он понимал, что нечто подобное может быть во всякой профессии, а с другой стороны, не очень-то считаясь с логикой, убеждал себя, что таких крысиных бегов, как в полиции, нигде больше нет.

Лейтенант Питер Бернс командовал детективами, которые считали 87-й участок своим домом. В каком-то смысле это и был их дом – примерно в том, в каком ржавое десантное судно на Филиппинах в конце концов становится домом для моряка из Детройта.

Здание, в котором помещался полицейский участок, очень уютным не назовешь. Вы не нашли бы в нем каких-то особых ситцевых занавесок, ни уютной кухни, ни современного мусоропровода, ни удобных стульев, ни собаки по кличке Рекс, которая влетает в гостиную с домашними тапочками в зубах. Его холодный каменный фасад выходил на Гровер-парк, по которому на юге проходила граница участка. Войдя в подъезд, вы попадали в квадратное помещение с голым деревянным полом и барьером, похожим на те, что ставят в суде. На барьере стояла строгая табличка:

«За барьер не заходить». Вошедшего встречал дежурный лейтенант или дежурный сержант, оба вежливые, энергичные и очень внимательные.

На первом этаже находились также камеры предварительного заключения, а на втором, за затянутыми сеткой окнами (окрестные мальчишки имели обыкновение швырять камни во все, хоть как-то связанное с законом) – раздевалка, канцелярия, следственный отдел и другие разнообразные клетушки, среди которых упоминания заслуживают мужской туалет (с писсуарами) и кабинет лейтенанта Бернса (без таковых).

Лейтенант любил свой кабинет. Он занимал его уже много лет и привык уважать это помещение, как садовник уважает старую истрепанную перчатку, которой для прополки пользуются невесть сколько. В таком участке, как 87-й, сорняки разрастались иногда слишком уж буйно, и в такие моменты Бернс жалел, что у него нет еще одной головы и лишней пары рук.

День Благодарения прошел трудно, а наступающее Рождество обещало быть еще хуже. Казалось, что каждый приближающийся праздник жители участка Бернса старались отметить многочисленными преступлениями. Поножовщиной в Гровер-парке никого не удивишь, но с приближением праздников его зеленые лужайки то и дело окрашивались кровью. За прошедшую неделю в парке было зарегистрировано шестнадцать драк с поножовщиной.

Из любимых занятий жителей участка следует назвать скупку и продажу краденого на Калвер-авеню. Там можно было купить все – от старой африканской маски до новейшего взбивателя яичных белков – если, конечно, прийти вовремя и с деньгами. И это несмотря на то, что закон считал скупку краденого мелким (если стоимость товаров меньше сотни долларов) и даже тяжким (если свыше сотни) преступлением. Закон не смущал профессиональных магазинных воров, которые промышляли днем и торговали ночью. Не смущал он и наркоманов, которые воровали, чтобы купить себе зелье. Не смущал он и тех, кто скупал краденое. В их глазах Калвер-авеню была самым большим в городе магазином уцененных товаров. Закон волновал только полицейских. Особенно он их волновал перед праздниками. В эти дни универмаги были переполнены покупателями, и воры в такой толпе чувствовали себя как рыба в воде. Покупателей ворованного тоже было предостаточно – как-никак всем предстояло делать рождественские подарки, а ничто так не подстегивает вора на новые подвиги, как быстрый сбыт. В этом году все, похоже, решили сделать рождественские покупки заблаговременно, так что Бернс и его ребята без работы не сидели.

Проститутки с Улицы шлюх тоже без работы не сидели. Что заставляло мужчин искать в Рождество экзотических развлечений, Бернс не мог понять. Во всяком случае, Улица Шлюх была для этого подходящим местом, и ночные вылазки очень часто кончались тем, что любителей приключений избивали и обворовывали в темных переулках.

В предпраздничные дни и пьяных становилось больше. Что, черт возьми, мужчина не может промочить глотку в праздники? Конечно, может, закон не запрещает. Но пьянство слишком часто ведет к вспыльчивости, и не каждый может совладать с собой.

Так что же, мужчинам нельзя и подраться в праздник?

Конечно, можно.

Но когда пьянство приводит к мордобою, раздается полицейский свисток.

А от полицейских свистков у Бернса начинала болеть голова. Он любил музыку, но считал свисток очень скучным инструментом.

Бернс был религиозным человеком, и он благодарил Бога, что Рождество празднуется только раз в году. Ибо на Рождество шпаны в следственном отделе становилось заметно больше. Бог свидетель, что недостатка в ней никогда не было! Бернс не любил шпану.

Нечестность он воспринимал как личное оскорбление. Он зарабатывал деньги с двенадцати лет, и тот, кто считал работу глупым способом прокормить себя, не понял бы его. Бернс любил работать. Даже когда работы было много, когда от нее начинала болеть голова, когда приходилось расследовать самоубийство или убийство наркомана, Бернс все равно любил ее.

Зазвонил телефон. Бернс поморщился, потом поднял трубку и произнес:

– Бернс слушает.

Дежурный сержант, сидящий на пульте внизу, сказал:

– Ваша жена, лейтенант.

– Соединяй, – ответил Бернс угрюмо.

Он ждал. Вскоре послышался голос его жены Харриет:

– Питер?

– Да, Харриет.

Интересно, подумал он, почему женщины всегда называют меня Питер, а мужчины – Пит?

– Ты очень занят?

– Да, дорогая, дел невпроворот. Но минуту найду. Что случилось?

– Мясо, – сказала она.

– Что стряслось с мясом?

– Скажи, ведь я заказывала восемь фунтов мяса?

– Вроде бы. Ну и что?

– Так заказывала или нет, Питер? Ты помнишь, мы же говорили об этом и прикидывали, сколько нам потребуется. И решили, что нам надо восемь фунтов, верно?

– Да, похоже. Так что тряслось?

– Мясник прислал пять.

– Отошли ему мясо обратно.

– Не могу. Я уже позвонила ему, и он сказал, что очень занят.

– Очень занят? – переспросил Бернс. – Мясник?

– Да.

– А что ему еще делать, как не мясо продавать? Я не понимаю...

– Он, наверное, заменит кусок, если я сама приду. Но он не может прислать сейчас мальчишку-посыльного.

– Так пойди сама, Харриет. В чем проблема?

– Я не могу уйти из дома. Жду бакалейщика.

– Тогда пошли Ларри, – терпеливо сказал Бернс.

– Он еще не пришел из школы.

– Держу пари, что мальчишка станет великим ученым...

– Питер, он репетирует...

– ...самым крупным в роду Бернсов. Он пропадает в школе с утра до вечера.

– ...репетирует роль в школьном театре, – закончила Харриет.

– Я позвоню директору школы и скажу ему...

– Глупости, – сказала Харриет.

– А мне бы хотелось, чтобы мой сын к ужину приходил домой, – раздраженно возразил Бернс.

– Питер, – сказала Харриет, – давай не будем сейчас спорить о Ларри и его времяпровождении. Я не знаю, что мне делать с мясом.

– А я почем знаю, черт возьми? Может, ты хочешь, чтобы я послал к мяснику патрульную машину?

– Не говори глупостей, Питер.

– А что тогда? Мясник, насколько я понимаю, ничего предосудительного не совершал.

– Он совершил оплошность, – спокойно заметила Харриет.

Бернс засмеялся.

– Ты слишком умна, женщина.

– Да, – с готовностью признала Харриет. – А что делать с мясом?

– Может, нам хватит и пяти фунтов? Мне кажется, что пятью фунтами можно накормить всю американскую полицию.

– Твой брат Луи обещал приехать, – напомнила ему Харриет.

– О! – Бернс представил своего гороподобного родственника. – Да, нам нужны будут все восемь фунтов. – Он помолчал, обдумывая положение. – А почему бы тебе не позвонить бакалейщику и не попросить его отложить доставку на час-другой? Тогда ты успеешь добраться до мясника и устроить настоящий ирландский дебош. Как тебе это нравится?

– Нравится, – сказала Харриет. – Ты умнее, чем может показаться.

– Я закончил школу с бронзовой медалью, – парировал Бернс.

– Знаю. Я до сих пор ношу ее.

– Значит, проблема с мясом решена?

– Да, спасибо.

– Не за что, – сказал Бернс. – Кстати, о Ларри.

– Извини, мне уже надо бежать к мяснику. Ты поздно придешь?

– Возможно. Дел невпроворот, дорогая.

– Ладно, не буду больше тебя задерживать. Пока, дорогой.

– Пока, – сказал Бернс и повесил трубку. Он иногда с удивлением думал о Харриет. По всем меркам, она была очень умной женщиной. С бухгалтерским умением вела хозяйство, мирилась с участью жены полицейского, который почти не бывал дома, и практически одна воспитывала сына. А Лари, несмотря на странную для Бернсов любовь к драматургии, был неплохим парнем. Да, Харриет и хозяйка умелая, и в постели почти всегда хороша.

Но, с другой стороны, ее мог привести в замешательство случай вроде этой пустяковой заминки с мясом. Нет, женщин Бернсу никогда не понять. Тяжело вздохнув, он вернулся к своей работе. Когда в дверь постучали, он читал отчет Кареллы о мальчишке-покойнике.

– Войдите, – сказал Бернс.

Открылась дверь. Вошел Хэл Уиллис. Он был очень маленького роста и по сравнению с другими детективами участка выглядел жокеем. У него были веселые карие глаза и живое лицо. Хэл Уиллис неплохо владел приемами дзюдо, и это помогло ему задержать немало грабителей.

– Что там, Хэл? – спросил Бернс.

– Какой-то странный тип звонит, – сказал Уиллис.

– Что в нем странного?

– Дежурный сержант переключил его на меня. Но этот тип хочет говорить только с вами.

– Как его зовут?

– В том-то и дело. Он отказывается назвать себя.

– Скажи ему, чтоб убирался к черту, – посоветовал Бернс.

– Лейтенант, он говорит, что это связано с делом Эрнандеса.

– Вот как?

– Да.

Бернс задумался на мгновение.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Пусть его соединят со мной.

Глава 6

Особых теорий на этот счет Стив Карелла не строил.

Просто ситуация казалась ему мерзостной.

Анибала Эрнандеса нашли мертвым в два часа ночи 18 декабря. Это случилось в понедельник, а сейчас была среда, середина дня – и ситуация складывалась совершенно мерзостная.

Судебно-медицинский эксперт сообщил, что Эрнандес умер от слишком большой дозы героина – с наркоманами это частенько случается. На шприце, лежавшем рядом с Эрнандесом, были найдены отпечатки пальцев, которые сейчас сравнивались с отпечатками покойника.

Карелла был абсолютно убежден, что отпечатки не совпадут. Кто-то обвязал веревкой шею Эрнандеса уже после его смерти, и Карелла готов был держать пари, что тот же человек вколол Анибалу смертельную дозу героина.

И здесь возникало несколько проблем. В совокупности они и придавали ситуации мерзостный характер.

Предположим, что кто-то желал смерти Эрнандеса – а это вполне вероятно – и что шприц с героином использован в качестве орудия убийства. Почему тогда это орудие оставили на месте преступления?

И зачем тогда расставлять самому себе ловушку, пытаясь инсценировать повешение?

Такие вот размышления тревожили детектива Стива Кареллу.

Он, конечно, знал, что в запутанном мире наркоманов могут появиться тысячи мотивов для убийства. Он также знал, что человек, не знакомый с судебной медициной, может попытаться по наивности выдать отравление за повешение. Но он знал и то, что любой мальчишка в США воспитан на Легенде об Отпечатках Пальцев. Хочешь совершить преступление безнаказанно, малыш? Тогда сотри отпечатки пальцев. Но здесь и не пытались стереть. Четкие и ясные, они словно ждали исследования. И зачем было оставлять шприц, если пытаешься инсценировать повешение? Только идиот не догадается, что шприц и смертельная доза наркотика связаны между собой. Полиция мимо этого не пройдет.

Мерзкая ситуация.

Мерзопакостная.

У Кареллы было хорошее чутье и хороший ум.

Он слонялся по участку, прикидывая, с чего начать, поскольку знал, что для сыщика лучший способ сэкономить время – это не ошибиться в самом начале. Хотя мысли его были заняты Эрнандесом, он никогда не забывал, что его наипервейшая обязанность – следить за соблюдением закона двадцать четыре часа в сутки и триста шестьдесят пять дней в году.

Заметив автомашину, стоящую у обочины около Гровер-парка, Карелла бросил на нее быстрый взгляд. Если бы он был обычным жителем города, вышедшим на дневную прогулку, то он бы этим и ограничился. Но Карелла был полицейским, и поэтому он посмотрел на машину еще раз.

Со второго взгляда он определил, что перед ним был серый седан марки «плимут» 1939 года выпуска с номерным знаком 42-1731. Задний бампер справа помят, на заднем сиденье – двое людей, оба мужчины, оба молодые. Наличие двух молодых людей на заднем сиденье предполагает отсутствие водителя. Чего или кого ждут эти сопляки в машине у Гровер-парка?

В этот миг он забыл про Анибала Эрнандеса. Карелла прошел мимо машины неслышным шагом. Молодым людям было не больше двадцати одного. Они смотрели на проходящего мимо Кареллу. Они смотрели на него очень внимательно. Карелла не повернул головы, хотя ему и хотелось еще раз взглянуть на машину. Он продолжал медленно идти по улице, пока не открыл дверь в ателье Макса Коэна.

Круглолицый человек с венчиком седых волос вокруг аккуратной лысины взглянул на входящего Кареллу и сказал:

– Привет, Стив, что нового?

– Что может быть нового? – произнес Стив, снимая с себя коричневый плащ.

Макс не без удивления наблюдал за ним.

– Что-нибудь зашить? – спросил он.

– Нет. Я хочу взять у тебя на время пальто. Как насчет вот того терракотового на вешалке? Оно мне будет впору?

– Взять у меня пальто?

– Я спешу, Макс. Скоро верну. Я пасу кое-кого.

В голосе Кареллы слышалось нетерпение. Макс отложил иглу и подошел к вешалке с одеждой.

– Не испачкай, пожалуйста, – попросил он. – Я уже его отгладил.

– Не беспокойся, – пообещал Карелла. Он надел пальто и вышел на улицу. Машина все еще стояла на обочине у парка, молодые люди по-прежнему сидели на заднем сиденье. Карелла встал у фонаря на противоположной стороне улицы так, чтобы его не было видно, и начал терпеливо наблюдать.

Через пять минут появился третий парнишка. Он быстро вышел из парка и прямиком направился к машине. Карелла отлепился от фонарного столба и стал переходить улицу. Третий парень, на замечая его, подошел к машине, открыл дверцу и сел на водительское место. Мгновение спустя Карелла распахнул противоположную дверцу.

– Эй, ты чего? – сказал водитель.

Карелла сунул голову в машину. Пальто его было расстегнуто, и рукоятка револьвера находилась совсем рядом с правой рукой.

– Не двигаться, – тихо приказал он.

Парни на заднем сиденье обменялись быстрыми испуганными взглядами.

– Послушайте, вы не имеете права... – начал водитель.

– Не шуми, – прервал его Карелла. – Что ты делал в парке?

– Где?

– В парке. С кем ты там встречался?

– Я? Ни с кем. Просто гулял.

– Где гулял?

– Тут, поблизости.

– Зачем?

– Просто захотелось погулять.

– А почему же твои дружки не пошли с тобой гулять?

– Им не хотелось.

– А почему ты отвечаешь на мои вопросы? – выпалил Карелла.

– Что?

– Почему ты отвечаешь мне, черт возьми? Откуда ты знаешь, что я полицейский?

– Я... я догадался.

– Ты что, боишься полиции?

– Я? Нет, я просто пошел прогуляться...

– А ну выверни карманы!

– Зачем?

– Затем, что я сказал! – заорал Карелла.

– Он нас простудит, – сказал один из парней на заднем сиденье.

– Заткнись! – огрызнулся водитель, не поворачивая головы.

– Я жду! – рявкнул Карелла.

Водитель медленно и осторожно стал шарить в карманах. Он положил на сиденье пачку сигарет, а поверх нее бумажник, расческу и связку ключей.

– Обожди, – сказал Карелла.

Он осторожно отодвинул пачку сигарет указательным пальцем. Под сигаретами оказался маленький конвертик. Карелла взял его, открыл, высыпал на ладонь немного белой пудры и попробовал ее языком. Парни молча наблюдали за ним.

– Героин, – сказал Карелла. – Где взял?

Водитель молчал.

– Купил в парке?

– Нашел, – ответил водитель.

– Ври больше! Где купил?

– Говорят вам, нашел.

– Послушай, ты сам себя подводишь под статью о хранении наркотиков. Не важно, нашел ты героин или получил его по наследству. Но ты можешь помочь себе, если укажешь толкача.

– Нас в это дело не вмешивайте, – сказали парни на заднем сиденье. – У нас никаких наркотиков нет. Обыщите нас. Обыщите.

– Я задерживаю всех троих по подозрению в хранении наркотиков. Где вы их взяли?

– Я нашел, – повторил водитель.

– Ладно, умник, – согласился Карелла, – нашел так нашел. У тебя есть права на вождение машины?

– Конечно, есть.

– Тогда поехали.

– Куда?

– А ты угадай, – ответил Карелла. Он сел на сиденье и с шумом захлопнул дверцу.

* * *

Больше всего Роджер Хэвиленд любил допрашивать подозреваемых, особенно в одиночку. Роджер Хэвиленд был самым крупным детективом в отделе и, без сомнения, самым гадким сукиным сыном. Хотя за паршивое отношение к шпане его особо упрекать нельзя. Однажды, когда он пытался разнять дерущихся на улице, ему сломали руку в четырех местах. До этого Хэвиленд был довольно мягким полицейским, но множественный перелом и неправильное срастание, из-за чего снова пришлось ломать руку и совмещать кости, испортили его характер. Из больницы он вышел с вылеченной рукой и с новой философией. Больше Хэвиленда врасплох никто и никогда не застанет. Хэвиленд сначала будет бить, а уж потом задавать вопросы.

Так что больше всего он любил допрашивать подозреваемых, особенно в одиночку, без посторонней помощи. К сожалению, на этот раз, в среду 20 декабря, в комнате допросов вместе с ним находился Карелла.

Парнишка, которого поймали с героином, сидел на стуле, высоко подняв голову и с вызовом глядя на полицейских. Двоих молодых людей, сидевших на заднем сиденье, допрашивали в это же время по отдельности детективы Мейер и Уиллис. Цель допросов состояла в том, чтобы выяснить, у кого они купили наркотик. Попасться с наркотиком – не шутка. За это полагается тридцатидневное заключение. Но главным человеком был толкач. Пожелай детективы 87-го участка арестовать сотню наркоманов в день с тем или иным зельем, это им ничего не стоило бы: достаточно разок-другой прогуляться по улицам. Иметь при себе наркотики или хранить их без разрешения квалифицировалось как мелкое преступление. Нарушитель получал срок на острове Бейли – месяц или около того – и выходил готовым к новым поискам отравы.

Толкач же был в более уязвимом положении. Хранение определенного количества наркотиков законы штата квалифицировали как тяжкое преступление, и количества эти были таковы: четверть унции или более однопроцентных смесей героина, морфия или кокаина; две унции или более других наркотиков.

За это уже полагалось тюремное заключение от одного до десяти лет. А владение двумя или более унциями смесей, содержащих три или более процентов героина, морфия или кокаина, или же шестнадцатью или более унциями других наркотиков составляло, согласно закону, неопровержимое доказательство намерения продать.

Быть наркоманом – еще не преступление, но держать наркотики и средства для их использования – это уже преступление.

У парня, пойманного в Гровер-парке, была при себе одна шестнадцатая унция героина, что обошлось ему примерно в пять долларов. Мелкая рыбешка. Полицейских 87-го участка интересовал тот, кто продал ему героин.

– Как тебя зовут? – спросил Хэвиленд парня.

– Эрнест, – ответил парнишка. Он был высокий и тощий с копной светлых волос, которые непослушно свисали на лоб.

– Эрнест, а дальше?

– Эрнест Хемингуэй.

Хэвиленд взглянул на Кареллу и снова повернулся к парню.

– Ладно, морда, – сказал он, – попробуем еще раз. Как тебя зовут?

– Эрнест Хемингуэй.

– У меня нет времени на вонючих умников! – заорал Хэвиленд.

– Что с вами? – сказал парень. – Вы спросили мое имя, и я...

– Если ты не хочешь, чтобы я выбил тебе все зубы, отвечай правду. Как тебя зовут?

– Эрнест Хемингуэй. Послушайте, я...

Хэвиленд влепил парнишке оплеуху. Голова парня качнулась в сторону. Хэвиленд замахнулся еще раз, но Карелла остановил его.

– Оставь, Роджер, – сказал Карелла. – Его действительно так зовут. Я видел его водительские права.

– Эрнест Хемингуэй? – спросил недоверчиво Хэвиленд.

– А что в этом плохого? – удивился Хемингуэй. – Что вас так разбирает?

– Есть такой парень, – объяснил Карелла. – Писатель. Его тоже зовут Эрнест Хемингуэй.

– Да? – Хемингуэй помолчал, а потом задумчиво добавил: – А я могу подать на него в суд?

– Сомневаюсь, – сказал Карелла сухо. – Кто продал тебе героин?

– Ваш друг писатель, – ответил ухмыляясь Хемингуэй.

– Хочешь быть остряком, – заметил Хэвиленд. – Я люблю остряков. Ты, парень, еще пожалеешь, что тебя мать на свет родила.

– Послушай, – сказал Карелла, – не усложняй себе жизнь. Ты получишь тридцать или девяносто дней, все зависит от того, насколько откровенным ты будешь с нами. Кто знает, может, тебе еще дадут срок условно.

– Обещаете?

– Я не могу обещать. Срок – это дело судьи. Но если он узнает, что ты вывел нас на толкача, это может настроить его на мирный лад.

– Я что, похож на стукача?

– Нет, – ответил Хэвиленд. – Большинство стукачей выглядят гораздо лучше.

– Кем было это бревно, до того как стало полицейским? – спросил Хемингуэй. – Телевизионным комиком?

Хэвиленд улыбнулся и ударил Хемингуэя по губам.

– Не распускай руки, – остановил его Карелла.

– Я не собираюсь слушать оскорбления от каждого дерьмового наркомана. Я не собираюсь...

– Не распускай свои чертовы руки! – сказал Карелла, на сей раз громче. – Если руки чешутся, отправляйся в спортзал.

– Послушай, я...

– Так что ты решил, парень? – обратился Карелла к Хемингуэю.

– Кого ты из себя строишь, Карелла? – поинтересовался Хэвиленд.

– А ты кого из себя строишь, Хэвиленд? Если не хочешь допрашивать как полагается, убирайся ко всем чертям. Это мой подследственный.

– Ты, может быть, боишься, что я башку ему разобью?

– Я не предоставлю тебе такой возможности, – ответил Карелла и снова повернулся к Хемингуэю. – Ну, так как, сынок?

– Нечего меня на крючок ловить, гнида. Я выдам толкача, а мне все равно дадут на полную катушку.

– Может, ты хочешь, чтобы мы сказали, что нашли у тебя четверть унции, а не шестнадцатую? – предположил Хэвиленд.

– Ты не можешь сделать этого, трепло, – сказал Хемингуэй.

– Мы сегодня конфисковали столько наркотиков, что ими пароход загрузить можно, – соврал Хэвиленд. – Кто узнает, сколько у тебя действительно было?

– Вы знаете, что у меня была только шестнадцатая, – возразил Хемингуэй дрогнувшим голосом.

– Верно, но кто, кроме нас, это знает? За четверть унции ты можешь получить десять лет, парень. Да прибавь еще к этому намерение продать наркотики дружкам.

– Кто хотел продать? Я же только что сам купил! И там была шестнадцатая, а не четверть!

– Да, – согласился Хэвиленд. – Мне очень жаль, но об этом знаем только мы. Так как зовут толкача?

Хемингуэй молча думал.

– Хранение четверти унции с намерением продать, – сказал Хэвиленд Карелле. – Давай состряпаем дельце, Стив.

– Эй, подождите, – попросил Хемингуэй. – Вы что, действительно собираетесь меня вот так в тюрьму отправить?

– А почему бы и нет? – удивился Хэвиленд. – Ты что, мой родственник, что ли?

– А может... – Хемингуэй поперхнулся. – А может...

– Толкач, – сказал Карелла.

– Парень, которого зовут Болто.

– Это имя или фамилия?

– Не знаю.

– Как ты с ним связывался?

– Я сегодня его впервые видел, – сказал Хемингуэй. – Первый раз покупал у него товар.

– Так, ясно, – проговорил Хэвиленд.

– Не думайте, я вам мозги не пудрю, – продолжал Хемингуэй. – Я раньше покупал у другого парня. Место встречи было в парке, возле клетки со львами. Там я и покупал. Прихожу сегодня на обычное место и вижу совсем другую рожу. Он говорит, что его зовут Болто и что товар у него хороший. Ладно, рискнул. А тут полиция.

– А что это за двое парней, которые сидели в машине сзади?

– Новички. Колются подкожно. Пошлите их подальше. Они и так уже в штаны наложили.

– Ты в первый раз попался? – спросил Карелла.

– Да.

– Сколько времени сидишь на игле?

– Лет восемь.

– Внутривенно?

Хемингуэй взглянул на Кареллу.

– А что, есть другой способ?

– Значит, Болто? – спросил Хэвиленд.

– Да. Слушайте, я могу где-нибудь дозу получить? Меня начинает ломать, понимаете?

– Мистер, – с издевкой сказал Хэвиленд, – считайте, что вас уже излечили.

– Что?

– Там, куда тебя отправят, встреч у клеток со львами не устраивают.

– Вы вроде бы сказали, что мне могут дать условный срок.

– Могут. А ты ждешь, что до той поры мы будем снабжать тебя наркотиками?

– Нет, но я думал... Есть у вас врач?

– У кого ты покупал товар? – спросил Карелла.

– Что вы имеете в виду?

– Около клетки со львами. Ты сказал, что Болто появился только сегодня. Кто продавал тебе раньше?

– А, вот что. Да, конечно. Слушайте, а нельзя уговорить врача вколоть мне дозу? А то я заблюю вам весь пол.

– Половая тряпка у нас найдется, – успокоил его Хэвиленд.

– Кто тот, прежний толкач? – снова спросил Карелла.

Хемингуэй устало вздохнул.

– Аннабелль.

– Шлюха? – спросил Хэвиленд.

– Нет, мальчишка. Испанец. Аннабелль. Это испанское имя.

– Анибал? – спросил Карелла с нетерпением.

– Да.

– Анибал, а дальше?

– Фернандес, Эрнандес, Гомес? Кто этих испанцев разберет. Для меня они все на одно лицо.

– Может, Анибал Эрнандес?

– Да, кажется. Звучит не хуже других. Послушайте, дайте мне дозу, а то я сейчас начну блевать.

– Валяй, – сказал Хэвиленд. – Не стесняйся.

Хемингуэй снова тяжело вздохнул, нахмурился, потом поднял голову и спросил:

– А что, действительно есть такой писатель Эрнест Хемингуэй?

Глава 7

Лабораторный отчет об исследовании веревки и данные об отпечатках пальцев пришли одновременно в тот же день ближе к вечеру. В каждом из них Кареллу удивила только одна вещь.

Его совсем не удивило, что анализ веревки, которой была обвязана шея Эрнандеса, совершенно исключал, что мальчишка мог повеситься сам. Если бы Эрнандес повесился, то сначала привязал бы один конец веревки к оконной решетке, потом обвязал другой вокруг шеи, а уж затем натянул ее, наклонившись, и перекрыл бы доступ кислорода.

Но деформация волокон веревки, соприкасавшихся с металлическими прутьями, свидетельствовала о том, что тело тянули вверх. Проще говоря, веревку сначала привязали к шее Эрнандеса, а затем свободный конец продели через прутья решетки и тянули до тех пор, пока тело не приняло наклонное положение. Эрнандес мог убить себя чересчур большой дозой героина, но повеситься он никак не мог.

Отпечатки пальцев, найденные на шприце, полностью исключали возможность самоубийства, и это тоже не удивило Кареллу. Ни один из отпечатков – а там их, ясных и четких, было много, и все они принадлежали одному человеку – не совпадал с отпечатками пальцев Анибала Эрнандеса. Если он и пользовался шприцем, то тщательно вытер его, прежде чем передал неустановленному лицу.

Удивило Кареллу это самое неустановленное лицо. Местное бюро учета правонарушителей в своей картотеке его отпечатков не нашло. Тот, кто пользовался шприцем и, по предположению, впрыснул героин Эрнандесу, к уголовной ответственности раньше не привлекался. Хотя данные от ФБР еще не поступили, Карелла расстроился. В глубине души он надеялся, что на того, кто вколол Эрнандесу смертельную дозу героина, есть полицейское досье.

Он размышлял о своем разочаровании, когда в двери показалась голова лейтенанта Бернса.

– Стив, – позвал лейтенант. – Зайди ко мне на минутку.

– Да, сэр, – сказал Карелла.

Он встал и направился к кабинету Бернса. Лейтенант не произнес ни слова, пока Карелла не закрыл за собой дверь.

– Плохие новости? – спросил он наконец.

– Что, сэр?

– С отпечатками пальцев не получилось?

– Да. А я, честно говоря, надеялся.

– Я тоже, – сказал Бернс.

Двое мужчин задумчиво смотрели друг на друга.

– У тебя есть копия?

– Отпечатков?

– Да.

– Есть.

– Дай ее мне.

– Мы уже проверили. Я имею в виду, мы не могли...

– Знаю, Стив. У меня просто появилась идея, над которой я хочу поработать.

– По делу Эрнандеса?

– И по нему тоже.

– Может, обсудим?

– Нет, Стив. – Он помолчал. – Пока нет.

– Понятно, – сказал Карелла. – Готов передать отпечатки в любое время.

– Дай их мне, Стив, прежде чем уйдешь, хорошо?

– Обязательно, – сказал Карелла. – Это все?

– Да, все. Можешь идти. Ты, наверное, домой торопишься. – Он опять помолчал. – Как жена?

– Прекрасно, – ответил Карелла.

– Это хорошо. Важно, когда... – Бернс покачал головой, фраза осталась незаконченней. – Иди, Стив, не хочу тебя задерживать.

* * *

Домой Карелла пришел мрачный. Тедди встретила его у двери, он поцеловал ее небрежно, совсем не так, как полагается целовать молодую жену. Она взглянула на него с любопытством, повела в гостиную, где его уже ждали напитки, затем, почувствовав его настроение, ушла на кухню. Когда она подавала ужин, Карелла молчал.

И поскольку Тедди была глухонемая, в кухне повисла гробовая тишина. Тедди то и дело бросала на него взгляды, пытаясь понять, не обидела ли чем. Наконец она протянула руку через стол и дотронулась до его руки, ее широко открытые глаза – карие глаза на овальном лице – с мольбой смотрели на него.

– Нет, ничего серьезного, – мягко сказал Карелла. Но ее глаза продолжали задавать вопросы. Она склонила голову набок, ее короткие иссиня-черные волосы четко выделялись на фоне белой стены.

– Да все это дело... – признался он.

Она кивнула, обрадовавшись, что он недоволен работой, а не женой.

– Ну, зачем, зачем оставлять четкие отпечатки пальцев на орудии убийства, а потом бросать это орудие там, где его найдет самый безмозглый полицейский?

Тедди с сочувствием пожала плечами.

– И зачем после этого инсценировать повешение? Может, убийца думает, что имеет дело с недоносками?

Он раздраженно помотал головой. Тедди отодвинула свой стул, обошла стол и села мужу на колени. Взяла его руку и положила себе на талию, потом свилась калачиком и поцеловала его в шею.

– Перестань, – сказал он, а затем, чтобы увидеть ее лицо, взял ее за волосы и нежно отодвинул от себя, повторяя: – Перестань. Как я могу размышлять об этом деле, когда ты меня целуешь?

Тедди выразительно кивнула, демонстрируя ему, что понимает его резоны.

– Ты чертовка, – сказал Карелла с улыбкой. – Ты меня с ума сведешь. Вот скажи...

Тедди поцеловала его в губы. Карелла осторожно отстранился.

– Вот скажи, ты оставила бы...

Она поцеловала его еще раз, на этот раз он помедлил, прежде чем отстранить ее.

– ...шприц с отпечатками пальцев на м-м-м-м-м-м...

Ее лицо было рядом, он видел блеск ее глаз и припухлость губ, когда она чуть отодвинулась.

– О Боже, что ты делаешь, женщина?

Она встала, взяла его за руку и потянула из кухни. Карелла пытался возразить:

– Посуда. Нам надо...

Она в ответ взмахнула юбкой так, как это делают танцовщицы канкана. В гостиной Тедди протянула ему листок бумаги, аккуратно сложенный пополам.

– Оказывается, ты хочешь, чтобы я письма читал, – сказал Карелла. – А сначала мне показалось, будто меня соблазняют.

Тедди нетерпеливо показала на бумагу. Карелла развернул листок. На нем было четыре машинописных четверостишия. Называлось все это «Ода Стиву».

– Мне? Она кивнула.

– Так вот чем ты занимаешься весь день, вместо того чтобы за домом следить.

Она снова ткнула указательным пальцем в бумагу.

Ода Стиву

Люблю тебя,

Люблю всегда,

Хочу быть там,

Где ты, всегда.

Где ты, там я.

Где я, там ты.

Умру вдруг я,

Умрешь и ты.

Так вот, мой друг,

Люблю тебя

И за тобой

Пойду всегда.

Придешь ли ты,

Приду и я.

Начнешь ли ты,

Начну и я.

– С рифмой у тебя не все в порядке, – сказал Карелла.

Тедди скорчила гримасу.

– А кроме того, в последнем куплете мне видятся сексуальные намеки, – добавил Карелла.

Тедди взмахнула рукой, невинно пожала плечиками и прошествовала зазывно в спальню, преувеличенно покачивая бедрами.

Карелла ухмыльнулся, сложил листок бумаги и спрятал его в бумажник. Подошел к двери спальни и оперся о косяк.

– Знаешь, – сказал он, – стихи тебе писать необязательно.

Тедди пристально смотрела на него. Он тоже не отводил от нее взгляда, потом вдруг подумал, а зачем это понадобилась Бернсу копия отпечатков пальцев, и наконец произнес хрипло:

– Тебе достаточно попросить.

* * *

Бернсу очень хотелось задать вопрос.

Ложь, как он видел, была двойной, и, как только он спросит, все выяснится. Вот почему он сидел в автомобиле и ждал. Чтобы спросить, надо найти того, к кому обращен вопрос. Надо найти, загнать в угол и сказать: «Слушай, это верно, что...»

А может, не так?

Но как же, будь он проклят, как это получается, что человек, честно проживший всю жизнь, вдруг попадает в такую переделку? Нет, нет, черт возьми, это была ложь. Глупая ложь, кому-то просто надо было списать убийство на... а что, если это не ложь?

Предположим, что первая часть лжи соответствует действительности, одна только первая часть, что тогда? Тогда, тогда, тогда что-то надо делать. Что? Что я скажу, если первая часть лжи окажется правдой? Как с этим быть? И первой части достаточно. Вполне достаточно, чтобы сойти с ума, если хотя бы первая часть верна, если она верна, нет, нет, это невозможно!

А вдруг правда? Попробуй посмотреть правде в глаза, попробуй представить, что, по крайней мере, первая часть соответствует действительности, и веди свои рассуждения от этой точки.

А если правдой окажется и вторая часть, если она станет известна, сколько несчастий это принесет? И не только самому Бернсу, но и Харриет. Боже, почему должна страдать Харриет, невинная Харриет, и каково это будет для следственного отдела, о Боже, пусть это окажется неправдой, гнусной ложью мерзкого подонка.

Он сидел в машине и ждал, он был уверен, что узнает его, как только тот выйдет из здания. Здание находилось в районе Калмз-Пойнт, где жил Бернс, вокруг были лужайки и деревья, сейчас голые их корни цеплялись за мерзлую землю, стволы у основания присыпаны снежком. В здании горел свет, янтарный свет казался теплым на фоне холодного зимнего неба. Бернс смотрел на освещенные окна и думал.

Бернс был плотным человеком с массивной головой и очень короткой шеей. Его маленькие голубые глаза замечали почти все, смуглое обветренное лицо было испещрено морщинками. Голова его все время была втянута в плечи, словно он от кого-то прятался. Он сидел в машине, наблюдая за паром собственного дыхания, потом потянулся вытереть перчаткой лобовое стекло и в этот момент увидел, как из здания выходят молодые люди.

Послышался смех. Парень слепил снежок и бросил его в девушку, она завизжала. Парень побежал за ней, и оба скрылись в темноте. Бернс высматривал знакомую фигуру. Люди продолжали выходить из здания. Их было слишком много, чтобы уследить за всеми издалека. Бернс поспешно вышел из машины. Лицо обожгло холодом. Он еще глубже втянул голову в плечи и зашагал к зданию.

– Здравствуйте, мистер Бернс, – сказал какой-то паренек. Бернс кивнул, вглядываясь в лица идущих мимо молодых людей. И вдруг, будто закрыли шлюз, поток иссяк. Он обернулся, глядя вслед уходящим, глубоко вздохнул и начал подниматься по ступенькам крыльца в Дом, на фронтоне которого были высечены слова: Калмз-Пойнтская средняя школа.

Он не был здесь со времени... сколько же лет? Бернс покачал головой. Надо быть внимательнее, подумал он. Присматриваться к таким вещам. Но как можно подозревать в таком человеке и как такое можно предотвратить, если все это правда? Харриет, Харриет, куда же ты смотрела?

В зрительном зале, предположил он. Вот, наверное, где они. Если кто-то остался, то они должны быть в зрительном зале. В школе было тихо, классы закрыты на ночь, его шаги по мраморной парадной лестнице гулко разносились по зданию. Зрительный зал он нашел по наитию и улыбнулся про себя, в конце концов, он не такой уж плохой детектив. Боже, какое это все имеет отношение к полицейскому участку?

Он открыл дверь. В дальнем конце зала, у пианино, стояла женщина. Бернс расправил плечи и зашагал по длинному проходу в центре зала. Кроме женщины, в этом большом помещении с высокими потолками не было ни души. Она вопросительно смотрела на приближающегося Бернса. Статная сорокалетняя женщина, волосы уложены узлом на затылке, на приятном милом лице выделялись большие карие глаза.

– Слушаю вас, – сказала она немного неестественным голосом, заметно волнуясь. – Могу я вам чем-нибудь помочь?

– Думаю, что сможете, – произнес Бернс, изобразив на лице радушную улыбку. – Это здесь старшеклассники репетируют пьесу?

– Здесь, – ответила женщина. – Меня зовут мисс Керри. Я ставлю спектакль.

– Здравствуйте, мисс Керри, – сказал Бернс. – Рад познакомиться с вами.

Он неожиданно почувствовал себя неловко. Его миссия была тайной и не предполагала обмен любезностями со школьной учительницей.

– Молодые люди уже ушли? – спросил он.

– Да, – ответила мисс Керри с улыбкой.

– Я думал, раз уж я оказался поблизости, то почему бы не заехать и не подвезти сына домой? Он играет в вашей пьесе. – Бернс вымучил еще одну улыбку. – Только о ней и говорит дома.

– Ах, вот как? – сказала довольная мисс Керри.

– Да. Но я что-то не видел его на улице, когда они все выходили. Я подумал, может, вы... – он бросил взгляд на затемненную пустую сцену, – ...оставили его поработать... – он подыскивал слова, – ...над какой-то сценкой или еще чего.

– Вы, наверное, разминулись с ним, – сказала мисс Керри. – И актеры, и постановочная группа, все ушли несколько минут тому назад.

– Все? – спросил Бернс. – И Ларри тоже?

– Ларри? – Мисс Керри на мгновение нахмурилась. – Ах да, Ларри. Конечно. Он ушел вместе с остальными.

Бернс почувствовал невероятное облегчение. Во всяком случае, отсутствие сына по вечерам связано с пьесой. По крайней мере, в этом он не лгал. Лицо Бернса расплылось в счастливой улыбке.

– Что ж, – сказал он. – Простите за беспокойство.

– Не за что. Это вы меня простите, что я не сразу вспомнила имя Ларри. Он единственный с таким именем среди моих артистов и играет, должна вам сказать, очень хорошо.

– Рад слышать.

– Да, мистер Шварц, вы можете гордиться своим сыном.

– Конечно. Мне приятно сознавать... – Бернс замолчал. Он долго и пристально смотрел на мисс Керри. – Моего сына зовут Ларри Бернс.

Мисс Керри нахмурилась.

– Ларри Бернс? Простите. Дело в том... Ваш сын не занят в спектакле. Он вам сказал, что участвует в нем? Но он даже не приходил к нам.

– Вот как, – сухо сказал Бернс.

– Надеюсь... Видимо, у мальчика были свои причины, чтобы вы думали, будто он... видите ли... к таким вещам надо относиться осторожно, мистер Бернс. У мальчика наверняка были свои причины.

– Да, – ответил Бернс печально. – Боюсь, что были.

Он поблагодарил мисс Керри и ушел, оставив её одну в большом пустом зале.

Глава 8

Бернс сидел в гостиной и слушал монотонное тиканье старых напольных часов. Часы всегда успокаивали его, он еще в детстве хотел иметь такие. Он не мог объяснить, почему ему хотелось иметь собственные напольные часы, но однажды они с Харриет поехали за город и остановились у старого сарая, выкрашенного заново в бело-красный цвет, на котором висела вывеска «Предметы старины».

Владелец лавки был тощим блондином с женской походкой, одет он был как помещик – в жилетку и пиджак с кожаными заплатками на рукавах. Он порхал среди редких образцов фарфора и хрусталя, весь трепеща, когда Харриет брала в руки какую-нибудь посудину. Наконец они подошли к старым часам. Их было несколько, одни стоили 573 доллара, это были английские часы, на них были выгравированы имя мастера и дата изготовления. Они внушительно выглядели и прекрасно работали. Другие часы были сделаны в Америке, даты изготовления и имени мастера не имели, кроме того, они нуждались в ремонте – но у них было одно огромное достоинство: они стоили всего двести долларов.

Когда владелец лавки заметил интерес Бернса к более дешевым часам, он тут же обозвал их aficionados[9], язвительно заметив: «Если вам, конечно, нужны простенькие вещи», – и заключил сделку с плохо скрываемым недовольством. Бернс отвез свою покупку домой. Местный ювелир за четырнадцать долларов привел их в порядок. И с тех пор забот с ними у Бернса не было. Они стояли в прихожей и отстукивали минуты глухим монотонным голосом, их тонкие стрелки расположились сейчас на лунном диске циферблата в широкой ухмылке, соответствующей двум часам ночи без десяти.

Теперь в размеренном и четком их дыхании никакого успокоения Бернс не чувствовал. Самое любопытное, что и время почему-то уже не было связано с часами. В их тиканье Бернсу чудилось безнадежное нетерпение: движение стрелок и работа механизма грозили отключением от жизни, взрывом, который оставит Бернса наедине с ожиданием собственного сына. Дом скрипнул.

Раньше он никогда не замечал, как скрипит дом. А теперь вокруг него теснились различные звуки, дом кряхтел, как старый ревматик. Из спальни наверху доносилось глубокое дыхание спящей Харриет, оно мешалось с мертвящим тиканьем часов и хриплыми стонами дома.

И тут Бернс услышал тихий звук, который прозвучал раскатом грома, потому что Бернс ждал его всю ночь, – это был звук ключа в замочной скважине входной двери. В этот момент исчезли все другие звуки. Он сидел, напрягшись в своем кресле, и слушал, как повернулся в замочной скважине ключ, как открылась с небольшим скрипом дверь, впустив в дом зловещий шепот ветра, затем закрылась, плотно войдя в раму, как заскрипели доски в прихожей.

– Ларри? – позвал он.

Его голос проник во все уголки дома. На мгновение наступила полная тишина, и тут Бернс снова услышал тиканье старых часов, покорно стоящих возле стены и наблюдающих идущую мимо жизнь, – так праздный человек стоит на углу, прислонившись к витрине аптеки.

– Папа? – Голос был удивленный, молодой и немного запыхавшийся, голос человека, вошедшего в теплую комнату с холода.

– Я здесь, Ларри, – откликнулся Бернс, и снова наступила тишина, на сей раз рассчитанная и нарушаемая только тиканьем часов.

– Иду, – сказал Ларри, и Бернс услышал, как он прошел по всему дому и остановился перед гостиной. – Ты не против, если я свет включу? – спросил Ларри.

– Включай.

Ларри вошел в комнату, привычно двигаясь в темноте, и включил настольную лампу.

Он был высокий парнишка, намного выше своего отца, рыжеволосый, с длинным и тонким лицом, с отцовским носом и материнскими ясными серыми глазами. Подбородок был слабоват, отметил про себя Бернс, и другим он уже не будет, поздно. На Ларри была спортивная рубашка, брюки и спортивная куртка. Бернс подумал, интересно, где Ларри оставил свой плащ – в прихожей?

– Читаешь? – спросил Ларри. В его голосе уже не осталось ничего детского. Он говорил глубоким грудным голосом, необычным для молодого человека, которому не исполнилось еще и восемнадцати.

– Нет, – сказал Бернс. – Тебя жду.

– О?

Бернс внимательно смотрел на сына, поражаясь, как много может передать простое восклицание «О?».

– Где ты был, Ларри? – спросил Бернс. Он не отрывал взгляда от лица сына, надеясь, что тот не станет лгать. Ложь убьет Бернса, он ее не выдержит.

– В школе, – ответил Ларри, и Бернс принял ложь, причем боль оказалась меньше, чем он ожидал. Неожиданно что-то внутри у него изменилось – он стал чувствовать себя не столько отцом, сколько начальником следственного отдела 87-го участка. Переход произошел быстро и необратимо – сказался многолетний опыт. За считанные секунды Питер Бернс превратился в полицейского, который допрашивает подозреваемого.

– В школе?

– Конечно, папа.

– В Калмз-Пойнтской средней школе? Ты ведь там учишься?

– А ты разве не знаешь, пап?

– Вопросы задаю я.

– Да, в Калмз-Пойнтской.

– Не поздновато ли для школы?

– Ах, вот что тебя беспокоит, – сказал Ларри.

– Почему ты пришел так поздно?

– Ты же знаешь, что мы репетируем.

– Что?

– Пьесу для старшеклассников. Все так серьезно, почти сотню раз повторили.

– Кто еще занят в пьесе?

– Много ребят.

– Кто ее ставит?

– Мисс Керри.

– Когда начинаются репетиции?

– Слушай, что это еще за допрос?

– Когда закончилась репетиция?

– Около часа, наверное. Мы с ребятами зашли еще выпить содовой.

– Репетиция закончилась в половине одиннадцатого, – сказал Бернс спокойно. – Тебя там не было. И в пьесе ты вообще не участвуешь, Ларри. И не участвовал. Где ты был между половиной четвертого и двумя часами ночи?

– Черт возьми! – сказал Ларри.

– Не сквернословь в моем доме.

– Боже, ты говоришь как окружной прокурор.

– Где ты был, Ларри?

– Ладно, в спектакле я не участвую, – признался Ларри. – Я не хотел говорить маме. Меня выгнали после первых же репетиций. Актера из меня не получилось. Видимо...

– Ты плохо играешь и плохо слушаешь. Ты никогда не играл в этой пьесе, Ларри. Я сказал тебе это несколько секунд назад.

– Ну...

– Зачем ты лжешь? Что ты делал все это время?

– Что я делал? – переспросил Ларри. – Послушай, пап, я хочу спать. Если ты не возражаешь, я пойду лягу.

Он уже направился к двери, когда Бернс заорал:

– Я возражаю! Вернись!

Ларри медленно повернулся к отцу.

– Здесь не вонючий полицейский участок, пап, – сказал он. – И не ори на меня, будто я твой лакей.

– Я здесь командую подольше, чем в своем участке, – сурово проговорил Бернс. – Убери свою ухмылку, а то я тебе все зубы повыбью.

У Ларри отвисла челюсть. Наконец он произнес:

– Послушай, пап, я действительно...

Бернс быстро встал со стула. Он подошел к сыну и приказал:

– Вытащи все из карманов.

– Что?

– Вытащи все...

– Подожди минутку, – сказал Ларри взволнованно. – Давай потише. Черт возьми, у тебя что, в полиции работы мало, раз ты дома продолжаешь...

– Замолчи, Ларри. В последний раз говорю.

– Сам замолчи! Я не собираюсь терпеть такого...

Бернс ударил его неожиданно и зло. Он ударил его мозолистой от вечной работы рукой так сильно, что Ларри упал.

– Вставай! – сказал Бернс.

– Только попробуй еще раз ударить меня, – пробормотал Ларри.

– Вставай! – Бернс наклонился, схватил сына за воротник, рывком поднял его на ноги и, подтащив к себе, сквозь зубы спросил: – Ты колешься?

Тишина вползла в комнату, заполнив все углы.

– Ч-ч-что? – спросил Ларри.

– Ты колешься? – повторил Бернс. Теперь он шептал, шепот его хорошо был слышен в тихой комнате, из прихожей доносилось монотонное тиканье.

– Кто тебе сказал? – выдавил из себя Ларри.

– Отвечай.

– Я... я балуюсь немного.

– Садись, – устало сказал Бернс.

– Пап, я...

– Садись, – повторил Бернс. – Пожалуйста.

Ларри сел в кресло. Бернс походил по комнате, остановился напротив сына и спросил:

– Насколько это серьезно?

– Не очень.

– Героин?

– Да.

– Давно?

– Около четырех месяцев.

– Нюхаешь?

– Нет. Нет.

– Подкожные инъекции?

– Пап, я...

– Ларри, неужели внутривенно?

– Да.

– Как это началось?

– В школе. Один парень курил травку. Марихуану. Мы называем это...

– Я знаю названия, – сказал Бернс.

– Вот так это и началось. Однажды я перепутал. Думал, что мне дали понюхать кокаин, а это оказался героин... Потом я начал делать себе уколы под кожу.

– Как скоро ты перешел на внутривенные?

– Через две недели.

– Тогда ты прочно влип, – сказал Бернс.

– Я могу сам бросить, когда захочу, – заявил Ларри с вызовом.

– Конечно. Где ты берешь наркотики?

– Послушай, пап...

– Я спрашиваю тебя как отец, а не как полицейский, – поспешно вставил Бернс.

– В... в Гровер-парке.

– У кого?

– Какая разница? Послушай, пап, я брошу, хорошо? Честное слово. Но давай сейчас оставим это. Мне как-то не по себе.

– Тебе скоро будет еще больше не по себе. Ты знал парня, которого зовут Анибал Эрнандес?

Ларри молчал.

– Послушай, сын. Ты ездил через весь город в Айсолу и почему-то покупал в Гровер-парке, на моем участке. Ты знал парня по имени Анибал Эрнандес?

– Да, – признался Ларри.

– Хорошо знал?

– Я покупал у него пару раз. Он был толкач. То есть продавал другим ребятам. Хотя и сам кололся.

– Я знаю, что значит толкач, – сказал Бернс терпеливо. – Сколько раз ты покупал у него?

– Пару раз, я же сказал тебе.

– Ты хочешь сказать, два раза?

– Ну, побольше.

– Три?

– Нет.

– Четыре? Ради всего святого, Ларри, ответь мне, сколько раз?

– Видишь ли... по правде говоря, я почти все время покупал у него. Ты же знаешь, если толкач продает хороший товар, то за него держишься. Вообще-то он был хороший парень. Несколько раз мы... мы балдели вместе. Бесплатно. В таких случаях он с меня ничего не брал за героин. Так давал. Хороший был парень.

– Ты все время говоришь «был». Значит, ты знаешь, что он умер?

– Да. Я слышал, он повесился.

– А теперь слушай меня внимательно, Ларри. На днях мне позвонили и сказали...

– Кто звонил?

– Он не назвался. Я согласился говорить, потому что это имело отношение к делу Эрнандеса. Это было еще до того, как мы получили результаты вскрытия.

– И что же?

– Этот человек сказал мне несколько вещей про тебя.

– Каких? Что я наркоман?

– Не только.

– Что еще?

– Он сказал мне, где ты был и что ты делал вечером семнадцатого декабря и ночью восемнадцатого.

– Да?

– Да.

– Так где же я был?

– В подвальной комнате Анибала Эрнандеса.

– Вот как?

– Так мне сказали по телефону.

– Ну и?..

– Это правда?

– Может быть.

– Ларри, хватит умничать. Помоги мне Господь, чтобы я...

– Хорошо, хорошо, я был у Аннабелля.

– С каких и до каких?

– Дай мне подумать... должно быть, с девяти часов. Да, с девяти и до полуночи. Точно. Я ушел от него около двенадцати.

– Ты был с ним весь тот день?

– Нет. Я встретил его на улице около девяти. Потом мы пошли к нему в подвал.

– Когда ты ушел от него, то сразу отправился домой?

– Нет. Меня порядком зацепило. Аннабелль уже клевал носом на койке, и я не хотел там заснуть. Так что я ушел и погулял по улицам.

– Тебя здорово зацепило?

– Очень, – сказал Ларри.

– Когда ты пришел домой?

– Не знаю. Очень поздно.

– Что значит очень поздно?

– Часа в три-четыре.

– До двенадцати вы с Эрнандесом были одни?

– Да.

– И он вколол себе дозу при тебе?

– Да.

– И когда ты уходил, он уже спал?

– Кемарил. Ты знаешь – не спал и не бодрствовал.

– Сколько вколол себе Эрнандес?

– Мы поделили одну шестнадцатую.

– Ты уверен?

– Уверен. Аннабелль сам сказал, когда доставал упаковку. Это была шестнадцатая. Честно тебе говорю, я был рад, что мы кололись вместе. Я боюсь колоться один. А вдруг передозирую?

– Ты сказал, что вы кололись вместе. Одним шприцем?

– Нет. У Аннабелля свой шприц, у меня свой.

– А где сейчас твой?

– Как где? У меня.

– Он и сейчас у тебя?

– Разумеется.

– Расскажи мне в деталях, как все было.

– Я что-то тебя не понимаю.

– Все, что произошло, после того как Аннабелль показал тебе упаковку с героином.

– Я вынул свой шприц, он – свой. Затем мы приготовили раствор в бутылочных колпачках и...

– Это те колпачки, которые валялись в оранжевой корзине под лампочкой?

– Да, наверное. Там у противоположной стены стояла оранжевая корзина.

– Вы брали с собой шприцы, когда ходили к этой корзине?

– Нет, не думаю. Наверняка оставляли их на кровати.

– Что было потом?

– Мы приготовили раствор, вернулись к кровати, каждый взял свой шприц, мы их наполнили и вмазались.

– Аннабелль первым взял шприц?

– Да, кажется.

– Возможно ли, чтобы он взял не тот шприц?

– Что?

– Возможно ли, чтобы он взял твой шприц?

– Нет. Я хорошо знаю свой. Это невозможно. Я кололся собственным шприцем.

– А когда ты уходил?

– Я не понимаю тебя, папа.

– Ты мог оставить там свой шприц, а с собой захватить шприц Аннабелля?

– Не понимаю, как бы это получилось. Сразу после укола Аннабелль... Подожди, ты совсем меня запутал.

– Вспоминай в точности, как все было.

– Мы вмазались, и я положил шприц на кровать. Да, да. Затем Аннабелль почувствовал, что засыпает, встал, взял свой шприц и положил его в карман куртки.

– Ты что, внимательно следил за ним?

– Нет. Но я помню, что он высморкался – наркоманы всегда простужены, – а потом вспомнил о шприце, взял его и положил в карман. Тогда же и я взял свой.

– Тебя уже зацепило к тому времени?

– Да.

– Значит, ты мог взять и чужой шприц? Тот, которым пользовался Аннабелль? А свой оставить ему?

– Наверное, мог, но...

– Где сейчас твой шприц?

– У меня.

– Проверь.

Ларри вынул шприц из кармана и стал вертеть его в руках.

– Похож на мой, – сказал он.

– Точно?

– Трудно сказать. А в чем дело?

– Ты должен знать несколько вещей, Ларри. Во-первых, Эрнандес не повесился. Он умер от передозировки героина.

– Что? Что?

– Во-вторых, в его комнате обнаружили только один шприц.

– Так и должно быть. Он...

– Человек, позвонивший мне, что-то задумал. Я пока не знаю что. Он сказал, что позвонит мне снова после моего разговора с тобой. Он сказал, что вы с Эрнандесом повздорили в тот день. У него есть свидетель, который подтвердит это под присягой. Он сказал, что ты был один с Эрнандесом всю ту ночь. Он сказал...

– Я? Черт возьми, я не ругался с Эрнандесом. Он мне дал бесплатно вмазаться. Разве из-за этого ссорятся? И каким образом этот тип узнал обо всем? Видит Бог, папа...

– Ларри...

– Кто этот тип?

– Не знаю. Он не назвал себя.

– Ладно, пусть он приведет своего свидетеля. Я не ссорился с Аннабеллем. Мы были приятелями. Что он хочет сказать? Что это я дал Аннабеллю смертельную дозу? Так, что ли? Пусть он ведет своего проклятого свидетеля, пусть.

– Ему не потребуется свидетель, сын.

– Нет. Ты думаешь, что судья так просто...

– Человек, позвонивший мне, сказал, что на шприце в подвальной комнате мы обнаружим твои отпечатки пальцев.

Глава 9

В три часа ночи Мария Эрнандес решила, что на сегодня хватит. В кошельке у нее было тридцать пять долларов, она устала, замерзла, и если сейчас вмазаться и сразу лечь спать, то ночь пройдет прекрасно. Нет ничего лучше героина перед сном. Героин преображал Марию. Она начинала ощущать покалывание везде, даже в тех местах, которые полиция нравов и она сама называли интимными.

Этот эвфемизм сотрудники отдела по борьбе с проституцией использовали в соответствии с законом, ибо закон гласил, что арестовать предполагаемую проститутку можно только тогда, когда она обнажит интимные места. Остается неясным – то ли Мария переняла это слово от полицейских соответствующего отдела, то ли сама изобрела его в своем невинном девичестве.

У нее действительно были хорошие приятели в отделе по борьбе с проституцией – с одними она поддерживала деловые отношения, с другими имела неприятности. Неприятности были двух сортов: юридические и социальные. Многие коллеги Марии называли отдел по борьбе с проституцией козлиным отделом, и это тоже можно было считать эвфемизмом.

В профессиональной жизни Марии было полно эвфемизмов. Она могла говорить о сексе так, как большинство других женщин обсуждают новинки моды, разве что речь Марии была при этом гораздо спокойнее. Впрочем, с другими представительницами своей профессии она могла обсуждать этот предмет и без всяких умолчаний. С мужчинами, естественно, она говорила совершенно иначе.

Мужчина, домогающийся ее тела, в разговоре с другими проститутками был «джоном». Но в беседе с мужчинами и женщинами где-нибудь в бистро она всегда называла клиента «другом».

Когда Мария говорила: «У меня много влиятельных друзей», – она не имела в виду, что ей, к примеру, помогут уладить неприятности с дорожной полицией. Она просто хотела сказать, что многие из мужчин, которые, пользуясь эвфемизмом, спят с ней, – люди состоятельные и уважаемые.

Равным образом Мария никогда не опускалась до того, чтобы вульгарно описывать оказываемые ею услуги. Мария никогда не спала с мужчиной. Мария проводила время с другом.

Все, что Мария делала, она делала с поразительной отрешенностью. Она понимала, что существуют и другие, более уважаемые способы зарабатывать деньги. Но Марии требовалось около сорока долларов в день, чтобы удовлетворять свою пагубную страсть, а девушки ее возраста – за исключением, конечно, кинозвезд – таких денег заработать не могут. Она считала большой удачей, что выросла с готовым к употреблению товаром. И, следуя известной поговорке о спросе и предложении, она принялась покорно предлагать себя везде, где был спрос.

А спрос на Марию был велик.

Домашние хозяйки окраин, любительницы вязать и шить, пленницы золотых клеток брачных уз, изрядно удивились бы, узнав, насколько велик спрос на Марию. Они были бы, по правде говоря, просто шокированы.

Ибо у Марии было очень много друзей, любивших ее за невинный вид старшеклассницы. Общение с Марией возвращало их в отрочество, поскольку даже домохозяйки окраин знали, что каждый мужчина – это всего лишь бывший мальчишка. Друзья Марии были очень разные люди – от состоятельных администраторов до рядовых клерков, а места свиданий менялись от обитых плюшем деловых кабинетов до одеяла, брошенного на фабричный пол. Когда она промышляла на территории 87-го участка, то обычно снимала комнату по таксе три доллара за одного друга. Комнаты ей сдавали самые разные люди, но чаще всего старухи, для которых подобная рента была единственным источником существования. Мария не любила работать на окраинах. Ставки здесь были, естественно, ниже, а это означало, что для получения суммы, требовавшейся на дневную порцию наркотика, приходилось развлекать больше друзей.

Было бы неверно утверждать, будто Мария презирала секс. Но и нельзя было сказать, что она любила его. Она его не презирала и не любила – она его терпела. Это было частью ее работы, и если вспомнить, что многие служащие не любят и не презирают, а просто терпят свою работу, то ее отношение к собственной профессии понять можно. Терпению ее помогало и то обстоятельство, что наркотики понижают нормальный сексуальный аппетит. Но, несмотря на эти два обстоятельства, Мария слыла среди клиентов пылкой женщиной.

К трем часам ночи Мария устала. В кошельке у нее было тридцать пять долларов, а в номере отеля – одна восьмая унции героина, и, черт возьми, можно было уже и отдохнуть. Но тридцать пять долларов – это еще не сорок, которые требовались для дозы на следующий день, так что к чувству оконченной работы примешивалось и нежелание уходить, не добыв пяти последних долларов.

Возможно, именно это чувство и привело к цепи событий, в результате которых она оказалась в больнице.

Мария шла, наклонив голову от ветра; она была в туфлях на высоком каблуке и в плаще без подкладки. Под плащом на ней была шелковая голубая юбка и белая блузка. Она надела свой лучший наряд, поскольку в тот день у нее была встреча в центре города с одним из ее влиятельных друзей, у которого она надеялась получить все сорок долларов сразу. Но наличных у того не оказалось, и он попросил ее подождать до следующего раза, а поскольку такое уже случалось раньше, и он всегда потом платил, причем еще и с премией, Мария улыбнулась и, согласившись подождать, отправилась попытать счастья на окраину. В таком наряде она пользовалась успехом. А теперь вот она направлялась к метро, может, и не совсем довольная, но все же предвкушая, как она придет домой и вмажется.

Услышав шаги за спиной, она испугалась. Хулиганов тут было предостаточно, и ей совсем не улыбалось лишиться тридцати пяти долларов, добытых таким тяжелым трудом. Испуг ее прошел, как только она услышала за спиной тихий голос:

– Мария.

Она остановилась и, вглядываясь в темноту, стала ждать. К ней подошел ухмыляющийся мужчина.

– Привет, Мария, – сказал он.

– А, это ты, – откликнулась она. – Привет.

– Куда идешь?

– Домой.

– Так рано?

В его голосе послышался веселый вызов, и Мария решила, что, несмотря на неприязнь к этому человеку и желание быстрее вернуться домой и вмазаться, стоит подумать о пяти или более долларах, которые она может быстро заработать, и ответила ему заученной улыбкой.

– Ну, не так уж и рано, – сказала она чуть изменившимся голосом.

– Точно знаю, – возразил он, – очень рано.

– Видишь ли, – ответила Мария, – это, наверное, зависит от того, как ты собираешься провести время.

– Я могу придумать как.

– Можешь? – Она подняла кокетливо бровь и облизала губы.

– Да, могу.

– Очень любопытно, – сказала Мария, включаясь в игру, которую надо было вести так, чтобы не отпугнуть клиента. – Если бы сейчас действительно было рано, хотя это и не так, то что бы ты сделал?

– Я бы трахнул тебя, Мария, – сказал он.

– Фу, какая грубость, – фыркнула Мария.

– Грубость? А как насчет двадцати долларов? – спросил он, и Мария сразу же потеряла всякий интерес к игре. Ей очень хотелось получить двадцать долларов, к черту игру.

– Хорошо, – сказала она быстро. – Я поищу комнату.

– Поищи, – согласился он.

Мария собралась уже было идти, но вдруг остановилась.

– Я глупостями не занимаюсь, – предупредила она.

– Ладно.

– Пойду договорюсь о комнате.

Мария понимала, что время позднее и за обычную трешку комнату можно и не найти. Но, учитывая обещанные двадцать долларов, есть смысл рискнуть и пятеркой.

О двадцати долларах можно было только мечтать. Она поднялась на второй этаж жилого дома и постучала в одну из дверей. Ответа не последовало, она снова начала стучать, пока не услышала: «Basta! Basta!»[10] Мария узнала голос старой Долорес и улыбнулась, представив, как та выбирается из постели. Через несколько мгновений послышалось шлепанье босых ног на полу.

– Quien es?[11] – спросил голос.

– Я, – ответила она. – Мария Эрнандес.

Дверь открылась.

– Puta![12] – закричала Долорес. – Почему ты ломишься в дверь в... que hora es?[13]

Мария посмотрела на часы.

– Son las tres[14]. Послушай, Долорес, мне нужна... Долорес стояла в дверях – маленькая худая женщина в выцветшей ночной рубашке, в вырезе рубашки торчали острые ключицы, спутанные седые волосы свисали в беспорядке. В ней закипала злость, которая наконец взорвалась потоком ругательств.

– Puta! – завизжала она. – Hija de la gran puta! Pendega! Cahapera![15] Ты смеешь приходить сюда в три часа ночи и...

– Мне нужна комната, – торопливо вставила Мария.

– Bete para el carago![16] – выкрикнула Долорес и стала закрывать дверь.

– Заплачу пять долларов, – сказала Мария.

– Me cago en los santos,[17] – продолжала ругаться старуха, но вдруг остановилась. – Cinco?[18] Ты говоришь, пять?

– Да.

– Комната внизу свободна. Пойду за ключом. Глупая шлюха, почему ты сразу не сказала о пяти долларах? Заходи, а то схватишь воспаление легких.

Мария вошла в квартиру. Ей было слышно, как в кухне, ругаясь, Долорес искала в ящиках ключ. Вскоре старуха вернулась.

– Пять долларов, – напомнила она.

Мария открыла кошелек и дала ей пять долларов. Долорес протянула ключ.

– Доброй ночи, – сказала Долорес и закрыла дверь. Он терпеливо ждал ее на улице.

– Я взяла ключ у Долорес, – сказала Мария.

– У кого?

– У Долорес Фауред. У старухи, которая... – Она замолчала и ухмыльнулась. – Пошли.

Мария повела его в заднюю комнату на первом этаже. Как только захлопнулась дверь, он потянулся к девушке, но она отошла в сторону со словами:

– Кто-то обещал двадцать долларов.

Ухмыляясь, он вынул бумажник. Мария смотрела, как этот большой человек отсчитывает купюры большими пальцами. Мужчина протянул ей деньги, а она, не желая ронять себя, положила их, не пересчитав, в кошелек и сняла плащ.

– В прошлый раз, когда я видела тебя, – сказала Мария, – ты не очень-то мной интересовался. Тебя карты больше занимали.

– То было в прошлый раз.

– Не подумай, что я жалуюсь.

– Я искал тебя весь вечер.

– Честно? – Она подошла к нему, призывно виляя бедрами. Теперь, когда двадцать долларов лежали у нее в кошельке, можно было возобновить игру. – Ну что ж, ты нашел меня, малыш.

– Я хотел поговорить с тобой, Мария.

– Иди сюда, малыш, мы поговорим лежа.

– О Болто, – сказал он.

– Болто? – повторила она озадаченно. – Ах, ты все еще зовешь его этим глупым именем.

– Мне оно нравится. А теперь давай поговорим о твоем уговоре с Болто.

– У меня не было с ним никакого уговора, – сказала она и начала медленно расстегивать блузку.

– Нет, был.

– Слушай, ты что, ради этого сюда пришел? Чтобы поговорить? За это мне двадцать долларов платить не надо.

Она сняла блузку и повесила ее на спинку стула. В комнате из мебели были только стул, кровать и комод с зеркалом. Он внимательно следил за ней и наконец сказал:

– А ты маленькая.

– Я, конечно, не Джейн Рассел, – ответила она, – но фигура у меня все равно хорошая. За двадцать долларов кинозвезду, сам понимаешь, не получишь.

– Я не жалуюсь.

– Так за чем задержка?

– Еще не все сказано.

Мария вздохнула.

– Так мне раздеваться или нет?

– Подожди минуту.

– В комнате не очень-то жарко. Какой бы маленькой я ни была, я не хочу все отморозить.

Она усмехнулась, пытаясь вызвать ответную усмешку. Он не улыбнулся.

– Давай поговорим о Болто, – повторил он.

– Болто, Болто, какое он имеет к тебе отношение?

– Большое. Это я попросил Болто договориться с тобой.

– Что? – Она смотрела на него расширенными от удивления глазами. – Ты? Ты попросил его?..

– Я, – подтвердил он, снова ухмыляясь. Она устало спросила:

– Какой уговор ты имеешь в виду?

– О Болто и твоем брате.

– Говори яснее. Я не понимаю.

– Ты разве не пообещала Болто, что подтвердишь под присягой, будто видела, как твой брат ссорился с младшим Бернсом?

– Вот как? – спросила она подозрительно.

– Именно так, – ответил мужчина. – Болто действовал по моему поручению. Ты ведь получила от него двадцать пять долларов?

– Получила.

– А он пообещал тебе еще, когда подтвердишь, что видела их ссору?

– Да, – сказала Мария. С дрожью в голосе она продолжала: – Мне холодно. Я залезу под одеяло. – Сняв юбку привычным движением, она пробежала по полу в трусиках и бюстгальтере и нырнула в кровать, натянув одеяло до подбородка. – Б-р-р-р-р, – вырвалось у нее.

– Тебе Болто рассказал, зачем все это нужно?

– Он сказал только, что это будет выгодное дельце, и что мой брат в нем участвует.

– А после смерти брата? Болто говорил тебе что-нибудь?

– Он сказал, что мой брат запутал все дело. Послушай, я замерзла. Иди сюда.

– А твое отношение к уговору не изменилось после смерти брата? – спросил он, направляясь к ней. Он снял свой плащ и положил его на кровать.

– Нет, – ответила она, – с чего это вдруг? Он покончил жизнь самоубийством. Так почему...

Мужчина ухмыльнулся.

– Хорошо, – сказал он. – Правильно думаешь.

– А как еще? – откликнулась Мария, задетая его ухмылкой. – Ведь уговор никак не связан со смертью Анибала.

– Никак, – согласился он. – А теперь забудь об этом, слышишь? Ты знаешь только, что твой брат и мальчишка Бернса поссорились, и все. Поняла? Если кто-нибудь спросит тебя – полицейские, репортеры, кто угодно, – ты говоришь только это.

– Кто этот мальчишка Бернса? – Он уже сидел на кровати. – Ты не собираешься раздеваться? – спросила она.

– Нет.

– Боже, я...

– Я не буду раздеваться.

– Ладно, – сказала она тихо. Потом взяла его руку и положила себе на грудь. – Кто этот мальчишка Бернса?

– Не важно. Он ругался с твоим братом.

– Да, да, понятно. – Она помолчала. – Они ведь не такие маленькие?

– Нет, – сказал он.

– Нет, – повторила она. – Не маленькие. Они помолчали. Он лег рядом с ней.

– Запомни, – сказал он снова. – Кто бы тебя ни спросил – полицейский или кто угодно.

– Я уже с одним полицейским говорила.

– С каким?

– Фамилии я не знаю. Симпатичный такой.

– Что ты ему рассказала?

– Ничего.

– А как же уговор?

– Болто предупредил, что надо ждать его сигнала. А до тех пор помалкивать. Этот полицейский... – Она нахмурилась.

– Что полицейский?

– Он сказал... он сказал, что Анибал, может, и не сам себя убил.

– А ты что ответила?

Мария пожала плечами.

– Что он, должно быть, покончил с собой. Разве нет?

– Конечно, да, – сказал мужчина. Он обнял ее крепче. – Мария...

– Нет. Подожди. Мой брат. Он... он не из-за этого уговора погиб? Ведь то, о чем мы с Болто договорились, не имеет... Я сказала – подожди!

– Я не хочу ждать.

– Он покончил с собой? – спросила она, пытаясь оттолкнуть его от себя.

– Да. Да, черт возьми, он покончил с собой!

– Тогда почему тебе надо, чтобы я врала полицейским? Может, моего брата убили? Может... О! Прекрати, мне больно!

– Заткни наконец глотку!

– Перестань! Перестань, пожалуйста, ты делаешь мне больно...

– Тогда заткнись и перестань ныть. Убили – не убили, какая разница? Что ты корчишь из себя, шлюха?

– Его убили, да? – спросила она. Боли теперь почти не было. – Кто убил его? Ты?

– Нет.

– Ты?

– Заткнись! Бога ради, заткнись!

– Ты убил моего брата? Если ты, я врать не буду. Если ты убил его ради своих делишек... – Неожиданно она почувствовала на щеке что-то теплое, но не придала этому значения и продолжала: – ...я сразу иду в полицию. Он, может, ничего собой не представлял, но он мой брат, и я не собираюсь врать...

На лице и на шее стало еще теплее. Она потрогала лицо, подняла руку и внимательно осмотрела ее. Когда она увидела кровь, глаза ее расширились от ужаса. «Он зарезал меня, – мелькнула у нее мысль, – Боже, он зарезал меня».

Мужчина, выгнувшись, оторвал свое тело от нее, в его правой руке она увидела нож с обнаженным лезвием. Он полоснул ее по груди, Мария отпрянула, но мужчина схватил ее за руку, вытащил из кровати и снова набросился на нее. Мария подняла руки, пытаясь защититься от ударов, но он продолжал полосовать ножом по рукам, плечам, ладоням. Она закричала, бросилась к двери и попыталась открыть замок, но израненные пальцы не слушались. Он рывком повернул ее к себе, отвел нож и всадил его со всей силы ей в живот чуть пониже грудной клетки. Мария стукнулась спиной о дверь, он ударил ножом по лицу и шее, а потом закричал:

– Тебе не придется врать ради меня, сука! Больше тебе вообще не придется говорить.

Он отбросил ее от двери, отпер замок, схватил плащ с кровати и остановился, уставившись на залитую кровью фигуру, которая была когда-то Марией Эрнандес, а затем с силой вонзил ей нож в грудь, не сомневаясь, что попал в сердце. Понаблюдав немного, как она оседает на пол, мужчина бросился прочь из комнаты.

Она лежала в луже собственной крови, в голове ее проносились мысли: «Он убил моего брата, а теперь вот убил и меня. Он убил брата из-за этого уговора, я должна была врать, что Бернс поругался с Анибалом, так велел Болто, он дал мне двадцать пять долларов и сказал, что даст еще, он убил брата».

И каким-то чудом она, голая, подползла к открытой двери, выползла в коридор, оставляя за собой кровавый след, и пока жизнь медленно оставляла ее, вытекая с кровью на коричневый пол, добралась до входной двери; она не кричала, потому что сил на крик не осталось, но, дотянувшись до ручки, сумела открыть парадное и упала ничком на тротуар.

Через полчаса ее обнаружил патрульный полицейский Альф Левин и немедленно вызвал «скорую помощь».

Глава 10

В ту ночь, когда зарезали Марию Эрнандес, в комнате следственного отдела было четверо полицейских.

За одним из столов пили кофе детективы Мейер и Уиллис. Детектив Бонджорно печатал отчет для хозяйственного отдела. Детектив Темпл сидел на телефоне.

– Не люблю кофе из автоматов, – сказал Мейер Уиллису.

У еврея Мейера был очень остроумный отец. И поскольку Мейер появился незапланированно, сыграла со старыми родителями злую шутку, немолодой отец тоже пошутил с сыном: он не мог придумать ничего остроумнее, чем дать сыну имя точно такое же, как фамилия, – Мейер. В те дни женщины рожали дома с повитухами, так что никакой роддом не торопил его давать имя ребенку. Отец Мейера помалкивал до обряда обрезания и сообщил имя ребенка в самый момент совершения операции, отчего у мальчика ненароком едва не отхватили лишнего.

К счастью, Мейер Мейер сохранил свою мужскую силу.

Такое имя, как Мейер Манер, – нелегкая ноша, особенно если живешь в районе, где мальчишки готовы перерезать тебе глотку только за то, что у тебя голубые глаза. Это кажется чудом, но, несмотря на имя Мейер Мейер и неудачу с цветом глаз, которые по несчастливой случайности оказались голубыми, он выжил. Свое выживание он сам объяснял исключительным терпением. Мейер Мейер был самым терпеливым человеком в мире. Но когда несешь ношу двойного имени, воспитываешься в ортодоксальной еврейской семье и избрал терпение своим кредо, потерь не миновать. Мейер Мейер, которому не стукнуло еще и тридцати восьми, был лыс, как бильярдный шар.

– Это по вкусу и на кофе-то непохоже, – продолжал Мейер Мейер.

– Нет? А на что же это похоже? – спросил Уиллис, прихлебывая из чашки.

– Если хочешь знать, то по вкусу это напоминает картон. Не пойми меня неправильно. Я люблю картон. Моя жена часто дает мне его на ужин. Она где-то достала несколько прекрасных рецептов.

– Должно быть, у моей жены, – вмешался в разговор Темпл.

– Да, – сказал Мейер, – жены часто обмениваются рецептами. Но я бы не хотел, чтобы у вас создалось впечатление, будто я имею что-то против картона. Ничего подобного. Должен честно признаться, что вкус картона любим гурманами всего мира.

– Тогда что же тебе не нравится в кофе? – спросил улыбаясь Уиллис.

– Несбывшиеся надежды, – терпеливо ответил Мейер.

– Не понимаю, – сказал Уиллис.

– Видишь ли, Хэл, когда моя жена собирается кормить меня ужином, я ожидаю вкус картона. Мы женаты уже, да хранит ее Господь, двенадцать лет, и она "и разу еще не обманула моих ожиданий. Я ожидал вкус картона и всегда получал именно такую пищу. Но когда я заказываю кофе в местном кафетерии, мои вкусовые рецепторы предвосхищают кофе.

– Ну и что?

– А то, что разочарование после больших надежд почти невыносимо. Я заказывал кофе, а вынужден вить картон.

– Кто же вынуждает тебя?

– По правде говоря, – сказал Мейер, – я начинаю забывать вкус настоящего кофе. Теперь все, что я ни ем, имеет вкус картона. Грустно.

– Слезы душат, – поддакнул Темпл.

– Бывают, конечно, утешения, – сказал Мейер устало.

– И какие же? – спросил Уиллис, все еще улыбаясь.

– У одного из моих друзей жена взяла за правило готовить так, что все блюда имеют вкус опилок. – Уиллис громко засмеялся, Мейер хмыкнул и пожал плечами. – Я думаю, что картон все же лучше опилок.

– Вам следует иногда меняться женами, – посоветовал Темпл. – Все не так скучно.

– Ты имеешь в виду только еду? – спросил Мейер.

– А что же еще?

– Зная твой грязный язык... – начал Мейер, но в это время на столе Темпла зазвонил телефон. Темпл снял трубку.

– Восемьдесят седьмой участок, – сказал он, – детектив Темпл. – Угу. Хорошо, я пошлю людей. Договорились. – Он повесил трубку. – Порезали человека на Южной Четырнадцатой, Левин уже вызвал «скорую». Мейер, Хэл, хотите поехать?

Мейер пошел к вешалке и стал натягивать на себя пальто.

– Отчего так происходит, – поинтересовался он, – что мне всегда выпадает ехать, когда на улице лютый холод?

– Какая больница? – спросил Уиллис.

– Городская, – сказал Темпл. – Позвони потом, хорошо? Похоже, дело серьезное.

– Почему так?

– Боюсь, что это убийство.

* * *

Мейер никогда не любил запаха больниц. Его мать умерла в больнице от рака, и он никогда не забудет ее искаженного болью лица, не забудет запаха болезни и смерти, засевшего в ноздрях навсегда.

Врачей он тоже не любил. Его неприязнь к врачам, возможно, была связана с тем, что злокачественную опухоль у его матери первоначально приняли за жировую кисту. Но кроме этого, он находил врачей невыносимо самовлюбленными и неоправданно многозначительными. Образование Мейер уважал. Он сам окончил колледж, а уж потом судьба забросила его в полицию. Врач, по его представлению, был выпускником колледжа, получившим степень доктора. А степень доктора – это просто четыре года дополнительной учебы. Учеба, которая требовалась врачу, чтобы начать собственную практику, была сродни профессиональной подготовке любого человека к любой успешной работе. Мейер никак не мог понять, почему врач должен чувствовать себя выше, скажем, специалиста по рекламе.

По его предположению, это было связано с выживанием – ведь врач, как считалось, держит жизнь людей в своих руках. Мейеру казалось, что врачи очень точно назвали свою деятельность врачебной практикой. По мнению Мейера, они только и делали, что практиковались. Так что пока врачи не достигнут совершенства, он, Мейер, будет держаться от них подальше.

К сожалению, врач-интерн, в руках которого находилась жизнь Марии Эрнандес, не изменил мнения Мейера о врачах.

Это был молодой высокий блондин с короткой стрижкой. Кареглазый, с правильными чертами лица, он хорошо выглядел в своем чистом белом халате. Еще он выглядел испуганным. Блондин, наверное, видел расчлененные трупы во время учебы на медицинском факультете, но в его практике Мария Эрнандес была первым живым человеком, которого так изуродовали. Он стоял в больничном коридоре, нервно затягиваясь сигаретой, и отвечал на вопросы Мейера и Уиллиса.

– В каком она сейчас состоянии? – спросил Уиллис.

– В критическом, – ответил врач.

– Сколько она еще продержится?

– Это... это трудно сказать. Она ужасно порезана. Нам... нам удалось остановить кровотечение, но она потеряла слишком много крови еще до того, как попала сюда. – Врач сглотнул слюну. – Трудно сказать.

– Нам можно поговорить с ней, доктор Фредерикс? – спросил Мейер.

– Нет... не думаю.

– Она может говорить?

– Я... я не знаю.

– Ради бога, возьмите себя в руки! – раздраженно произнес Мейер.

– Простите, не понял, – сказал Фредерикс.

– Если вас тошнит, сходите в туалет и возвращайтесь, тогда и поговорим.

– Что?

– Послушайте меня, – терпеливо начал Мейер. – Я знаю, что вы отвечаете за большую сверкающую больницу, и, возможно, вы лучший в мире хирург, так что пуэрториканкская девчонка, заливающая кровью ваш чистый пол, всего лишь досадное неудобство. Но...

– Я не говорил...

– Но, – продолжал Мейер, – случилось так, что кто-то изрезал эту девчонку, и нам надо найти этого человека, чтобы такое не повторилось вновь и, кстати, чтобы не доставлять вам новых неудобств. Заявление умирающего – правомочное доказательство. Если человек делает заявление, когда у него нет надежды выжить, суды считаются с этим. Скажите мне честно, девушка будет жить?

Фредерикс удрученно молчал.

– Будет?

– Не думаю.

– Тогда можно с ней поговорить?

– Я должен проверить.

– Так будьте добры, ради всего святого, идите и проверьте.

– Да. Да. Сейчас. Вы понимаете, что не я за это отвечаю. Я не могу дать разрешения на допрос девушки без указания...

– Идите же, наконец, – попросил Мейер. – Проверьте. И побыстрее.

– Да, – сказал Фредерикс и быстро пошел по коридору.

– А ты знаешь, какие вопросы мы должны ей задать? – спросил Уиллис. – Чтобы суд принял ее показания?

– Думаю, что знаю. Хочешь потренироваться?

– Неплохо бы. Кстати, нам понадобится и стенографист.

– Все зависит от того, сколько у нас времени. Может, в больнице найдется свободная секретарша. Чтобы вызвать полицейского стенографиста...

– Ты прав, на это времени нет. Надо спросить Фредерикса, кто у них может стенографировать. А подписать показания она сможет?

– Не знаю. Так что насчет вопросов?

– Сначала имя и адрес, – сказал Уиллис.

– Да. Затем: «Понимаете ли вы, что умираете?»

– Верно, – согласился Уиллис. – Что дальше?

– Боже, знал бы ты, как я это ненавижу, – сказал Мейер.

– Видимо, что-то вроде: «Надеетесь ли вы поправиться?»

– Нет, не так. «Осознаете ли вы, что у вас не осталось никаких надежд на выздоровление?» – Мейер покачал головой. – Боже, как я ненавижу это.

– А затем рутинный вопрос: «Хотите ли вы сделать правдивое заявление о том, как получили ранение?» Кажется, все.

– Да, – ответил Мейер, – Боже, бедная девчонка...

Оба замолчали. До них доносились больничные шумы, похожие на биение громадного сердца. Вскоре послышались торопливые шаги по коридору.

– А вот и Фредерикс, – сказал Уиллис. К ним подошел доктор Фредерикс. Лицо его заливал пот, халат был помят и испачкан кровью.

– Ну что? – спросил Мейер. – Получили разрешение?

– Это уже не важно, – сказал Фредерикс.

– То есть?

– Она умерла.

Глава 11

Поскольку комната, в которой Мария Эрнандес устроила роковое свидание с неизвестным или неизвестными, была последним несомненным местом пребывания убийцы, полиция подвергла ее особенно тщательному обследованию.

Обследование было планомерным. Сотрудники лаборатории криминалистики, заполнившие комнату, воображение свое не напрягали. Их интересовало только то, что могло вывести на убийцу. Эти люди искали факты. После осмотра и фотографирования комнаты они приступили к делу, а дело было медленным и трудоемким.

Сначала, конечно, поиски отпечатков пальцев.

Отпечатки пальцев бывают трех типов:

1) невидимые – их тем не менее иногда можно обнаружить невооруженным глазом, но только на гладкой поверхности и если источник света непрямой;

2) видимые – они становятся заметными только из-за неряшливости преступника: человек аккуратный постарается не испачкать руки грязью или кровью;

3) отчетливые – эти остаются на пластичных материалах вроде мастики, воска, смолы, глины или внутренней стороны банановой кожуры.

Естественно, что лучше всего иметь дело с видимыми и отчетливыми отпечатками пальцев. По крайней мере, их гораздо легче обнаружить. Но поскольку отпечатки пальцев оставляют по оплошности и не задумываясь, человек, их оставляющий, не заботится о том, чтобы экспертам было легко работать. Большинство отпечатков невидимые, и поэтому их надо сначала проявить с помощью тонко размолотых порошков, а потом уж фотографировать и переносить на контрастный фон. Все это требует времени. У криминалистов время есть, но и невидимых отпечатков тоже хватает. Комнату, в которой зарезали Марию Эрнандес, часто посещали мужчины. Медленно и терпеливо лабораторные эксперты посыпали различные предметы порошком, фотографировали, переносили на контрастный фон, и в конце концов обнаружили, что десять человек оставили в комнате ясные невидимые отпечатки пальцев.

Они не знали, что среди этих людей убийцы Марии Эрнандес нет. Откуда им было знать, что убийца Марии не снимал перчаток до того момента, как забрался к ней в постель? Они этого знать не могли и поэтому передали все отпечатки детективам, которые проверили их по полицейской картотеке, а затем занялись кропотливым поиском возможных убийц, у каждого из которых было наготове вполне правдивое алиби. Часть отпечатков оставили люди, никогда не имевшие дел с полицией. В картотеке их отпечатков не было, и этих людей на допросы, естественно, вызвать не могли.

Эксперты знали назначение комнаты, где совершилось убийство, и поэтому не удивились, обнаружив много следов голых ног, особенно в пыльных углах возле кровати. К сожалению, полиция не хранит отпечатки ног преступников. Найденные отпечатки ног отложили в сторону на случай, если они вдруг понадобятся для изобличения убийцы. Один из таких следов, вполне естественно, принадлежал Марии Эрнандес.

Следов обуви, сколько-нибудь полезных для работы, в комнате не обнаружили.

Зато на залитых кровью простынях нашли много волос, как с головы, так и с лобка. Обнаружили и пятна спермы. Одеяло, лежавшее на кровати, пропылесосили, пыль собрали на лист пергамента. Потом пыль тщательно проанализировали – ничего интересного.

В комнате нашли единственную вещь, возможно, представляющую ценность.

Перо птицы.

Вся эта работа может кому-то показаться очень простой и необременительной, особенно если учесть, что весь улов состоял из жалкого перышка, дюжины отпечатков пальцев, отпечатков ног, нескольких волосков, пятен крови и семени.

Как вы думаете, сколько времени заняла обработка всех этих материалов?

Пятно семени выглядит миниатюрной географической картой, на ощупь оно похоже на крахмальное пятно. К сожалению, для идентификации семени внешнего осмотра недостаточно.

Сначала пятно следует упаковать, причем так, чтобы избежать трения, поскольку эти пятна очень хрупки и легко разлетаются на миниатюрные, не пригодные для анализа кусочки. Трение к тому же может повредить сперматозоиды. Другими словами, кусок ткани с пятном нельзя просто свернуть и бросить в сумку. Его необходимо упаковать так, чтобы к нему ничего не прикасалось, а это требует времени.

Когда пятно доставляют в лабораторию, начинается настоящее исследование.

Первый микрохимический анализ носит название флорентийской реакции: небольшую часть семени помещают в раствор, содержащий йодид калия и кристаллический йод. Этот тест позволяет определить только то, что семя, в принципе, может присутствовать в пробе. Коричневые ромбовидные флорентийские кристаллы, обнаруженные под микроскопом, подтвердили такую возможность. Похожие кристаллы образуются, однако, и при реакции со слизью и слюной, так что анализ этот не решающий. Пришлось провести и второй анализ – так называемую реакцию Пуранена.

Реактив Пуранена, которым обработали экстракт пятна с добавкой небольшого количества соли, состоит из пятипроцентного раствора 2,4 == динитро = 1 = нафтол = 7 == сульфокислоты. Экстракт пятна, соль и раствор поместили в пробирку и поставили ее на несколько часов в холодильник. На донышке пробирки появился желтоватый осадок спермина-флавианата. Его изучили под микроскопом и обнаружили крестообразные кристаллы, характерные для семенной жидкости.

Дальнейшие микроскопические исследования помогли найти и сами сперматозоиды. Сохранность пятна избавила исследователей от более сложных и дорогостоящих анализов.

Вот что делали в лаборатории с одним только пятном. На это ушла большая часть дня. Ничего волнующего в этой работе не было. Это вам не поиск новых бактерий или лекарства от рака. Криминалисты просто искали факты, которые могли бы вывести следствие на убийцу Марии Эрнандес, а в будущем и уличить подозреваемого.

И если эксперты посвятили многие часы смерти наркоманки, то другой человек посвятил не меньше времени жизни наркомана.

Этот наркоман оказался его сыном.

Сначала он решил умыть руки. Ему казалось, что все это просто злая шутка. Мой сын наркоман? – спрашивал он себя. – Мой сын? Отпечатки его пальцев на предполагаемом орудии убийства? Нет, отвечал он себе, это ложь, ложь от начала и до конца. Он найдет ее, вытащит на свет Божий и раздавит гадину. Он расскажет сыну об этой лжи, и вместе они справятся с нею.

Он все рассказал своему сыну, но сын еще не успел ответить, а он уже знал, что тот наркоман и что первая часть лжи оказалась правдой. Для другого человека такая новость могла оказаться не столь сокрушительной. Но Бернс, который ненавидел преступность и презирал подонков, Бернс вдруг узнал, что его собственный сын – подонок, замешанный в преступлении. И вот они сошлись лицом к лицу в тихой гостиной, Бернс говорил логично и разумно, Бернс обрисовал положение своему сыну, ни разу не позволив презрению выйти наружу, ни разу не повысив голос на преступного подонка.

Инстинкт, который вырабатывался в нем годами и стал частью его натуры, подсказывал ему выбросить этого подонка на улицу.

Но был и более глубокий инстинкт, идущий от костров каменного века, когда мужчины защищали своих сыновей от мрака и тьмы, этот инстинкт жил в крови Питера Бернса, и Бернс мог думать только одно: «Он мой сын».

И поэтому он говорил ровно и спокойно, взорвавшись только раз или два, и то от нетерпения, не позволяя презрению затуманить его разум.

Его сын – наркоман.

Необратимо и непоправимо: его сын – наркоман. Звонивший сказал правду.

Вторая часть лжи тоже оказалась правдой. Бернс сравнил отпечатки пальцев сына с теми, что обнаружили на шприце, и они совпали. Он никому в отделе не сказал об этом, отчего испытывал чувство вины.

Ложь, таким образом, оказалась совсем не ложью.

Началось все с двойной лжи, а обернулось неопровержимой правдой.

А как насчет остального? Была у Ларри с Эрнандесом ссора в день смерти или нет? А если была, то что из этого следует? А следует то, что Ларри Бернс убил Анибала Эрнандеса.

Бернс не мог поверить в это.

Его сын стал наркоманом, он не мог до конца понять это и, наверное, никогда не сможет – но он твердо знал, что его сын не убийца.

И вот теперь, в четверг, 21 декабря, он сидел и ждал второго звонка того человека. А тут еще новая смерть, убийство сестры Анибала. Он ждал весь день, но никто не позвонил; домой ему возвращаться не хотелось.

Он любил свой дом, но теперь его дом покинула радость. Харриет встретила мужа в прихожей, взяла у него шляпу, а потом вдруг упала в его объятия и разрыдалась, уткнувшись ему в плечо. Он попытался вспомнить, когда она рыдала вот так в последний раз, кажется, очень давно; единственное, что он вспомнил, – это какие-то неприятности, связанные с выпускным балом и корсетом, то были серьезные проблемы для восемнадцатилетней девушки. Харриет сейчас далеко не восемнадцать. Ее собственному сыну уже почти восемнадцать, и его проблемы не имеют ничего общего с выпускными балами и с корсетами.

– Как он? – спросил Бернс.

– Плохо, – ответила Харриет.

– Что сказал Джонни?

– Он дал ему какой-то заменитель. Но он только врач, Питер. Он сказал, что он только врач и что мальчик должен сам захотеть избавиться от дурной привычки. Питер, как это могло случиться?

– Не знаю, – сказал Бернс.

– Я думала, что это бывает только с детьми из трущоб и теми, кто живет в неблагополучных семьях и не знает родительской любви. Как это могло произойти с Ларри?

Бернс повторил «не знаю», мысленно проклиная работу, которая не позволяла ему проводить достаточно времени с единственным сыном. Но он был слишком честен, чтобы сваливать все на работу, он напомнил себе, что у других мужчин тоже хватает работы, но их сыновья наркоманами не становятся. И, тяжело ступая, он пошел на второй этаж в комнату сына. Чувство собственной вины мешалось у него с отвращением. Его сын – наркоман. Слово мерцало в голове, словно неоновая реклама: НАРКОМАН. Наркоман. НАРКОМАН. Наркоман. Он постучал в дверь.

– Ларри?

– Папа? Открой, прошу тебя. Ради Бога, открой.

Бернс полез в карман и вынул связку ключей. За всю жизнь он всего один раз запирал сына в комнате. Мальчик тогда разбил витрину бейсбольным мячом и наотрез отказался уплатить из собственных карманных денег. Бернс сказал сыну, что вычтет эту сумму из денег, которые идут на его питание, и что кормить его перестанут сегодня же. Он отвел сына в комнату и запер там; Ларри капитулировал в тот же вечер, вскоре после ужина. В то время этот случай не казался чем-то серьезным. А сейчас, откажись Ларри платить за разбитую витрину, Бернс, конечно, не лишил бы его еды. Тогда Бернс думал, что учит сына уважать чужую собственность и деньги. Но теперь, оглядываясь в прошлое, он склонен был считать свой давний поступок ошибкой. Может, наказав сына таким образом, он убил сыновью любовь? Может, Ларри решил, что его не любят в родном доме? Может, Ларри не мог простить отцу, что тот принял сторону хозяина магазина, а не собственного сына?

Что же делать? Консультироваться с психологом всякий раз, прежде чем что-то сказать или сделать? И сколько было других случаев, незаметных, не очень значительных самих по себе, которые накапливались годами, чтобы превратиться в силу, толкнувшую сына к наркотикам? Сколько их было и за какие из них можно винить отца? Неужели он плохой отец? Разве не любил он своего сына, не желал ему добра, не старался вырастить из него порядочного человека?

Что же делать, что же теперь делать?

Он отпер дверь и вошел в комнату.

Ларри стоял у кровати со стиснутыми кулаками.

– Почему меня держат в тюрьме? – закричал он.

– Ты не в тюрьме, – спокойно ответил Бернс.

– Нет? Тогда почему запирают дверь? Что я преступник?

– С юридической точки зрения – да.

– Пап, послушай, не надо со мной в игрушки играть. У меня сегодня нет настроения.

– Полицейский обнаружил у тебя шприц. Это нарушение закона. Он же нашел у тебя в шкафу одну восьмую унции героина, это тоже нарушение. Поэтому ты, конечно, преступник, а я стараюсь помочь тебе – так что ты бы лучше помолчал, Ларри.

– Не затыкай мне рот. Что за дерьмо дал мне твой друг?

– Кто?

– Твой великий друг. Знаменитый медик. Он, наверно, в жизни не видел настоящего наркомана. Зачем ты его притащил? С чего ты решил, что он мне нужен? Я же сказал тебе, что смогу бросить сам, когда захочу. Зачем ты его вызвал? Ненавижу этого сукина сына.

– Он когда-то помог тебе появиться на свет, Ларри.

– И что я должен делать? Медаль ему на грудь повесить? Ему же за это заплатили, верно?

– Он наш друг, Ларри.

– Тогда зачем он советовал запереть меня в комнате?

– Потому что он не хочет, чтобы ты уходил из дома. Ты болен.

– Надо же, я болен! Ладно, пусть болен. Только оставьте меня в покое. Я же сказал тебе, что сам брошу. Что я должен сделать, чтобы доказать тебе это?

– Ты, Ларри, законченный наркоман, – тихо сказал Бернс.

– Наркоман, наркоман, наркоман, заладили одно и то же! Неужели вы с вашим великим медиком ничего другого не знаете? Боже, зачем ты послал мне такого отца?

– Мне неприятно разочаровывать тебя, Ларри.

– Началось. Сейчас нам покажут пьесу о несчастном отце! Я это с восьми лет в кино смотрю. Прекрати, пап, меня этим не разжалобишь.

– Я и не хочу разжалобить тебя, – сказал Бернс. – Я хочу тебя вылечить.

– Как? С помощью того дерьма, которое мне дал твой друг? Кстати, что это за дерьмо?

– Какой-то заменитель наркотика.

– Да? Он совершенно не действует. Я чувствую себя так же, как и раньше. Зря бросаешь деньги на ветер. Послушай, ты действительно хочешь помочь мне вылечиться?

– Ты знаешь, что хочу.

– Тогда найди мне немного героина. У вас в участке его наверняка полно. Или вот что – отдай мне ту порцию, которую ты взял из моего шкафа.

– Нет.

– Почему нет? Ты же, черт бы тебя побрал, сам сказал, что хочешь помочь мне! Тогда почему не помогаешь? Не хочешь?

– Хочу.

– Тогда достань героин.

– Нет.

– Ты сукин сын, – сказал Ларри и неожиданно заплакал. – Почему ты не хочешь мне помочь? Иди вон! Вон отсюда, сволочь... – Тело Ларри затряслось в рыданиях.

– Ларри...

– Пошел вон!

– Сын...

– Не называй меня сыном! Какой я тебе сын? Ты просто боишься потерять свою денежную работенку из-за того, что я наркоман.

– Это неправда, Ларри.

– Это правда! Ты до смерти напуган, что кто-нибудь узнает о моей привычке и об отпечатках пальцев на том шприце! Ладно, гадина, ладно, дай мне только добраться до телефона.

– Пока ты не вылечишься, к телефону тебя не подпустят.

– Это ты так думаешь! Когда я доберусь до телефона, я позвоню в газеты и все им расскажу. Как тебе это понравится? Как? Как тебе это понравится? Отдай лучше мою порцию героина.

– Ты не получишь героина. И к телефону тебя никто не пустит. Так что успокойся, сын.

– Я не хочу успокаиваться! – заорал Ларри. – Не могу. Послушай, ты! Послушай! – Он стоял напротив отца и указательным пальцем вытянутой руки водил перед его лицом. – Ты, послушай! Мне нужен героин, понимаешь? Достань мне его где хочешь! Слышишь?

– Слышу. Ты не получишь героина. Если хочешь, я снова вызову Джона.

– Я не хочу больше видеть этого ублюдка!

– Он будет лечить тебя до полного выздоровления.

– От чего он будет меня лечить? Неужели до тебя не доходит, что я не болен? Что он собирается лечить?

– Если ты не болен, зачем тебе укол героина?

– Чтобы прекратить, урод ты вонючий!

– Что прекратить?

– Неужели тебе надо объяснять все до мелочей? Ты что, дурак, что ли? Я думал, в полицию берут только сообразительных людей!

– Я вызову Джонни, – сказал Бернс. Он повернулся и пошел к двери.

– Нет! – надрывался Ларри. – Не хочу его больше видеть! Все! Не хочу! Все!

– Он может снять боль.

– Какую боль? Не говори мне о боли. Что ты о ней знаешь? За всю твою идиотскую жизнь ты не испытал и половины моей боли. Мне восемнадцать, но я уже знаю о боли больше, чем ты. Так что не говори мне об этом. Ты не знаешь, что такое боль, ублюдок.

– Ларри, ты хочешь, чтобы я тебе врезал? – тихо спросил Бернс.

– Что? Что? Ты хочешь ударить меня? Валяй. Ты сильный, ударь, только чего ты добьешься? Ты хочешь кулаками избавить меня от этого?

– От чего – от этого?

– От чего, от чего, не знаю, от чего! Ты хитрый ублюдок. Ты ждешь, чтобы я сказал, будто я болен? Ты хочешь, чтобы я сказал, будто стал законченным наркоманом. Я знаю. Так вот, это не так!

– Я не жду от тебя никаких слов.

– Нет? Тогда валяй, бей меня. Пусть наш дом станет полицейским участком, бей меня. Я сопротивляться не буду. Ты можешь...

Он неожиданно замолчал и схватился за живот. Потом согнулся и застыл в таком положении. Бернс беспомощно смотрел на него.

– Ларри...

– Ш-ш-ш, – прошептал Ларри.

– Что, сын?

– Ш-ш-ш-, ш-ш-ш. – Он стоял, раскачиваясь на каблуках и держась за живот, потом поднял голову, по лицу ручьями текли слезы. – Папа, я болен, я очень болен.

Бернс подошел к нему и обнял за плечи. Он хотел сказать что-нибудь утешительное, но в голову ничего не приходило.

– Папа, прошу тебя, пожалуйста. Пожалуйста, достань мне чего-нибудь. Папа, пожалуйста, я очень болен, мне необходимо вмазаться. Пожалуйста, папа, умоляю тебя, достань мне чего-нибудь. Достань мне чуточку чего-нибудь, чтобы прекратить это. Пожалуйста. Никогда в жизни больше ни о чем тебя не попрошу. Я уйду из дома, сделаю все, что захочешь. Если ты любишь меня, достань хоть чего-нибудь.

– Я позвоню Джонни, – сказал Бернс.

– Нет, папа, пожалуйста, не надо, его средство мне совсем не помогло, не надо.

– Он даст тебе что-нибудь еще.

– Нет, прошу тебя, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

– Ларри, сынок...

– Папа, если ты любишь меня...

– Я люблю тебя, Ларри.

Бернс крепко схватил сына за плечо. У него самого на глазах выступили слезы. Ларри била дрожь, он сказал:

– Мне надо в ванную. Мне надо... Пап, помоги мне, помоги мне.

Бернс отвел сына в ванную, там Ларри стало плохо. У лестницы внизу стояла, скрестив руки, Харриет. Через несколько минут ее муж и сын вернулись в комнату Ларри, потом Бернс вышел, запер дверь снаружи и спустился к жене.

– Позвони Джонни, – сказал он. – Попроси его приехать немедленно.

Харриет колебалась, глядя на Бернса.

– Он очень болен, Харриет. Он действительно очень болен.

Харриет чутьем жены и матери поняла, что Бернс хотел сказать совсем не это. Она кивнула и пошла к телефону.

* * *

Львы бесновались.

Может, они проголодались, подумал Карелла. Может, им на ужин нужен толстый детектив. Жаль, что я не толстый, но кто знает – если львы не очень разборчивы, то их, возможно, устроит и тощий детектив.

Уж я-то определенно детектив тощий.

Я ошиваюсь вокруг этого здания с двух часов дня и жду человека по имени Болто, которого никогда в жизни не видел. Я торчу тут, а львы все рычат внутри, и уже 16.37, а мой милый друг Болто или кто-то, хотя бы отдаленно похожий на милого друга Болто, так пока и не появился. И даже если он появится, то может оказаться, что он мелкая сошка. И единственным утешением будет, что он толкач, а толкача всегда неплохо сцапать. Но в деле Эрнандеса он, может быть, и не замешан, хотя, кажется, к нему перешла часть клиентов. Господи, а что они сделали с девушкой! Неужели из-за брата?

Что? Что?

Что прячется за этим сомнительным самоубийством?

Очень уж похоже на инсценировку самоубийства, но, очевидно, тот, кто убил мальчишку, понимал это и хотел, чтобы мы знали, что это не самоубийство! Он хотел, чтобы мы копнули поглубже и выяснили, что имеем дело с убийством. Но почему? И отпечатки чьих пальцев остались на том шприце? Может, они принадлежат этому типу Болто, которого я жду, паршивому мелкому толкачу, на которого еще не завели уголовного досье? Если это его отпечатки, то станет ли все на свои места, как только мы его поймаем? И не он ли зверски зарезал девушку? Или же это два совершенно независимых события? Профессиональный риск в жизни проститутки, случайность, никак не связанная со смертью ее брата?

Знает ли Болто ответы на эти вопросы?

И если вы знаете ответы, мистер Болто, или просто Болто (я ведь так и не знаю, имя это или фамилия, судя по всему, вы работали на нашем участке очень осмотрительно), то где вы сейчас, черт бы вас побрал?

Ты и раньше действовал на нашем участке, Болто?

Или же клиенты Анибала Эрнандеса перешли к тебе по наследству? Может, поэтому ты и убил его?

Насколько широко поставлено было дело у Эрнандеса? Клинг обегал весь участок и с трудом обнаружил всего лишь горсточку прежних его клиентов. Он был мелким толкачом, его доходов едва хватало на то, чтобы зарабатывать самому себе на порцию героина. Так может ли такой пустяк стать поводом для убийства? Неужели людей убивают ни за грош?

Да, конечно, порой убивают и ради горсти мелких монет. Но дело Эрнандеса было иного, не материального свойства. И если парнишку убили, то почему, черт возьми, убийца сделал все возможное, чтобы показать всем, будто это убийство?

Видимо, убийца знал, что смерть от передозировки наркотика можно принять за самоубийство. Оставь он тело на койке со шприцем, то весьма вероятно, что был бы вынесен вердикт о самоубийстве. Патологоанатом исследовал бы труп и сказал: «Смерть наступила из-за передозировки наркотика». Он и в самом деле так сказал. Анибала Эрнандеса списали бы как беспечного наркомана. Но убийца обвязал веревкой шею жертвы уже после смерти мальчишки, и он, конечно, знал, что это вызовет подозрение. Он определенно хотел, чтобы у полиции возникли подозрения в убийстве.

Почему?

– И где Болто?

Карелла вынул из кармана пакет с арахисом, бросил в рот орешек. Одет он был в серые вельветовые брюки, серую замшевую куртку, черные мокасины и красные носки. С носками вышла промашка. Он понял это сразу, как только вышел из дома. Носки привлекали внимание, словно рождественская елка, кстати, а что он подарит Тедди на Рождество? Он видел прекрасные пижамы за двадцать пять долларов, но ведь Тедди убьет его, если он потратит столько денег. И все же пижама очень пошла бы ей, ей вообще все идет, и почему, в конце концов, мужчина не может потратить двадцать пять долларов на любимую женщину? Она сказала, что ей достаточно и его любви, что он сам – лучший рождественский подарок в ее жизни и что любая покупка дороже пятнадцати долларов лишена смысла для женщины, у которой уже есть лучший в мире подарок. После этих слов он крепко прижал ее к себе, но, черт возьми, – он снова представил эту пижаму на ней, – почему ему нельзя потратить на нее еще десять долларов? Сколько людей выбрасывают каждый день на ветер по десять долларов, даже не задумываясь?

Карелла бросил в рот еще один орешек.

Где Болто?

Наверное, покупает рождественские подарки, подумал Карелла. Интересно, у толкачей тоже есть жены и матери? Конечно, есть. И они, конечно, как и все люди, дарят подарки, ходят на крестины, свадьбы и похороны. Так что вполне возможно, что Болто сейчас покупает рождественские подарки. Я и сам с большим удовольствием сейчас ходил бы по магазинам, а не жевал бы пересохший арахис неподалеку от львиных клеток. К тому же мне не нравится работать на территории чужого участка. Это, конечно, бзик, и я чокнутый полицейский, но ничего нет лучше дома, а этот парк принадлежит двум соседним участкам, а не восемьдесят седьмому, и от этого я психую еще больше, съешь лучше еще один орех, идиот.

Я жду тебя, Болто.

Страсть как хочется познакомиться с тобой, Болто. Я так много слышал о тебе, что мне кажется, будто я с тобой уже знаком, и ведь правда, сколько можно откладывать нашу встречу? Я жду тебя, Болто. Я совсем замерз. Вот было бы здорово войти в здание, посмотреть на львов – почему это они вдруг замолчали? – и погреться около клеток, а не стоять здесь в красных носках, синея от холода. Так как же, Болто? Дай отдохнуть ногам. Может, у тебя найдется десять центов бедному детективу на чашечку кофе? Знал бы ты, как я мечтаю о чашке горячего кофе!

Держу пари, Болто, что ты сейчас пьешь кофе в буфете какого-нибудь универмага. Держу пари, ты и не подозреваешь, что я жду тебя здесь.

Черт возьми, я и вправду надеюсь, что ты не подозреваешь о том, кто тебя ждет.

Карелла раздавил скорлупу очередного ореха и мельком взглянул на молодого парнишку, вышедшего из-за угла здания. Парнишка тоже посмотрел на Кареллу и прошел мимо. Карелла, казалось, не обращал на него внимания, продолжая с идиотской беззаботностью грызть свои орехи. Потом посмотрел на часы. Расколол еще один орех и опять посмотрел на часы.

Через три минуты парень вернулся. Ему было не больше девятнадцати. Ходил он быстро, по-птичьи. На нем была спортивная куртка с поднятым от ветра воротником и старые серые брюки из шерстяной фланели. На непокрытой голове развевались светлые волосы. Он снова взглянул на Кареллу и остановился возле летних клеток для львов. Карелла увлеченно щелкал орехи. На парнишку он вообще не обращал внимания, но из поля зрения не выпускал.

Теперь парень стал ходить взад-вперед. Он посмотрел на руку и, видимо, только тогда сообразил, что часов там нет. Он скорчил гримасу, посмотрел на дорожку и снова стал ходить взад-вперед около клеток. Карелла продолжал есть орехи.

Парнишка вдруг остановился, постоял секунду в нерешительности и направился к сидящему Карелле.

– Эй, мистер, – сказал он, – вы не знаете, который час?

– Секундочку, – ответил Карелла. Он расколол орех, кинул ядро в рот, скорлупу положил в маленькую кучку, образовавшуюся на скамейке, отряхнул руки и только затем поглядел на часы. – Без четверти пять.

– Спасибо. – Парнишка еще раз посмотрел на дорожку, потом повернулся к Карелле и с минуту молча изучал его. – Ну и мороз, – вымолвил он наконец.

– Да, – откликнулся Карелла. – Хочешь орехов?

– Чего? Нет, спасибо.

– Зря, – сказал Карелла. – Дают энергию и тепло.

– Нет, – повторил парень, – спасибо. – Он снова уставился на Кареллу. – Не возражаешь, если я сяду?

– Скамейка общественная, – сказал Карелла, пожав плечами.

Парнишка сел, держа руки в карманах. Он смотрел, как Карелла ест орехи.

– Ты что, голубей кормить сюда пришел?

– Я? – спросил Карелла.

– Да, ты.

Карелла повернулся к парнишке.

– А тебе какое дело?

– Так, любопытно, – объяснил парнишка.

– Слушай, – сказал Карелла, – если тебе нечего здесь делать, иди погуляй в другом месте. Что-то слишком много вопросов задаешь.

Парень долго обдумывал услышанное.

– Это почему? – наконец произнес он. – Есть дело, так и скажи.

– С моими делами я сам разберусь, – сказал Карелла. – Не зарывайся, малыш, а то зубов недосчитаешься.

– Чего ты обижаешься? Я только хотел выяснить... – Он резко замолчал.

– И не пытайся, малыш, – посоветовал Карелла. – Лучше помалкивай. Если у тебя здесь дело, держи это при себе. Никогда не знаешь, кто тебя может услышать.

– А-а, я сразу не сообразил. – Парень посмотрел налево и направо. – Да тут никого нет.

– Это верно, – ответил Карелла.

Парень по-прежнему колебался. Карелла был полностью поглощен орехами.

– Слушай, мы здесь вроде по одному делу, а?

– Смотря по какому делу здесь ты, – сказал Карелла.

– Перестань, все ты отлично понимаешь.

– Я пришел сюда подышать свежим воздухом и поесть орехов, – разъяснил Карелла.

– Само собой.

– А ты здесь зачем?

– Сначала ты скажи, – не сдавался парень.

– Ты ведь новичок здесь, верно? – неожиданно спросил Карелла.

– Что?

– Послушай, малыш, о наркотиках лучше ни с кем не говорить, даже со мной. Откуда ты знаешь, что я не из полиции?

– Я об этом не подумал, – сказал парнишка.

– Ясно, что не подумал. Будь я из полиции, ты бы уже сидел в каталажке. Если бы ты имел такой стаж, как я, то никому бы не доверял.

Парнишка ухмыльнулся.

– А почему мне доверился? – спросил он.

– Потому что вижу, что ты не из полиции и новичок в нашем деле.

– А почему я не могу быть из полиции? – усомнился парень.

– Слишком молодой. Сколько тебе, восемнадцать?

– Почти двадцать.

– Так как же ты можешь быть полицейским? – Карелла бросил взгляд на свои часы. – Чертовщина какая-то, на какое же время встреча назначена?

– Я слышал, в половине пятого, – сказал парень. – Думаешь, с ним что-то случилось?

– Надеюсь, нет, – честно ответил Карелла. Он уже чувствовал нетерпение. Теперь он точно знал, что встреча должна состояться в половине пятого. Сейчас было около пяти, а это означало, что Болто, если не произошло ничего неожиданного, должен появиться с минуты на минуту.

– Ты этого Болто знаешь? – спросил парень.

– Ш-ш-ш, не произноси имен вслух, – сказал Карелла, тревожно озираясь. – Сразу видно, что ты совсем зеленый.

– Чепуха, тут никого нет. Только чокнутый будет сидеть здесь в такой холод. Если, конечно, он не хочет купить героин.

– Или же арестовать наркомана, – добавил Карелла. – Эти гады могут затаиться и лежать тихо, и ты их заметишь только тогда, когда у тебя на руках уже защелкнутся наручники.

– Полицейских нигде не видно. Почему бы тебе не поискать его?

– Я в первый раз с ним дело имею, – объяснил Карелла. – Не знаю, как он выглядит.

– И я тоже, – сказал парень. – Ты у Аннабелля товар покупал?

– Да, – ответил Карелла.

– Я тоже. Хороший был мальчишка. Хотя и испанец.

– А что плохого в испанцах? – спросил Карелла, пожимая плечами. – Ты хоть знаешь, как этот Болто выглядит?

– Такой немного лысоватый. Больше ничего не знаю.

– Он что, старый?

– Нет, почему? Просто лысоватый. Многие парни рано лысеют, ты же знаешь.

– Еще бы, – сказал Карелла и снова посмотрел на часы. – Ему бы уже пора появиться, как ты думаешь?

– Который час?

– Начало шестого.

– Он придет. – Парень помолчал. – А почему ты только сейчас сюда пришел? Я хочу сказать, к этому Болто? Аннабелль вон сколько дней назад повесился.

– Да, но я много купил у него в последний раз. Вот и перебился.

– А-а, – сказал парень. – Я покупал у многих, понимаешь? То купишь хороший товар, а то дрянь. Надо все-таки иметь дело с тем, кому доверяешь, верно?

– Верно. А откуда ты знаешь, что этому Болто можно доверять?

– Ниоткуда. А что я теряю?

– Ну, он может всучить нам выдохшийся товар.

– Надо попробовать. У Аннабелля товар всегда был хороший.

– Отличный.

– Хороший был мальчишка Аннабелль. Для испанца.

– Да, – согласился Карелла.

– Не пойми меня неправильно, – предупредил парень, – я против испанцев ничего не имею.

– Это хорошо, – сказал Карелла. – Есть две вещи, которые я терпеть не могу, – расистов и испанцев.

– Что? – спросил парень.

– Почему бы тебе не поискать Болто? Может, он где-нибудь по дорожкам бродит.

– Я его не знаю.

– И я тоже. Ты пойди посмотри, а если он через пять минут не придет, я к тебе присоединюсь.

– Ладно, – сказал парень. Он встал и пошел по дорожке, которая сворачивала за угол здания со львами.

Все случившееся потом произошло смехотворно быстро. После, по размышлении, он понял, что это была цепь печальных и случайных совпадений. И в тот момент эти события удивляли и злили его.

Сначала он увидел, как парень дошел до угла здания, посмотрел вдаль и покачал головой, показывая, что Болто не видно. Потом парень повернулся и посмотрел в другую сторону. Видимо, чтобы иметь лучший обзор, он взобрался на небольшой холм, затем скрылся за углом здания со львами. В тот момент, когда парень исчез из виду, Карелла почувствовал, что какой-то человек движется к нему от противоположной стороны здания.

Это был полицейский.

Он шел быстро, уши его закрывали теплые наушники лицо было красным от холода, дубинку он тащил за собой так, как, вероятно, таскал свою дубину пещерный человек. Ошибиться было невозможно – он шел прямехонько к тому месту, где сидел Карелла. Боковым зрением Карелла наблюдал за углом здания, за которым исчез его собеседник. Полицейский приближался решительно. Он подошел к скамье, остановился перед Кареллой и уставился на него. Карелла снова бросил взгляд на дорожку. Парень пока не появлялся.

– Что вы здесь делаете? – спросил полицейский Кареллу.

Карелла поднял глаза.

– Я?

Он проклинал и то, что парк не входит в территорию его участка, и то, что не знает полицейского, проклинал глупость этого человека и в то же время понимал, что нельзя показывать документы, потому что парень в любой момент может вернуться. А вдруг сейчас появится Болто? Господи, а что, если появится Болто?

– Вы, а кто же еще? – удивился полицейский. – Кроме нас двоих, здесь вроде бы никого нет.

– Я сижу, – сказал Карелла.

– Вы уже давно здесь сидите.

– Люблю подышать свежим воздухом.

Карелла лихорадочно соображал, как дать понять полицейскому, кто он такой, чтобы тот поскорее умотался и не портил ему игры. И в этот самый момент из-за угла появился парень и, увидев полицейского, остановился как вкопанный, а затем повернулся и быстро ушел. Но на этот раз не совсем, а за угол здания со львами. Видно было, как он осторожно выглядывает оттуда.

– Не замерзли здесь сидеть, а? – спросил полицейский.

Карелла снова поднял голову. За спиной полицейского по-прежнему маячил парень. Карелле не оставалось ничего другого, как попытаться спровадить полицейского. Кроме того, он молил Бога, чтобы сейчас вдруг не появился Болто и чтобы полицейский не спугнул его.

– Послушайте, а разве есть закон, запрещающий сидеть на скамейке и есть орехи?

– Может, и есть.

– Что-то не слыхал. Разве я кому-нибудь мешаю?

– Как знать. А вдруг вы станете приставать к школьницам.

– Я не собираюсь ни к кому приставать, – сказал Карелла. – Я хочу только посидеть на свежем воздухе.

– А вы лучше встаньте, – сказал полицейский.

– Зачем? – спросил Карелла с раздражением, все время чувствуя на себе любопытный взгляд парня и понимая, что при обыске сразу же обнаружится его револьвер в кобуре на поясе и что придется показать жетон. Тогда парень поймет, что Карелла из полиции, а если в это время появится еще и Болто...

– Я должен обыскать вас, – объяснил полицейский. – Может, вы торговец наркотиками или еще кто.

– Черт возьми! – взорвался Карелла. – Тогда сходите за ордером на обыск.

– Мне он не нужен, – сказал спокойно полицейский. – Либо вы позволите мне обыскать вас, либо я огрею вас дубинкой по голове и оттащу в участок как бродягу. Так как?

Полицейский не стал ждать ответа. Он начал постукивать дубинкой по куртке Кареллы, и первое, на что он наткнулся, был револьвер калибра ноль тридцать восемь. Полицейский задрал куртку Кареллы.

– Эй! – заорал он. – Это еще что такое?

Его голос можно было услышать на другом конце парка, а не то что в пяти метрах. Карелла заметил, как парень широко раскрыл глаза, а полицейский уже размахивал револьвером, будто саблей. Увидев это, парень прищурился и исчез за углом здания.

– Что это такое? – снова заорал полицейский, схватив Кареллу за руку.

Карелла услышал шаги парня, убегающего по асфальтовой дорожке. Парень смылся, Болто не появлялся. День пошел к чертям собачьим.

– Я с вами говорю! – кричал полицейский. – У вас есть разрешение на это оружие?

– Меня зовут, – начал Карелла медленно и отчетливо, – Стивен Карелла. Я детектив второго класса, работаю в восемьдесят седьмом участке, вы только что помешали мне задержать подозреваемого, который мог оказаться толкачом наркотиков.

Красное лицо полицейского слегка побледнело. Карелла посмотрел на него презрительно и сказал:

– Продолжай в том же духе, паникер.

Глава 12

Перо.

Всего-навсего перо, но оно, возможно, было самым важным вещественным доказательством, найденным в комнате, где была зарезана Мария Эрнандес.

Есть очень много разных перьев.

Есть перья куриные, утиные, перепелиные, гусиные, вороньи и даже писчие.

Все перья разделяются на две группы – на контурные и на пух.

Перо, найденное в комнате, было пуховым. Его, собственно говоря, и пером-то не назовешь.

Пуховое перо, найденное в комнате, отмочили в мыльной воде, промыли под краном, потом вымыли в спирте и положили под микроскоп.

У пера были длинные узлы с вытянутыми отростками.

У ласточек узлы конические и близко расположенные.

У болотных птиц узлы заостренные или конические, щетинки опущенные, но твердые.

У лазающих птиц на узлах по четыре очень вытянутых отростка.

У водоплавающих птиц очень крепкие узлы с тупыми отростками.

У птиц из семейства куриных перья такие же, как у болотных птиц.

У голубей... У голубиных перьев длинные узлы с вытянутыми отростками.

Перо, найденное в комнате, оказалось голубиным.

Единственная подушка в комнате была набита утиным пухом. Найденное перо к этой подушке отношения не имело. Его нашли в пятне крови, поэтому весьма вероятно, что его оставил именно убийца, а не кто-то из более ранних посетителей.

Если к одежде убийцы пристало голубиное перо, то не исключено, что он был голубятником.

Поэтому полицейским осталось только проверить всех голубятников в городе.

Такая задача под силу только птицам.

* * *

В пятницу 22 декабря универмаги были переполнены. Берту Клингу толпа даже нравилась, поскольку она позволяла ему быть поближе к Клер Таунсенд, а ни к какой другой девушке в мире он не хотел бы быть ближе, чем к Клер. С другой стороны, цель их визита – купить подарки для дяди Эда и тети Сары, которых Клинг никогда не видел, и чем скорее задача будет выполнена, тем лучше, после этого они с Клер смогут провести остаток дня вдвоем, несуматошно. У него, в конце концов, выходной, и в такой день ему не хотелось болтаться по магазинам даже с Клер.

Во всей толпе, казалось Клингу, нет более красивой пары, чем они с Клер. В Клер была бездна энергии, столько энергии он раньше видел только у спортивных инструкторов. Но у тех были могучие торсы и большие бицепсы. Клер ничем не походила на спортивного инструктора, разве что неуемной энергией.

По мнению Клинга, Клер была самой красивой женщиной в мире. Во всяком случае, самой красивой из тех, кого он встречал. Она была брюнеткой. Но брюнетки бывают разные. Клер была настоящей брюнеткой, совершенно черноволосой. Кроме того, надо сказать о светло-карих глазах и черных бровях дугой, светлой коже испанской дворянки и высоких скулах индианки, прямом носе и пухлых губах. Она была самой красивой женщиной в мире. Или не была, впрочем, это не важно, достаточно того, что так думал Клинг.

Еще он думал, что у нее внутри есть мотор.

И его удивляло, что этот мотор не уставал, а все работал и работал, покупая подарки для кузена Перси и бабушки Элоизы. Себя он ощущал мелким суденышком, идущим в фарватере большого парусного корабля.

– Жаль, что ты не видел мой подарок тебе, – сказала она.

– А что за подарок? – спросил он.

– Золотая кобура для твоего ненормального оружия.

– Для револьвера?

– И кусок мыла для твоих грязных мыслей.

– Спорим, что я могу за десять минут выполнить нормативы для детектива второго класса на одних магазинных воришках, – сказал он.

– Только не лови молодых блондинок.

– Клер...

– Посмотри, какие перчатки! Всего два доллара девяносто восемь центов, они прекрасно подойдут...

– Кузине Антуанетте из Каламазу. Клер...

– Только после того, как я куплю эти перчатки.

– А откуда ты знаешь, что я собирался сказать?

– Ты хочешь покончить побыстрее с этой ерундой и выпить чего-нибудь, разве не так?

– Так.

– Я и сама этого хочу, – сказала Клер. А потом добавила: – Ты должен радоваться. Когда мы поженимся, всю эту ерунду придется покупать тебе.

Тема женитьбы всплыла впервые, и идущий в фарватере Клинг не сразу осознал случившееся. Пока до него дошло сказанное, Клер уже успела купить понравившиеся перчатки и теперь вела его на верхний этаж универмага. Там было полным-полно матрон со свертками.

– Здесь можно получить только сандвичи, – сказал Клинг. – Пошли, я провожу тебя в уютный бар.

Бар оказался не столько уютным, сколько задымленным.

Когда к ним подошел официант, Клинг заказал виски со льдом, а затем посмотрел вопросительно на Клер.

– Коньяк, – сказала она, и официант ушел.

– Ты действительно собираешься выйти за меня замуж? – спросил Клинг.

– Не надо, – попросила Клер. – Меня так переполняет радость от предстоящего Рождества, что твое предложение просто убьет меня.

– Но ты действительно любишь меня?

– Разве я когда-нибудь говорила такое?

– Нет.

– Тогда почему ты так спешишь?

– Потому, что уверен, что ты меня любишь.

– Уверенность – это прекрасно, однако...

– Любишь?

Клер неожиданно посерьезнела.

– Да, Берт. Люблю, дорогой. Очень сильно.

– Тогда... – У него отнялся язык. Он глупо ухмыльнулся и положил свою ладонь на ее руку.

– Я развратила тебя, – сказала она с улыбкой. – Теперь, когда я в твоей власти, ты станешь невыносимым.

– Нет, никогда.

– Знаю я вас, полицейских, – настаивала она. – Вы жестокие, звероподобные и...

– Нет, Клер, нет!

– Да, да. Ты меня вызовешь на допрос и...

– О Боже, Клер, я люблю тебя, – сказал он с грустью.

– Да, – ответила она с довольной улыбкой. – До чего же нам повезло, Берт.

* * *

– Тебе повезло, – сказал мужчина.

Болто кисло посмотрел на него.

– Ты думаешь?

– Мог и загреметь. Сколько при тебе было?

– Около унции. Но дело не в этом. А в том, что запахло жареным.

– Мы ведь этого и хотели.

– Слушай, дружище, черт с ним, с жареным, но свой зад я подставлять не намерен.

– Тебя же не схватили?

– Нет, но только потому, что я держал ухо востро. – Болто прикурил сигарету и выпустил облако дыма. – Ты что, не понимаешь, что я говорю?

– Отлично понимаю.

– Тот тип из полиции искал меня! Это значит, они что-то пронюхали и, видимо, знают, что произошло в комнате Аннабелля.

– Знают или не знают – мне плевать.

– Опять ты за свое. Валяй, играй в хладнокровие. Только помни, что мы уже по уши увязли, и пора кончать. Звони и делай все, как решили. Пора кончать.

– Позвоню, когда буду готов, – сказал мужчина. – Я только сначала поднимусь и проверю голубей. В такую холодную погоду...

– Чтоб они сдохли, твои проклятые голуби, – сказал Болто.

– Голуби – хорошие птицы, – спокойно возразил мужчина.

– Ладно, иди к своим голубям. Сожри их. Делай, что хочешь, но только позвони Бернсу. Давай уладим это дело. Не забывай, со всем этим меня связывает только...

– Тебя с этим многое связывает!

– Ничего ровным счетом! Это я и пытаюсь тебе вдолбить. Ты много наобещал, но пока я что-то ничего не вижу. Только полицию на хвосте. Где теперь твои обещания? Что стряслось с твоей великой идеей? Черт побери, в конце концов, кто тебе сказал, что щенок Бернса наркоман?

– Ты, Болто.

– То-то и оно. Долго ли мне ждать обещанного?

– Ты же получил рынок Аннабелля.

– Дерьмо! – крикнул Болто с остервенением. – Ты говорил о большом деле. И где же оно? Разве я не сделал все, как ты велел? Разве я не рисковал головой, договариваясь с девчонкой Эрнандес? Ты думаешь, легко было уговорить ее?

– Думаю, легко. Достаточно было помахать перед ее носом двадцатью пятью долларами.

– Нет, ошибаешься. Посложнее. Этот мальчишка был ее братом. И, я уверен, она не догадалась, что он не по своей воле ушел на тот свет. Как бы то ни было, хороший был парнишка. И зря ты с ним так.

– Другого выхода не было.

– У тебя было много выходов, – сказал Болто, – но я даже не хочу об этом говорить. Я ничего не желаю знать об убийстве, ничего. Аннабелль и его сестра – это твоя проблема. Не моя. Зачем тебе было резать...

– Заткнись!

– Ладно, ладно. Я только говорю, что в проклятом восемьдесят седьмом что-то пронюхали, и я должен подумать о собственной безопасности. Не собираюсь садиться из-за тебя или кого-нибудь еще. Если этот детектив начнет приставать ко мне, я никуда с ним не пойду. Никому не позволю обрабатывать себя в участке.

– А что ты сделаешь, Болто, если полицейский попытается арестовать тебя?

– Убью сукина сына.

– Кто-то говорил, что ничего не желает знать об убийстве.

– Я говорю о тех помоях, в которых купаешься ты. Я умываю руки. Но сначала я хочу получить обещанное. За наводку, во-первых, и за договоренность с девчонкой Эрнандес, во-вторых. Без меня ты бы никогда...

– Ты получишь все, что обещано. Знаешь, в чем твое слабое место, Болто?

– Нет, расскажи. Умираю как хочется услышать.

– Ты мелко мыслишь. Работаешь по-крупному, а все еще считаешь, будто роешься в помойке.

– Ну, конечно, ты у нас витаешь в облаках. Поздравляю. Извини меня за помойку.

– Начинай думать крупно, дурак. Как только я объясню Бернсу...

– Когда? Позвони ему, слышишь? Давай закончим дело.

– Только после того, как проверю голубей.

* * *

– Проверь у подсадных уток, – орал Бернс в переговорное устройство. – У тебя же есть осведомители, почему ты юс не используешь, Стив?

На другом конце переговорного устройства Карелла терпеливо вздохнул – он не понимал причин необычного раздражения Бернса в последние дни.

– Пит, я поговорил со всеми нашими осведомителями. Никто из них не знает человека по имени Болто. Сейчас я жду звонка от Дэнни Гимпа. Как только я...

– Неужели никто и никогда на нашем участке не слышал об этом Болто! – кричал Бернс. – Не могу поверить, чтобы отдел из шестнадцати детективов не мог найти вшивого толкача, который мне нужен. Извини, Стив, я не могу в это поверить.

– Но это так...

– Ты узнавал в других участках? Человек не может возникнуть из воздуха. Такого не бывает, Стив. Если он толкач, на него должно быть досье.

– Он может оказаться новичком.

– Тогда надо поискать в картотеке малолетних правонарушителей.

– Нет, я проверил, Пит. Может, Болто – это прозвище. Может...

– Зачем тогда мы держим картотеки кличек и прозвищ?

– Не горячись, Пит. Возможно, он еще совсем свеженький, какой-нибудь молодой хулиган, только что вошедший в дело. Поэтому и досье нет.

– Молодой хулиган вдруг становится толкачом, и ты мне говоришь, что его нет в картотеке?

– Пит, ему необязательно там быть. Вполне возможно, что он никогда не попадал в переделки. По улицам шляются сотни мальчишек, которых нет в картотеке.

– Что ты мне пытаешься объяснить? – смазал Бернс. – Что не можешь найти мелкую шпану, так, что ли? Этот Болто получил клиентов Эрнандеса, вот тебе и причина убийства.

– Если бы у Эрнандеса была большая торговля, то это могло стать причиной. Но, Пит...

– У тебя что – есть другое объяснение?

– Нет, пока, нет.

– Тогда найди мне Болто!

– Пит, ты говоришь со мной так, будто я...

– Я пока еще командир отдела, Карелла, – перебил его Бернс.

– Хорошо. Послушай, я вчера встретил парня, который хотел купить героин у Болто. Я помню, как он выглядит, и постараюсь отыскать его сегодня. Но сначала позволь мне дождаться звонка Дэнни Гимпа.

– Ты думаешь, этот, которого ты встретил, знает Болто?

– Вчера он сказал, что не знает, и ужасно запаниковал, когда увидел полицейского. Но, возможно, с тех пор он уже встретился с Болто и выведет меня на него. Дэнни должен позвонить в ближайшие полчаса.

– Хорошо, – сказал Бернс.

– Я не понимаю, почему ты так нервно относишься к этому делу, – недоуменно произнес Карелла. – Ничто пока на нас не давит...

– Я отношусь так к каждому делу, – сухо ответил Бернс и закончил разговор.

Он сидел за столом и смотрел в угловое окно, выходящее в парк. Усталый и печальный, он ненавидел себя за придирки к своим сотрудникам, за то, что скрывает от них важные сведения, которые могли бы помочь Карелле в расследовании. Он снова задавал себе вопрос и снова не мог на него ответить: что делать?

Поймет ли Карелла? Или же, как и следует умному полицейскому, вцепится в эти отпечатки пальцев, которые выведут его к убийце по имени Ларри Бернс?

«Чего я боюсь?» – спросил себя Бернс.

И, отвечая себе, вновь впадал в уныние. Он знал, чего он боится. В последние несколько дней он познакомился с новым Ларри Бернсом. Новый человек, замаскировавшийся под его сына, оказался не очень приятным. Он его совсем не знал.

Этот человек мог убить другого.

«Мой сын, Ларри, мог убить мальчишку Эрнандеса», – подумал Бернс.

На столе зазвонил телефон. Он подождал немного, потом круто повернулся на вращающемся кресле к столу и поднял трубку.

– Восемьдесят седьмой участок, – сказал он. – Лейтенант Бернс слушает.

– Лейтенант, это Кассиди из дежурки.

– Что там, Майк?

– Вам звонят.

– Кто?

– Тип какой-то. Себя не называет.

Бернс почувствовал резкую боль в спине. Боль медленно расползалась и слабела.

– Он... он со мной хочет поговорить?

– Да, сэр, – сказал Кассиди.

– Хорошо, подключи его.

Бернс ждал. Ладони его вспотели. Трубка скользила в потной правой руке, левую ладонь он вытирал о брюки.

– Алло? – произнес голос. Это был тот же самый голос, что и в первый раз. Бернс сразу узнал его.

– Лейтенант Бернс слушает, – сказал он.

– Добрый день, лейтенант, – откликнулся голос. – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – сказал Бернс. – Кто это?

– Согласись, что это не самый остроумный вопрос, лейтенант.

– Что вам надо?

– Нас никто не слышит, лейтенант? Мне совсем не хочется, чтобы кто-то из твоих коллег оказался в курсе наших проблем.

– Мои разговоры никто не подслушивает, – заверил Бернс.

– Ты уверен в этом, лейтенант?

– Не считай меня идиотом, – огрызнулся Бернс. – Говори, зачем звонишь.

– Ты поговорил с сыном, лейтенант?

– Да.

Бернс взял трубку в левую руку, вытер правую и снова перехватил трубку.

– Ну и что? Он подтвердил то, о чем я говорил тебе в прошлый раз?

– Он наркоман, – сказал Бернс. – Это правда.

– Какая жалость, лейтенант. Такой прелестный ребенок. – Голос неожиданно стал деловым. – Ты проверил отпечатки пальцев?

– Да.

– Они принадлежат твоему сыну?

– Да.

– Паршиво, лейтенант, ничего не скажешь.

– Мой сын с Эрнандесом не ссорился.

– У меня есть свидетель, лейтенант.

– Кто?

– Ты удивишься.

– Валяй, говори.

– Мария Эрнандес.

– Что?

– Да, она. Чем дальше, тем паршивее, верно? Единственный свидетель ссоры неожиданно умирает. Совсем паршиво, лейтенант.

– Мой сын был со мной в ту ночь, когда убили Марию Эрнандес, – спокойно сказал Бернс.

– И ты думаешь, присяжные поверят в это? – спросил голос. – Особенно когда узнают, что папочка скрывал важные улики. – Наступило молчание. – А может, ты уже рассказал в полиции об отпечатках пальцев твоего сына на том шприце?

– Нет, – ответил Бернс нерешительно, – не сказал. Слушай, чего ты хочешь?

– Я скажу тебе, чего я хочу. Ты ведь человек несговорчивый, верно, лейтенант?

– Чего ты добиваешься, черт бы тебя подрал? – взорвался Бернс. – Тебе деньги нужны? Я угадал?

– Ты недооцениваешь меня, лейтенант. Я...

– Алло? – вклинился новый голос.

– Кто это? – спросил Бернс.

– Прошу прощения, лейтенант, – сказал Кассиди. – Я должно быть, не туда вставил штырь. Я хочу связаться с Кареллой, ему звонит Дании Гимп.

– Тогда отключайся, Кассиди, – приказал Бернс.

– Да, сэр.

Щелчок в трубке подтвердил, что Кассиди отключился.

– Ладно, – сказал Бернс, – можно продолжать.

Ответа не было.

– Алло, алло!

Собеседник исчез. Бернс бросил трубку на рычаг и сидел какое-то время, мрачно размышляя. Когда через пять минут раздался стук в дверь, он уже пришел к решению: будь что будет.

– Войдите, – сказал он.

Дверь открылась. В кабинет вошел Карелла.

– Я только что говорил с Дэнни Гимпом, – сообщил Карелла и покачал головой. – Ничего утешительного. Он тоже не знает никакого Болто.

– Что поделаешь, – устало произнес Бернс.

– Так что я снова побегаю по парку. Может, увижу того мальчишку. Если его нет на прежнем месте, поищу где-нибудь еще.

– Хорошо, – сказал Бернс. – Сделай все, что в твоих силах.

Карелла повернулся, собираясь уходить.

– Став! – окликнул его Бернс. – Прежде чем ты уйдешь...

– Да?

– Я хочу, чтобы ты кое-что знал. Мне многое надо рассказать.

– О чем ты. Пит?

– Отпечатки пальцев на том шприце... – сказал Бернс, внутренне приготовившись к долгому и неприятному разговору. – Они принадлежат моему сыну.

Глава 13

– Мам!

Харриет стояла на нижней площадке и вслушивалась в голос сына, грустный голос, проникавший сквозь деревянную дверь и скатывающийся вниз по лестнице.

– Мам, поднимись! Открой дверь! Мам!

Она стояла тихо, крепко сжав руки и глядя тревожно перед собой.

– Мам!

– Что, Ларри? – отозвалась она.

– Поднимись сюда! Черт возьми, неужели ты не можешь подняться сюда?

Она тихо кивнула, хотя и знала, что он не видит ее, и начала подниматься по лестнице. В своей калмз-пойнтской юности эта полногрудая женщина слыла красоткой. Ее глаза и сейчас сохранили ясный зеленый оттенок, а вот рыжие волосы уже были разбавлены серебряными нитями да бедра стали толще, чем ей хотелось бы. Ноги, хотя и не такие сильные, как раньше, были по-прежнему хороши. Они подняли ее на второй этаж, она остановилась у комнаты сына и очень тихо спросила:

– Что случилось, сын?

– Открой дверь, – сказал Ларри.

– Зачем?

– Я хочу выйти.

– Отец не велел тебе покидать комнату, Ларри. Врач...

– Разумеется, мам, – начал Ларри на удивление спокойным, мирным голосом, – но это было раньше. Теперь я здоров, со мной все в порядке. Открывай дверь, мам.

– Нет, – сказала она твердо.

– Мама, – продолжал убеждать Ларри, – неужели ты не видишь, что со мной уже все в порядке? Честное слово, мам, глупостей не будет. Я в полном порядке. Только немного засиделся здесь. Хочется погулять по дому, размять ноги.

– Нет.

– Мам...

– Нет, Ларри!

– Что, скажи на милость, я должен делать взаперти?

Это что, пытка? Вы пытать меня решили? Слушай меня. Слушай меня, мам. Позвони этому своему доктору и скажи, чтобы он быстро притащил мне что-нибудь, слышишь?

– Ларри...

– Заткнись! Меня тошнит от вашего сюсюканья! Пускай я наркоман! Я проклятый наркоман и хочу вмазаться! Достань мне что-нибудь!

– Если хочешь, я позвоню Джонни. Но он тебе героина не принесет.

– Вы два сапога пара! Ты и старик. Живете душа в душу и думаете одинаково. Открой дверь! Открой эту чертову дверь! Если не откроешь, я из окна выпрыгну. Слышишь? Если ты не откроешь дверь, я прыгаю из окна.

– Хорошо, Ларри, – спокойно ответила Харриет. – Я открою дверь.

– А-а, – произнес он. – Наконец-то. Давно пора. Открывай.

– Минуточку, – сказала она и не спеша пошла к своей спальне в конце коридора.

Она слышала крик Ларри «Мам!», но не ответила. Подошла к туалетному столику, открыла верхний ящик и вынула кожаную коробку. Подняла запыленную крышку – эту коробку она не трогала с тех пор, как Пит подарил ее, – и взяла с бархатной подкладки пистолет калибра 0,22. Убедившись, что он заряжен, она вернулась к спальне Ларри, держа пистолет дулом вниз.

– Мам? – спросил Ларри.

Она вынула левой рукой ключ из кармана передника и вставила его в замочную скважину. Повернув ключ, она открыла дверь, подняла пистолет и сделала шаг назад.

Ларри тотчас же бросился в открытую дверь. Увидев оружие в руках матери, он резко остановился, не веря своим глазам.

– Чт-т-о... что это?

– Назад, – сказала Харриет, хладнокровно направляя на него дуло.

Она вошла в комнату, он попятился. Она закрыла дверь, приставила к ней стул и села.

– Зачем... зачем тебе пистолет? – спросил Ларри. Он заметил в глазах матери решимость, которую знал с раннего детства. С этим требовательно-суровым взглядом спорить было бесполезно.

– Ты собирался выпрыгнуть из окна, – напомнила Харриет. – До мостовой не меньше двенадцати метров.

Если ты выпрыгнешь, то, скорее всего, убьешься насмерть. Вот зачем мне пистолет.

– Не понимаю.

– Ты не выйдешь из этой комнаты ни через дверь, ни через окно. Если попытаешься приблизиться к двери или к окну, я буду стрелять.

– Что? – воскликнул ошарашенный Ларри.

– Да, Ларри, – сказала Харриет. – Учти, что я хорошо стреляю. Твой отец научил меня, а он был лучшим стрелком в академии. А теперь садись и давай поговорим.

– Ты... – Ларри сглотнул, – ты разыгрываешь меня.

– Было бы глупо, – начала Харриет, – так думать, когда у меня в руках оружие.

Ларри посмотрел на дуло пистолета и моргнул.

– Садись, – повторила Харриет, спокойно улыбаясь, – и мы поговорим. Ты уже придумал, что подарить отцу на Рождество?

* * *

С убийством связана одна сложность.

По правде говоря, с убийством связано много сложностей, но одна из них особенная.

К убийствам привыкаешь.

Никто не утверждает, будто убийство – единственное, к чему привыкаешь. Это было бы неверно и даже глупо. Привыкаешь чистить зубы. Принимать ванну. Изменять. Ходить в кино. Даже жить, если человек согласен на унылую жизнь.

Но к убийству привыкаешь основательно.

В этом главная сложность с убийством.

Человек, убивший Анибала Эрнандеса, по его собственному мнению, имел для этого веские причины. И если вы можете вообще оправдать убийство, то, безусловно, признаете, что у этого человека причина имелась основательная. Конечно, с точки зрения убийцы. Для любого действия есть причины основательные и неосновательные, и, разумеется, существует немало людей, которые считают, что для убийства вообще не может быть основательных причин. Что толку спорить с ретроградами?

Но у этого человека причина была основательная, а уж после того, как кровавое дело свершилось, причина стала еще основательней, поскольку свершившемуся факту обычно находится оправдание.

Причина для убийства сестры Анибала тоже казалась веской. Разве глупая девка не заявила, что распустит язык, как только представится возможность? Кроме того, женщине нельзя вступать в спор с мужчиной, когда... чего там говорить, так ей и надо. Она, конечно, ничего не знала, только о Болто, но и этого вполне достаточно. Она могла рассказать в полиции, что Болто попросил ее соврать, они найдут Болто, и он все им вывалит. Это опасно.

Стоя сейчас в голубятне на крыше, он понимал, насколько опасен был бы арест Болто. Он все еще нервничал из-за того, что Бернс дал возможность подслушать их разговор, хотя и заверял, будто никто их не слышит. Такая отчаянная смелость – ведь речь-то о родном его сыне! – означает, что у Бернса на руках козыри. Какие?

Дьявол, как сифонит на крыше! Он порадовался, что покрыл проволочную сетку голубятни рубероидом. Голуби, конечно, выносливы, вон они всю зиму гуляют в Гровер-парке, но все равно не хотелось, чтобы какая-нибудь из птиц околела. По-настоящему его беспокоила только маленькая трубастая голубка, выглядела она действительно неважно. Она уже несколько дней не ела, и по ее глазам было видно, что ей нездоровится. Надо за ней понаблюдать, а может, и покормить из пипетки, решил он. Зато остальные птицы чувствовали себя превосходно. У него было несколько турманов, и ему никогда не надоедало наблюдать за этими красивыми птицами с грациозными хохолками. А вертун, кувыркавшийся в воздухе, а дутыши! Что за козырь, черт возьми, у Бернса?

И как детективы сели на хвост Болто?

Может, девчонка заговорила? Перед смертью? Нет, невозможно. Если бы она заговорила, полиция сразу же сцапала бы его. Зачем им терять время и следить за Болто? Тогда как? Может, кто-нибудь видел, как она говорила с Болто в день смерти Аннабелля? Это возможно.

Почему все так запуталось?

Первоначальный план был очень прост, но, похоже, выполнить его не удастся. Может, снова позвонить Бернсу предупредить его, чтобы никто не подслушивал на этот раз, и выложить все карты на стол? Но кто мог видеть девчонку с Болто? И где? В комнате, которую Мария сняла у той женщины? Кстати, как ее зовут? Долорес? Что она о ней говорила? Да, Долорес. Знала ли Долорес о разговоре Болто с Марией? И могла ли она узнать Болто, если видела его раньше, не зная, конечно, имени, но... нет. Нет, просто полиция держит под наблюдением всех известных толкачей. Но Болто неизвестный толкач.

Болто мелкая шпана, которому посчастливилось получить ценную информацию и который передал ее в руки того, кто может ею воспользоваться, – то есть в мои.

На Болто нет досье в полиции, Болто никогда не был толкачом, Болто встрял в это дело только ради обещанного быстрого заработка, ведь его даже не знают в этой округе, во всяком случае под именем Болто. Но если на него нет досье, если его не знают как Болто, если он не известен как толкач, то как на него вышли полицейские?

Старуха. Долорес.

Нет, не она, кто-то наверное, увидел, как они говорили с Марией, услышал, как она обещала соврать, заметил, как он передал ей двадцать пять долларов. Кто-то, наверное...

Что рассказала Мария этой Долорес?

Боже мой, почему я должен волноваться о Болто? Что рассказала Мария старухе? Упоминала ли она мое имя? Могла ли она, к примеру, сказать: «Мой друг хочет переспать со мной, мне нужна комната»? А потом назвать этого друга?

Что знает Долорес?

Он посмотрел еще раз на трубастую голубку, вышел из голубятни, запер дверь и спустился на улицу. Он шел, чуть подпрыгивая, направляясь прямиком к дому, в котором они были в ту ночь с Марией. Подойдя к дому и оглядевшись, он порадовался, что сейчас зима и людей на улице немного, а у подъезда – и вообще никого.

Внизу он нашел почтовый ящик с именем Долорес Фауред. Квартира была на втором этаже. Он быстро миновал коридор. Неприятные воспоминания его не беспокоили. Что произошло с Марией Эрнандес, то произошло, а к убийствам привыкаешь.

Он нашел нужную квартиру и постучал в дверь.

– Quien es?[19] – раздался голос.

– Un amigo[20], – ответил он и стал ждать.

Он услышал шаги, и дверь открылась.

Перед ним стояла худая и хрупкая женщина, хрупкая старая ведьма, которую он, при желании, легко мог поднять и переломить пополам. Неожиданно он понял со всей ясностью, что назад теперь пути нет. А что, если старуха ничего не знает, и Мария ей ничего не говорила, что тогда? Как он может расспросить ее, не выдав себя?

– Кто вы? – спросила женщина.

– Можно войти?

– Что вам надо?

Было ясно, что она не впустит его в дом, пока он не представится. Если упомянуть Марию Эрнандес, может, он и получит какую-нибудь информацию. Но, с другой стороны, это как раз и опасно, недаром же все так усложнилось...

– Я из полиции, – солгал он. – Мне надо задать вам несколько вопросов.

– Входите, входите, – сказала Долорес. – Когда же кончатся ваши вопросы?

Он вошел в квартиру, грязную и зловонную. Старая ведьма была обыкновенной сводней, решил он.

– Что еще? – спросила она.

– Той ночью, когда убили мисс Эрнандес, говорила ли она вам, с кем у нее встреча? Кто был тот мужчина?

– Я, кажется, вас где-то видела, – сказала она.

– Вряд ли, если вы, конечно, не бываете в восемьдесят седьмом участке, – быстро ответил он.

– Да нет, мне кажется, я видела вас в нашем районе.

– Я работаю здесь, так что...

– А я думала, что знаю всех полицейских из восемьдесят седьмого, – заметила Долорес. – Ну, ладно. – Она пожала плечами.

– Я спросил о мужчине.

– Si. Вы что, в полиции не говорите друг с другом?

– Что?

– Я же им уже говорила об этом. Тем, другим, которые приходили раньше. Детективам. Мейеру и... как же другого-то звали?

– Я не знаю.

– Хенгелю, – сказала Долорес. – Да, детективу Хенгелю.

– Разумеется, – согласился он. – Конечно, Хенгель. Вы им об этом уже рассказали?

– Конечно. Позавчера. Когда они целой толпой нагрянули в нижнюю комнату. Мейер и... – Она неожиданно замолчала. – Это был Темпл, – сказала она, сощурив глаза. – Фамилия второго полицейского Темпл.

– Да, – подтвердил он. – Что вы им сказали?

– Вы говорили Хенгель.

– Что?

– Хенгель. Вы сказали, что это был Хенгель.

– Нет, – возразил он, – вы ошибаетесь. Я сказал Темпл.

– Я сказала Хенгель, и вы сказали да, это был Хенгель, – настаивала Долорес.

– У нас в участке есть и Хенгель. – Он начал злиться. – Короче говоря, что вы сказали им?

Долорес пристально смотрела на него.

– Покажите мне свой жетон, – сказала она.

* * *

«Вот мы и опять у здания со львами», – подумал Карелла.

Это Стив Карелла, уважаемые зрители, снова пожаловал к вам. Я слышу, оркестр уже настраивает инструменты, леди и джентльмены, так что скоро мы услышим приятную музыку. Мы ведем свой репортаж отсюда каждый день в одно и то же время при содействии Национального фонда поощрения двусторонней пневмонии. Тут у нас дует легкий ветерок, он особенно приятен, когда обдувает вас, вырываясь из-за угла здания со львами. Так что будьте внимательны, вас ждет много веселого и неожиданного.

К сегодняшним неожиданностям можно отнести объявление лейтенантом Бернсом, моим непосредственным начальником, что его сын Ларри наркоман и подозревается в убийстве. Приятная неожиданность, не правда ли?

Тут он увидел парня.

Того самого парня, с которым говорил вчера. Только на этот раз он шел не к зданию со львами. Может, Болто заметил вчера полицейского и перенес место встречи в другую часть парка?

Парень не видел Кареллу, а если бы и увидел, то, наверное, все равно не узнал бы. На Карелле была потрепанная фетровая шляпа с обвисшими полями и широкий плащ, застегнутый на все пуговицы. Хотя это и не очень нравилось ему, Карелла прицепил фальшивые усы. Револьвер лежал в правом кармане плаща.

Карелла пошел за парнем.

Парень, казалось, спешил. Он уверенно миновал здание со львами, поднялся по тропинке на холм и постоял в нерешительности около указателя, на котором были три стрелки с надписями: «Моржи», «Рептилии», «Уголок молодняка». Юноша кивнул и зашагал в сторону рептилий.

Карелла хотел догнать парня и спросить его кое о чем напрямик, но удержался: а что, если тот идет на встречу с Болто? Главная цель – поймать толкача, который может быть как-то связан с убийством Анибала Эрнандеса.

Наркоманов, купивших товар, можно каждый день сетью грести.

Теперь уже казалось, что парень никуда не спешит. Он внимательно рассматривал каждое животное. Время от времени он оглядывался. Около здания с обезьянами он остановился перед большими часами.

Судя по всему, времени у него было достаточно. Похоже, он ждал встречи – но который теперь час? Карелла взглянул на часы. Четверть четвертого. Может, встреча назначена на половину четвертого?

Парень подошел к туалету. Карелла смотрел, как он идет по вымощенной камнем дорожке. Как только парень скрылся в туалете, Карелла обошел вокруг домика и убедился, что другого выхода нет. Потом сел на скамейку и подождал, пока его подопечный справит нужду.

Ему пришлось ждать минут пять. Выйдя из туалета, парень решительно направился к павильону с рептилиями. Место встречи было выбрано вполне остроумно. Карелла ухмыльнулся и пошел к змеиному павильону в неожиданно хорошем настроении. Он, как ищейка, уже предчувствовал добычу.

И тут, словно отвечая его настроению, появилась толпа.

Толпа эта состояла из школьников средних классов с молодым учителем во главе. У учителя был вид человека, сидящего в метро между двумя забулдыгами.

Более шумных детей Карелле еще не приходилось видеть и слышать. Он шел за своей добычей и слышал за спиной разговоры школьников.

– Ты знаешь, что у них здесь есть змея, которая может съесть целого поросенка?

– Таких змей не бывает.

– Не бывает? Много ты понимаешь! Мой отец сам видел в кино, как змея проглотила поросенка. И такая змея здесь есть.

– Та же самая?

– Конечно не та же самая, дурак. А похожая.

– Тогда откуда ты знаешь, что эта, другая, тоже сможет проглотить поросенка?

Карелла не спускал глаз со своей жертвы. Его жертва вошла в павильон со змеями. На миг Карелле показалось, что у него отклеились усы. Он поднес руку к верхней губе, убедился, что все в порядке, и последовал в павильон за парнем, который, видимо, знал, куда идет. Он не удостоил ни единым взглядом змей, мимо которых проходил, – а ведь сколько сил затратили люди, чтобы поймать их и привезти сюда! Он прямиком шел к террариуму за толстым стеклом, где лежали две кобры. Парень остановился и полюбовался ими – во всяком случае, так выглядело со стороны. Несколько раз он постучал по стеклу.

Карелла занял позицию рядом с небольшим застекленным террариумом, в котором обитала гремучая змея из района Скалистых гор. Змея спала, а может, умерла. Она свернулась кольцами, и, казалось, даже землетрясение не сдвинет ее с места. Но змея Кареллу не интересовала. Задняя стенка террариума была выкрашена в зеленый цвет, и на этом фоне переднее прозрачное стекло становилось зеркалом, в которое он и наблюдал за светловолосым парнем.

Парень, без сомнения, был любителем змей. Он свистел кобрам, стучал в стекло и строил гримасы.

Но так продолжалось недолго. Вскоре в павильон ворвался школьный класс в полном составе. Поднялся невообразимый гвалт, который мог бы служить точной оценкой городской системы народного образования. Подопечный Кареллы перестал стучать по стеклу. К вольере с кобрами подошел молодой человек с копной черных волос, одетый в черную кожаную куртку, черные брюки и черные туфли.

Взглянув на незнакомца, Карелла сразу же решил: Болто.

Болто или не Болто, но он был тем самым человеком, которого ждал блондин. Из-за гвалта Карелла не мог слышать их разговора, но заметил, как они обменялись рукопожатием. Потом оба одновременно полезли в карманы, еще одно пожатие – и Карелла понял, что деньги и наркотик поменяли хозяев.

Белокурый парень Кареллу больше не интересовал. Теперь все его внимание сосредоточилось на парне в черной кожаной куртке. Белокурый ухмыльнулся, повернулся и ушел. Карелла отпустил его. Другой парень поднял воротник кожаной куртки, поколебался мгновение и направился в противоположную сторону. Карелле очень хотелось арестовать его с большой порцией наркотика на руках, привести в следственный отдел и допросить о покойном Анибале Эрнандесе.

К сожалению, в тот день система народного образования была против Кареллы.

Он уже направлялся к выходу вслед за брюнетом в кожаной куртке, когда раздался душераздирающий крик.

– Вот он! – визжал какой-то подросток.

В джунглях такой крик напугал бы самого смелого охотника. У Кареллы чуть не свалились накладные усы.

Он почти сразу догадался, что произошло. Мальчишка, обнаруживший клетку с питоном, бросился к ней, чтобы увидеть, как глотают поросят целиком. Через миг Карелла понял, что находится на пути лавины и что, если он шустро не отпрыгнет в сторону, его самого проглотят целиком. Он отпрыгнул, не раздумывая, и мимо него пронеслось грохочущее стадо, а следом прошел испуганный пастырь с тем же брезгливым выражением лица.

Крики и шум вокруг клетки с питоном, казалось, исходили от зверей. Карелла оглянулся. Черная куртка исчезла.

Он бросился к выходу, проклиная школу и все с нею связанное, на улице его обжег холодный воздух. Черной кожаной куртки нигде не было видно.

Он начал беспорядочно бегать, не зная, в какую сторону податься. Карелла бегал до тех пор, пока не понял, что потерял брюнета. Он совсем было расстроился, но тут заметил блондина, за которым следил раньше.

Ему, конечно, требовался совсем не этот парень, но он был все же лучше, чем ничего. Ведь он только что купил товар у Болто. От кого-то он узнал о месте встречи, а может, знает, где найти Болто. В любом случае, нельзя терять ни секунды. Вдруг набегут воспитанники детского сада охотиться на бекасов? Карелла шел быстро.

Он почти бесшумно подошел к парню сзади, поравнялся с ним и дернул за рукав.

– Значит, так... – начал он. Парень повернулся. Какое-то время парень смотрел тупо, ничего не понимая. А затем, несмотря на усы Кареллы, узнал его и моментально сорвался с места.

– Эй! – закричал Карелла, но парень не остановился. Парень, конечно, рекордсменом по бегу не был, но бежал очень быстро.

Прежде чем Карелла сообразил, что к чему, блондин добежал по дорожке до поворота и устремился в лес. Карелла рванул за ним. Он не мог понять, почему белобрысый рискует наказанием гораздо более серьезным, чем то, которое полагается за покупку наркотика. Но рассуждать долго он не мог. Настало время действовать, а не рассуждать, работать ногами, а не головой. Настало время и применить оружие, но Карелла еще не знал этого, и его револьвер оставался лежать в правом кармане плаща. Ему казалось совсем несложным догнать наркомана и надеть на него наручники. Не думая о том, что его ждет, Карелла свернул с дорожки к деревьям.

За большим валуном мелькнула белая голова. Карелла, тяжело дыша, подумал, что он не так уж и молод. Он уже углубился в лесной массив, перелезая через валуны и огибая небольшие скалы, и теперь был далеко от дорожки, которая вилась по парку. Мелькавшая впереди светлая голова вдруг исчезла. Карелла испугался, что упустил и этого парня. Он обогнул большой обломок скалы и застыл на месте.

На него смотрел зрачок пистолета.

– Не открывай пасть, гад, – сказал парень.

Карелла заморгал. Он не ожидал встретиться с оружием и проклинал собственную глупость, одновременно пытаясь найти выход из положения. В глазах парня не было заметно наркотического опьянения. Пожалуй, с ним можно договориться, он не будет глух к голосу разума. Но рука, державшая пистолет, была тверда, и вид у парня был вполне решительный.

– Послушай... – начал Карелла.

– Я сказал, заткни пасть. Пристрелю.

Парень говорил так просто, что смертельная угроза казалась несерьезной. Но во взгляде ничего несерьезного не было, а за его глазами Карелла следил внимательно. Ему и раньше приходилось стоять под дулом пистолета, и он был убежден, что прежде чем нажать на курок, человек телеграфирует об этом сужением зрачков.

– Убери руки от карманов, – приказал парень. – Где она?

– Кто она?

– Пушка, которую нашел у тебя вчера твой приятель-полицейский. По-прежнему в кобуре?

– Откуда ты знаешь, что я из полиции? – спросил Карелла.

– Кобура. Никто из парней, которые ходят с пушкой, в кобуре ее не носит. Достань-ка мне ее.

Рука Кареллы дернулась.

– Нет, – сказал парень. – Скажи мне, где она. Сам достану.

– Зачем тебе лишние неприятности, парень? Ты можешь отделаться наказанием за мелкое нарушение.

– Да ну?

– Точно. Убери пистолет, а я забуду, что видел его.

– Вот как? Ты что, боишься?

– Чего мне бояться? – спросил Карелла, не отрывая взгляда от глаз парня. – Ты не такой дурак, чтобы пристрелить меня здесь, в парке.

– Думаешь, нет? А ты знаешь, сколько в этом парке пристреливают каждый день?

– Сколько? – спросил Карелла, лихорадочно соображая, как бы ему отвлечь внимание парня хотя бы на миг и выхватить револьвер из кармана.

– Много. Зачем ты следил за мной, гад?

– Ты мне не поверишь...

– Тогда не трать время. Расскажи лучше всю правду сразу.

– Мне нужен твой приятель.

– Какой приятель? У меня их много.

– Тот, с которым ты встречался у кобры.

– А почему именно он?

– У меня есть к нему несколько вопросов.

– Каких?

– Это мое дело.

– Где твоя пушка, гад? Сначала займемся этим.

Карелла колебался. Он заметил, как еле заметно сузились зрачки парня.

– В правом кармане, – сказал он быстро.

– Повернись, – велел парень.

Карелла повернулся.

– Подними руки. Не вздумай дурить, гад. Ты чувствуешь? Это дуло моей пушки. Только дернешься или еще что замечу, я тебе тут же позвоночник прострелю. Я не побоюсь нажать на курок, лучше не проверяй. Дошло?

– Дошло, – сказал Карелла.

Он почувствовал, как рука парня скользнула в его карман. И тут же приятная тяжесть револьвера исчезла.

– Хорошо, – сказал парень, – теперь снова повернись. Карелла повернулся лицом к нему. Он до последнего момента не верил, что положение его серьезное. Ему уже приходилось выпутываться из таких ситуаций, и он был уверен, что либо договорится с парнем, либо как-то сумеет выхватить револьвер из кармана. Но револьвера в кармане больше не было, взгляд парня оставался ясным и решительным, и у Кареллы возникло чувство, что он смотрит в глаза своей смерти.

– Это же глупо, – услышал он собственный голос, звучавший пусто и неискренне. – Ты меня застрелишь ни за что. Я же сказал, что не ты мне нужен.

– Тогда зачем ты мне вчера задавал все эти вопросы? Ты думал, что очень хитрый, да? Что все выведал у меня о встрече? А я сам у тебя все выведал. Это не так-то просто, когда не знаешь, кто должен прийти на встречу. Совсем не просто. Я сделал вид, что попался на крючок, но сам-то я сразу тебя раскусил. А тот полицейский только подтвердил мои подозрения. Когда он выудил у тебя пушку, я сразу понял, откуда ты. До тех пор я только нюхом чуял.

– И все равно мне нужен не ты, – сказал Карелла. Они стояли на камне в тени громадного валуна. Карелла прикинул, сумеет ли он неожиданно броситься на парня, сбить его с ног и отнять оружие. Шансы казались ничтожными.

– Не за мной? Не пудри мне мозги, гад. Я и почище тебя встречал. Думаешь обвести меня вокруг пальца? Думаешь заманить меня в свой маленький уютный участок и бить до тех пор, пока я не признаюсь, что изнасиловал собственную мать? Ошибаешься, гад.

– На кой черт мне нужен дешевый наркоман?

– Я? Наркоман? Перестань. Я больше в твои игры не играю.

– Что это с тобой? – спросил Карелла. – Я и раньше видел, как паникуют наркоманы, но ты хлеще всех. Почему ты так боишься полицейского участка? Черт бы тебя побрал, я только собирался задать тебе несколько вопросов о парне, с которым ты встречался. Можешь ты это понять? Ты мне не нужен. Мне нужен он.

– А мне показалось, что дешевые наркоманы тебя не интересуют, – сказал парень.

– Не интересуют.

– Тогда зачем тебе он? Ему восемнадцать, на игле сидит с четырнадцати. Без героина спать не ложится. Ты сам себе противоречишь.

– Он ведь толкач, верно? – спросил озадаченный Карелла.

– Он? – Парень рассмеялся. – Ну, ты даешь?

– Что же...

– Ладно, слушай меня, – сказал парень. – Ты пас меня вчера, пас меня и сегодня. У меня при себе столько товара, что хватит на приличный срок. И к тому же у меня нет разрешения на ношение оружия. Прибавь к этому сопротивление представителю власти, а возможно, что-то еще, что полагается за нападение на полицейского. Вот сколько у тебя против меня. И если я смоюсь сейчас, то ты меня сцапаешь завтра, и тогда мне несдобровать.

– Слушай, чеши отсюда. Убери пистолет и чеши отсюда, – посоветовал Карелла. – Пули я не ищу и неприятностей на свою голову тоже. Я уже говорил тебе, что мне нужен твой приятель. – Карелла помолчал. – Мне нужен Болто.

– Знаю, – сказал парень, и зрачки его сузились. – Я и есть Болто.

Единственным предупреждением были сузившиеся зрачки. Карелла заметил это и попытался отклониться в сторону, но пистолет уже заговорил. Карелла не видел, как пистолет дернулся в руке парня. Он почувствовал обжигающую боль в груди и услышал три страшных хлопка, а затем начал падать, и стало тепло и как-то странно, потому что ноги совсем не слушались его, и грудь его горела, и небо вращалось, а потом он уткнулся лицом в землю. Он даже не вытянул обессилевших рук вперед. Тело его обмякло, он дернулся, ощутил под собой теплую вязкую жидкость и, понял, что лежит в луже собственной крови. Ему хотелось смеяться и плакать одновременно. Он открыл рот, но не смог издать ни звука. На него стали накатывать волны мрака, с которыми он боролся, не зная, что Болто бежит через лес, и ощущая только надвигающуюся темень; неожиданно он понял, что умирает.

* * *

К чести 87-го участка, его сотрудники действовали быстрее, чем их коллеги из двух соседних участков, на территории которых находился Гровер-парк. Полицейский нашел Кареллу почти через полчаса, когда кровь под ним образовала уже небольшой пруд.

Приблизительно в то время, когда стреляли в Кареллу, на территории 87-го участка тоже свершилось насилие, последствия которого обнаружили десять минут спустя.

Полицейский, позвонивший в участок, доложил:

– Старуха. Соседи сказали, что ее зовут Долорес Фауред.

– А что с ней? – спросил дежурный сержант.

– Шея сломана, – ответил полицейский. – Она либо сама упала, либо ее столкнули в вентиляционную шахту.

Глава 14

В центре города покупатели по-прежнему выбирали подарки к Рождеству. Витрины магазинов сияли, приглашая замерзших прохожих зайти, погреться, выпить и что-нибудь купить. Шикарные магазины, расположенные вдоль Холла-авеню, поражали воображение далеко не святым буйством белых, красных и зеленых рождественских огней. Фасад одного из универмагов украшали двухэтажные фигуры голубых ангелов, на деревьях тоже были сотни ангелочков, они приглашали прохожих к рождественской елке, установленной рядом с катком. Дерево вонзилось в небо, сверкая красными, голубыми и желтыми шарами величиной в человеческую голову и бросая вызов строгой официальности окружающих зданий.

Другие магазины переливались яркими каплями электрических ламп, которые сплетались в рождественские елки, большие белые венки и сверкающие снегопады. Покупатели торопливо выходили на улицу со свертками в руках. За строгими фасадами контор шли праздничные вечеринки. Чиновники лобызались с чиновницами в чиновничьих конторах. Боссы задирали юбки секретаршам, обещая продвижение по службе. Повышения в зарплате сыпались как из рога изобилия, посыльные из универмагов поднимали бокалы вместе с хозяевами роскошных кабинетов. На лицах оставались следы губной помады, на столах – недопитые бокалы, мужчины торопливо звонили ждущим женам, женщины – мужьям, которые сами задерживались на рождественских вечеринках у себя на работе. Атмосфера счастья проникла всюду в этот декабрьский вечер накануне субботы, на самом пике ежегодных ожиданий. И бухгалтер, давно поглядывающий влюбленными глазами на хорошенькую, молодую, белокурую приемщицу, мог рассчитывать на нечто большее, чем вежливое «Здравствуйте!». Он мог ненароком обнять ее за талию в знак всеобщего рождественского братства. А она по той же причине могла склонить голову ему на плечо. Под веткой омелы он мог поцеловать ее без малейших угрызений совести, поскольку Рождественская Вечеринка – американская традиция. Мужья участвовали в этих вечеринках без жен. На один день в году брачные контракты теряли силу. Рождественские вечеринки потом вышучивались, но с весьма серьезным подтекстом.

А покупатели шли и шли по улицам. Времени оставалось все меньше. Специалисты по сбыту и рекламе, которые добрый месяц не имели ни минуты отдыха, теперь напивались в своих конторах. А люди, попавшие в коммерческий водоворот, не шедший ни в какое сравнение со скромным событием в Вифлееме, которое, собственно, и праздновалось ныне, спешили, волновались, удивлялись и радовались.

Достаточно ли хорош подарок для Джозефины? Всем ли отправлены рождественские открытки? Не купить ли елку?

И за всем этим, несмотря на заговор рекламных агентов, несмотря на чудовищные коммерческие гонки, пряталось что-то еще. Это было чувство, которое многие люди не могли бы описать, даже если бы и захотели. Чувство, что наступает Рождество. Праздник. Глядя на яркие электрические огни и на Санта Клаусов с накладными белыми бородами, многие чувствовали совсем не то, что имели в виду рекламные агенты. Их пронизывала радость, доброта и желание жить. И всем этим они были обязаны Рождеству.

Город был пьян и встревожен, улицы забиты покупателями, и бетонные громады, на чей-то взгляд, может, и выглядели холодными и недоступными, – но это был самый лучший город в мире в лучшем своем рождественском наряде.

* * *

– Это Дэнни Гимп, – сказал мужской голос дежурному сержанту. – Я хочу поговорить с детективом Кареллой.

Дежурный сержант не любил осведомителей. Он знал, что от Дэнни Гимпа часто поступают ценные сведения, но считал всех осведомителей грязными типами и брезговал говорить с ними, даже по телефону.

– Детектива Кареллы здесь нет, – ответил в трубку дежурный сержант.

– А где я могу найти его?

Дэнни был полицейским осведомителем с незапамятных времен. Он ясно понимал, что за длинный язык в преступном мире по головке не гладят, но остракизм коллег его не смущал. Дэнни зарабатывал себе на жизнь осведомительством и, что самое любопытное, любил помогать полиции. В детстве он болел полиомиелитом и с тех пор немного хромал. Его настоящая фамилия была Нельсон, но об этом почти никто не знал, и даже почту ему доставляли на имя Дэнни Гимпа. Ему перевалило за сорок, это был маленький человечек, больше похожий на подростка, чем на взрослого мужчину. Голос у него был тонкий и пронзительный, а лицо почти без морщин и всяких других признаков возраста. Хотя он охотно помогал полиции, самих полицейских жаловал не особенно и любил только одного из них – Стива Кареллу.

– Зачем он тебе? – спросил дежурный сержант.

– У меня есть кое-что для него.

– Что именно?

– Что-то я не помню, чтобы тебя перевели в следственный отдел, – уклонился от ответа Дэнни.

– Если хочешь поязвить, стукач, то вешай трубку.

– Я хочу поговорить с Кареллой, – настаивал Дэнни. – Ты передашь ему, что я звонил?

– Карелле сейчас не до передач, – сказал дежурный сержант.

– Что это значит?

– Сегодня днем в него стреляли. Он умирает.

– Что?

– Что слышал.

– Что? – повторил ошарашенный Дэнни. – В Стива... Ты не шутишь?

– Не шучу.

– Кто стрелял в него?

– Мы и сами хотели бы знать.

– Где он?

– В городской больнице. Можешь не ходить туда. Он в реанимации, и я сомневаюсь, что ему позволят беседовать с осведомителями.

– Он не умирает, – сказал Дэнни, словно убеждая самого себя. – Слушай, ведь он не умирает, правда?

– Его нашли почти замерзшим, и крови он потерял очень много. В него накачивают плазму, но в груди три дырки, так что дела его плохи.

– Слушай, – пробормотал Дэнни. – Боже мой.

Он замолчал.

– Ты закончил, стукач?

– Нет еще... В городской больнице, говоришь?

– Повторяю тебе, не трать время. Там и так половина следственного отдела.

– Да, – протянул Дэнни. – Подумать только...

– Карелла – полицейский что надо, – заключил сержант.

– Да, – еще раз сказал Дэнни и, помолчав, попрощался: – Пока.

– Пока, – ответил сержант.

* * *

Послушавшись сержанта, Дэнни Гимп отправился в больницу только на следующее утро. Он размышлял весь предшествующий вечер: удобно ли ему идти в больницу? Узнает ли его Карелла? А если будет в силах сказать «Привет!», то захочет ли? Хотя с Кареллой их связывали деловые отношения, он знал, что осведомители – не самые уважаемые люди. Карелла может и рассердиться.

В этих размышлениях прошла вся ночь. Неизвестно почему, но ему хотелось увидеть Кареллу, пока тот еще не умер. Увидеть его, поздороваться, а может, и пожать ему руку. Наверное, это из-за Рождества. Дэнни позавтракал, надел хороший костюм, свежую сорочку и лучший галстук. Он хотел выглядеть прилично, чтобы как-то уравновесить неприличие своей жизни. Ему почему-то было важно выказать заботу о Стиве Карелле и получить от него признательность.

По дороге в больницу он, после немалых колебаний, купил коробку конфет. В больнице наверняка будет полно полицейских. Так ему сказал сержант. И не глупо ли осведомителю приходить с конфетами? Он едва сдержался, чтобы не выбросить коробку. В конце концов, когда приходишь навестить кого-то в больницу, обязательно приносишь с собой что-нибудь, как бы говоря: «Мы тебя помним, ты обязательно выздоровеешь». Дэнни Гимп вступал в вежливый, респектабельный мир, и правила этого мира он будет выполнять.

В ту субботу, 23 декабря, над больницей висело серое небо. В воздухе появились первые снежинки, и Дэнни мельком подумал, что тем сотням людей, которые мечтали о снежном Рождестве, кажется, повезло, но, когда через вращающиеся двери он входил в широкий белый вестибюль больницы, его охватила печаль. На стене напротив регистратуры висел рождественский венок, но в самой больнице ничего праздничного не было. Девушка-регистратор чистила ногти. На скамье сидел немолодой мужчина со шляпой на коленях и бросал взгляды на дверь отделения «Скорой помощи».

Дэнни снял шляпу и направился к регистраторше. Девушка не подняла головы. Она продолжала чистить ногти с тщательностью японского рабочего. Дэнни откашлялся.

– Мисс? – сказал он.

– Да, – ответила девушка, не отрываясь от своего занятия.

– Я бы хотел навестить Стива Кареллу, – сказал Дэнни. – Стивена Кареллу.

– Как вас зовут, сэр? – спросила девушка.

– Дэниел Нельсон.

Девушка отложила пилку в сторону и, не глядя, взяла со стола машинописную страничку. Изучив ее, она сообщила:

– Вас нет в этом списке, сэр.

– В каком списке? – спросил Дэнни.

– Мистер Карелла находится в критическом состоянии, – объяснила девушка. – Мы пускаем к нему только членов семьи и некоторых полицейских. Сожалею, сэр.

– Как он там? – спросил Дэнни. Девушка бесстрастно посмотрела на него.

– Мы говорим, что человек в критическом состоянии, только когда он действительно находится в критическом состоянии, – сказала она.

– Когда... когда что-нибудь прояснится? – спросил Дэнни.

– Я не знаю, сэр. Он может выжить, а может и умереть. Боюсь, это от нас уже не зависит.

– Ничего, если я подожду здесь?

– Разумеется, сэр. Вы можете посидеть на скамейке, если хотите. Но, возможно, вам придется долго сидеть. Понимаете?

– Понимаю, – сказал Дэнни. – Спасибо. Он внутренне негодовал, что его лучшие чувства оскорбляла молодая вертихвостка, которую собственные ногти занимали больше, чем жизнь и смерть. Пожав плечами, он пошел и сел на скамейку рядом со стариком. Старик тут же повернулся к нему.

– Дочь порезала руку, – сказал он.

– Вот как? – откликнулся Дэнни.

– Открывала консервную банку и порезала руку. Как вы думаете, это опасно? Порезаться консервной банкой?

– Не знаю, – ответил Дэнни.

– Наверное, опасно. Они сейчас зашивают ей рану. Кровь из руки рекой текла.

– Все будет в порядке, – утешил его Дэнни. – Вы не беспокойтесь.

– Надеюсь. Вы пришли навестить кого-нибудь?

– Да, – сказал Дэнни.

– Друга?

– Ну... – сказал Дэнни и принялся изучать напечатанный на коробке состав конфет. Что такое лецитин, он не знал.

Вскоре в коридор вышла дочь старика с забинтованной рукой.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил ее отец.

– Нормально, – сказала девушка.

И они вместе вышли из больницы. Дэнни Гимп остался один на скамейке.

* * *

Тедди Карелла сидела в палате мужа, не отрывая от него глаз.

Жалюзи были опущены, но она хорошо видела в сумерках его лицо, его открытый рот и сомкнутые веки. Рядом с кроватью стояла капельница, трубка от нее тянулась к руке Кареллы, и плазма из перевернутой бутылки вливалась в вену. Он лежал без движения, израненная грудь была покрыта одеялом. Раны уже перебинтовали, но до этого из них вышла кровь, а с ней, похоже, и сама жизнь, настолько Карелла был бледен.

Нет, думала она, он не умрет.

Я прошу тебя, Боже, умоляю, не дай ему умереть.

Мысли ее бежали быстро, она даже не осознавала, что молится, настолько мысли эти были обычными и простыми.

Она помнила, как познакомилась с Кареллой, когда ограбили ее контору, помнила тот день, когда он пришел в маленькую комнатку, где она работала. Он вошел в комнату, он и еще один детектив, которого потом перевели в другой участок, и лицо которого она уже забыла. В тот день ее занимало только лицо Кареллы. Высокий, стройный, он был одет как денди, а не полицейский. Он показал свой значок и представился, а она нацарапала на листке бумаги, что секретарша вышла, что сама она глухонемая и работает здесь машинисткой, но тотчас же доложит шефу и их без промедления примут. Его лицо выразило небольшое удивление. Она шла к кабинету шефа и чувствовала на себе взгляд Кареллы.

Когда он назначил ей свидание, она не удивилась.

Она сразу заметила интерес в его глазах, поэтому удивило ее не само предложение, а то, что кому-то вообще она может быть интересна. Конечно, почему бы мужчине не назначить ей свидание, хотя бы ради интереса? Почему бы и не попробовать с девушкой, которая не слышит и не говорит? Может, и понравится. Сначала ей казалось, что у Стива Кареллы именно такие намерения, но после первого же свидания она поняла, что это не так. Его не интересовали ни ее слух, ни ее речь. Его интересовала девушка Тедди Франклин.

Вскоре они стали близки, и это показалось ей совершенно естественным. Он не раз предлагал ей выйти за него замуж, однако ей долго не верилось, что он этого действительно хочет. Но однажды она поверила ему. Они поженились 19 августа, а сегодня было 23 декабря, и он лежал в больнице и мог умереть. Это врачи сказали ей, что он может умереть.

Ее не особенно волновала несправедливость ситуации, хотя ситуация была чудовищно несправедливая. Почему стреляли именно в ее мужа? Почему он должен теперь лежать и бороться за свою жизнь? Несправедливость была налицо, но не она волновала ее – что случилось, то случилось.

Стив был добрым, хорошим и единственным. Есть люди, которые считают, что, мол, не один, так другой. Но Тедди не верила в это. Она не верила, что на земле есть другой человек, столь же для нее желанный, как Стив Карелла. Он был послан ей, словно дар Божий.

Она не могла и в мыслях допустить, что его отберут у нее. Ни за что не поверит в это. Она сказала ему, что на Рождество хотела бы получить в подарок его самого. Она говорила это искренне, хотя и понимала, что он воспримет ее слова как шутку. Теперь эти слова обернулись жестокой правдой. Она действительно на Рождество желала только его. Раньше стоило только захотеть, и он – ее. А теперь? Теперь всю оставшуюся жизнь она ничего и никого, кроме Стива Кареллы, не захочет.

И вот она молилась в сумерках комнаты, не понимая того, что молится, и в голове ее снова и снова проносилось: «Не дай умереть моему мужу. Умоляю, не дай ему умереть».

* * *

Лейтенант Питер Бернс спустился в вестибюль в пятнадцать минут седьмого того же вечера. Весь день он просидел в коридоре рядом с палатой Кареллы в надежде, что ему еще раз разрешат повидать Стива. Он виделся с ним всего несколько минут, а потом Карелла снова потерял сознание.

Карелла прошептал всего лишь одно слово, и слово это было «Болто».

Карелла больше ничего не смог сказать о толкаче, и Бернс располагал только туманным описанием, которое он получил от трех парней, арестованных в тот день Кареллой. Больше никто не слышал о Болто, как мог Бернс найти его? Если Карелла умрет...

Он выбросил эту мысль из головы еще там, в коридоре. Он звонил в участок каждые полчаса. И каждые полчаса звонил домой. В участке ничего нового не было. Ничего нового о смерти Долорес Фауред. Ничего нового об убийстве Анибала и Марии Эрнандес. Ничего нового о Болто.

И дома было не лучше. Сын никак не мог справиться со своей болезнью. Врач приходил еще раз, но Ларри это взбесило пуще прежнего. Бернс уже сомневался, что его вообще удастся вылечить, и что они смогут найти преступников, которые совершили убийства на их участке. До Рождества оставалось два дня, и в этот год оно обещало быть безрадостным.

В четверть седьмого он спустился в вестибюль. Остановился у регистратуры и спросил, где здесь можно поужинать. Девушка посоветовала грязную забегаловку на Лафайетт-стрит.

Он уже подходил к вращающимся дверям, когда его окликнули:

– Лейтенант!

Бернс обернулся. Сначала он не узнал этого человека. Маленький и худенький мужчина с коробкой конфет под мышкой, в потрепанной одежде – так выглядят неряшливые люди скромного достатка, которые пытаются одеться получше. Вдруг он узнал мужчину и сказал мрачно:

– Привет, Дэнни. Что ты здесь делаешь?

– Пришел проведать Кареллу, – объяснил Дэнни, посмотрев просительно на Бернса.

– Вот как? – равнодушно сказал Бернс.

– Да, – ответил Дэнни. – Как он там?

– Плохо. Извини, Дэнни, я спешу на ужин. Мне пора.

– Конечно, конечно, – сказал Дэнни.

Бернс посмотрел на него и, вспомнив о Рождестве, примирительно добавил:

– Ты же знаешь, как у нас бывает. Этот тип Болто, который стрелял в Кареллу, он...

– Кто? Вы сказали Болто? Это он стрелял в Стива... в детектива Кареллу?

– Похоже, что он.

– Да вы что? Эта мелкая шпана? Этот молокосос?

– Постой, – произнес Бернс заинтересованно, поскольку Дэнни говорил так, будто знал Болто. – Что ты имеешь в виду? Какая мелкая шпана?

– Ему не больше двадцати, насколько я знаю.

– Что ты еще знаешь о нем, Дэнни?

– Видите ли, Стив... детектив Карелла попросил меня поискать информацию об этом Болто, и кое-что мне узнать удалось. Я хочу сказать, что Стив...

– Ради Бога, зови его Стивом, – разрешил Бернс.

– Некоторые полицейские очень обидчивы...

– Не тяни кота за хвост, Дэнни!

– Даже Стив не любит, когда я называю его Стивом, – признался Дэнни, но, увидев выражение лица Бернса, быстро продолжил: – Никто не знал этого Болто. Так что для меня это была, можно сказать, математическая задачка. Как может случиться, что трое ребят знают его как Болто, а больше в округе никто о нем ничего не слышал? Похоже, он не из этих мест, верно?

– Валяй дальше, – сказал заинтересованный Бернс.

– Тогда я спросил себя: если он не отсюда, то каким образом он получил в наследство дело Эрнандеса? Так не бывает. Во всяком случае, он должен был хотя бы знать Эрнандеса, верно? А если он знал Эрнандеса, то мог знать и его сестру. Вот как я думал, лейтенант.

– И что же у тебя получилось?

– У меня получился человек, который живет не в нашем районе, но знает семью Эрнандесов. Вот почему я и пошел к миссис Эрнандес. Я говорил с ней, пытаясь выведать, нет ли у нее племянника по имени Болто или еще кого, вы же знаете этих пуэрториканцев – у них очень крепкие родственные связи.

– Значит, он ее племянник?

– У нее нет племянника, которого зовут Болто. Она меня не станет обманывать, знает меня давно. Имя Болто ей ничего не говорило.

– Я и сам мог бы тебе это сказать, Дэнни. Мои ребята тоже допросили миссис Эрнандес.

– Но она сказала мне, что у ее сына был приятель, который ходит на занятия молодых моряков где-то в Риверхеде. Я навел справки и обнаружил, что какой-то бывший моряк собирает ребят раз в неделю, одевает их в цирковые костюмы и заставляет маршировать. Только Эрнандес ходил туда не маршировать, а сбывать наркотики. А парня, который его туда привел, зовут Дикки Коллинз.

– А при чем здесь Болто?

– Слушайте дальше, – продолжал Дэнни. – Я начал вынюхивать все, что возможно, об этом Дикки Коллинзе. Он когда-то жил здесь, но потом его отец получил место столяра в Риверхеде, и этот скромный заработок позволил ему выбраться из нашего района. Но у Дикки сохранились здесь кое-какие связи, вы понимаете? Он время от времени приезжал сюда, встречался с ребятами и с покойным Анибалом Эрнандесом тоже. Раз-другой виделся с его сестрой. Как-то вечером, всего две недели назад, ребята играли в карты, по маленькой. Вот почему этого Болто знали всего четыре человека, и один из них уже умер. К счастью, я нашел и живого.

– Выкладывай, – сказал Бернс.

– Играли вчетвером. Парень по имени Сэм Ди Лука, Дикки Коллинз, Мария Эрнандес и парень постарше, из местных.

– Кто этот парень постарше?

– Ди Лука не помнит, а Мария Эрнандес уже ничего не скажет. Насколько я понял, они вмазались в тот вечер, а этому Ди Лука всего шестнадцать лет, так что он вряд ли вообще что видел. Кстати, этот Ди Лука называет себя Бэтман. Такое у него прозвище. У них у всех есть прозвища, и Болто тоже не на пустом месте появился.

– Ближе к делу, Дэнни.

– Ладно. В какой-то момент, когда они играли в карты, парень постарше сказал что-то о каком-то молодом оболтусе. А Дикки Коллинз, оказывается, никогда не слышал этого слова. Оно устарело, молодежь его не употребляет. Но парень он самолюбивый, и вместо того, чтобы промолчать, начал зарываться: «Болто? Что такое болто?» И тут началось. Мария упала со стула, парень постарше катался по полу, а Бэтман чуть штаны не обмочил от смеха.

– Интересно, – задумчиво произнес Бернс. – А дальше?

– Весь вечер они звали его Болто. Так мне сказал Бэтман. Но знали об этом только четверо – Бэтман, Мария, Дикки и парень постарше. А Мария, как вы знаете, уже на том свете.

– Болто – это Дикки Коллинз, – сказал Бернс.

– Точно. Сейчас живет в Риверхеде. В одном из небогатых пригородов. Будете его брать?

– Он же стрелял в Кареллу, верно? – спросил Бернс. Он достал бумажник и вынул десятидолларовую бумажку. – Вот, Дэнни, это тебе.

Денни покачал головой.

– Нет, лейтенант, спасибо.

Бернс недоверчиво уставился на него.

Смущенный Дэнни сказал:

– Но в одном деле вы можете мне помочь.

– В каком деле?

– Я хочу подняться наверх. Увидеть Стива.

Бернс колебался недолго. Он подошел к регистратуре и сказал:

– Я лейтенант Бернс. Этот человек работает с нами. Я бы хотел, чтобы его пропустили наверх.

– Да, сэр, – ответила девушка и посмотрела на Дэнни Гимпа, который улыбался до ушей.

Глава 15

Дикки Коллинза взяли в сочельник.

Его арестовали, когда он выходил из церкви, где ставил свечку своей покойной бабушке.

Его привели в комнату следственного отдела, там было четверо детективов. Одним из них Питер Бернс. Остальные – Хэвиленд, Мейер и Уиллис.

– Как тебя зовут? – спросил Уиллис.

– Дикки Коллинз. Ричард.

– Под какими другими именами тебя еще знают?

– Ни под какими.

– У тебя есть оружие? – спросил Мейер.

– Нет. И не было.

– Ты знаешь Анибала Эрнандеса? – спросил Бернс.

– Имя знакомое.

– Ты знал его или не знал?

– Кажется, знал. Я многих здесь знаю.

– Когда ты переехал отсюда?

– Пару месяцев назад.

– Почему?

– Мой старик получил новую работу. А я всегда с ним живу.

– А сам ты хотел переехать?

– Мне все равно. Я человек свободный. Куда хочу, туда и езжу. А чего вы на меня накинулись? Что я такого сделал?

– Что ты делал вечером семнадцатого декабря?

– Откуда я знаю? Когда, вы сказали?

– Ровно неделю назад.

– Не помню.

– Может, был у Эрнандеса?

– Не помню.

– Начинай вспоминать.

– Нет, у Эрнандеса я не был. А что такого особенного случилось в субботу вечером?

– Это было в воскресенье вечером.

– Нет, я не был у него.

– А где ты был?

– В церкви.

– Где?

– По воскресеньям вечером я хожу в церковь. Ставлю свечки бабушке.

– Сколько времени ты пробыл в церкви?

– Около часа. Я еще помолился там.

– В какое время?

– С... десяти до одиннадцати.

– А что потом?

– Гулял.

– Кто видел, как ты гулял?

– Никто. Зачем мне свидетели? Вы что, пытаетесь повесить на меня убийство Эрнандеса?

– А откуда ты знаешь, что его убили?

– Он повесился, – сказал Коллинз.

– Хорошо, но почему ты назвал это убийством?

– Самоубийство – это ведь тоже убийство, разве не так?

– А зачем нам вешать на тебя самоубийство?

– Кто вас знает! С какой стати вы тогда притащили меня сюда? Зачем спрашиваете, знал ли я Аннабелля?

– Значит, ты знал его?

– Конечно, знал.

– Здесь познакомились или в морском клубе?

– Каком клубе?

– В Риверхеде.

– А-а, вы имеете в виду «Молодых моряков». Только это не морской клуб.

– Так где ты с ним познакомился?

– Мы здоровались, когда я жил в этом районе. А потом, когда я встретил его у «Молодых моряков», мы подружились.

– Почему ты сказал, что, кажется, знал его? Если вы дружили, то ты наверняка его знал.

– Ладно, я его знал. Это что, преступление?

– Зачем ты ходил к «Молодым морякам»?

– Просто так. Чтобы посмотреть, как они маршируют. Люблю смотреть, как маршируют.

– Там, куда тебя отправят, все время маршируют, – сказал Хэвиленд.

– Ты сначала отправь меня туда, гад. Я еще не слышал ни одного обвинения. На пушку берете?

– Ты толкач, Коллинз?

– Это вам приснилось.

– Мы взяли троих ребят, которые покупали у тебя. Один из них готов тебя опознать.

– Да? Как его зовут?

– Хемингуэй.

– А двух других? Синклер Льюис и Уильям Фолкнер?

– Ты много читаешь, Коллинз.

– Достаточно.

– А этот парень Хемингуэй не читает. Он наркоман. Он купил у тебя одну шестнадцатую унцию героина днем двадцатого декабря. Один из наших детективов арестовал его сразу после этой покупки.

– Так вот почему за мной еле... – Коллинз осекся.

– Что?

– Ничего. Если ваш Хемингуэй и купил героин, то не у меня.

– А он говорит, что у тебя.

– Я даже не знаю, как выглядит одна шестнадцатая унции героина.

– Ты знал, что Эрнандес – наркоман?

– Да.

– Ты когда-нибудь с ним кололся?

– Нет.

– А видел, как он колется?

– Нет.

– Тогда откуда ты знаешь, что он наркоман?

– Говорят.

– Видел его с другими наркоманами?

– Конечно.

– С кем?

– Их имен я не знаю.

– Ты видел его когда-нибудь с наркоманом, которого зовут Ларри Бернс? – спросил Бернс.

Коллинз заморгал.

– Я сказал – Ларри Бернс, – повторил Бернс.

– Никогда не слышал о таком, – сказал Коллинз.

– Подумай хорошенько. Это мой сын.

– Не шутите? Я и не знал, что сыновья полицейских балуются наркотиками.

– Ты видел моего сына вечером семнадцатого декабря?

– Я вашего сына в глаза не видел.

– А утром восемнадцатого?

– Сказал, что не видел. Ни утром, ни вечером.

– Они были знакомы с Эрнандесом.

– Многие были с ним знакомы. Эрнандес был толкачом, вы что, не знаете? – Коллинз помолчал. – Он сбывал наркотики даже на занятиях «Молодых моряков».

– Мы знаем. А ты откуда знаешь?

– Видел пару раз, как он продавал.

– Кому?

– Не помню. Послушайте, может, вы думаете, что я вожу знакомство со всеми наркоманами в округе? Сам я никогда этим зельем не увлекался.

– Ты увлекался им, Коллинз, двадцатого декабря. Два дня спустя после того, как мы нашли Эрнандеса мертвым. Этот Хемингуэй был одним из клиентов Эрнандеса.

– Да? А может, он купил себе дозу у призрака Эрнандеса?

– Он купил ее у тебя.

– Пупок у вас развяжется, прежде чем докажете.

– Может, и не развяжется. Один из наших людей ходил за тобой несколько дней.

– Так и ходил?

– Да.

– Тогда почему он не сцапал меня? Послушайте, разве у меня были наркотики, когда вы меня взяли? За что меня арестовали? Я требую адвоката.

– Ты задержан по подозрению в убийстве, – сказал Бернс.

– Ты хочешь сказать... – И Коллинз снова осекся.

– Что, Коллинз?

– Ничего. Эрнандес повесился. Попробуйте доказать, что это я его повесил.

– Эрнандес умер от передозировки наркотика.

– Да? Значит, сам виноват.

– Кто завязал ему веревку вокруг шеи, Коллинз?

– Может, ваш сын, лейтенант. А?

– Здесь никто не обращался ко мне по званию, Коллинз. Откуда ты знаешь, что я лейтенант?

– Догадался. Вы держитесь как хозяин, вот я и сообразил, кто здесь босс. Ну, как?

– Ларри говорит, что знает тебя, – солгал Бернс.

– Кто такой Ларри?

– Мой сын.

– Да? Меня многие знают. Я человек популярный.

– Почему? Потому что наркотики продаешь?

– Единственная вещь, которую я продал за всю свою жизнь, – это детская коляска моей сестры. Перестаньте. Тут вам много не нарыть.

– Попробуем зайти с другой стороны, Коллинз. Попробуем карты.

– Что? Хотите сыграть?

– А ты играешь в карты?

– Конечно.

– Ты когда-нибудь играл с парнем, которого зовут Бэтман Ди Лука?

– Конечно.

– Кто еще играл тогда с вами?

– Когда?

– В тот вечер, когда вы играли.

– Я много раз играл с Бэтманом. Он очень плохо играет и всегда проигрывает.

– Что значит оболтус, Коллинз?

– А?

– Оболтус.

Коллинз снова заморгал.

– Молодой бездельник.

– Повтори это слово.

– Оболтус. Эй, это что, школьный урок?

– Когда ты узнал, что значит слово оболтус?

– Всегда знал.

– Тебе сказали в тот вечер, когда вы играли в карты, так?

– Нет. Я всегда знал.

– О каком вечере идет речь, Коллинз?

– А?

– Ты сказал, что знал значение слова оболтус еще до того вечера, когда вы играли в карты. О каком вечере идет речь?

– Наверно... наверно, о том, когда мы в последний раз играли в карты.

– И когда это было?

– Недели две назад.

– И кто играл?

– Я, Бэтман и еще один парень.

– Кто был тот третий парень?

– Не помню.

– Бэтман говорит, что это ты его привел.

– Я? Нет, это Бэтман. Он был другом Бэтмана.

– Не был, и сейчас он ему не друг. Почему ты защищаешь его, Коллинз?

– Я никого не защищаю. Я даже не знаю, кто был тот парень. Послушайте, я не могу понять, куда вы клоните. Вы что, думаете...

– Попридержи язык!

– У меня есть право...

– Что случилось в тот вечер, когда вы играли в карты?

– Ничего.

– Кто первый упомянул слово оболтус?

– Я не помню, чтобы кто-нибудь вообще его употреблял.

– Тогда почему ты произнес его с ошибкой?

– Я не произносил его с ошибкой.

– Ты его правильно произносил?

– Конечно.

– Как ты его произносил?

– Оболтус.

– Когда?

– В тот вечер... – Коллинз остановился. – Я всегда его так произносил.

– Ты сказал, что в тот вечер это слово не произносилось.

– Я сказал, что не слышал его. Может, кто-нибудь его и употребил. Откуда я знаю?

– Если его никто не употреблял, то как ты получил прозвище Болто?

– Болто? Кого зовут Болто? Все зовут меня Дикки.

– Кроме тех трех ребят, которые приходили к тебе за наркотиком.

– Вот как? Тогда все понятно. Вы схватили не того, кого ищете. Вы ищете Болто. А меня зовут Дикки. Дикки Коллинз. Здесь-то вы и допустили промашку.

– Ладно, хватит, – резко сказал Хэвиленд.

– Но я...

– Мы знаем, как вы играли в карты. Знаем, как ты сглупил, как хохотали над тобой остальные и как тебя звали Болто весь оставшийся вечер. Бэтман рассказал нам об этом и подтвердил под присягой. Остальное мы, парень, так себе представляем. Ты воспользовался прозвищем Болто, когда стал толкачом и взял себе клиентов Эрнандеса, потому что не хотел, чтобы тебя знали под настоящим именем. Эти ребята искали Болто и нашли его, один из них купил у тебя шестнадцатую, он тоже подтвердит это под присягой. А как насчет остального?

– Чего остального?

– Как насчет стрельбы в полицейского?

– Что?

– Как насчет веревки вокруг шеи Эрнандеса?

– Что?

– Как насчет зарезанной Марии?

– Слушайте, слушайте, я не...

– Как насчет старухи, которую сбросили в вентиляционную шахту?

– Я? Боже, я никого не...

– Кого ты да?

– Никого! Вы что?

– Ты стрелял в полицейского, Болто!

– Нет.

– Мы знаем, что стрелял. Он сам сказал.

– Он ничего вам не сказал.

– Кто?

– Полицейский, о котором вы говорите. Он не мог вам ничего такого сказать, потому что я не имею к этому никакого отношения.

– Ты ко всему этому имеешь отношение, Болто.

– Хватит называть меня Болто. Меня зовут Дикки.

– Ладно, Дикки. Зачем ты убил Эрнандеса? Чтобы получить его паршивое дело?

– Будет чушь городить!

– Тогда почему? – заорал Бернс. – Чтобы втянуть в это моего сына? Как отпечатки пальцев Ларри оказались на том шприце?

– Откуда я знаю? На каком шприце?

– На шприце, найденном рядом с Эрнандесом.

– Я даже не знал, что там нашли шприц.

– Нашли. Как ты подвесил Эрнандеса?

– Я его не подвешивал.

– Ты хотел подстроить улики против моего сына?

– Отстаньте от меня с вашим сыном. Чтоб он сдох, не знаю я никакого сына.

– Что за человек звонит мне, Болто?

– Спросите у своей секретарши.

– Если ты, вонючий сопляк...

– Я не знаю, о ком вы говорите.

– Кто-то позвонил мне и рассказал о моем сыне и о том шприце. Этот кто-то что-то задумал. Это тот самый парень, с которым ты играл в карты?

– Я не знаю того человека.

– Это он звонил мне?

– Не знаю, кто звонил.

– Тот самый, кто помог тебе убить Эрнандеса?

– Я никого не убивал.

– Ни Марию, ни старуху?

– Я никого не убивал.

– Ты убил полицейского, – выпалил Уиллис.

– Он умер? – спросил Коллинз.

– Это ты расскажи нам, парень.

– Вы сказали мне, что кто-то стрелял в детектива, но что он умер, не говорили.

– Нет, не говорили.

– Ну, так как же я мог узнать о смерти этого проклятого детектива? Вы сказали, что в него стреляли, а не то, что его убили.

– Мы не говорили тебе и того, что он детектив, – сказал Берн.

– Что?

– Мы говорили о полицейском. Почему ты думаешь, что он именно детектив?

– Я не знаю, так показалось.

– Его зовут Стив Карелла, – сказал Уиллис. – Ты стрелял в него в пятницу, Коллинз, и он до сих пор между жизнью и смертью. Он сказал нам, что это ты стрелял в него. Почему бы тебе не рассказать всего остального, чтобы облегчить свою участь?

– Мне нечего рассказывать. Я чист. Если ваш полицейский умрет, никаких улик против меня у вас не будет. У меня нет пистолета, наркотиков вы тоже не нашли. Так что ничего вы мне не сделаете.

– Сделаем, парень, – сказал Хэвиленд. – Сейчас я из тебя все дерьмо выбью.

– Валяй. Посмотрим, что из этого выйдет. Я ни в чем не замешан. Ваш полицейский с ума сошел. Я не стрелял в него и никакого отношения к Эрнандесу не имею. А дружба с молодыми моряками – это вроде бы не уголовное преступление?

– Нет, – сказал Уиллис, – а вот убийство, которое мы докажем, поскольку обнаружили на месте преступления следы твоей обуви, – это совсем другое дело.

– Какие следы?

– Которые мы нашли рядом с телом Кареллы, – солгал Уиллис. – Мы сравним их со всей обувью, которую найдем у тебя. Если они совпадут, то...

– Но мы стояли на камне! – закричал Коллинз.

Вот оно.

Он заморгал, понимая, что пути назад уже нет.

– Ладно, – сказал он, – я стрелял в него. Но только потому, что он пытался арестовать меня. А во всем остальном я никак не замешан. Не имею никакого отношения к убийству Эрнандеса и его сестры. А старухи я вообще никогда не видел.

– Кто убил их?

Коллинз немного помолчал.

– Дуглас Пэтт, – наконец вымолвил он. Уиллис уже потянулся к своему плащу.

– Нет, – сказал Бернс, – оставь его мне. Где он живет, Коллинз?

Глава 16

На крыше было очень холодно, пожалуй, холоднее, чем где бы то ни было в городе. Ветер свистел между труб и пробирал до мозга костей. С крыши был виден почти весь город со всеми его "огнями и мелкими тайнами.

Он постоял минуту, глядя поверх крыши и пытаясь понять, почему все пошло прахом. План казался таким хорошим, а вот на тебе – провалился. «Слишком много людей», – подумал он. Когда людей слишком много, дело не ладится.

Он вздохнул и повернулся спиной к колючему ветру, проникавшему сквозь все швы одежды и все оконные щели. Он чувствовал себя очень усталым и одиноким. С таким прекрасным планом можно было рассчитывать на лучшее. Понурившись, он поплелся к голубятне. Вынул ключ из кармана, отпер замок, повесил его снова на скобу. Голуби встрепенулись, захлопали крыльями, но вскоре успокоились.

Трубастую голубку он увидел сразу.

Она лежала на полу голубятни, и он тотчас же понял – умерла.

Он осторожно нагнулся, поднял птицу на вытянутых руках и посмотрел так, словно взгляд его мог возвратить ее к жизни.

Неожиданно все опротивело. Это и должно было закончиться жестокой, нелепой смертью его трубастой голубки.

Он продолжал держать ее на вытянутых руках. Руки теперь дрожали, и он не мог унять дрожь. Он вышел из голубятни с птицей в руках. Подошел к краю крыши и сел, опираясь спиной о трубу. Осторожно положил голубку возле ног, а затем, словно не зная, чем занять руки, поднял обломок кирпича и стал вертеть его в руках. Этим он и занимался, когда на крыше появился другой мужчина.

Мужчина огляделся и прямиком направился к сидящему человеку.

– Дуглас Пэтт? – спросил мужчина.

– Что вам угодно? – ответил сидящий. Он посмотрел в глаза подошедшему. Суровые глаза.

Мужчина стоял, чуть подавшись вперед против ветра и держа руки в карманах плаща.

– Я лейтенант Бернс, – сказал мужчина.

Они молча смотрели друг на друга. Пэтт даже не пытался встать. Он по-прежнему медленно вертел в руках обломок кирпича. Мертвая птица лежала у ног.

– Как ты добрался до меня? – спросил он наконец.

– Дикки Коллинз, – объяснил Бернс.

– М-м-м, – сказал Пэтт. Ему уже было все равно. – Я так и думал, что он сломается, если вы доберетесь до него.

Пэтт покачал головой.

– Слишком много людей, – сказал он и бросил взгляд на птицу. Рука его крепче сжала кирпич.

– Чего ты хотел добиться, Пэтт?

– Я? – переспросил Пэтт и начал подниматься. Бернс двигался быстро, и к тому времени, как Пэтт встал на колени, на него уже смотрело дуло револьвера. Но Пэтт вроде бы и не замечал оружия. Он не отрывал взгляда от лежащей перед ним птицы.

– Я? Чего я хотел добиться? Хорошей жизни, лейтенант.

– Каким образом?

– Этот мальчишка, Болто... Ты ведь уже знаешь о Болто? Какая глупость! Странно это... но этот сопляк Болто пришел ко мне и говорит: «Как тебе нравится? Аннабелль говорит, что у него есть приятель-наркоман, отец которого командует детективами восемьдесят седьмого участка». Вот что рассказал мне Болто, лейтенант.

Бернс внимательно следил за ним. Пэтт медленно поднял кирпич и так же медленно, почти нежно, опустил его на тельце мертвой птицы. Он поднимал и опускал кирпич снова и снова. Кирпич покрылся кровью и перьями. Казалось, что Пэтт не осознает, что делает.

– Я вот что решил, лейтенант. Я решил, что заманю твоего сына в ловушку, достаточно серьезную, а потом приду к тебе, лейтенант, и выложу карты на стол: «Вот какие дела, лейтенант. Если ты не станешь мне помогать, о твоем сыне напишут все газеты». А поскольку сына твоего будут обвинять в убийстве, то никуда ты не денешься. Будешь помогать как миленький.

Он все бил и бил кирпичом. Бернс отвел взгляд от кровавых останков птицы.

– Какой помощи ты от меня ожидал?

– Я толкач, – сказал Пэтт. – Но я боюсь. Я мог бы легко расширить дело, если бы не боялся. Я боюсь ареста. Мне нужна была твоя помощь. Я хотел, чтобы ни ты, ни кто-то из твоих сыщиков меня и пальцем тронуть не могли. Я хотел свободно ходить по участку и продавать товар там, где захочу, не боясь ареста. Вот чего я хотел, лейтенант.

– Ты бы этого никогда не добился, – сказал Бернс. – Ни от меня, ни от любого другого полицейского.

– Может, от тебя и не добился бы. Но как же это было бы здорово, лейтенант. Я пообещал этому придурку Аннабеллю много товара. А за товар, сказал я ему, мне нужен только шприц с отпечатками пальцев твоего сына. Он заманил твоего сына к себе, дал ему дозу бесплатно, а перед тем, как тот ушел, поменял шприцы. После ухода твоего сына я наведался к Аннабеллю. Он уже клевал носом. Я зарядил шприц дозой героина, которая могла бы убить троих сразу. Он даже не почувствовал, как я колю его. Потом я взял шприц твоего сына из кармана Аннабелля и положил его на койку рядом с ним.

– А зачем веревка? – спросил Бернс.

Пэтт продолжал молотить кирпичом, разбрызгивая кровь по гудрону крыши.

– Эта идея пришла мне в голову потом. Вдруг меня осенило: а что, если подумают, будто это самоубийство? Или же просто случайная передозировка? Что останется от подстроенного убийства? Тогда-то я и обвязал веревкой шею Аннабелля. Полиция, решил я, быстро поймет, что веревку завязали уже после убийства. Я хотел, чтобы они знали, что это убийство, потому что мне нужен был твой сын. Он стал бы отмычкой к свободному участку.

– К свободному участку, – повторил Бернс.

– Да, – подтвердил Пэтт. – Но не выгорело. Потом еще Мария и старуха – почему все так запуталось?

Он поднял кирпич и глянул на птицу. Она превратилась в месиво из мяса и перьев. Кирпич и руки Пэтта были в крови. Он посмотрел на кирпич, потом на свои руки – так, будто видел их впервые. И вдруг, совершенно, неожиданно, разрыдался.

– Пошли со мной, – мягко сказал Бернс.

Его поместили в камеру предварительного заключения 87-го участка и предъявили обвинение в трех убийствах. После этого Бернс поднялся в свой кабинет и постоял у окна, глядя на деревья. Часы на парковой башне показывали, что до полуночи осталось пять минут.

Пять минут до Рождества.

Он подошел к телефону.

– Слушаю, – сказал дежурный сержант.

– Это лейтенант Бернс. Дай мне город, пожалуйста.

– Да, сэр.

Он подождал зуммера, потом набрал номер своей квартиры в Калмз-Пойнте. Трубку подняла Харриет.

– Привет, Харриет.

– Привет, Питер.

– Как он?

– Думаю, что все будет в порядке, – сказала она.

– Ему лучше?

– Лучше, Питер. Его больше не рвет, и он уже не бесится. Физически он, кажется, выбрался, Питер. А остальное зависит от него.

– Можно с ним поговорить?

– Конечно, дорогой.

– Харриет?

– Да?

– Я очень много работал, но хочу, чтобы ты знала... Вся эта беготня в последние дни...

– Питер, – сказала она нежно, – я выходила замуж за полицейского.

– Знаю. И признателен тебе за это. Счастливого Рождества, Харриет.

– Приходи быстрее, дорогой. Я позову Ларри.

Бернс подождал. Вскоре к телефону подошел его сын.

– Папа?

– Привет, Ларри. Как ты себя чувствуешь?

– Намного лучше, папа.

– Хорошо, хорошо.

Наступило долгое молчание.

– Папа?

– Да?

– Я прошу прощения за... ты сам знаешь за что. Все будет по-другому.

– Многое будет по-другому, Ларри, – пообещал Бернс.

– Ты скоро придешь?

– Мне здесь кое-что надо закончить... – Бернс замолчал. – Да, я скоро приду. Я только забегу в больницу, а потом сразу домой.

– Мы ждем тебя, папа.

– Вот и прекрасно. Ты действительно чувствуешь себя нормально, Ларри?

– Да, я стремлюсь к этому, – сказал Ларри, и Бернс по его голосу почувствовал, что он улыбается.

– Хорошо. Счастливого Рождества, сын.

– Мы ждем.

Бернс повесил трубку и надел плащ. Он неожиданно повеселел. Они поймали Пэтта, поймали Коллинза, сын его выздоравливает, оставался только Карелла, и он был уверен, что Карелла тоже выберется. Черт возьми, нельзя же, чтобы умирали такие полицейские, как Карелла!

В больницу он пошел пешком. Температура была почти нулевая, но он прошел пешком всю дорогу, пожелав счастливого Рождества двум встретившимся пьяницам. Когда он пришел в больницу, лицо его горело, ноги гудели, но он как никогда был уверен, что все будет хорошо.

Поднявшись на лифте на восьмой этаж, он оказался в коридоре. Вспомнив, куда идти, направился к палате Кареллы. И тут его настигло новое ощущение. В прохладной стерильной атмосфере больницы он потерял уверенность, что со Стивом Кареллой все обойдется. В душу закрались сомнения, и он замедлил шаг.

И в эту минуту он заметил Тедди.

Сначала она была маленькой фигуркой в конце коридора, но постепенно росла и росла. Руки ее были сжаты, голова и плечи покорно опущены. Сердце Бернса сжалось в дурном предчувствии.

«Карелла, – мелькнуло в голове, – нет, Боже, нет...»

Он бросился к ней, она подняла к нему заплаканное лицо. Увидев слезы на ее лице, Бернс похолодел. Ему захотелось бежать отсюда, бежать от горя и ужаса.

И тогда он увидел ее губы.

Губы ее улыбались. Она улыбалась. Слезы текли по ее щекам, но она счастливо улыбалась. Он взял ее за плечи и сказал, отчетливо выговаривая слова:

– Стив? Все в порядке?

Она прочитала слова по губам, слабо кивнула, потом кивнула преувеличенно радостно и бросилась на грудь Бернсу. Он прижал ее к себе, словно дочь, и с удивлением обнаружил, что тоже плачет.

За больничной стеной раздались удары колоколов.

Наступило Рождество, и на мир снизошла благодать.