/ Language: Русский / Genre:det_action / Series: Обожженные зоной

Охота на русалку

Эльмира Нетесова


Нетесова Эльмира

Глава 1. Лелька

Баба сидела на неприбранной койке, обхватив руками взлохмаченную голову, и тихо постанывала. Ей хотелось кричать на весь свет, бить кулаками углы и стены, ругая и круша все и всех. Лельку раздирала злоба. Еще бы! Ведь не кого-то, а именно ее всего час назад выгнали из притона с треском, визгами. Все путанки, которых баба считала подругами, готовы были разнести ее в клочья, а престарелая бандерша еще и подогревала свору:

— Это ж надо! Я тебя все время под сердцем держала! Любила как родную! А ты до чего додумалась! Опозорила мое честное заведение, всех девочек и меня! Скажи, сучка вонючая, за что устроила нам такое бесчестье? Ведь этот случай уже сегодня станет известен всему городу, и что делать нам, как жить?

— Пыли отсюда, стерва!

— Валяй, покуда не размазали!

— Чтоб ты провалилась! — орали на Лельку девки, подскакивая с кулаками. Та, спешно собираясь, заталкивала в чемоданы и сумки свое барахло, ее торопили, грозили.

— Шуруй живо! Не то уроем!

— Видала я вас всех! — бросила через плечо, выходя из притона, и поволоклась по улице, нагруженная чемоданами и узлами. Вскоре она остановила машину, покидала в багажник и на сиденье всю свою поклажу и добралась сюда — в свой дом, вернее, в бабкин. Теперь в нем, кроме Лельки, никого не осталось, ни единой живой души. Баба озирается по углам. Как пусто, одиноко и холодно в доме. А как он запущен, запылен, пропах сиротством и плесенью.

— Весь в меня. Даже судьбы одинаковы! — выдохнула Лелька, вспомнив, какая семья жила здесь.

Баба свернулась на койке калачиком. Ей хотелось пить, но в ведрах не было воды. В запасе — ни корки хлеба. Но так не хотелось выходить во двор, а тем более на улицу. Лельку все еще трясло от пережитого, и она вздумала для начала немного успокоиться, чтобы не появляться на людях с перекошенной мордой.

Она закурила и оценила первое преимущество, ведь в своем доме она может курить где угодно и сколько захочет, не прячась от бандерши, которая следила за каждым шагом, чтоб по пьянке иль небрежности не учинили пожар путанки в ее доме. Здесь Лелька была хозяйкой.

Она с головой укрылась одеялом и пыталась согреться дыханием. Но… холод брал свое, и баба не выдержала, встала.

Одевшись попроще и потеплее, сходила в магазин, приволокла две полные сумки продуктов, потом воды принесла, затопила печь и понемногу расшевелилась. Вначале приготовила поесть, а уж потом взялась за уборку. От домашней работы она совсем отвыкла, быстро уставала. Валились из рук тряпка, веник. А до порядка в доме было еще ой как далеко. До ночи успела убрать лишь в одной комнате и на кухне. В других — не успела, устала до того, что есть не захотела. Так и уснула в большой комнате на пыльном диване.

Ей приснился притон. Туда она попала совсем юной, наивной, доверчивой. Лелька была хороша собой, и мужики стояли к ней в очередь, платили щедро, не скупясь. Ее любили при ярком свете, не отворачиваясь, не напиваясь вдруг. Ей дарили подарки, приносили угощение, и Лелька вскоре узнала, что дает притону большие прибыли. Именно потому заискивали перед ней все, даже бандерша. Каждый ее каприз и желание немедленно выполнялись. Лелька к тому вскоре привыкла. Она даже постель не убирала за собой.

Лелька смотрела на стареющих путанок с презрением, а они говорили:

— И тебя эта участь не минет. Покрасуешься пяток, от силы десяток лет, и тебя назовут старухой. Выкинут взашей, чтоб не кормить дарма. Помни о том, дуреха, откладывай уже сегодня на черный день, иначе хана будет.

Лелька им не верила. Но однажды в критические дни решила отоспаться, вот тут и пришла к ней Антонина — старая подруга, путанка, закурить попросила. Лелька угостила сигаретой. Слово за слово — разговорились.

— Ты простухой не будь. Весь век здесь канать не будешь. Состаришься, выпрут под жопу свои же суки вместе с бандершей. Покуда хахали есть, греби деньги и клади на счет. Не признавайся в том заначнике никому. Береги подкожные деньги на старость, она к нам быстро приходит. Не успеет хварья облысеть, как хахалей не станет. А жить на что? Какое-то жилье потребуется. И на жратву тоже. Да задницу прикрыть… Не давай «мамке» себя облапошить. Наша бандерша — стерва редкая! Я здесь давно. Софью не хуже самой себя знаю. Не верь ее улыбкам. Она змея, — говорила Тонька.

— А чего сама не уходишь? Иль бабок не зашибла сколько нужно?

— Во! В самую угодила! Кубышка покуда тощая! А жилье дорогое. Я уже приценивалась. Могу купить домишко иль однокомнатную. Ну а на мебель, на жизнь ни хрена не останется. Вот и думай, как дышать, а ведь на работу никуда не возьмут.

— Почему? — удивилась Лелька.

— А что умею? Ни черта! И для секса стара стала. Вон Софья намекает, мол, скоро перо мне в жопу вставит, лети, говорит, без остановки. А куда? — вытерла кулаком непрошеную слезу. — Так вот ты мотай на ус, заранее старость обеспечь, — подсказывала варианты и убедила.

С того дня Лелька изменилась. Требовала, чтобы клиенты рассчитывались с ней, а не с бандершей. Софье отслюнивала сама. Те деньги, что заработала, клала на счет. Деньги копились, и это Лельку радовало.

Никому не говорила о своей сберкнижке, постоянно прятала ее от чужих глаз.

Вскоре Лелька научилась обворовывать уснувших хахалей. Ей было мало того, что давали. Но выгребала у клиентов не все. Оставляла часть, это ее спасало от мордобоев и упреков. Не все, протрезвев утром, могли вспомнить, сколько вчера отдали за утехи. Иные стыдились спросить и потребовать свое, зная, что мелочных и скандальных во второй раз сюда не пустят. А в других борделях еще и по шее вломят. Потому Лелькины шкоды долгое время оставались нераскрытыми. Но… Последний не стал молчать и поднял скандал. Да и Лелька погорячилась. Наколола клиента на пять штук баксов, тот бабу прихватил за горло, рычал в морду:

— Задавлю суку! Верни, иль ожмурю!

Одного клиент не знал, что перед ним не жена, а путанка, перенесшая множество мордобоев. А уж мата и брани слышала столько, что ему во сне не снилось, и сама за себя умела постоять всегда.

Она мигом вывернулась из рук клиента, налетела ураганом, напихала тому в паха и бока, исцарапала наличность, выбросила из комнаты в коридор, пригрозив, коли сунется, вырвать с корнем все головенки. Хахаль пошел к бандерше и пригрозил расправой. Но Софье это было не внове. Случалось, и другие девки накалывали клиентов, но не столь крупно. Она попыталась успокоить мужика, тот еще больше разошелся, и бандерша сама обозвала клиента грубо и грязно. Тот решил свернуть ей шею, но Софья успела вызвать вышибал. Те мигом справились с посетителем. Выкинули из притона на улицу, а вскоре туда пришла милиция.

Ох и навели милиционеры шорох! До позднего вечера перетряхивали притон, обыскивая комнаты, девок и даже бандершу. Их обзывали, им угрожали, но баксы так и не нашли. Ушли ни с чем, злые. А Лелька ликовала. Она знала,

как прятать деньги, и ни с кем не поделилась. Софью это задело за самое живое. Перенести и пережить столько задарма было выше ее сил. Она вздумала проучить всех девок на примере Лельки и, закатив той громкий скандал, вышвырнула из притона.

Лелька лишь поначалу растерялась, не поверила, что Софья всерьез решила отделаться от нее. Ведь путанка еще не состарилась вконец, и мужики вовсю шли к ней, платили не скупясь. В борделе таких было не густо. И все ж бандерша выгнала Лельку. Та, уходя, не радовалась. В этом гнездышке она прожила пять лет. Случались тут свои радости и беды. Девки хорошо знали и привыкли друг к другу, жили одной семьей. И вдруг не стало их. Никого! Ни привычного уклада, уютной, прибранной комнаты, еды и нарядов. Лельке казалось, что здесь ее все любили. Но она ошиблась.

Вздыхает баба, вспоминая недавнее.

«Ничего, они еще опомнятся! Прибегут, умолять станут, чтоб вернулась, только хрен им во все щели. Сколько лет на мне катались? Мало было? Пусть сама Софья подставится, если кто захочет», — рассмеялась, вспомнив обрюзгшую бандершу. Той уже за пятьдесят перевалило.

Встала Лелька, оглядела себя в зеркале, заметила мелкую сетку морщин вокруг глаз и губ, приуныла.

«Катят годочки, вот и ко мне увядание пришло. А давно ли мордашка была как яблочко. Любовались даже бабы в притоне, завидовали. Хотя и немного лет прошло, все ж померкла моя рожа», — посетовала Лелька. И, обозвав саму себя облезлой мартышкой, вспомнила про ужин.

Пока ела, обдумывала, чем займется завтра.

«Надо дом прибрать. Вот отмою грязь, побелю, оклею обоями все комнаты, покрашу окна, двери и полы, заменю старую рухлядь на новую мебель, тогда можно о будущем подумать. Мне еще не поздно устроить свою судьбу. Сыщу хахаля с кучерявым наваром, заделаюсь содержанкой и задышу спокойно, — мечтала баба. — Только бы не развалюха и не жлоб попался. Так хочется сильного, молодого, страстного и ласкового. Но где сыщешь на заказ? Нынче старая перхоть к юбкам липнет. Этим дедам подай помоложе! А сами… ох, лучше не вспоминать! Сто граммов коньяку заложит и за столом уснет, забывает, зачем в притон пришел. Куда там бабу согреть, из-за стола без пердежа выйти не может. Не приведись влететь к такому. Хотя чего это загодя себя хороню? Софья без меня долго не продышит. Самое большее — неделю, а потом закатится, станет обратно звать. Да только помучаю их досыта. Не повезет сразу уломать. За все отомщу, за всякое слово! Ну а пока, чтоб время не терять, займусь домом».

Баба день за днем приводит дом в порядок. Договорилась с соседом-слесарем, тот ей по дешевке провел в дом воду, установил умывальник, ванну, унитаз. Взял с соседки по-божески. Потом двух женщин по Лелькиной просьбе привел. Те ей за две недели не только стены обоями, а и потолки плиткой оклеили, покрасили окна, двери и полы. Дом сразу преобразился, помолодел, да и сама хозяйка изменилась — перестала хмуриться, пугаться каждого звонка и человечьих голосов. Баба — трудно, медленно — привыкала к новой жизни.

Она врывалась в ее дом веселым смехом улицы, обрывками песен, первой робкой капелью. И Лелька, вглядываясь в лица прохожих, невольно завидовала им.

«Во хохочут, козлы! Аж дом трясется. С чего это заливаются средь дня?»

Вспомнила невольно, что жизнь в борделе оживала ночью. Днем все спали. Так-то вот и пролетели пять лет. В попойках, в похмелье, в пропотевшей постели, где ласкала липких чужих мужиков, называла их так тепло, щебетала ласковые слова, за это ей щедро платили. Не скупилась Лелька и на любовные клятвы. Все равно утром ни единого слова вспомнить не могла. Не запоминала лиц хахалей, да и зачем? В памяти берегут лишь лица и имена любимых. Временным кобелям не место в ней. Да и кто верил в слова? Лишь безусые юнцы. Но и те, коротко вспыхнув, быстро отгорали, Поняв свою оплошку очень скоро. Познав женщину, желторотые юнцы становились мужчинами и уже стыдились говорить о любви; вместе с невинностью теряли наивность и красивую сказку о самом лучшем и чистом чувстве, переставали верить в существование искренней любви, сочтя все разговоры о ней глупой фантазией больных на голову людей.

Лелька, видя эти перемены, мрачнела, замыкалась в себе. Да и она лукавила, научилась врать, играть в любовь, изображать радость при встрече с каким-либо щедрым клиентом. Они сами приучили ее к тому. «Лелька, лапушка, ну хоть соври, что любишь. Сбреши в душу! Я ж тебе не то ручки, транду озолочу, долларами засыплю. Ну что тебе стоит? А мне — радость! Хоть на миг поверю, будто не вовсе я говно и кому-то, пусть лысый и вонючий, дорог и взаправду нужен! Мне после того даже гады друзьями покажутся, а завтрашний день — подарком!» — просил пожилой мужик, и Лелька постепенно входила в роль. Трудно было лишь поначалу говорить сокровенные слова вовсе не любимому лишь из жалости, за баксы.

Она, понимая, утешала мужчин. Но если б хоть кто-нибудь из них заглянул на миг в ее душу… Ведь говорила баба

о любви, закрыв глаза, и видела перед собой совсем другого…

Как давно все это было, но помнилось. Вставало перед глазами розовой сказкой юности. Лелька любила, но никогда не призналась бы в том. Он сам подошел, робко ухаживал, не сразу решился поцеловать. Всего-то на год старше девчонки, может, от того робел. Вместо алых роз — символа любви — принес цветы шиповника. Тоже красные, колючие. И, положив их рядом с собой, завздыхал. Они встречались больше года.

— Что с тобой? — встревожилась тогда Лелька.

— Сердце болит, — ответил тихо.

— От чего?

— Тебя люблю. Всюду перед собой вижу. Говорю с тобой, спорю и советуюсь. Тебе смешно. А я боюсь потерять. Вот и живу как дурак в двух лицах. Мне скоро в армию. Дождешься ли? Станешь ли моей женой? Ты самая красивая из всех девчонок. Потому не захочешь ждать. А я не знаю, как буду жить без тебя. Если уйдешь к другому, мне лучше не возвращаться, пусть бы я умер до того…

— О чем ты? Я люблю тебя. — Прижалась к парню, обняла тихо, ласково. — Мне будет не хватать тебя. Но я постараюсь дождаться. И писать стану каждый день, — обещала ему.

Парень поверил. И до утра не отпустил девчонку. Он и впрямь любил ее больше жизни.

— Леля! Счастье, радость моя! Только не забудь, не предай, помни свое обещание. Я верю и стану жить надеждой. Я не смогу дышать без тебя! — целовал подружку. — Помни эту ночь, — умолял Сергей. Тогда они не знали, что именно та ночь останется в их памяти навсегда, искалечит их судьбы и жизни.

Сергей и впрямь скоро уехал служить в Морфлот. А Лелька лишь через полгода узнала о своей беременности. Девчонка даже не предполагала, что за одну ночь счастья можно поплатиться вот так горько. Ее беременность заметила мать в бане и тут же устроила Лельке скандал.

— С кем таскалась, сучка, кто набил тебе пузо, шлюха грязная? Говори, ублюдок, потаскуха подзаборная!

Орала так, что Лелька готова была наложить на себя руки.

— Убирайся вон из дома! Чтоб духу твоего тут не было! Мало сама дура, так еще в подоле вздумала принести! — влепила больную, обидную пощечину, и Лелька, одевшись наспех, убежала в дом. Она стала собирать свои тряпки в сумку, но тут вошла бабка — мать отца. С ней Лелькина мать ругалась постоянно.

— Чего вы в бане погрызлись? От чего нет мира промеж родных? — спросила глухо.

— Из дома гонит, — хлюпнула девчонка.

— За что?

— Беременная я, бабуль! Куда деваться? Если Сережки-на мать не примет, хоть в прорубь головой!

— Еще одна дура! Да разве дите на горе в свет появляется? Его Бог дарит людям. А коль топиться вздумала, на что тебе барахло? — усмехнулась криво и добавила: — А и дом этот мой! Покуда живая, сама распоряжаюсь, кому жить и кому выметаться. Охолонь малость, не рви себе душу. Дите загробить не дам, не дозволю грех в избе! Кому не по нутру — нехай уходит с глаз моих. Свое бы твоя мамка вспомнила. Ить тоже через месяц после свадьбы тебя родила. А нынче, гля, чистой прикидывается. Тож мне, невеста из-под лопухов. — Сдвинула брови и спросила: — От кого дите понесла?

— От Сережки. Да может, еще и не беременная! Просто потолстела от жратвы.

— А ну покажь живот… — Подошла вплотную и, едва глянув, усмехнулась: — Эта жратва всякой бабе ведома. Дите уже шевелится, как не почуяла? Вон как пузо разнесло. Может, двойня объявится?

Лельку охватил ужас. Она побелела, мелкая дрожь пробежала по спине:

— Куда мне их? Что делать стану с ними?

— Растить будешь, как все, куда денешься? Такая она — бабья доля…

— Чего сидишь, убирайся вон! Воротится отец с работы, вовсе прикончит ремнем блядищу! — вошла в дом мать.

— А ты меня спросила? Ишь хозяйка откопалась! Да может, я вас обоих вперед рогами выпихну! А ее оставлю! Вона что вздумала, девку на погибель толкать? Не дозволю! Срам, говоришь, рожать без мужика? Себя вспомни, тебе тоже не ветром Лельку надуло! Не смей на нее орать. Покуда живая, помогу внучке дите доглядеть! — встала бабка на защиту.

Мать сбавила тон, но на дочь смотрела ненавидяще. Лелька, послушав ее упреки, понаблюдав за ней, решилась сходить к матери Сергея. Благо, что и жила та неподалеку. Увидев девчонку, насторожилась.

— Иль от Сергея плохое письмо пришло? — спросила, испугавшись.

— Нет, я не о нем, о себе хочу поговорить, — ответила тихо, заикаясь.

Женщина удивилась, но предложила присесть. Сама осталась стоять у окна. Ждала, что скажет гостья.

— У меня скоро будет ребенок. От Сергея, — прошептала, краснея, опустив голову.

— От Сережки? От какого? Мой уж полгода в армии…

— Ну а я от него беременная. Скоро рожать.

— Не знаю ничего. Мне сын не говорил о том. А ну как все беременные повалят ко мне в невестки?

— Я — не все! Он одну меня любил. И говорил, что жить не будет, если брошу его! Просил дождаться со службы.

— Ты что, совсем дура? Да мало что говорят, когда хрен припекает? Сначала женятся, а уж потом детей делают. Когда расписаны, бреши что угодно. Законная жена всегда права! А ты кто? Почему он не привел тебя ко мне и не сказал, что любит? Как я приму тебя без его слова? А вдруг завтра еще какая-нибудь нагрянет?

— Нет! Он только со мной дружил!

— Да что ты говоришь? Я вон со своим мужем сколько лет прожила, а он в прошлом году к другой ушел, насовсем. Я только недавно узнала, что она с ним путалась столько, сколько мы с ним жили.

— Нет, Сергей не такой! Он любит меня, — вздрогнула Лелька. И, вспомнив ту ночь, выпрямилась, успокоилась: — Я напишу ему. Он очень обрадуется, вот посмотрите. Просто к вам пришла сказать, что скоро бабушкой станете.

— Да кто знает, может, я уже десятку детей бабкой довожусь. Твои знают о том?

— Увидели, — вздохнула Лелька.

— Видать, обрадовала, — хмыкнула баба.

— Мать из дома гонит. Говорит, что я опозорила ее, — призналась девчонка.

— Да кого такое обрадует? Самим жить не на что, а тут нахлебники объявляются! Возьми хоть меня, сама еле свожу концы с концами, на хлеб не всякий день имею, а тут ты с дитем! И что делать станем?

— Я работать пойду.

— Куда? Кто возьмет? Я с образованием, работала на ламповом заводе начальником цеха, а закрыли предприятие за нерентабельность, и сижу без дела. Ни копейки не получаю. Стою первой в списке на бирже труда. Уже год… Иногда хожу к новым русским — детей присмотреть, в доме прибрать. Разовая работа, и платят не ахти как. И тому рада. Время от времени на кусок хлеба дают. А как завтра жить, не знаю. Вот и думай. Даже будь я уверена, что носишь в животе моего внука, и то бы не взяла тебя…

— Ладно. Я все поняла. — Лелька встала и, не оглядываясь, вышла из дома.

— Где тебя носило? — встретила ее бабка хмуро и сказала шепотом: — Проскочи скорей в комнату. Постарайся не попасть на глаза отцу. Ох и злой он теперь! Как узнал, аж взбесился. На меня, на мать орал до пены из зубов. Тебя и вовсе зашибет. Стерегись его покуда, нехай остынет.

Лелька этой ночью написала письмо Сергею. В нем она рассказала парню о случившемся и о том, что нет ей теперь жизни. Всем она стала ненужной, ненавистной, дурой и подстилкой. Подробно поведала о визите к его матери, попросила спешно защитить и вступиться. Отправив письмо, считала дни, как чуда ждала ответа, веря, что любимый сумеет помочь, уладить, устроить ее жизнь. Но шло время, а ответа не было. Месяц, полтора, вот и второй месяц на исходе, а от Сергея ни слова. Лелька ночами не спит, ворочается в постели, плачет в подушку: «Как жить дальше?»

Домашние от нее отвернулись, не разговаривают, с осуждением смотрят на вздутый живот. Даже бабка, поддерживавшая девчонку вначале, сказала недавно ей:

— Уж и не знаю, как быть. Родишь, а кто дитенка доглядит? Я не вечная, нет у меня сил с ним возиться. Не осилю. Лет десять раньше помогла бы, нынче саму болезни извели. За мной уход нужен, а вот надеяться не на кого…

Лелька поняла все. Но что делать? С абортом опоздала, а прерывать беременность уже не было смысла — слишком большой срок, и врачи отказались.

Куда деваться? Даже Сереге не нужна. Видно, права его мать была, когда сказала, что Лелька у ее сына не единственная и не последняя. От этой мысли потемнело в глазах. Она забыла, куда идет в кромешной ночи. Оступилась или упала, потеряв сознание. В том не было ничего удивительного. Ее зашпыняли дома так, что она даже боялась думать о еде и не подходила к столу. Когда родители садились ужинать, Лелька выходила во двор. Так продолжалось две недели. Потом она начала спотыкаться в доме, падать на ровном полу, на нее никто не оглянулся и не помог встать. Но упасть дома не страшно. Тут же она не удержалась на улице.

Очнулась от чужих голосов, а когда открыла глаза, удивилась. Вокруг незнакомая обстановка, рядом с ней пожилая женщина сидит на стуле, в белом халате и колпаке.

— Тетенька, где я? — приподнялась на локте.

— В роддоме ты, девчонка!

— Как так? Уже? Я даже ничего не успела приготовить. Что ж теперь будет?

— Растить станешь, как все.

— У других мужья и родня помогает, а мне кто? Кругом одна, как выращу его?

— Я шестерых на ноги поставила сама. Мужик на войне погиб. А дети взрослые уже. Все в люди вышли, образование получили. Одних внуков пятнадцать душ. На прошлой неделе внучку отдали замуж, теперь правнуков буду ждать, — улыбалась женщина светло и чисто.

— Столько детей и внуков, а почему работаете? — удивилась Лелька.

— Вначале, когда своих на ноги поставила, ребята мои тоже просили уйти с работы. Мол, дома дел хватает. Но вскоре внуки пошли, с ними траты увеличились. Детям трудно стало, помогала им. Оно хоть и немного, но кстати было. Нынче правнуки пойдут, опять сгожусь. А покуда детям нужна — жизнь в радость. Не лишняя в доме, не обуза и не иждивенка. Что толку с моих соседок? Поуходили на пенсию, а теперь лавки задницами греют во дворах, сплетни сводят. Никому не в радость такая старость.

Я этого не хочу. Пока жива — двигаюсь. Каждый день ребятишек на свет принимаем. Одна беда — мало их нынче рождается…

— Да и эти не всем нужны! — отозвалась Лелька.

— Это почему? — удивилась медсестра, и Лелька рассказала ей о себе:

— Куда мне с дитем? Никому не нужна. Нигде не примут. Хоть в петлю лезь.

— Не надо так. Вот моя сменщица о дите мечтает. Сама давно замужем, а не беременеет. Хочет взять чужого, да никто не отдает. Я ей позвоню сейчас, пусть придет, может, договоритесь.

— Нехай родит сначала! А там видно будет, — отозвалась соседка-роженица — пожилая женщина и добавила: — Может, объявятся ее родители, увидят внука иль внучку, и смягчится сердце, оставят, признают своим. Отдать никогда не поздно.

А вскоре у Лельки начались схватки. Она никогда о них не слышала, ничего не знала о родах и, вцепившись в койку, молча терпела боль. А в палату привели молодую женщину. Она едва переставляла ноги. Напилась, чтоб легче перенести схватки. Медсестра, врач и акушерка ругали ее, а она пьяно хохотала:

— Во! Просрусь теперь этим гадом, потребую с Вовки ящик коньяку! Это он хотел сына и заделал! Будь тогда я потрезвей, не влетела б к вам! Теперь вот мучайся! Самого, козла, растить заставлю! Гад ползучий, это сколько он моей жизни отнял? Почти год ходила как слониха! Ни в ресторан, ни на дискотеку не возникни! Все пальцем на брюхо тычут! Не хочу! Надоело!

Лелька, терпевшая боль часа три, не выдержала и заорала изо всех сил. Боль показалась невыносимой.

Новенькая даже отпрянула в страхе.

— Ты чё так звенишь? — спросила Лельку.

— Погоди! Сама скоро взвоешь. Так достанет, что коньяк не поможет. На стенку полезешь, — припугнула соседку.

— Зачем? — удивилась та искренне.

— От радости! — взвыла Лелька и, скрутившись на полу, орала оглушительно.

— Слушай, перестань глотку рвать! Я спать хочу, — попросила соседка.

— А мне плевать! Тут роддом, а не санаторий! Иди в коридор, — злилась Лелька.

— Чего? Чтоб я в коридор смылась? Да кто ты есть, чмо вонючее! Одно слово еще, и выкину из окна! Захлопнись, чтоб не слышала. И моли Бога, чтоб, покуда проснусь, тебя тут не было. Я с бодуна злая! Секешь, телка? — Легла на койку и отвернулась к стене.

Лелька искусала в кровь губы, терпела сколько могла, но на рассвете не выдержала и заорала снова.

Соседка испуганно уставилась на нее, оторвав голову от подушки. Она долго не могла вспомнить, где находится, а когда в памяти просветлело, громко и грязно заматерилась. Но это не помогло. Лелька кричала так, что стекла в окнах дрожали мелким бесом.

— Послушай, а где у тебя болит? — спрашивала соседка.

— Везде!

— Во бляди! А мне сказали, если хорошо ужраться, то схваток не почуешь. Я вчера столько коньяку выпила, а схватки прошли. Думала, рожу и вовсе не почую, да хрен. Пацан, видать, выпил и окосел, теперь спит. Не торопится вылезать на свет. Но как проснется, опохмелку потребует. А как я ему туда подам? — указала на живот.

— Да очень просто. Ляжь на койку и меж ног все поставь, он на приманку сам выскочит что пуля! — сморщилась Лелька от резкой боли.

— Слушай, а ты вообще с кем живешь? Мужика имеешь иль нагуляла себе?

— Был любимый. Всего один раз мы с ним побаловались. И подхватила. Написала ему в армию, а от него ни слова. Куда теперь денусь с ребенком — ума не приложу.

— Нашла о чем горевать! Да я тебе помогу толкнуть его иностранцам за большие бабки.

— Мне уже предложили отдать его медсестре.

— На халяву? Не дури! Не давай себя надуть. Ты его выносила, теперь рожаешь, а ей готовый дарма обломится? Ну уж хрен в жопу!

Достала из кармана халата сотовый телефон, попросила позвать «мамашку», заговорила с ней о Лельке.

— Ну, понятное дело, пусть сначала родит! Но телка классная, может, я ее к нам сфалую. Через месяц в себя придет и такой клубничкой станет! Все городские хахали ее клиентами будут!.. Порядок! Просирайся! Считай, пристроили твоего сопляка! — сообщила Тонька.

Лелька мучилась до ночи. И лишь к утру родила мальчишку. Кудрявый, синеглазый, он был точь-в-точь похож на Сережку. Тонька родила через сутки. Они снова оказались в одной палате. Через три дня они получили записку от бандерши. Та сообщила, что имеются покупатели на обоих детей.

— По три тысячи баксов получите, — обрадовала девок, уже успевших сдружиться.

Тонька рассказала Лельке о притоне, его правилах и требованиях, плюсах и минусах.

— Знаешь, я до этого на стройке вкалывала штукатуром-маляром. Бывало, прихожу домой, все рыло и голова в растворе, руки и ноги в краске, а транда с жопой в поту. Пока отмоюсь, уже не до жратвы. Даже во сне снилось, что я белю, крашу или штукатурю чьи-то квартиры. А сама с мамкой так и жила в старой конуре. Она б и завалила, но Бог увидел и пощадил, вызволил. Я ж в притон тоже не сама пришла. Привела Софья, я с ней в поликлинике познакомилась. Попросила помочь ей убраться в доме. За оплату, конечно. Я согласилась и пришла. В ту ночь получила три своих месячных оклада. А за полгода скопили на хороший дом, купили его, мамка и теперь там живет. Все удобства имеются, даже отопление газовое. А чем ты хуже или дурнее? Давай к нам. Работа непыльная, но прибыльная. Мозоли только на транде, да и то поначалу случаются. Ни о чем голова не будет болеть. От жратвы до нарядов всем обеспечат. И на заработки жаловаться грех, — уговаривала Антонина.

— Как-то стыдно в притон, — поежилась Лелька.

— Ну и дремучая ты. А как хотела сама? Выйти замуж? Твой благоверный через год-другой стал бы бегать по бабам, тебя колотить, коль ругаться начнешь. Троих сопляков нарожала б и сидела молча! А он еще и попрекал бы, что до свадьбы отдалась. Так в сорок лет старухой сделал бы! Ну на хрен эту долю! Я не хочу обабиться раньше времени! И тебе не желаю!

— А я, когда увидела тебя, подумала, что замужем, — вспомнила Лелька.

— Зачем? Я ж тебе ничего плохого не сделала! За что проклинаешь? Да я скорее лапы на себя наложу, чем вот так подставлюсь. Я ненавижу козлов! И не могу с одним и тем же. Меняю их постоянно, чтоб не залететь. А тут этот Володька, чтоб у него хер отвалился, три ночи подряд приползал. Все звал в жены, уговаривал уйти к нему навсегда. Я гнала его. Он угощал и заделал мне козью морду, как обещал. Ну и падла!

— А мать знает, где ты? О притоне говорила ей? — спросила Тоньку Леля.

— Она давно поняла. И что с того? Сама посуди — путанок все хотят, а штукатуров-маляров — никто. Бывало, иду с работы, от меня как от чумной все отскакивают. Носы затыкают, сторонятся, чтоб не испачкала. Что я видела тогда от жизни? Да ничего. Уставала до того, что забывала, кто я есть и зачем на свете живу. Никаких желаний не имелось, все сдыхало от усталости. Так я пять лет потеряла. А что взамен получила? А ни хрена, — махнула рукой и вздохнула тяжко.

— А ты Вовку любишь? — спросила Лелька.

— Когда выйду отсюда, вломлю ему за сопляка, столько боли натерпелась.

— А чего аборт не сделала?

— Во прикольная! Да я даже не знала, что зацепила. Когда хватилась, поздно стало. На пятый месяц перевалило. Ну да пришлось мне веселухи свернуть. Благо «мамашка» успокоила, мол, не дарма отдадим, баксы поимеем. Я будущих родителей уже знаю. Заранее виделись. А и твой в обиде не останется.

— Меня вчера ночью медсестра все уговаривала отдать ей сына. Говорила, что он в хорошие руки и условия попадет, — призналась Лелька.

— А ты что?

— Отказала ей. Ответила, что сама растить буду.

— Послала б дуру! Ишь чего придумала! Иль в твоем кармане баксы станут лишними?

— Нет, конечно.

— «Мамашка» очень хочет тебя увидеть поскорее. Она всю жизнь в блядях проканала. Сколько хахалей имела! Говорила, что из хренов дом могла бы построить. Но купила квартиру и живет одна. Мужика не хочет. Смолоду перебор был, а теперь от них изжога. Духу не переносит. А толк в них знает и помнит. Ты к ее советам прислушивайся, она впустую не тарахтит.

— Скажи, сколько ты получаешь в своем бардаке за месяц? — спросила Лелька.

— Раньше по пять штук баксов, теперь по четыре. Но я и старше тебя на сколько. Ты долго станешь сливки снимать. Зашибешь на квартиру и колеса, прибарахлишься, заведешь свой счет. Когда смыливаться начнешь, слиняешь в содержанки. И тоже неплохо, не надорвешься. Утрешь нос своему Сереге. Что ты с ним увидела б? Я уже говорила. А у нас расцветешь розой! Не зная хлопот, в радости дышать станешь…

А через пару дней за девками приехала сама Софья на сверкающем «мерседесе». Она передала одежду для Антонины и Лельки.

— Вот это да! Век таких вещей не держала в руках, а носить и подавно не доводилось! — восхищалась Лелька тонкой кружевной комбинацией, модным итальянским костюмом, кожаными сапогами до самых колен, дубленкой и шапкой. Тонька оделась молча. Она давно привыкла к дорогим вещам. Когда они вышли в коридор, няньки принесли малышей. Их пеленали в ослепительно белые пеленки, закутывали в дорогие одеяла и, показав матерям, передали в руки двоим выхоленным парням, приехавшим с бандершей. Те мигом унесли детей в машину, а вернувшись за девками, подарили врачу и медсестрам по громадной коробке конфет, шампанское и цветы. Поблагодарив, как истинные джентльмены, взяли девок под руки и повели к машине.

Весь медперсонал вышел проводить девок.

— Ну вот, а их шлюхами обзывали. Посмотрите, какие прекрасные у них мужья! А мать! Обеих невесток расцеловала как своих дочек… И как язык поворачивается у людей осквернить даже такое! — сморщился врач досадливо.

И только Антонина хихикнула, оглядев провожающих. Она поняла, что снова вышибалы прекрасно справились с ролью мужей на час и пустили пыль в глаза толпе. Софья никогда не скупилась на эффекты.

Машина, миновав центр города, свернула в тихий переулок и въехала во двор внушительного особняка. Следом за ней закрылись массивные высокие ворота. Девки вошли в особняк. Софья завела к себе обеих, поговорила, предупредила, что сегодня они отдыхают, а завтра начнут работать. Вечером отдала деньги за детей, как и договаривались. И запретила спрашивать о них. Переодетые, сытые, Лелька с Тонькой беззаботно отдыхали. Им хотелось скорее забыть роддом и причину их пребывания там. В кармане шуршали деньги. Лелька никогда не видела такой суммы и теперь радовалась шальному счастью.

«Вот бы увидели меня в машине мать с отцом и еще тот Серега со своей чувырлой. Думали, будто я без них пропаду, сдохну, влезу в петлю, а не получилось! Жива я! Всем вам назло! И деньги имею! Вы столько в глаза не видели! А то подумаешь, гнали из своих конур! В сравнении с вами в замке живу, одета по-королевски! Увидите — лопнете от зависти», — думала Лелька.

Вскоре к ней пришла бандерша, решив подготовить девку к завтрашнему дню. Лелька ей понравилась. Роды почти не отразились на ней. Наивная простушка верила в каждое слово и была не избалованной. Выглядела она свежо, и конечно, у нее не будет недостатка в клиентах, поняла «мамашка».

До ночи говорила она с Лелькой. Та все поняла. А уже на следующий день к ней пришел первый клиент.

Он заказал угощение в комнату. Увидев Лельку, забыл обо всем на свете. Мигом сорвал с нее тряпки и не отпустил ни на минуту до самого утра. Он заласкал ее. И девка, не знавшая такого урагана, долго не могла прийти в себя.

«Вот это мужик! Ну и силен! Куда до него Сергею? Он жалкий цыпленок, воробей в сравнении с этим, — думала Лелька. — Ты мне не ответил на письмо? Да я сама теперь тебя знать не захочу. Негодяй, подлец, кобель! Да ты век мужиком не станешь, слабак! Вот то ли дело этот! — нащупала в кармане хрустящие бумажки. Достала их. — Триста долларов! И это за ночь! Помимо того, что заплатил Софье! Почаще бы он приходил», — подумала Лелька и в ту же минуту увидела в дверях стриженного наголо парня. В темных очках, в куртке, он внимательно разглядывал ее:

— Ну что, киса, покувыркаемся малость? Как ты? Хочешь меня, такого красавца?

Лелька отвернулась, ничего не ответила.

— Слышь, телка, я с тобой ботаю! Иль не разглядела? — подошел вплотную. От него пахнуло жвачкой. Ухватив Лельку за грудь, резко повернул к себе. — Увидела, чмо? Ну то-то!

Швырнул в постель и, задрав ей одежду на лицо, залез на девку, даже не разувшись. Насиловал долго. А когда встал с нее, сказал, тяжело роняя слова:

— Говно, а не метелка! Льдина! Побывал в тебе, словно в ледяной проруби пробарахтался. Кому ты нужна такая? — Дал пощечину и, застегнув штаны, вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

Лелька заревела от обиды, а вскоре к ней пришла Софья. Бандерша была рассержена:

— Ты как себя ведешь? Ковыряться, выбирать клиентов вздумала? Не забывайся, не на дискотеке находишься. Тут не ты музыку заказываешь, а те, кто платит. Коль выбрали тебя, ублажай, а не выдрыгивайся. На твое место имеются желающие. Они любого обласкают. Видно, мало тебя жареный петух в задницу клевал. Не ценишь того, что получила!

— Он в кроссовках в постель влез…

— Тебе не стирать! Сменят белье. А вот клиента потеряли. Его уже не вернешь. Чтоб больше такого не повторялось! Поняла меня?

— Да, конечно! Я постараюсь, — пообещала девка.

Вскоре ей перестелили постель, убрали в комнате. Лелька приняла душ и, едва вошла к себе, увидела невысокого плотного человека, потерянно сидевшего у стола.

— Дядька, ты чего, небось заблудился иль уснул?

— Не-е, ни в одном глазу! Тебя жду, чертовку! Давай развлекай меня!

— А как?

— Сбацай на столе «Камаринскую»!

— Зачем?

— Так хочу!

— А кто играть будет?

— Сама! Давай снимай балахон! — требовал клиент и, увидев голую девку на столе, требовал: — Шустри живей, телушка!

Через час Лелька чуть не свалилась со стола, загонял клиент. Потискав ее недолго, он ушел довольный, хохочущий, но ничего не оставил в Лелькином кармане. Девка едва успела привести себя в порядок и поесть. Мужики сменяли один другого. Некоторые клали деньги на стол, другие под подушку. Иные пихали под сиську. Лелька не удивлялась ничему. За месяц привыкла к притону, девкам, сдружилась с ними и вовсе забыла о родителях и Сергее. И лишь когда наступили критические дни, решила навестить бабку.

Она подъехала к дому на такси и попросила водителя просигналить трижды. На гудок выскочил отец. Увидев разнаряженую, нагруженную сумками дочь, отвесил челюсть до неприличия. Глаза, казалось, вот-вот вывалятся из орбит. Язык онемел. Ни одного слова не мог сказать.

Да и о чем говорить — он был уверен, что Лелька мертва, лежит где-нибудь на дне реки иль болтается в петле на чьем-то чердаке.

А она собственной персоной заявилась. В пушистой дорогой шубе, в норковой шапке, в высоких кожаных сапогах, при перчатках, да еще гора сумок — значит, и ему что-то перепадет. Но где взяла? — думал обескураженно.

— Ну, чё раскорячился? Иль столбняк пришиб? Иди помоги мне харчи в дом занести! Они для вас куплены! Шевелись! — торопила дочь.

Так пренебрежительно она еще никогда не говорила, и человек понял по-своему: «Знать, повезло дочке выйти замуж удачно, за какого-то богатея. Сам даже познакомиться не захотел, побрезговал. Ну и хрен с ним, мы не гордые, главное, чтоб дочь с ребенком не обижал». Заспешил навстречу Лельке, та уже несла две тяжеленные сумки в дом. Оставшиеся отец подхватил, с сумками еле в дом протиснулся.

Мать домывала полы в прихожей, бабка у печки возилась со стряпней. Обе остолбенели. Мать выронила тряпку. Бабка спешно вытирала руки о фартук.

— Лелька! Живая! Навовсе всамделишная! А то тут по тебе поминки справить хотели эти злыдни! Думали, загинула вконец бедолага! Ан Бог уберег от погибели нашу кровинку! — голосила бабка, выдав обоих родителей.

Лелька расцеловала бабку в морщинистые щеки, обняла дрожащие плечи. С матерью поздоровалась едва приметным кивком. Та хотела подойти к дочке, но раздумала, взялась за полы, а Лелька, сняв шубу, сапоги, стала разгружать сумки.

— Баб, вот этот сыр тебе. Он мягкий и очень вкусный. Никому его не давай. Вот ветчина индюшиная — тоже к завтраку хороша. Это масло вологодское — не экономь, еще привезу. Там карбонат, это шейка свиная, да, тут красная рыба — ешь на здоровье. А эти и на селедке обойдутся! Вот тебе чай цейлонский, мед туркменский. Здесь конфитюр малиновый и земляничный. Это полуфабрикат торта, на пачках написано, как готовить, мороки никакой, а вкусно! Нет, здесь конфеты и готовый торт, там мясо, гречка, то, что ты любишь. А вот тебе кофта и тапки, платок, носи, не береги на смерть.

Бабка растерянно смотрела на мать и отца. Лелька приметила:

— Они меня поминали! А с покойника что взять? Ждать нечего! Да и у меня в душе к ним все умерло. Уже не оживет. Они за копейку друг друга удавят…

— Вон отсюда! — выпрямилась мать.

— Я не к тебе пришла — к бабке, так что не фантазируй много! — осекла дочь.

— А ребенок как? — вспомнила бабка.

— Он в порядке, хорошо растет.

— Мальчик иль девочка?

— Пацан!

— Как назвала?

Лелька смутилась, не ждала такого вопроса, потому ответила первое, что стукнуло в голову:

— Сережка он, Сергей Сергеевич…

— А и не пизди! Без согласия отца не дадут отчества. Коль нет его, с одним именем будет жить, — встряла мать.

— Так в ваше время было, теперь иначе. Сергеев по свету хватает.

— Сколько ему теперь?

— Когда родила?

— С каким весом?

— На кого похож? — посыпались вопросы.

Лелька отвечала не спеша.

— А где живете? С кем он остался?

— Устроились классно, к хорошим людям. Меня взяли в домработницы прямо с роддома. Жалеют нас там и любят, — врала Лелька.

— Хозяйка у тебя молодая? — спросил отец.

— «Мамашка»? Ей уже порядочно. Пожилая.

— Ты ее матерью зовешь? — удивилась бабка.

— Так все зовут Софью. Она главная в доме. Там она командует каждым.

— И ребенком? Он с кем остался?

— С девками, — стала путаться Лелька

— С какими?

— Ну, есть у нее уборщицы, повара, прачки, вышибалы…

— А сама она кто?

— Частный предприниматель. Да и какое вам дело до нее? Меня не интересует, кем она работает. Лишь бы я получала.

— Кем же ты, если, кроме тебя, уборщицы и повара имеются?

— У нее никто без дела не сидит. Все вкалываем.

— А тебя на сколько отпустили?

— На все критические дни.

— Как? Почему? Ты что, не кормишь Сергея грудью?

— С чего взяли? Кормлю.

— А откуда взялись критические дни? И как можешь, кормя ребенка, уходить от него надолго? Иль не раздувает молоком твои сиськи? Что-то врешь ты, девка, — прищурилась мать.

— И чего ты прицепилась ко мне? Когда я ходила беременной, со свету сживали, проклинали, попрекали всяким куском хлеба, смерти нам обоим желали, теперь в родительницы лезешь. Я ли тебя не знаю, какая ты есть на самом деле?

— Чего в пузырь с соплями лезешь? Иль думаешь, что я позволю с матерью так говорить? Живо за жопу и на улицу выкину! Коль с тобой говорят, отвечай по-человечьи! — громыхнул громом голос отца. — Никто здесь твое сучье не забыл и не простил! А то ишь хвост подняла, ссыкуха! — грохнул по столу кулаком.

Мать, почуяв поддержку, и вовсе выпрямилась. Но они не знали главного — их девчонка сумела прижиться в притоне и научилась стоять за себя сама. Она резко изменилась и тоже умела бросаться в атаку и одерживать верх.

— Мы до сих пор глаза на соседей не поднимаем. Все в лицо смеются из-за тебя. Обзывают грязно. Никогда не думали, что до такого позора доживем, — говорила мать.

— Это ты о ком? О Стешке? Так у нее обе телки не только ковырялись — по нескольку абортов сделали, — а и в венеричке канали с триппером. У Козыревых все трое «на игле» сидят. У Торшиных — сплошные алкаши, у Чурсиных две метелки — онанистки, их от пацанов до стариков весь город поимел. Кто еще? Мать Сергея? Так эта старая жаба молчала б в тряпку. Ей по молодости заделали пацана с похмелья, а потом нюхать отказались. В ее сторону даже дворняга не поссыт, последний бомж не оглянется. Никто из ваших соседей доброго слова не стоит. Мне теперь стыдно здороваться с ними, а ты на них ссылаешься. Давно ль сама осуждала всех за пьянь и блядство? А я об них ноги не оботру! А в эту старую Серегину мамашу и высморкаться побрезгую! Кем меня стыдите? Помойкой! На наших соседей даже бомжи не оглядываются! Куда им кого-то судить? Пусть свое говно почистят вначале. А и вы родители сраные! За целый месяц не удосужились поинтересоваться мной, только помянуть горазды, лишь бы повод нашелся! Где ж ваше человечье? Теперь о внуке спрашиваете, будто поверю, что беспокоитесь о нем. Неродившегося проклинали вместе со мной. Чужие люди оказались сердечнее и добрее!

— Мы спрашивали о тебе всюду — в больницах, милициях, родильном доме. Нам в последнем ответили, что родила и две недели назад выписалась, тебя забрали из роддома муж и свекровь. Мы к Серегиной матери пошли. Та ни слухом ни духом о вас. Вылупилась от удивления. Мы и вовсе ничего не могли понять — какой муж, откуда свекровь? Но нам весь роддом поклялся в сказанном, — говорил отец.

— Ты и вправду вышла замуж? — спросила мать.

— Правда! Отстань! Только вас в моей новой семье видеть не хотят. Узнали всю правду, как со мной обошлись, назвали ублюдками и сволочами, запретили даже вспоминать о вас. Приехала крадучись к бабке. Потому ко мне ни шаг! И не ищите! Когда сыщу время, сама приеду!

— Лелька, ну а позвонить мы можем тебе? — опомнилась мать.

— Не стоит. Сама позвоню, когда мои куда-нибудь отлучатся, как сегодня.

— А мужа как зовут? — спросила мать.

— Тебе до того какое дело? — огрызнулась Лелька.

— А живешь где? — посуровел отец.

— Адрес не дам. Он не для вас. Не хотят мои видеть…

— Интересно, они знать нас не желают, а где ты взяла деньги на продукты? Здесь не на сотни, тысячи две потратила! — оглядел отец гору харчей и спросил: — Украла?

— Нет! Я поначалу была домработницей. Мне заплатили. Потом на мои мелкие расходы давали. Скопила я и приехала, — врала Лелька. И, вконец запутавшись, поспешила уйти. Врать она не умела, только училась, и получалось у нее с этим плохо. Обязательно попадалась на брехне.

— Так ты не забывай нас, наведывай! Мы хоть плохие, но свои, — беспомощно вспомнил отец. А бабка, прижавшись к внучке, попросила шепотом:

— Береги себя, Лелька! И не забывай нас…

Прошел год. Девка стала королевой притона. Попасть к ней на ночь было непросто. Ее предпочитали всем другим самые богатые и щедрые клиенты. Ее осыпали деньгами и подарками, никто в притоне не смел сказать ей слова поперек. Бандерша не осмеливалась поучать, во всем соглашалась и хвалила Лельку. Та и впрямь розой цвела. Она знала себе цену и, понимая, что может случиться в будущем, откладывала деньги на книжку всякий раз, никогда не оставляла приработок в борделе даже на одну ночь. Ей в сравнении с другими путанами везло. Судьба щадила девку. И лишь во снах, кротких и потных, она видела Сережку и продолжала его любить, как когда-то. Он снова был самым лучшим и нежным, желанным и до боли любимым. Она во сне целовала его. О! Как похожи были его глаза на сыновьи!

— Где вы? Где я? — вскакивала ошалело и залившись слезами, роняла голову на подушку.

«Вернуть бы хоть миг из прошлого, когда все было чистым и Сережку любила без денег, — думала Лелька. — А сынок уже, наверное, своими ножками ходит. Эх, дура! Ну а куда я делась бы с ним? Никому не нужны! Выходит, и у него моя доля — чужие родней родных. Что толку душу рвать? Он давно живет за границей, и мы никогда уже не увидимся… Да и что он увидел бы со мной? Пьянки и хахалей? В радость ли такое ему? Небось сама росла нормально, ничего грязного не знала. Ну а что теперь стала б делать? Жизнь дала трещину. Если не притон, куда делась бы? Головой под машину! И сама сдохла б, и ребенка не стало. Хоть кому-то нынче радостью растет. Но как охота глянуть на него хоть одним глазом. Наверное, что-то уже лопочет, чужую тетку мамой зовет и никогда не узнает правду. Кто ему скажет?» — вздыхает девка и, вспомнив о Сережке, материт парня по-черному, упрекает за сына, за свою изувеченную судьбу. Успокаивается, лишь когда в дверях появился очередной клиент.

Сколько их перебывало в этой комнате, Лелька давно сбилась со счета. Ни к кому ее не потянуло. Поняла все по-своему. Она не верила никому. И хотя хахали в порыве страсти клялись ей в любви, Лелька криво усмехалась, вспоминая давнее объяснение Сергея. Оно было первым, она поверила. Теперь — ни за что!

«Все вы кобели и козлы! Приспичило, вот и несете дурь! То для вас любовь? Лишь бы своего добиться и ублажить похоть. Что будет дальше — плевать! А и мне на всех…»

— Давай шевелись, иль уснула? — щипал за задницу и бока очередной хахаль. Он измотал девку до утра, пользовал ее под музыку, исщипал грудь, живот и задницу. От того получал наслаждение. Худой и заросший до бровей, весь серый, морщинистый, он измучил Лельку до изнеможения. Уходя, мужик пообещал вернуться вечером, и девка в ужасе закрыла лицо одеялом, застонала от неприязни. Тот понял иначе. И вечером впрямь заявился. Его первого обокрала Лелька; как только он задремал под утро, обшарила все карманы и вытащила пятьсот долларов. Две тысячи баксов оставила. Клиент перед уходом пересчитал. Косо глянул на Лельку, вмазал пощечину:

— Верни, стерва! Я за тебя бандерше сполна отдал!

— Тянул не ее, а меня! За свое взяла! Пошел вон, покуда не выдернула ноги вместе с мудями! Ишь прыткий! На халяву к жене подваливай! А будешь выступать, живо вышибал позову. Ничему не порадуешься. Забудешь дорогу в притон. Жаль, что не все у тебя выгребла! — И вернула пощечину.

— Сучка грязная!

— Чего? А ну повтори! — поддела в пах коленом. И в ту же секунду открыла дверь. Гость вылетел в коридор с воем, а Лелька закрыла двери. В тот день она отдала бандерше двести баксов из украденных.

Девка за прошедший год не только скопила хорошую сумму, но и прекрасно оделась.

Иногда в критические дни она выходила в город погулять. Средь горожан, как заметила, у нее появилось много знакомых. Одни отворачивались, чтоб не заподозрила жена знакомства с путанкой, другие, наоборот, приглашали прокатиться в машине на дачу. Лелька отказывалась. Она решила заглянуть в магазины, подобрать себе модные туфли, костюм или платье, заодно в ювелирный заскочить, поглазеть на новинки. Едва ступила к двери, ее схватили за локоть. Лелька оглянулась. Отец… Он держал руку мертвой хваткой. Лицо бледное, перекошенное. Глаза из синих стали серыми. Лелька знала, таким он бывает в бешенстве, и ей захотелось поскорее вырваться, убежать, спрятаться от этого человека куда угодно. Попыталась выдернуть руку, но куда там. Пальцы отца вцепились наручниками.

— Куда рвешься? А ну пошли со мной! Поговорить нужно! — дернул дочь к себе. Та не удержалась, упала. Из ювелирного магазина вышел дежурный.

— Эй ты! Чего к девушке пристаешь? — зло глянул на отца.

— Она моя дочь! И не твое дело, как с ней обращаюсь! — ответил хмуро.

— Дома разборки устраивайте, а не в общественном месте, не то заберу в отдел, там научат деревенщину, как себя в городе вести надо.

— Уж не ты ль в учителя рвешься? — глянул презрительно на дежурного. Тот вытащил телефон, чтобы вызвать машину. Девка растерялась, стала просить за родителя. Сержант уже решил отпустить его, но отец заметил едко:

— И ты на сучью транду клюнул! Ночью к этой потаскухе пойдешь иль теперь за угол уволокешь и отдерешь? Ей не внове. Она уломается, проститутка проклятая! — Дал Лельке такую затрещину, что она отлетела под ноги прохожих.

Пока она встала, отряхнулась, отец уже стоял в наручниках, материл всех подряд. Лелька хотела уйти подальше от этого базара, но милиционер не отпустил, попросил подождать машину. Та и впрямь скоро приехала.

Девка узнала в прибывших своих клиентов, но не подала виду, что знакома с ними. Тому учила бандерша. К тому же милицию в притоне обслуживали вне очереди и бесплатно.

Дежурный милиции рассказал о случившемся. Приехавшие оперативники затолкали отца в машину, закрыли, а Лельку к себе в кабину увели.

— Не трясись! Ну поговорим с ним, предупредим, чтоб не доставал тебя, и отпустим! — пообещали Лельке. А утром позвонили и предложили девке забрать труп отца домой.

Она не поверила в услышанное, спросила:

— Труп? Вы шутите! Вчера увезли живым от магазина! Его убили у вас?

— Что несешь, дура? Он скончался по пути к нам, в машине! — ответили грубо.

— А почему позвонили только теперь? — спросила Лелька. Но ей не ответили, бросили трубку на рычаг.

Девка позвонила домой. Нарвалась на мать. Та еще ничего не знала о смерти мужа. И она, опередив дочь, сказала:

— Тебя отец ищет в городе. Ему мужики сказали, что в притоне ты живешь. Он пошел разузнать. Если так, своими руками порвет. Уж один раз оплачем.

— Сначала его забери из милиции. Труп. Поняла? А то понравилось вам других поминать. Себя оплачьте для начала, до меня еще не дошла очередь. Его урывай. Бери машину и кати в горотдел.

На следующий день мать сама ворвалась в притон. Сыскав Лельку, вцепилась ей в волосы, заорала зверино:

— Это ты, блядища, отца убила, из-за тебя умер! Менты размазали! Весь в синяках лежит в морге! Чтоб ты сдохла, змея!

— Отцепись! — отталкивала от себя мать, но та смотрела на дочь, обезумев от горя. До ее сознания не доходили слова. Бабу едва оторвали вышибалы и выставили на улицу. Она колотилась в ворота, пока ее не забрали в психушку. Лелька, несмотря на позднее время, поехала к бабке, жаль было старую. Решила исподволь подготовить к случившемуся.

Бабка не спала. Она стояла на коленях перед иконой Спасителя и молилась ему, чтоб оградил семью от горестей, вернул всех к согласию, к своему очагу, с любовью и терпением.

— Выведи, Господи, нашу маленькую из места грязного, убереги от распутства и греха. Не дай погибнуть в позоре… — Оглянулась, приметила Лельку и, поклонившись образу, встала с колен. — Своих видела? Тебя искать ушли. Оба…

— Бабулька! Милая моя! Они меня хотели убить, — заплакала Лелька.

— Да Бог с тобой! Что несешь, одумайся! Ведь ты им родная, кровная! Как можно?

— Бабуль, не брешу. Сами они в том сознались. Отец возле магазина чуть не убил. Чужие люди вступились и отняли меня у него…

— Леля, малышка моя, довели его, наплели — вроде ты в бардаке нынче прижилась и ублажаешь всех подряд за деньги. Ну а ему как стерпеть? Вот и пошел убедиться, правду ли говорят или обоврали без вины. Скажи мне, верно те слухи пустили или с зависти позорют? — затаила дыхание.

— Баб, когда беременную меня выгнали из дома, без сменки и копейки, что оставалось? Только наложить на себя руки, а значит — убить сына! Мне некуда было идти, кроме как на погибель. Вы все о том знали, а потому поминали.

Выжить не было шансов, никто даже не пытался вернуть, удержать — наоборот, подталкивали. Разве не так?

— Твоя правда, — согласилась бабка.

— Вот только Богу это стало не по душе, и я уцелела.

И рассказала бабке всю правду о ребенке и о себе.

— Таких, как я, много, полный притон, а сколько на улице промышляют блядством — не счесть. Даже замужние этим подрабатывают. Всем хочется выжить. Уж поверь, ребенок там будет жить хорошо. Да, с чужими бабой и мужиком. Но он будет жить, не зная, что они ему чужие! А разве лучше, когда родные дед с бабкой прокляли его неродившегося? Иль меньший грех — пихнуть в петлю нас обоих? В чем я виновата? В том, что полюбила и поверила? Тогда я не была потаскухой! Одного знала, ему отдалась девчонкой! Кто гарантирован от такого? За что возненавидели? Ведь ребенок не только Сережкин, а и мой! Теперь его нет у нас! И снова плохо, потому что сучкой стала. Им лучше было бы похоронить меня? Ну и это от Господа! Ему решать, кому сколько жить!

— Твоя правда! — прижалась бабка к плечу.

— Вот так и получилось, что судьба всех на свое место поставила.

Рассказала, что случилось с отцом и матерью.

Бабка плакала.

— Давай помолимся за них, — предложила Лельке тихо, добавив: — Мертвого и больную прощать надо…

…Горели две свечи. Женщины молились долго, не вставая с колен. Лишь на рассвете девка помогла бабке подняться и сказала, что похороны отца она берет на себя. Так и сделала. Чтоб лишний раз не расстраивать бабку, домой покойного не привезли, хоронили прямо из морга.

Мать в этом не участвовала. Врачи психиатрической больницы сказали, что ее состояние крайне тяжелое.

Лелька теперь каждый месяц навещала бабку. Случившееся в семье не прошло бесследно для обеих. Всего за месяц девка заметно постарела. Густые волосы засверкали сединой, а вокруг глаз и губ пролегли морщины. Оборвался звонкий смех. Голос стал грубым, хриплым. Лелька уже не напевала беззаботные песни, как раньше, не порхала по комнате и стала курить уже не в шутку.

Раньше она выпивала, но не напивалась до беспамятства. Еще недавно уважала кагор и шампанское. А потом до утра резвилась с клиентами. Тут же она стала пить все подряд, даже водку. И, свалившись под стол, не только обслужить хахаля, не могла дойти до койки. Тогда ее вызвала для разговора Софья:

— Послушай, милашка, сколько будут продолжаться твои запои? Ты здесь для чего? Или мозги посеяла? Думаешь, бесконечно стану ждать, пока совесть сыщешь? Или сразу указать на двери? Только помни, они для тебя уже никогда не откроются! Посмотри на себя, как ты опустилась! Старше меня выглядишь. Страшна, будто двадцать лет замужем прожила. На тебя теперь нет желающих. Все клиенты отказались. Что делать будем? — спросила вприщур.

Лелька сидела, опустив голову.

— Домой хочешь? Держать не стану. Но как ты жить будешь, подумала?

— Все, завязываю! — выдохнула тяжко.

— С чем? — усмехалась бандерша.

— С хандрой!

— Это обещание с похмелья?

Нет! Я знаю что говорю! — Встала резко и пошла в смою комнату. Там долго плескалась в ванне, потом сделала маску на лицо, после пошла к парикмахеру, косметологу, маникюрше. Вернулась яркой, посвежевшей, улыбающейся.

В тот вечер она вернула пятерых хахалей.

Пить Лелька отказалась. Никому не удалось уговорить девку даже на глоток шампанского. Путаны притона были уверены, что больше двух-трех дней девка не продержится и напьется. Но напрасно считали безвольной. Она держалась.

К концу месяца вернула себе всех клиентов и даже новых прихватила, молодых, безусых. Они были нежными, пылкими, смотрели на Лельку восторженными, влюбленными глазами. И девка вспоминала Сергея: «Когда-то и он клялся в любви. Называл единственной, судьбой, чайкой и розой, душой и мечтой. Только куда все это делось? Обманул подлец! И эти не лучше, такие же козлы! Но меня им не провести, я уже совсем иная. Куда уж зажечь, согреть не смогут».

Лелька улыбалась, но ее сердце оставалось холодным.

— Леля! Я люблю тебя! — шептал ей на ухо недавний солдат.

— Успокойся. Зачем слова? Докажи свое на деле, здесь, в постели, но сначала оплати.

— Пошли в парк!

— Э-э нет! На халяву не пройдет! Я не из тех, кто на улице промышляет.

Лельку поначалу обманули таким путем. Пригласили в ресторан, а сами завели в кусты. Рассчитавшись за одного, втроем ее тискали до утра. А когда натешились, еще и посмеялись:

— Нашими заработками твою транду не ублажить. Пусть успокоится тем, что дали, пусть всем будет хорошо! — И ушли без оглядки.

А вот такой же, как этот, стриженый мальчишка целый час уговаривал Лельку к себе в гости. Ей очень не хотелось, но парнишка ноги целовал:

— Подари мне вечер! Я на Диксоне служил! Все два года не видел женщин! А такую красивую, как ты, вообще впервые в жизни встретил.

И поддалась на уговоры. Парень привез ее к себе, а там целая кодла ждала их. Пятнадцать человек. Все после службы. На Лельку звериной стаей набросились, каждый под себя тянул. До утра не только перекурить, глотка воды не дали. Девка запросила пощады, но не услышали. Лишь утром выволокли на порог и оставили под забором одну, ни копейки не заплатив. Правда, потом из хозяина дома все выбила «крыша», с лихвой содрала за Лельку, но та больше не ходила на сторону одна.

Случалось ей выезжать по вызову, но и тогда она заявлялась к клиенту с сутенером.

— Лель! Выходи за меня замуж. Я прощу тебе все.

— Это ты тут пищишь? Ах ты, жопошный чирей! Простить меня вздумал! Чем же провинилась перед тобой? Тем, что жениться согласился? Мать твою хером били. Глянь, что у тебя меж ног — стручок гороховый и тот больше! Я ж во всей красе как разверну, как покажу свою звезду, ты тут не только облысеешь на все места, а сдохнешь в один миг. Я ж тебя в звезду запихну, заверну, и родная мамка не сыщет, куда подевался! А еще в мужики эдакая гнида навострилась! — смеялась девка озорно.

— Ты еще со мной не была, зачем зазнаешься? Знаешь, маленькое дерево всегда в сук растет.

А ну покажь свою медаль, есть ли чем хвалиться? — Подскочила к парню, вытряхнула из брюк и расхохоталась еще громче: — Дурачок! Тебе к бабе подходить совсем ни к чему! Беги отсюда, не то уши надеру!

Дай мне возбудиться! Тогда увидишь его!

— Пока у тебя вырастет твой иго-го, я уже старой стану! — Выдавила назойливого парня в дверь и увидела, как в двери Тоньки шмыгнула знакомая фигура.

«Неужели он? Но ведь не прошло еще три года. Хотя как по? Конечно, четвертый пошел. Ох и быстро летит время! Неужели он? И вдруг в притон? Хотя чему удивляюсь, все одинаковы. И Серега не лучше, много хуже других. Вломить бы паскуде за все разом! Да только выследить его нужно. Жизнь поломал, а клялся, что дышать без меня не сможет. Если б не он, все сложилось бы иначе. Жив был бы отец, не болела б мать. А и я разве жила б в притоне? Он один во всем виноват!»

Не выдержав, пошла в комнату Антонины. Но нет, не Сергей пришел к ней, давний Тонькин приятель — Володь-ка. Лелька попросила сигарет, сказав, что свои некстати закончились и завтра она вернет должок.

«И чего он мне мерещиться стал в последнее время? То в магазине, на улице, в кафе, теперь уж в притоне. Либо скоро впрямь увидимся, или нет его в живых. Хотя с чего б ему? Этому все по хрену. Беззаботно живет, ни о чем не болит душа, если есть она у гада», — думала девка.

Лелька в то время стала чаще навещать бабку. Привозила ей вино. Та понемногу пристрастилась. Особо когда перед сменой погоды болела голова либо после баньки не забывала пропустить стаканчик. Зато и спала крепко, и боль отступала. А главное, на душе теплело, забывались горести. И старуха, разомлев, частенько пела:

Хороша я, хороша,

Да плохо я одета,

Никто замуж не берет Девушку за это…

— А что, Лелька, будь у нас скопления, не простиковала б ты средь блядва. Жила б в доме солнышком. Да не повезло. Мамка твоя хреновой хозяйкой была. Ни заработать, ни отложить не могла. Единым днем жила. Все у ней промеж пальцев протекало. Готовить не умела. От того мужик всегда голодал. Плохо стирала, не умела прибрать в доме. Таких даже Господь не терпит, не дает много детей. А и мужниной любови не знают. Разве только колотушек досыта познала. Ну и злая она была, хуже собаки.

— Бабуль, почему как о мертвой говоришь? — спросила девка.

— А она и померла на прошлой неделе. Мне позвонили. Я сказала им, что хоронить невестку мне не на что. Пускай как хотят ее закопают. Добавила, что не отдам за нее последние копейки, самой на хлеб оставить надо. С голоду сдыхать не хочу. Невестка тож не щедрой ко мне была. За все годы пряника не купила. От того и я не раскошелюсь. Ушла, и ладно. Жаль, что помянуть нечем, — рассмеялась бабка.

— А от чего умерла она, тебе сказали?

— Не. Хотя, может, и запамятовала! Ну да хрен с ней! И так понятно, от чего дурные помирают, коли даже умным мало места на земле и их смерть гребет. А у нас в семье токмо ты да я умные.

Придвинулась к Лельке вплотную и продолжила тихо:

— Ты думаешь, что бляди только теперь появились на свет, а раньше они не водились? Шалишь, сучки завсегда имелись, девчонка ты моя! Вот когда война началась, мне шестнадцать годочков минуло. Трое старших братов на ей погибли. А я со стариками в доме осталась. Куда деваться, кто-то должен помогать им. Так-то вот косим траву на лугу с отцом и дедом, для, коровы, глядь — по дороге мотоциклы, танки, машины рекой идут. Наши уже кинули город. В немцев стрелять стало некому. Мы к дороге подошли ближе, глядим, какие же они есть. Отец в руках бутыль молока держал, бабка принесла. Глядь, немец к нам идет. Молока попросил. А что, жаль его? Едино сдавать уже некуда. Он напился, достал из кармана деньги — ихние, отец отказался, тогда шоколад принес, большую и нитку, и мне отдал. Я спасибо сказала. Он по плечу погладил. Бабку в щеку поцеловал. Потом показал на семь вечера и объяснил на пальцах, что в это время за молоком придет, — рассмеялась бабка. И продолжила сквозь хохот: — Моя бабка жопу отставила, себя за сиськи дергает, на часы показывает, мол, в девять вечера корову доит. Немец понял кое-как, но на всяк случай отскочил от бабки, чтоб, изображая корову, еще чего-нибудь не утворила. Ну да обошлось. Когда домой вечером воротились, соседи прибежали, всякие новости принесли про немцев. Говорили, как тебя вытащили из подвала второго секретаря горкома партии. Гог от мобилизации спрятался вместе со своим инструктором. А секретарша ихняя плюнула в лицо им и немцу. Ее тут же застрелили. Прямо при всех. Тут же долговязый офицер подошел к Шуре. Ну, она в горкоме комсомола работала. Он предложил ей поцеловать ее в щеку. Она ему трах по морде! И тут же пулю схлопотала. Ведь у ней парализованная бабка осталась, но кого это чесало? Шурка сама о том должна была думать. Ее, такую сознательную, и хоронить нынче некому, сетовали соседи. А еще немцы повесили объявление, что станут брать наших горожан на работу…

— На какую? — перебила Лелька.

— Разную. И в сучки тоже! У них бардак был с размахом — в три этажа!

— А бляди чьи?

— Свои, из нашенских набрали. Никого силой не тянули, сами шли. И платили там неплохо, сами бабы хвалились. Никто не жаловался.

— Ты-то где работала?

— Так вот пришел в тот вечер немец за молоком и меня с собой зовет, к ихнему главному. А поняли так: он большие звезды на погонах показал, потом на меня, мол, убирать у него будешь, за это платить станут хорошо. Я и пошла.

Бабка поправила фартук и опять заговорила:

— Уж и не знаю, чем глянулась ихнему начальнику. Привели меня к нему, а он сидит за столом, такой толстый, и лопочет не по-нашему. Тут переводчик подоспел. Втолковал, что берут на работу к офицеру. Надо будет убирать в кабинете, топить печки, подать чай. За это станут давать продукты и деньги. Если очень постараюсь и мной будут довольны, моя семья заживет без нужды…

— А к тебе немцы приставали? — перебила девка.

— Ну а как же? Я ж хорошенькой была по молодости. Случалось, идет офицер мимо, а сам хвать за сиську. Я только и успевала взвизгнуть и отскочить, а он, стервец, хохочет во всю глотку. В другой раз за задницу ущипнет. Я молчу, боюсь, чтоб не стрельнули, как других. А как-то под Новый год убираю в кабинете, ну, все, что обычно, делаю, тут ихний начальник пришел, стоит, смотрит и вдруг шампанское предложил. Говорю ему, мол, не пью, он сует — пей! Пригубила, на стол поставила, а тот офицер смотрит и хохочет. Целоваться полез. Я вырвалась, заплакала, обидно стало. Он что-то лопотал, потом извинялся, это без переводчика поняла.

— Так и не отодрал он тебя? — встряла Лелька.

— Нет! Что ты!

— Ох и дремучая моя бабка! — вырвалось у девки невольное.

— Чего? Да у меня тогда свой парень имелся — твой дед! Его любила, зачем мне немец?

— Он заплатил бы! А дед только пузо мог набить. Настоящей любви не знает.

— Ты в ней что смыслишь? Вон я со своим сколько лет прожила, пи разу не поругались. Душа в душу жили.

Дед на войне был?

То как же? Само собой. А вот меня чуть в зону не упекли за то, что на немцев работала.

— Не только ты, полгорода на них пахало, даже в притопах!

— Во! И я о том напомнила. Пригрозила, что Сталину пожалуюсь. Ведь три моих брата погибли на войне. Я-то всего уборщицей, другие шлюхами стали при немцах, и им ничего. Ну, другого не накопали и отпустили.

— Баб, а как ты с дедом встретилась после войны?

— Oй, и не говори! Мы ж с ним до войны три зимы миловались. Целовались только ночью, чтоб никто не видел. Ну, на сенокосе, чего греха таить, тяпнет, случалось, за титьку, прижмется весь как есть, а потом отскочит ровно ошпаренный. Я тогда ничего не понимала — с чего это он огнем горит? А тут в саду яблони обкапывала. И не оглянулись на шаги. Он же, озорник, сзади подошел, как обхватил, ну всю как есть. Ни свету белого, ни люду не стыдясь. А через дне недели свадьбу справили.

— Хочешь сказать, будто он терпел те две недели? Ни за что не поверю!

— А я и не брешу! Где уж две недели. Он четыре с лишним года воевал. Совсем мужиком сделался. Голова и та поседела. Вечером того же дня привел меня к реке, на наше место, и давай меня целовать да кофтенку расстегивать, все сорвал. Уж как просила его не трогать меня, слушать не стал.

— Зато потом отвернулся и захрапел! — съязвила Лелька.

Не бреши! То о своем Сереге призналась. Твой дед

свиньей не был! Схватил меня на руки, и плачет, и хохочет.

«Девочка моя! Как трудно пришлось, а все же сберегла себя для меня! Значит, впрямь любила. И дождалась… Спасибо, родная!» — всплакнула бабка, вспомнив.

— Всем порочившим меня — пасти заткнул. И за много лет никогда не изменял.

— Откуда знаешь? Иль счетчик у него на яйцах был? Никогда в эти сказки не поверю, — фыркнула Лелька.

— Дурочка моя губошлепая! О чем споришь? Ты не жила с мужиком постоянно. Лишь наскоками. А станешь женой, совсем другой разговор. Насквозь его знать будешь, что он хочет, о чем думает. А уж верен тебе или нет, то, как дважды два, мигом и без мороки узнаешь.

— Я никогда не выйду замуж! — нахмурилась Лелька.

— Не зарекайся, никто свою судьбу наперед не знает. Только Господь! Что даст, то и будет.

— Бабуль, зачем упреки бардаком до конца жизни слышать? В притоне все мужики восторгаются мной, а этот колотить, ругать станет. На хрена такая доля?

— Мои подруги девками выходили. А едино были биты и руганы за никчемность. Тут не угадаешь, на кого нарвешься. Чаще случается, когда путевым говно попадается. И живут, терпят, куда деваться?

— А ты дедом была довольна?

— Ну да! Он не шебутной, хозяйственный, спокойный, меру во всем знал, заботился обо всех. Чего еще надо?

— Мне, помимо того, нужно, чтоб был горячим в постели, ласковым.

— Это от тебя зависит. Но такое по молодости требуется, в старости прыть ни к чему…

— Хочу, чтоб подарки приносил!

— Сама должна стать подарком, а то ишь губищи развесила! Ублажай тебя во все места, а кто с себя есть? Тьфу, дура! Состаришься в своем притоне, выкинут взашей, любому будешь рада. Это нынче у тебя запросы! Погоди, милая, теперь путнего мужика сыскать мудрено. Их и в нашей молодости по пальцам считали. После войны и теперешней

голодухи того меньше стало. Ты не одна баба в свете. Все хороших мужиков хотят. Плохих никому не надо.

— Тогда одна стану жить!

— Не бреши много, природа любую свернет в бараний рог, от ей волком взвоешь…

Ой, бабуль, у моей двери очереди стоят…

Это покуда! Тебе старенья ждать недолго. Тогда вспомнишь меня, — грустно вздохнула бабка.

Лелька уходила от нее, когда за окном стемнело. Решила вернуться в притон, чтоб утром, отдохнув, принимать хахалей в хорошем настроении.

Проходя мимо дома Сергея, увидела свет во всех окнах, много теней мелькало, в доме гремела музыка. Девка приостановилась, затаив дыхание. Не случись лиха, может, и ее пригласили и жила б здесь до конца жизни, растила б детей на правах законной жены. Да не повезло…

Чего подсматриваешь?! Не про твою честь этот праздник! Вернулся сынок из армии. Ему друзья все рассказали, как ты ждала его со службы! — увидела мать Сергея, возвращавшуюся из магазина. Загруженная сумками, она остановилась передохнуть.

А о себе рассказала, как, не признав, выгнала меня, беременную, на улицу? — спросила Лелька.

Ты не первая, кого не взяла свекровь. Но они не пошли в бардак, а остались матерями, сами детей растят и работают в приличных местах, не замарав себя блядством. Но ты иначе не сумела, сучкой родилась, ею и сдохнешь. Хотела ко мне на шею влезть и выблядка пристроить. Но не получилось! — перешла на крик баба.

Сама ты сука! И муж не случайно от тебя сбежал! — заторопилась уйти Лелька. Она быстро нырнула в темноту неосвещенной улицы и вскоре услышала голос Сергея:

Ты с кем ругалась, мам?

Да с Лелькой! В окна она заглядывала…

Поздно спохватилась. Мне с ней говорить не о чем. А ты успокойся. Давай сумки, пошли домой, — услышала шаги и поспешила к себе.

— Сволочь! Козел облезлый! Если б не ты!.. — плакала девка, растирая по лицу слезы. — Сам падла, вместе со своей старой шкурой. Чтоб вы сдохли! — кляла на чем свет стоит.

А в душе ей так хотелось, чтоб Сережка окликнул, догнал, позвал погулять. Но нет, резко захлопнулась калитка, скрипнула щеколда. О Лельке забыли. Была она или нет, кто вспомнит?

Девка безжалостно обдирает клиентов, лихорадочно пополняет вклад. Она думает, какое дело начнет, когда придется уходить из притона…

«Вон Нинка свою парикмахерскую открыла. Трое мастеров да маникюрша с массажисткой. Говорит, что доходов мало. Однако собирается открыть косметический салон. Выходит, есть на что развернуться. Не из последних тянется. Ни одну из нас в ее заведении на халяву не обслужат. У-у, жлобка! Всегда такой была, даже в притоне! Анька не лучше ее! Пекарню открыла. Теперь и кондитерский цех. По деревням ее продукцию возят продавать. К вечеру буханки хлеба даже для самой не оставляют. Зато и живет как козел в капусте — шуба и та соболиная! А рыло все равно кривое. Посмотришь — стошнит, — зло усмехается Лелька. — Может, мне баню открыть? Нет, затрат куча, а доходов ноль. Иль фотографию. Зачем? Их на каждом шагу! А если библиотеку платную? Ерунда! В бесплатные никого не уговоришь зайти. Нынче все считающие, читающие извелись. А если свою бензоколонку купить? Нет, рисковое дело, оно не для меня, только для мужиков. Но что-то надо найти! Хоть уж прицениться, посоветоваться. Во! Свой бардак открою! Может, и не с таким размахом, как Софья, а все ж! Сучек натащу! Сгребу молодых. Отмою, накрашу, одену, подкормлю, и станут зашибать одной мандой за десяток! А я у них вроде главной заправлять буду. Серегу, коль объявится, так и быть, вышибалой возьму», — пытается успокоить саму себя.

«Так он и придет, держи карман. Проскочит мимо бегом, как от чумной. Он же чистый, мудак паскудный! Чтоб у тебя яйцы отгнили!» — мокнут глаза.

Одевшись понаряднее, Лелька решила отправиться к бабке, замедлив не без умысла шаги, проходя мимо дома парня. Но нет, калитка закрыта снаружи на замок, а окна плотными занавесками задернуты.

Она вошла в дом. В нем непривычно тихо. Девке даже страшно стало. Но напрасно — бабка спокойно спала в своей комнате. Перед ней стояла пустая бутылка из-под вина.

Бабуль! Бабуля! — затормошила Лелька и в ужасе отскочила, почуяв холод бабкиного тела.

Патологоанатом в морге сказал:

— Она за три дня до вашего прихода умерла. Перебрала винишка, подскочило давление, инсульт и свалил, а помочь было некому, кругом одна, так и померла не мучаясь, сиротской смертью, теперь многие так уходят.

Лелька похоронила бабку через день. А придя домой с кладбища, забила окна досками крест-накрест, села под образa помянуть покойную. На душе тоскливо и одиноко. Сами собой хлынули слезы, девка никак не могла их остановить. Никто из соседей не пришел проводить бабулю в последний путь. Лишь рабочие кладбища помогли, опустили гроб в могилу и тут же закопали. Получив за свою работу, даже поминуть отказались, сказав, что у них на очереди еще пятеро жмуров, всех до темноты нужно успеть закопать.

Лелька сидела в доме одна, не включая свет.

— Вот так же и я уйду. И тоже никто не пойдет за гробом. Бабке успею, может, памятник поставить — мраморную плиту с портретом. А мне что установят? Такое, что издалека будет видно. А верх в красный цвет покрасят, чтоб кобели не забывали поссать на могилу. Сколько лет уж мертвую осмеивать станут. Ну и черт с ними, зато и посмеются вслед. Есть чему! — хихикнула Лелька, вспомнив, как выскочил из ее комнаты клиент в одной рубашке. Средь бела дня навестить вздумал, а благоверная выследила, ворвалась с каталкой в самый разгар. Мужик с первого удара по хребту винтом в потолок сиганул, оттуда, без промежуточной посадки, в окно выпрыгнул без трусов. Жена за ним. Лелька к окну прилипла, залившись смехом. Клиент от каталки зайцем петлял.

Что там хохочущие горожане, указывающие на срамное? Бабья каталка страшнее смерти. Видно, часто перепадало ею. После того случая не отшибло от притона, но приходил лишь ночью, когда и голь не видно, и за любым углом от бабы спрятаться можно.

О прошлом случае ему никто не напоминал. И не такое бывало в притоне!

Лелька вышла на крыльцо дома, лицом к лицу столкнулась с Сережкой. Не успела она ничего сообразить, как он схватил ее, придавил к двери грубо:

— Сколько с меня за случку? Эх ты, сука бессовестная! Подстилка площадная! Дешевка уличная! А говорила, ждать будешь! — дохнул перегаром в лицо.

— Отвали, козел! Линяй к мамке своей. Она сопли подолом вытрет, старая блядь!

И получила тут же пощечину:

— Мою мать не трожь, тебе до нее не достать! Она — чистая женщина, а ты шлюха! — Цапнул за грудь больно и попытался задрать юбку.

— Пошел вон! — оттолкнула от себя резко. Парень, не удержавшись на ногах, слетел с крыльца. Лелька закрыла замок на двери. Сережка встал. Дернул Лельку к себе. Они упали вместе.

— Не пущу, пока не оприходую! Чего дергаешься? Лежи тихо. Чем другие лучше? Весь город утешила! — вдавливал Лельку в снег, пытаясь добраться, выполнить обещание, А той вспомнилась ночь и она во тьме, одна, беременная…

— Опять лезешь, кобель вонючий! Мудак облезлый! Козел проклятый! Чтоб твои яйца отвалились! — Напряглась, сбросила с себя Сергея, насовала ему сапогами в бока, нахлестала по морде и убежала в темноту улицы, где не только пьяному, трезвому не просто разглядеть кого-то.

— Лелька! Где ты? Все равно не убежишь. Я найду, поймаю тебя, курва! — кричал хрипло.

Девке с тех пор уже не стало смысла появляться в доме. Там ее никто не ждал. А нарываться на пьяного Сергея и вовсе не хотелось.

«С трезвым, может, и поговорила бы, а с пьяным о чем болтать? Он только самого себя слышит! Да и о чем тарахтеть? Прошлое не вернуть ни за что. Я тебе ничего не сумею простить. А слушать твой бред тоже нет смысла!»

И вот уже Лелька опять улыбается очередному клиенту, бросается навстречу, шепчет ласковые слова, называет котиком, солнышком, соколом. Обнимает его, ведет к посте-ми. Мужик млеет. Сразу видно, новичок. Только такие верят словам путанок безоговорочно.

Лелька любит новичков. Они не нахальны и не подлы. Не требовательны сверх меры и стеснительны. Они считаются с путанками, никогда с ними не скандалят. А уж ласковы и щедры — на редкость.

Ночь проскочила незаметно. Уходя, мужик сам дал девке сто баксов и пообещал скоро заглянуть вновь. Девка не поверила, так говорили все. Но возвращались единицы, да и то не сразу. Потому даже в лицо не запоминала. «Зачем? Может, никогда больше не увидимся, что память засорять лишним?» — подумала Лелька, а клиент через пару дней заявился снова.

Не поспешил в постель, сел к столу, предложил выпить за знакомство. Лелька хихикнула. А человек ответил улыбчиво:

В первый визит я лишь присмотрелся. Коль вернулся, выходит, что-то привело. Не сочти за банальный треп. Я тяжелый человек, туго общаюсь с чужими, друзей очень мало, потому что часто подводили, устраивали кидняк. Я и теперь кое кому не могу простить подлость. К примеру, Колька! Редкая сволочь! Поймаю — в руках задавлю! И не только он, имеются и другие. От того людям не верю. Они напоминают свору дворняг, дерущихся за кость. Но ведь и ею не насытятся на всю жизнь, зато ближнему горло порвут, лишат жизни, чтоб свою паскудную судьбину на минуту продлить. А кому она нужна, его жизнь? Может, подвигом было б оборвать ее раньше?

— Мне к чему все это? — удивилась девка.

— Сам не знаю! Понравилась ты мне, да и все на том. Нет, я не влюблен, было бы нелепо говорить лишнее, но душа к тебе потянулась — видно, от того, что в одиночестве устала жить.

— А семья, дети? Разве их нет?

— Выпьем за тех, кто не дождался! — улыбнулся грустно и поднял бокал шампанского.

— Разве за таких пьют? — изумилась Лелька.

— От того, что не дождались, не перестали быть родными. Такого только смерть лишает, но не разлуки и расстоянья.

— Вы простили?

— Я забыл. Это хуже! Когда вспоминаю, даже себе перестаю верить. — Выпил и, придвинувшись к Лельке, спросил: — А что умеет мадам, помимо развлечений?

— Веселиться красиво тоже не все могут!

— А в перспективе?

— Я о том пока не думаю. Время не пришло, — слукавила Лелька.

— Жаль. Ты мне показалась умнее и серьезнее.

— И что тогда предложили б?

— Смотря до чего договорились бы. Я свои условия предложил бы, ты — свои возражения и поправки.

— А какие предложения? Будет ли смысл над ними думать? — хихикала Лелька.

— У меня есть кое-какие наметки. Но так не хочется прогореть. Я говорил, меня уже обманывали мои бывшие друзья — мужчины. Может, женщины как партнеры надежнее?

— Не думаю. Все от везения. На кого нарветесь, — ответила честно и добавила: — Когда человек видит деньги, теряет над собой контроль. Деньги имеют свою власть над людьми. А человек слаб…

— Согласен. Сам с этим сталкивался не раз. Ну а в содержанки пойдешь ко мне?

— Нет! — ответила не колеблясь.

— Почему?

— Я еще молода. В содержанки рано, клиентов хватает. Они дадут много больше. А еще я не стану сидеть как на цепи. Наши девки, кто согласились в содержанки, теперь о том жалеют. Раньше она могла веселиться с кем хотела, зато теперь с одним. Ни шагу без разрешения не ступи за порог. Сотовый телефон — хуже цепи. Где была? Откуда звонишь? А в телефонную распечатку глянет — и вовсе зашпыняет: «Это ты о чем так долго говорила? Свидание назначила? А тут что за номер? Чей он? Почему на дна моих звонка не ответила? Мылась? Где? У кого? Зачем выключила телефон? Нет, я верю, но ты умей грамотно им пользоваться». Короче, для наших девок сотовые телефоны — сущая пытка.

Мне сотовый телефон не нужен. Я живу довольно далеко от города, а и у тебя, как мне известно, нет никакой родни.

— А я покуда не дала согласие!

— Что ж, думай. Я подожду. Но предупреждаю, времени у меня мало. На твое место найдутся желающие…

— Тогда не ждите! Удачи вам! — отказалась легко.

Клиент ушел и долго не приходил к Лельке. Девка вскоре забыла его.

А однажды — вот уж не ожидала — вернулась из парикмахерской, а у нее клиент сидит. Все бы ладно, но этот на голову маску натянул и снять не пожелал. Указал ей на постель, сам разделся спешно и тут же ночник выключил.

Лелька вмиг догадалась, едва руки коснулись ее:

- Сережка! Зачем маскарад! Он лишний. Я узнаю тебя под любой маской!

Молчи, Лелька! Ты принесла мне столько мук и страданий, столько горя! Но я и теперь люблю и не могу без тебя!

— Уйди! Зачем снова терзаешь душу? Я одного тебя любила, а ты предал меня и сына, на письмо не ответил, матери своей ничего не написал, и она выгнала меня, беременную, из дома, родители оказались не лучше. Все вы…

— Ты снилась мне каждую ночь. Вот такой, как сейчас! Самой желанной, родной, любимой, лучшей на свете. Милая моя девочка, ты и сама не знаешь, как дорога мне…

Лелька, слушая его, расслабилась. Она поняла, что всегда, каждую минуту любила Серегу. И хотя ругала его, не забывала никогда…

— Ты снился мне очень часто, мерещился всюду. Я думала, что никогда не увижу тебя.

— Скажи, а где наш ребенок? — спросил парень.

— За границей…

— Ты продала его?

— Да!

Сергей встал с койки, сел к столу, закурил, включил свет, спросил хрипло:

— Почему не смогла как все?

— Отравить себя и ребенка?

— Зачем крайности? Вон Аннушка дождалась Пашку. Устроилась дворником, ей дали квартиру. Родила дочку, на трех работах успевала крутиться, и ребенка растила, и мужа дождалась. Зина тоже беременной осталась. Устроилась на работу, получила комнату в общежитии. А и твоя одноклассница, Татьяна, у старушки в частном доме комнату сняла. И тоже работала, еще и училище закончила. Все они дождались из армии своих ребят. Никто не считал случившееся трагедией. И дети не проданы. Все мои друзья расписались, живут с детьми и женами, гордятся ими. Выдержали проверку на любовь. И только мне не повезло.

— Еще я и виновата во всем? — выскочила девка из постели. Накинув на себя одежонку, села напротив, побледневшая, злая: — Сколько лет было тем, какие дождались?

— Твои ровесницы!

— Но им отвечали на письма! Они знали, что любимы и им есть кого ждать. От их детей не отказались, не играли в молчанку! Их не оскорбляли свекрови! Не высмеивали, как меня!

— Я не играл в молчанку! Когда получил твое письмо, было поздно, прошло три месяца со дня отправки. Мы все это время находились в море на учениях. Твое письмо я получил вместе с материным. Ты уже была без сына и жила в притоне. Что можно исправить в этой ситуации? Я написал тебе много писем. Очень злых. Отправить не пришлось, не решился. Боялся — ты могла наложить на себя руки. Так мне казалось. Потом понял, что ошибался. На это способны те, кто имеет совесть. Почему не сдала сына в приют? Оттуда его можно было бы забрать! А ты продала! Вот и цена тебе. Меня тоже променяла на бардак. Почему других дождались? Да потому что любили! Ты не способна любить! Если б можно, хотя так и сделала, свою любовь продала бы. Да и была ли она?

- Упрекаешь? Тебя бы на мое место! — бледнела Лелька.

Я б глянул на тебя в своей ситуации, ты обычных

трудностей не выдержала. А в жизни всякое случается. Вон мой друг, ты его знаешь, вместе с ним устроились частными охранниками к предпринимателю, а его убрать вздумали конкуренты, так Пашка собой заслонил мужика. Для обоих обошлось. Но жена Павла тут же на работу примчалась. Никто ей не звонил, она сердцем почуяла. И лишь когда убедилась, что ранение легкое, успокоилась. Но и теперь просит его сменить место работы, боится за него. Сама как белка в колесе крутится. Живет для ребенка и мужа. Ты так не способна. Предпочитаешь обратное. Для тебя любовь мужчины — это деньги, дорогие подарки. Истинной цены не знаешь.

— Сволочь ты, пакостливый хорек! Бросил меня поды-хан, да еще упрекаешь, что выжила! Поучаешь, как надо было ждать тебя? А ты того стоил, быдло? Втоптал в грязь! По и всем вам назло жива! И никогда не вернусь к тебе, не умоляй и не трепись про любовь! Ты никогда не любил и не сможешь. Не тебе болтать о ней. И не приходи! Не хочу видеть гада!

Я и не зову, ни о чем не прошу! Надо посеять мозги, чтоб простить такое. Ты слишком размечталась. Может, какой идиот простил бы, но не я. Шлюх в жены не берут, запомни это. С ними лишь развлекаются, когда все беды позади, а на душе пусто. — Стал неспешно одеваться.

— Выходит, ты всегда врал? И тогда перед армией — в последний день, и сегодня?

— Ты о чем?

— Но ведь сегодня снова говорил, что любишь меня! — ехидно рассмеялась Лелька.

— Ты так ничего и не поняла, — ответил тихо, опустив голову. Одевшись полностью, присел рядом, обнял дрожащие плечи: — Ты была первой. Ею останешься всегда. И, как бы ни старался, не смогу вытравить тебя из своего сердца и памяти. Ты до смерти со мной, даже во снах… Я рад бы избавиться. Но не дано. Все мое лучшее отдано тебе. Врут, когда говорят, что любовь повторяется. Она одна на всю жизнь. С той лишь разницей, что кому-то она в радость, другому — в наказание до конца дней…

Сергей вышел, тихо закрыл за собой дверь. Лельке хотелось окликнуть, остановить его, придержать возле себя хоть ненадолго, но обида на парня оказалась сильнее. Она осталась на койке. Девка долго смотрела в окно. Ничего не увидела в кромешной тьме. Глухая ночь, черная, как судьба, в такую пору спать бы, забыв все и всех. Но сон, словно посмеявшись, покинул девку, и в темной комнате долго не наступало утро.

Лелька гнала от себя воспоминания о Сережке, но никак не могла забыть упреки и слова, сказанные на прощание. Лишь через полгода, решившись навестить уже свой дом, увидела, проходя мимо, что дом Сергея заколочен. Забиты досками окна и дверь, калитка закрыта на громадный замок.

— Уехали насовсем вместе с мамкой, далеко, на самые Севера. Сказались, что насовсем, мол, больше не вернутся никогда, — ответила Лельке соседская бабка.

— А чего дом не продали?

— Никто его не купил. Объявление долго в газете давали, на доме висело, ан желающих не нашлось. А и кому сдалась ихняя развалюха? В ней удобствов нету. Люди нынешние иначе живут. Глянь, какие дома вкруг строят, как из кино взятые! Многоэтажки! В них и впрямь квартиры, не халупы! Там вода, ванная, срамная, кухня в кафеле, полы сверкают, стены в цветах. Тепло и сухо в том жилье. Пришел человек с работы, ложись и отдыхай. Ни единая забота вошью не грызет. Глянь, сколько вкруг настроили. Целый юрод тех многоэтажек. Еще недавно здесь пустырь был. Даже лисы зайцев гоняли вкруг дома. Нынче оглядись — в самом центре города оказались. Уже обещаются все наши избы снести, а самих в большие дома переселить, чтоб лицо городу не срамили своими хибарами, — шамкала бабка.

— Без согласия жильцов не имеют права сносить дом, — ответила Лелька.

— А кому нужно это согласие? Зацепят лачугу в бульдозер и спихнут в овраг. Засыплют землей, и все на том. Да и есть ли такой дурак, чтоб от новой квартиры отказался? Я таких не видывала.

— А как же ихнее жилье будет? — указала на дом Сергея.

— Кто ж знает? Может, ради квартиры приедет кто-нибудь.

Лелька наспех прибрала в своем доме. Обмела паутину, подмела пыль, протерла окна и столы, слегка протопила печь. А когда понесла выбросить мусор, приметила — что-то есть в почтовом ящике. Она достала письмо. Конверт заклеен. По ил нем ни слова.

Лелька вскрыла его, достала сложенный вчетверо лист, исписанный убористо: «Когда-нибудь ты достанешь это письмо и прочтешь все, что я не смог сказать тебе при встрече. Поверь, вовсе не из боязни пишу это письмо, встретиться с тобой не могу из-за срочности отъезда, он не просто неизбежен, а необходим. Я не хочу больше работать в частной охране Грязная и неблагодарная эта работа не приносила морального удовлетворения, не соответствовала моим взглядам. Считаю, что всяк должен получать сполна за ошибки и подвиги. Коль есть человеку чего опасаться, значит, он прохвост. И я не намерен подставлять свою голову за негодяев. А потому уезжаю на Север. Меня берут рыбаком на судно. Испытаю себя на первой путине. Если получится и все пройдет хорошо, останусь надолго. Коли не повезет — вернусь домой, найду другую работу. Но я буду очень стараться. Мать поедет со мной. Она сама так решила. Впрочем, мы с ней привыкли делить пополам наши беды и радости. Уж она всегда дождется меня на причале. Хотя ждать ей уже тяжело.

Скоро я буду далеко от тебя. Туда не доходят письма, не дозвонится сотовый телефон. Путина — это испытание для мужчин. Попробую его выдержать. А коли не сумею, сломаюсь и не вернусь, прости не проклиная, молча. И будь счастлива!

Если ты б могла любить, стала б моей Ассолью! И я обязательно вернулся бы к тебе — моей единственной, любимой. Ведь только тех, кого любят по-настоящему, обходит даже смерть. А я, вот дурак, так хочу увидеть тебя… Заглянуть в твои глаза. Они не умели врать. Я все понял бы! Но нет времени. До отлета совсем немного остается. Не знаю, что впереди. Об одном молю судьбу — уберечь, удержать в этой жизни тебя, мою радость и горе… Не ищи и не укоряй за то, что не сообщаю адрес. Я его пока и сам не знаю. Когда определюсь — напишу…»

Лелька много раз перечитала письмо. Она смеялась и плакала. Дождалась послания, вот только Серега так и не определился. Ругает ее и тут же называет любимой.

Как бы ни волновали события, связанные с парнем, Лелька продолжала жить в притоне, клала деньги на счет, присматривалась, прислушивалась, куда их пристроить повыгоднее. Уже трое клиентов звали ее пойти в содержанки. А один — пухленький, улыбчивый, добродушный, — переспав с Лелькой несколько раз, предложил:

— Леля, хочу с тобой всерьез поговорить. Я, конечно, не миллионер, но кое-какие сбережения имею. Одним словом, есть у меня свое дело, которое дает твердый доход. Имею я квартиру, машину, кое-какие связи. Они помогают мне. Но жизнь моя пуста без семьи. Подумай, может, согласишься стать моей? Заранее говорю: о твоем прошлом не вспомню. Меня будет интересовать лишь наше общее. Желательно, чтоб у меня не было дублера ни в прошлом, ни в будущем. Конечно, одобрю твое желание устроиться на работу иль завести свое дело. В том помогу советом и деньгами. Было б здорово, если б родился ребенок, — покраснел и осекся человек. Понял, что с последним явно поспешил.

— Женя! Тебе сколько лет? — рассмеялась Лелька звонко.

— Я всего на червонец старше. Это нормально! — подсел поближе хахаль.

— Ты отдаешь отчет сказанному?

— Конечно!

— А я не уверена.

— Почему?

— Ты только подумай, как отнесется твое окружение, завидев меня с тобой? От тебя отвернутся все друзья, сочтут дураком!

— С чего взяла?

— Знаю. Такое уже случалось с нашими. Даже через годы не простят легкомыслия и станут считать: одни — распутником, другие — ненормальным. Все потому, что женился на мне и представил своему окружению. Знакомство со мной сочтут оскорблением и не простят тебе эту глупость. Я не хочу, чтоб из за меня у тебя были неприятности, — ответила Лелька.

Мой бизнес не зависит от отношения ко мне друзей или врагов.

Тебе так только кажется. Все мы зависим друг от друга. И поневоле приходится приноравливаться к ситуации, считаться с мнением окружающих. Мне будет больно, когда тебя станут презирать из-за меня, строить козни. Потому,

Женя, давай не будем говорить о нереальном. Мы взрослые люди, и нужно смотреть правде в глаза. Я не влюблена в тебя, но и горя не желаю…

Лель, мне дороги твоя искренность и прямота. Это еще больше убедило меня в правильности решения. Загвоздка не и том, что ты сказала, в другом. Согласна ли на мое предложение? Уйдешь ли из притона? Порвешь ли с ним навсегда?

— Жень! Когда-то придется уходить. Все мы здесь пташки временные. Чуть срежется спрос, и подналадит под задницу Софья, в ущерб себе держать не станет ни одну. Дня не промедлит. У нее все обсчитано. Тогда поневоле придется искать новый угол, какую-то работу или соглашаться в содержанки к тому, кто хоть немного нравится. Правда, обычно на это клюют старики, кому надоели стоптавшиеся, обрюзгшие жены. За годы от них устали глаза. Захотелось перемену, вот и липнут к молодым, чтоб самому в мужиках пробыть подольше. Ведь рядом со старухой женой только о болячках слышишь, даже коньяк начинает лекарством вонять. Вот и бесятся старики, ищут выхода. И находят… Но, измотанные женами, они долго не живут. Порадовать не успевают. А молодые хахали не спешат содержанок заводить. Скачут по притонам, меняют девок чаще, чем носки. Себя и нас радуют. И ты не спеши. Оглядись. Средь своих поищи.

— А разве никого из вашего притона не брали замуж?

— Ну да! Увозили на ночь. Случалось. Вон Розу на целую неделю забрали на дачу. Жена за границу уехала с дочкой. Мужик не терял время зря. Всю неделю на ушах стояли оба. Наша девка, когда вернулась, три дня отсыпалась и все твердила: «Вот это мужик! Век таких не видела. И чего его баба за границей ищет, когда под боком эдакий ебун! Ни минуты передышки не дал. Я такого за все годы в притоне не видела. А она, лахудра, не ценит! Такого мужика не на руках, меж сисек носить надо, в атласном лифчике, чтоб не выпал и не простыл, чтоб его не переманили и не сглазили…»

— Эх, девчата, как жаль всех вас. Вот и из той бабы хорошая жена кому-то получилась бы, а не повезло. И до конца будет мучиться человек! — посочувствовал Женя.

— А ты не был женат?

— Нет.

— Никогда?

— Даже не думал о том.

— Почему? — удивилась Лелька.

— То мало получал, то жилья не было.

— А по молодости?

— Учился! В институте. Потом во втором.

— Но ведь как-то жил?

— Это я! Женщины не хотят так жить. Им подай условия. Чтоб было все и сразу.

— Ты в том уверен?

— Само собой!

— Скажи, а ты любил?

— Нравилась одна, — ответил тихо.

— Однокурсница?

— Нет. Еще в пятом классе. Она давно замужем за моим другом. Двоих детей растят. А тогда я попросил его объясниться за меня. Самому смелости не хватило. Он и объяснился, — развел руками Женька.

— Жалеешь, что упустил?

— Нет. Она очень сварливая. Как-то сказал ей, что нравилась раньше, а друг вот так помог, так два месяца с мужем не говорила. Обиделась, упрекает и теперь, я даже ходить к ним перестал, чтоб не грызлись.

А всерьез любил?

Не повезло. Все времени не было.

Чего? вылупилась Лелька.

Ну что? Мне даже на дискотеку пойти было не в чем.

Где еще мог познакомиться, увлечься девчонками? А когда появились деньги, сам состарился, растолстел. В таком виде, да и в возрасте, уже не познакомишься с молодыми. Разве только в кабаке — вечером. Там целая свора… Пиво с солеными орешками хлещут. Но все, как одна, хищницы, снайперши. Упаси Бог такую зацепить.

Ну а я чем лучше? — хохотнула Лелька.

Ты не ловишь. К тебе сами приходят. Пока я здесь, уже трижды в дверь стучали. Сама не затаскиваешь и не охмуряешь никого.

Женя, ничего ты не знаешь. Притон не театр. Тоже всякое бывает, — вздохнула девка.

— Лель, я понимаю, сразу не согласишься. Да и меня знаешь мало. Давай выходной проведем вместе, тебя отпустят. Я не обижу ничем, даю слово.

— Жень, с тобой хорошо дружить, ты простой и наивный. Но для того, о чем просишь, большее нужно. Вот этого не получится. Я отгорела. Когда-то любила, но неудачно. Теперь не верю, в душе сплошной пепел, а на нем розы не цветут, ничто не оживает, потому что на всю судьбу и жизнь лишь одна весна бывает у человека, второй не дано.

— Я тоже так думал, но ошибся…

— Ты о чем? О той однокласснице?

— Ну да! Оказалось, я ошибался. О тебе все время думаю. Стоишь перед глазами…

— Выспаться тебе нужно. Отдохнуть хорошо, в тишине, все обдумать.

— Лель, скажи честно, мне можно надеяться?

— Не обижайся, Жень, но я удерживаю тебя от глупости. Не повторяй ее вслух и не ищи свою судьбу в притоне. Здесь за деньги получишь молодую бабу, но только тело. Сюда приходят не с добра. Лишь те, кому от жизни ждать уже нечего. Это все равно что в пустыне соловья искать или ждать смеха от покойного. Не трать время впустую. Ведь если уговоришь меня, радости от того не получишь…

— Но все же есть надежда уговорить? — разулыбался человек и, вытащив визитку, подал Лельке. — Я не стану торопить. Я буду ждать. Когда придет время, дай мне знать. Договорились? — поцеловал в щеку и вышел не прощаясь.

«Дура! Зачем вот так? Соглашайся, пока есть шанс. Обломится ли еще такое? Ведь не в содержанки, замуж зовет. Чего нужно? Зачем отказала? Ведь щедрый, спокойный, умный человек, где лучшего найти? За прошлое не упрекнет, как тот же Серега! И беречь будет. Со временем привыкла б к нему», — уговаривала себя Лелька. И чем ближе выходные, тем чаще доставала визитную карточку Евгения.

Она давно запомнила номер его телефона, но никак не решалась позвонить.

«Да и о чем ему скажу? Соскучилась? Он, услышав, подумает, что бухнула лишку. Провести вместе выходной? А зачем, если в душе к нему — ничего, кроме любопытства. Зачем мужика дразнить? Пусть живет спокойно», — в который раз спрятала она в карман визитку…

В тот день Лельку истерзали клиенты. За день восемь мужиков перебывало. Ни поесть, ни помыться, ни перекурим. не успела. Думала, на ночь никого не занесет, так ведь заявился этот… Лелька потянулась к сигарете, а клиент уже в постель толкнул ее, свет погасил, заскочил на девку потным козлом и терзал всю ночь. Под утро сполз с нее, мигом отвернулся и захрапел на всю комнату. От него несло немытыми ногами и потом. Уснуть, но как? Клиент храпел на весь притон. Лелька встала, обшарила одежду, нашла бумажник и выгребла из него все пять тысяч баксов. Она решила отомстить ему, хотя понимала, что будет утром. Деньги спрятала заранее под шкаф в прихожей. Там у нее давно был свой тайник.

Глава 2. Жизнь за встречу

— А и хрен с ними со всеми! — сказала девка сама себе,

оказавшись дома. — Днем раньше или позже, все равно почти все деньги забирала бандерша. Что мне перепадало? Вон сколько было в последний день, ни копейки не отдала, с-сука!»

Но каждый день, прожитый в доме, все больше успокаивал и отдалял Лельку от бардака.

Она и сама старалась реже вспоминать его. Девке приходилось нелегко, она училась заново управляться в доме. Первое время быстро уставала, к вечеру у нее все валилось из рук, и девка засыпала голодная и злая. Впрочем, готовить она никогда не любила и не умела. С этим всегда управлялась бабка, и Лелька знала обо всем лишь вприглядку. Теперь ей самой пришлось стать к плите. О! Сколько слез пролила, испортила продуктов. Чистя картошку, резала руки, обжигала их кипящим маслом. Сварив суп — выливала, потому что был пересолен до невозможного, а жареная картошка оказывалась полусырой и подгоревшей. Котлеты разваливались на сковородке. И Лелька снова переходила на бутерброды и чай, потом опять подходила к плите. Не сразу, но постепенно научилась готовить.

Ее радовало, что к концу лета она не только изнутри отремонтировала дом, а имела в нем все удобства — газ и воду, канализацию. Да, в доме стало одной комнатой меньше, зато из нее получилась просторная душевая, в ней же установлены туалет и раковина, даже биде появилось. Лелька радовалась обновлению дома. Теперь ей не нужно заботиться о дровах и угле, все комнаты отапливал газовый котел.

Неспешно меняла обстановку, загружала себя делами. Но как бы ни старалась, поздними вечерами с грустью смотрела в окна на тихую, темную улицу.

Нет, никто уже не приходил к ней, не спешил на огонек согреть душу и тело. Лишь престарелый сосед попытался на первых днях навестить Лельку ночью, но та выбросила его так, что все желание соседу отшибла.

Конечно, ей жгуче хотелось зайти в ресторан, заклеить хахаля на ночь. Но вести его пришлось бы не в притон, а домой. А кто знает, какой мужик попадется? В притоне на случай чего имелись вышибалы. У себя дома она была одна. Случись, увидит милиция, что Лелька водит в дом мужиков, начнутся крупные неприятности.

Пока занималась домом, отвыкла от притона, время шло незаметно. Но стоило справиться с делами, в голову полезли всякие мысли: «А ведь молодые годы проходят. Как глупо я живу! Неужели так и состарюсь здесь в одиночестве? Да и зачем эдакая жизнь? В доме — как на погосте, ни света, ни смеха, тихо и пусто до жути. Каждый звук в углах эхом отзывается. Но что делать? Ничего не изменить. Разве только попроситься назад к Софье? Ну нет, это уж слишком загнула! Ни за что!»

В памяти снова всплыл последний день в притоне…

Ох как кричал тот клиент! Над ним втихомолку посмеивались вышибалы: «Кто ж с такими деньгами в бардаке возникает?»

А клиент орал, что он продал машину и получил пять тысяч баксов. Не предполагая, что их могут украсть, впервые в жизни пришел в притон, где его так накололи.

— Да мне теперь хоть застрелись! Как я домой появлюсь? Пятеро детей и баба с деньгами ждут. Не отдам — жена на пороге коромыслом убьет иль как пса из дома выкинет! — говорил милиционерам. Те обыскали Лельку, нею комнату. Шкаф в прихожей осмотрели, но глянуть под него не догадались.

— Ну, сам видишь, полный обыск провели, ничего нет! Выходит, и не было!

— А куда ж я машину дел, как не продал?

— Не знаем, была ль она при пятерых детях?

— Как так? Я перед тем, как на сучку залезть, даже карман пиджака, где деньги лежали, на булавку застегнул. Так вот она на месте, а денег нет!

— У меня тоже булавка на кармане в кителе. Теща от сглаза пристегнула, а вот баксов как не было, так и нет! — отозвался оперативник.

— Так я машину продал!

— Ну где искать? Тут их у тебя не украли! Девку насквозь проверили, в комнате все обыскали. Она отсюда никуда не выходила. Да и зачем в семь утра вскакивать? Это тебя приспичило! Давай езжай домой и не суши мозги, мужик! Сюда весь город ходит, никто не жаловался. А ты позоришь девку ни за что! Давай иди, пока мы твоей бабе не сказали, где ты ночь провел.

Мужик ушел, кляня Лельку и ментов, самого себя и внезапную беду…

Едва менты покинули притон, Софья, состроив выжидательную мину, оглядела Лельку. Но та и не думала делиться, обиделась на бандершу за обыск. И Софья подняла скандал.

«Все время меня грабила! Что платила? Крохи! Я ведь тоже считать умею! А еще с тех пяти ждала свою долю! Не сука? Все ей мало! И куда гребла? Ведь не только детей, хахаля не имеет, гнилушка!» — злилась девка.

Она вспоминала путанок из притона, чаще всех — Тоньку. Та единственная не обзывала, не упрекала и не грозила расправой. Молча ушла к себе, закрылась на ключ и долго смотрела вслед Лельке, прилипнув к окну. Завидовала или жалела девку? Кто знает…

Лелька решила ей позвонить. Тонька сразу узнала, откликнулась приветливо:

— Ну, как дышишь? Кайфуешь сама? Много у тебя хахалей? Никого?! Бытовуха заела? А это что? Дом в порядок привела, сама киснешь в одиночестве? Не транди! Это не по-твоему! Столько времени без мужиков? С ума спятила! У тебя на хварье лебеда небось выросла! Плюй на все, о себе вспомни. Пока не обветшала, помни, что ты баба, и притом классная! Стряхни хандру и клей чуваков! Твои руки полностью развязаны. Вылезай в свет, на люди, не сиди в доме как в берлоге! Радуйся жизни. Она короткая, а второй никто не подарит.

— Дело мне нужно для себя найти, — перебила Лелька.

— А я и советую — не дай себе засохнуть! И прибыльно, и приятно закайфуешь! Сама себе хозяйка, зачем время теряешь?

— Покуда не тянет на хахалей.

— Потом спохватишься. Ты начни, сыщи кого-нибудь из прежних, зафлиртуй, заклей…

И Лелька послушалась. Порывшись в старых записях, наткнулась на телефон Женьки, вспомнила его, решила позвонить.

— Не ожидал? Значит, забыл. А я почти год как ушла из притона. Сама живу, одна. Ты занят, я помешала?

— Нет, Лель! Какая помеха, о чем ты? Я уже перестал верить, что когда-нибудь позвонишь.

— Семьей обзавелся?

— Нет еще.

— А женщину имеешь?

— Некогда. Как с тобой расстались, ни с одной не встречался. Весь в работе, в делах, а для чего стараюсь, и сам не знаю, — вздохнул грустно.

— Значит, мы оба с тобой одиночки. А знаешь, мне очень нужно увидеть тебя. Но по делу… Может, посоветуешь, подскажешь что-нибудь…

— Я согласен. Назови адрес и время, — предложил с радостью.

— Да хоть сейчас! Так устала от одиночества, — созналась женщина и назвала адрес.

Женька приехал через час. Посигналил под окном, Лелька приметила, как соседи прилипли к окнам, любопытно рассматривая приехавшего.

Он открыл ворота, заехал во двор, чем доказал всем, что появился он здесь надолго. По-хозяйски закрыл ворота, проверил крючок на калитке и лишь после этого вошел в дом. Разувшись в коридоре, прошел в комнату, огляделся и спросил:

— Недавно ремонт сделала?

— Как только вернулась сюда, к себе.

— Так это твой дом?

— Конечно. Раньше мать с отцом, бабуля и я здесь жили, теперь одна…

— Можно гляну, как у тебя? — Поставил сумку на стул и, попросив разобрать ее, сам пошел не спеша по комнатам.

Лелька выгрузила из сумки продукты.

«Наверное, думал, что я вовсе неудельная, готовить не умею. Вон колбасу, сыр приволок, даже хлеб не забыл. А рыбу купил хорошую. Кету! Но не щедро. Не слишком потратился. Прижимистый черт. Хотя вон и пиво в банках, водку и вино принес, основательно затарился», — думала Лелька и быстро накрыла на стол, поставила свое, что сама приготовила, и принесенное Женей. Тот вскоре вернулся:

— Неплохо устроилась. На первый случай все имеешь. Молодчина! Не ожидал от тебя такого! Уж вернулась, так хозяйкой, каждый угол обогрела и привела в порядок.

— Для себя старалась! — покраснела девка и пригласила к столу.

Женька охотно расположился у окна. Они выпили за встречу, за начало новой жизни.

— Пусть нам в ней обоим повезет! — подморгнул гость хозяйке и, выпив, продолжил: — Знаешь, Лель, я часто вспоминал, думал о тебе. Несколько раз хотел прийти туда, чтоб увидеться, но что-то остановило. Решил еще подождать. Хотя времени прошло немало, уже не верилось в твой звонок…

— Жень! Только не злись, я лишь посоветоваться с тобой хочу, без всяких задних и передних мыслей. Сам когда-то предлагал помощь. Помоги, подскажи, каким делом могу заняться, чтоб приносило оно доход? Чтоб я не проживала, а наживала.

— А в чем разбираешься?

— Сам знаешь, — опустила голову.

— Это не подойдет. Притоны не по моей части. Давай вместе подумаем, на что хватит сил и средств. Так, частный детский сад? Нет, не пойдет. Район здесь неважный. Новые русские скорее к себе домой нянек приведут. Сапожную сделать? Есть толковые спецы. Но не надо. Нынешние горожане импортную обувь носят. Пошивочную? То же самое. Кондитерский цех? Но сколько тут покупателей? На этой улице сплошь старики. Они пирожные покупать не будут. А в многоэтажках свои кондитерские магазины. Что же придумать? — говорил сам с собой. — Во! Есть идея! Не знаю, как отнесешься к ней. Что, если оборудовать пивбар? Мороки немного, обслуги мало, а дело прибыльное!

— Женька! Ты спятил! Снова в прошлое меня толкаешь? Я только стала забывать его!

— Лапушка, да при чем тут прошлое? Пивом по городу сотни баб торгуют. И девчата! Никто в их сторону дурного слова не сказал. А спрос на него громадный и зимой и летом.

— Да, но какой от него доход? Что я буду иметь?

— Если б не было выгодно, разве взялись бы торговать столько людей? Сама подумай, есть смысл.

— Ну а практически как это сделать?

— Ты совет иль реальную помощь просишь?

— Тут все от тебя!

— Хитрая! А как с моей просьбой? Опять отказ? Тогда скажи, кому помогаю, как мне тебя представлять? Предупреждаю, в наше время никто не поверит в бескорыстную дружбу. Знают, что за свои советы и помощь деньги не беру. Ну а какие получаю услуги, додумает каждый. А теперь скажи, как поступила бы на моем месте?

— Женька, мне терять нечего! Тем более столько времени не знала мужиков! Рискуешь ты! А я тебя предупреждала! — уселась на колени к гостю.

— Выходит, считаешь меня бандитом, какой нахально затаскивает женщин к себе в постель? Не-ет, я не согласен! — обнял Лельку. Та доверчиво прижалась к нему:

— Будешь ты моим хахалем, мужем или другом, я не знаю. Об одном прошу — не торопи. Сама дам знать. Долго ждать не будешь. Лишь бы не бил, не рвал душу мою в клочья и не пил по-черному. Видел бы и во мне человека. Можешь даже не любить, но не унижай. Этим через край сыта.

— Леля, все сказанное — не обо мне. В том сама скоро убедишься. Жизнью проверишь.

— Жень, а у тебя есть друзья?

— Само собой!

— А что скажешь обо мне?

— Они уже знают.

— Все-все?

— Зачем? Им не нужна подноготная. Достаточно двух слов — любимая женщина… Такие выше пересудов, слухов и сплетен. Кто уважает меня — будет считаться и с тобой. Это однозначно. Кто отсеется, о том жалеть не будем. И еще! Прошу ответного визита ко мне!

— Жень, но не сегодня. Глянь, ночь за окном!

— Да я и не думаю уходить. Мне понравилось тут все. Ты прекрасная хозяйка. О такой женщине только помечтать.

— Женька, ты льстишь!

— А как еще тебя уговорю? Опять же я ни в чем не соврал. Все как на духу!

— Скажи, а ты хорошо подумал?

— У меня было очень много времени. Я все обмозговал и решил то же самое.

— Признайся, с пивбаром пошутил?

— Ничуть. В таких делах шутки неуместны. Тут либо советовать, либо молчать. Это жизнь. Я высказал свое мнение. Хочешь, давай обговорим подробно. Жена моего друга года два торгует пивом. Мужик в ее дела не лезет. Она сама управляется везде. Так вот скажу, что женщина очень довольна, вылечилась от старых болячек, поправилась, стала следить за собой, а то ведь вовсе опустилась. Теперь бойкая, деловая, перестала гнить и жаловаться. Она не единственный пример. Женщина дома быстро прокисает, обабивается. Потому я сторонник того, чтоб жены работали. Такие и копейку ценят, и бюджет семьи берегут, к мужу относятся лучше, держатся за семью, им не до подружек и ресторанов, каждой минутой дорожат.

— Да не уговаривай! Во зашелся! Я и сама не хочу сидеть дома. Не смогу дольше топтаться возле плиты, жалко времени. Честно говоря, уже пыталась сама подыскать себе дело, но ничего путевого не нашла. Все либо расхватали, или не мое, да и мало в чем разбираюсь, нужен надежный консультант и помощник. Одна не потяну.

— Но и у меня времени в обрез. Свое дело имею, оно тоже отнимает силы, — сказал Женька посерьезнев.

— А что мне делать? Я тоже не могу доверять случайным людям. Помнишь, сам говорил, как тебя подводили, устроили кидняк. Хорошо, что сумел заново на ноги встать, выкрутился из ситуации, мне такое не обломится. Утопят вмиг с головой.

— Пойми меня правильно. Найти свое место в нынешнее время — это лишь полдела. Попробуй-ка все устроить, пробить, добиться. Ведь понадобятся сотни всяких бумажек, документов. Волокиты не на один месяц, пока чего-то добьешься. Хватит ли у тебя терпения?

— Конечно, нет, — сникла Лелька.

— Я не пугаю, предупреждаю…

— Поняла. Да и от наших девок слышала. Тех, которые слиняли из притона. Им, правда, хахали помогли, — глянула на Женьку.

— И я не ухожу в сторону. Тоже помогу, но по возможности. Ведь все мои средства — в деле! Поняла?

— Деньги у меня есть. Правда, хватит ли их?

— Сколько?

Лелька назвала сумму. Евгений иронично усмехнулся, ответил:

— Их тебе хватит только для начала, но развернуться не сможешь, даже не мечтай. Придется методом накопления. Либо взяться за мелкое, а уж потом…

— А за что взяться?

— Ну, вот в многоэтажках, в самом центре, есть небольшой рынок, в десятке минут ходьбы от тебя, там продают пивнушку, а еще газетно-журнальный киоск. Два разных хозяина. Тебе эти две точки глянуть надо. Одна дает небольшой, но стабильный доход, вторая, пивная, получше. Но хозяин пивнушки в центре помещение купил, хочет открыть ресторан, поднакопил денег. А хозяин газетного киоска в другой город уезжает жить. Последний торопится, в цене уступит. Но работа там адская. Холод, дождь, жара, они все время на улице. Взвесь все. Пивнушку я для себя хотел купить. Доход там есть. И главное, все готово. Только хозяина нового вписать. Но… Медкнижку нужно получить и ежемесячно проходить обследование у врачей.

Погладил Женька дрогнувшее колено девки:

— Правильно боишься. Узнают, откуда ты, и говорить не станут. Горожане — народ едкий. И память имеют долгую! — предупредил гость.

— Выходит, куда б ни сунулась, отовсюду выгонят? А что делать?

— Не знаю.

— Но ведь другие как-то устроились, наши девки?

— Они не в пищевые точки…

— А хлеб, кондитерский цех?

— Да! Но она до этого замуж вышла. И закрыла свое прошлое печатью о регистрации брака. К тому ж ведет себя достойно. Кроме мужа, никого близко не подпускает.

— Еще бы! Конечно! Кто ей теперь нужен? — невольно позавидовала Лелька.

— А кто тебе мешает стать законной женой? Или я только в консультанты гожусь?

— Как? Так ты с росписью предлагаешь? — не поверила Лелька.

— Само собой! Иначе нельзя. Без росписи ты — сожительница! Мне такое не подходит. Не тот уровень и возраст, положение не позволяет…

— А ты не будешь жалеть, что поспешил?

— Лель, я знаю себя. Уверен, многие мужики города пожалеют, что опоздали, — рассмеялся Евгений, обняв Лельку.

…Через месяц в доме девки собрались друзья Евгения, отмечали регистрацию брака, поздравляли молодых. Около двадцати мужчин собралось в доме. Случайных — ни одного. Со стороны невесты никого из гостей не было. Лелька чувствовала себя неловко. Ведь вот с троими из Женькиных друзей она проводила в притоне жаркие ночи. Все трое нет-нет да обдадут взглядами, от которых мурашки по спине ползут.

Вон тот худощавый паразит все в разрез на груди заглядывает. А и те двое не легче.

Проходя мимо, будто случайно, касаются бедер, задницы Лельки. Тот, который напротив, все ноги ей оттоптал — во двор, за дом зовет взглядом. Интересно, Женька видит? Тогда почему молчит? Ну и друзья у него! Кобелиная свора, чем они лучше путанок? — краснеют щеки девки. Она вышла в сад подышать свежим воздухом. И только присела на скамейку, бывший клиент, друг Женьки, схватил за грудь, улыбаясь слащаво, предложил тихо:

— Давай к реке спустимся, лапушка моя!

— Отвали, слышь! Пока не была замужем, ты знал меня! Теперь я законная жена! Понял иль нет? Позволишь хамство, так уделаю, что никто из родни не признает! Брысь, козел!

Мужик воспринял услышанное за кокетство и цапнул Лельку за задницу, попытался обнять, та поддела кулаком в подбородок и побежала домой. Гости веселились как ни в чем не бывало…

Разошлись они поздним вечером. Прощаясь с хозяйкой, целовали руку. Только избитый, не зайдя в дом, сел в машину и больше не показался на глаза.

Лелька быстро убирала со стола, Евгений помогал ей.

— Устала ты с моими ребятами? Отдохни. В комнате я сам уберу.

— Не мужское это дело! Справлюсь, — ответила тихо.

— Что ж молчишь об Андрее? — рассмеялся Евгений.

— Так это ты все устроил? Проверить решил? — ахнула баба.

— Даже в голову не бери глупое!

— Откуда узнал?

— Ребята видели и слышали, тут же мне сказали. Я не удивился. Честно говоря, даже предполагал что-то такое. Не верилось, что в день росписи Андрей обнаглеет и захочет наставить мне рога. С ним я сам поговорю в понедельник. Но натянула ты его классно. Вся морда посинела у мужика, всю прыть отбила ему.

— Врешь! Проверить меня хотел! — шмыгнула носом обидчиво и добавила: — Иначе как посмел бы он?

— Лель, милая моя! Не хотел тебе говорить, но именно потому от Андрюхи три жены ушли. Он редкий бабник. Свою первую наградил лобковыми насекомыми. Та ему всю рожу изодрала, всю посуду разбила о его голову. Она впервые в жизни с таким кошмаром столкнулась. Ну и пригрозила кастрацией ночью, а сама — хирург. Андрюшка увидел ее рассвирепевшей и поверил. Убежал обратно к матери, пока не остался ущербным. Ну а жена мигом на развод подала. Потом вторая появилась. Геолог. Не столько дома, сколько на профиле находилась. Ее все лето дома не было. На их геологическом языке — в «поле» работала. Мужик, конечно, не терялся и крутил с бабами напропалую. У него их столько развелось, больше чем мандавошек на лобке. Каждую ночь новую имел. Не только имена помнить, со счету сбился. Ну и не заметил, как осень подошла. Вернулась жена с «поля», а Андрюха в гулях. Всю ночь его ждала. Потом сняла с цепи изголодавшуюся овчарку, та и помогла найти хозяина на даче с тремя девками. Он сам рассказывал, как все случилось. После бани они все вчетвером на одеялах расположились, прямо на полу. А тут в самый пик-момент открывается дверь, и не успел Андрюха оглянуться, собака его за самое интимное прихватила. За голодуху отомстила. Девки визг подняли со страху. А тут жена — целится в него из карабина. Мужик как увидел, не то дара речи лишился, все анализы потерял. Упал в ноги, прощения стал просить. Забыл, что перед ним геолог. Та метнула нож, который у нее на поясе висел. Тот над самой головой в стену воткнулся, ручкой по башке Андрею постучал, тот и упал без сознания, думал, конец, помер… Девки уже оделись и наперегонки в город побежали. Эти двое один на один остались. И что б ты думала? Геологичка выволокла Андрюху во двор и за ноги подвесила его к березовой ветке. Притом всю его одежду сожгла. А на дачах к тому времени ни единой живой души, весь урожай убран. Даже бомжи покинули это место. Подождала геологичка, пока все тряпье Андрея в прах рассыплется, и ушла в город без оглядки. Ну а мужика воронье достало, всю жопу исклевали. Он так орал и дергался, что верхушка березы не выдержала и сломалась. Заскочил на дачу, увидел сотовый телефон на окне, порадовался, что хоть он уцелел. Позвонил матери, та ему одежду на следующий день привезла, и он вернулся в город. Весь в синяках и ссадинах, но живой. С геологичкой своей развелся. И женился через год в третий раз. Ну, эта последняя одна за всех. Она пила и гуляла так, что Андрей против нее грудной ребенок. Пока мужик таскался, она все, что было в квартире, пропила. Он вернулся в конце недели, а дома, кроме собаки, ничего! Мужик не поверил глазам. Хотел у жены спросить, куда что делось, но и той не было. Он на дачу. А там жуть что творится! Десятка полтора хахалей имеют в очередь его жену и Андрею говорят: «Становись сзади! Если додышит — Попользуешь! Мы уж по третьему заходу! Пойди бухни, там, на кухне, еще водка есть. Халявная! Сама угощает всех, кто натягивает. И ты не теряйся! У ней мужик бизнесмен. Денег полно, а хрена нет. Подыстерся по молодости. Не может бабу отодрать. Вот она и обратилась к народной помощи! А нам что, не жалко! Всегда готовы, особо за угощение!»

— Ну и дрянь! — возмутилась Лелька.

— Я так не думаю. Она по-своему его наказала. Зато теперь Андрюха о женитьбе и не помышляет. Все испытал и прошел через круги ада.

— Однако не успокоился?

— Видишь ли, отказа никогда не получал. Сегодня впервые. Случись такое несколько лет назад, может, семью имел бы человек. Теперь уж поздно, — вздохнул Евгений и, словно спохватившись, вспомнил: — Да, кстати, с пивбаром порядок! Осталось совсем немножко, но основное сделано. Через неделю можешь начинать. Там теперь ремонт заканчивают.

— Правда? А во сколько обошлось?

— Недорого! Из твоих лишь треть потрачено. Но тебе понадобятся люди! Продавец, уборщица, сторож, водитель-экспедитор, но с этим сама справишься.

— Нет! Пивом торговать никому не доверю! — запротестовала Лелька.

— Зря! Присматривай, где еще точку прикупить можно. Здесь людей поставь, сама о перспективе заботься.

— А где людей взять?

— В газету дай объявление. Но желающих работать у тебя не приводи домой. Там, в пивбаре, с ними говори.

Он подробно объяснил Лельке, как нужно провести разговор, какие документы попросить, как самой держаться.

Женщина пришла в готовый пивбар. Женя и впрямь постарался. В чистом просторном модуле, помимо витрины и стоек, поместились четыре столика, стулья. Все было новое, сверкающее.

Именно в этот день она приняла на работу продавцом разбитную толстушку Юльку и водителя-экспедитора Ивана. На следующий день встретилась с дедом, назвавшимся не по годам бодро:

— Николай я! Колькой все зовут. И ты так-то…

Лелька каждый день навещала свой пивбар, поначалу

робела, не было уверенности — как получится? Потом стала привыкать, успокаиваться. Для надежности заглядывала в другие пивбары, сравнивала со своим.

«А у меня ничуть не хуже! К пиву есть чипсы, орешки, рыба, даже соленые баранки. У других выбор победнее. Зато у них народу побольше. Центр близко, базар рядом, вот и идут гурьбой», — думала баба.

— Не горюй, Лель, мы тоже развернемся! — утешала ее продавщица Юлька, русоволосая толстая горластая баба. — Я раньше в баре работала. Там поначалу народу вообще не было. Оно и понятно — задворки, туда лишь бомжи заскакивали, да и то по нужде. Так вот я в том закоулке на всех стенах написала «Бар» — и указательную стрелку, чтоб нас найти было проще. Так знаешь, мужики сперва поодиночке потянулись, а потом отбою от них не стало. У нас пиво было подешевле и холодное. Да и посидеть имелось где, поговорить. За мужиками бабы стали приходить, даже девки с парнями. Я, чтоб не скучно, музыку им заводила. Песни «Балагана», Игорька, какие всем по кайфу. Оно и самой веселей, — созналась женщина.

Лелька вспомнила знакомство с Юлей и как приняла ту на работу.

Баба позвонила ночью:

— По объявлению я! Вот взяла газету, в ней ваш телефон. Решила брякнуть.

— В торговле работала? — спросила Лелька.

— Ну как же! Не первый год! И пивом торговала тоже! Все в порядке! Ниоткуда не прогоняли, нигде не обосралась.

— А Сейчас работаете?

— То как же иначе, квас продаю.

— А почему ко мне хотите уйти?

— Я рядом живу. Там удобней будет!

— Какой стаж в торговле?

— Без малого десять лет.

— А самой?

— Самый нежный возраст, всего тридцать девять! — рассмеялась в ответ.

Она пришла ровно в девять утра, как и обещала. Эта точность понравилась Лельке.

Юлька присела напротив и сказала:

— Бери меня, пока я согласна. Лучше все равно не найдешь. Может, еще и подружимся. У меня на весь город всего один враг имеется. И это — за целую жизнь. Да и тот, срам признаться, мой мужик!..

— Муж во врагах? Вы с ним в разводе? — спросила Лелька.

— Еще чего? Я ему, козлу, такой развод дам, сам себе могилу бегом выкопает, зубами! У меня дети от него! Аж двое! Что я им взрослым вместо отца покажу? Не ветром же их надуло! Вот и отлавливаю всякий раз мудилу, домой закидываю на неделю-другую. А он опять сбегает, — всхлипнула баба.

— А зачем домой насильно?

— У него руки — золото! Все умеет. За что ни возьмется, лучше его никто не справится. Он за неделю все в доме починит. За месяц сам дом в порядок приведет. Глаз не оторвать. А уж как мужику равных нет! Только помечтать. Но связался с бомжами и не может без них ни дохнуть, ни бзднуть. И чего к ним прилип, ума не приложу. Они ему милей семьи, родней детей. Случалось, сыщу его серед бродяг, схвачу на руки, а он, змей, аж за сиськи меня кусает, назад к бомжам просится, аж головой в живот мне стучит засранец. Держу крепко, бегом домой несу, а он выкручивается как заговоренный. Случалось, выскакивал меж пальцев и удирал.

— Да на хрен нужен! Найди себе мужика, а не придурка! Иль отмудохай один раз! — не выдержала Лелька.

— Так я ж люблю его!

— А если он не любит? Насильно не заставишь!

— Никуда не денется! Он у меня уже сколько развод просил. Не согласилась и не дам! Он нам самим нужен! Я его в суде за шкирняк припутала и к дверям. А судья вопит: «Отпустите его! Он истец!» «А теперь ему пиздец!» — ответила и в доме посадила на три недели. Дольше не выдержал. Надо мне колдовку сыскать, чтоб к дому присушила. Я ж этого падленка в корыте мыла со святой водой и на угол дома ту воду лила, чтоб присох и прирос к тому углу навек. Но хрен там, все равно сбегает, черт лохшоногий, — жаловалась Юлька.

— Может, у него баба завелась?

— Нет! Блажной он у меня. Ему кажется, что он всем и всюду нужен, каждого жалеет. Когда сам от голода помирал, про него забыли все.

— Юль! Так он больной! Его врачам показать надо.

— Сколько раз обследовали, ничего не нашли. И признали вменяемым, нормальным.

— Не может быть! Его бабкам надо показать!

— Их сначала найти надо…

Лелька узнала о Юльке все. Та сама рассказала:

— Я ж и хахалей заводила. И что толку? Ну, попрыгает малость, а водки четверть выжрет. Сама пойми, невыгодно в кобели звать. Оно и огласка — не приведи никому. Ну, пару раз дала левака от своего и завязала, мой лучше во всех отношениях.

— Ну, ты когда ко мне устроишься, тоже станешь своего мужика по всему городу искать и на недели с ним в доме закрываться?

— Нет, Лель! Теперь нам и одной ночи хватает. Стареть стали. Ничего не поделаешь…

Лелька не выдержала, рассмеялась:

— Надо мне с твоим мужиком увидеться!

— Зачем? — изумилась Юля.

— Хочу узнать, почему он из дома убегает?

— Я же сказала!

— Это не причина. Что-то другое имеется! Но что именно, надо вытащить из него. Вот только где мне его отловить?

— А я завтра домой Яшку принесу, — пообещала продавщица.

— Там он не разговорится.

— Еще как, если пива принесешь! Ему больше бутылки и не надо. Но что это даст? Видно, такой уж удался — блудящий! — развела руками женщина.

— А он всегда был таким?

— Нет! Как второй сын ходить пошел своими ногами, Яшку, как назло, сократили с работы. Появилось много свободного времени, вот и стукнула моча в голову, и теперь из ушей пузырит клубами…

— Он нигде не работает? — перебила Лелька.

— Пытался. Не получилось.

— Кто по специальности твой Яков?

— У него тех профессий как у собаки блох! Я ж тебе говорила, он все умеет. Он слесарь, сварщик, электрик, плотник, а вот пропадает…

— Чего без времени оплакиваешь? Живой твой мужик! Кажется, поняла я, в чем дело, работу надо ему найти! С постоянным заработком. Ведь не убегает из дома, покуда дела есть. Как только управился, тут же сбежал. Так или нет?

— Верно. Скучает он без дела! — согласилась Юлия.

— А беда в том, что Яков, видно, очень совестливый человек. Не зарабатывая, не хочет от детей кусок брать, заработанный тобой. И уходит к бомжам, чтоб кормиться самому. Но тебе не говорит правду, несет всякую чушь…

Вечером Лелька рассказала Евгению о Юльке и Якове.

— Ты в глаза человека не видела, а просишь найти для него работу. Может, он пропойца или распутник?

— Жена первая о том сказала б! Алкаш не остановится на бутылке пива. А этому на весь вечер хватает. Бомжей бабье не интересует. Да и Юлька, будь он распутным, не тащила б Якова всякий раз домой. И детей любит. Сам понимаешь, ради них уходит. Женька, милый, помоги им. Спаси этого мужика, найди у себя что-нибудь, — просила Лелька.

— Мне для начала увидеться с ним нужно, поговорить, узнать, на что способен, к чему его тянет. Не возьму ж человека со слов жены! — рассмеялся громко. И пообещал: — Пусть твоя Юля приведет иль принесет ко мне своего мужика. Там посмотрим, на что годен.

Через неделю, вернувшись с работы, сказал:

— Виделся с Яковом. Оказалось, мы с ним давно знакомы. Тогда, еще молодыми, вместе работали на домостроительном комбинате. Я туда после института был распределен, а Яков бригадиром монтажников работал. Ничего не скажешь — классный трудяга. Его бригада хорошо зарабатывала тогда!

— Ты возьмешь Яшку?

— Да как такого упустить? Уже! Завтра принимает бригаду, и на объект.

— Хоть бы не сбежал к своим бомжам!

— Нет! Ты его верно высчитала! По логике! Толкового специалиста вернула в люди! Вот уж не ожидал! У него и стаж и опыт, а главное, совесть не потеряна! Я его с бригадой пошлю на строительство коттеджей. Заказов у нас — море, только успевай, а для мужиков заработки! — радовался Евгений.

— Как же вы раньше не нашли друг друга? — удивлялась Лелька.

— Иль забыла те времена? Сама как оказалась на улице? И не только ты! Все остались выброшенными, не нужными никому, лишними не только в городе, но и в стране. Даже теперь страшно вспомнить, сколько поумирали с голоду! Оно и нынче тяжко. Цены с каждым днем вверх ползут. И не только на продукты, а и на материалы! Знаешь, в какую сумму обходится коттедж? Сказать страшно. А ведь не хватает жилья в городе. Но кто осилит такую сумму? А и себе в ущерб никто не будет строить.

Лелька, слушая Евгения, думала о своем. Ведь совсем недавно они стали жить вместе, одной семьей, а ей часто кажется, что своего мужа она знает с самого детства. Он никогда не ругал Лельку, жалел и относился ровно, по-доброму. Может, именно потому она делилась с ним всем и советовалась. Женя иногда бывал с друзьями в ресторанах. Случалось это не часто. То чей-то день рождения отметили, то нужно было поговорить. Он никогда не засиживался допоздна и не врал ей, не приходил пьяным. Лелька частенько бывала в городе. Смотрела, слушала, как работают другие.

— Может, и нам взяться летом продавать мороженое, а зимой жарить чебуреки? — спросила как-то Женьку.

— Не стоит. Доход копеечный, а мороки много, — ответил сразу. И, повернув жену к себе лицом, сказал ей тихо: — Не обижайся, зайка моя, но хоть иногда заскакивай в парикмахерскую, не забывай, следи за собой всегда!

И женщина послушалась. На следующий день пришла сделать укладку.

Пока мастер готовила волосы: мыла, стригла, красила, — Лелька разглядывала клиенток. И… узнала. К лицу кровь прихлынула. Прямо у нее за спиной сидела Софья. Бандерше красили волосы. Она поворачивала голову, чтобы разглядеть Лельку, а мастер требовала сидеть спокойно, не дергаясь.

— Я нормально сижу! — возмущалась Софья и снова поворачивалась к Лельке.

Та делала вид, что не заметила, не узнала. Бандершу это злило. Ей так хотелось, чтоб Лелька заговорила с ней первая. Но та не обращала внимания.

— Ты что же это так зазналась? И не здороваешься, не признаешь! Как беспородная дворняга — ни доброй памяти, ни сердца, ни совести нет. Все растеряла. Забыла, как приютила тебя, бездомную, накормила и одела, пожалела на свою голову! А ты вон как гоношишься нынче?! Неблагодарная! — сморщилась бандерша.

— Кто бы другой хлебальник отворял! На нашей крови разжирела, пиявка! Обдирала всех как липок, а еще в благодетельницы мечешь, чума собачья! Глянь, уже срака на пятках висит, а все тебе мало? Еще благодарить тебя? А за что? Кто б о совести трепался, но не ты!

— Подзаборщина! Да если б не мы, где теперь валялась бы? Давно сдохла б! У нас ожила!

— Заткнись! — Хотела вскочить Лелька и надавать бандерше по морде, но парикмахерша удержала, усадила и успокоила:

— Тихо, женщины! Вы зачем сюда пришли? Чтобы стать красивыми! Почему ругаетесь? Зло портит людей, старит! Умейте прощать друг друга и говорить спокойно…

У Софьи на лице выступили красные пятна. Она кипела, еле сдерживалась, но молчала.

— Смотрите, какие вы обе красивые! Одна — в поре своей зрелости, глаз не отведешь! Вторая — подобна нежному цветку! Да разве можно таким ругаться?

Лелька глянула на бандершу. Лицо отечное, серое, глаза тусклые, волосы в краске стоят дыбом.

«Ну и красотка! Глянешь — со всех дыр попрет!» — подумала и рассмеялась звонко. Софья расценила тот смех по-своему и спросила примирительно:

— Слышала, вроде ты замуж вышла?

— Да! Вышла!

— Все нормально?

— А как еще может быть?

— Ну и слава Богу, у меня за этот год восьмерых в семьи увезли. Ты представляешь, одну за другой! Уж на что Нинка престарелой была, а и ее умыкнул отставной полковник. У самого лысина до жопы, ан и ему молодку подай. Как я ее отговаривала, что родную дочь! Поверишь, тот полковник на два года старше девкиного отца. Ну что с ним станет через десять лет? Хер мочалкой обвиснет. А ей куда деваться? Ребенка он сделать не сможет. Заставит за ним ухаживать. Ну разве это жизнь? Вот и просила подождать, другие много удачней устроились, за молодых повыходили. Не то что она.

— А кому нужны сопляки? Какой с них толк? Ни в жизни, ни в постели проку нет! Только себе жизнь испортить. Молодчина, правильный выбор сделала! Зато не ругана, не мята и не клята. Спокойно будет жить и радоваться, что никакая дрянь не принесет ей триппер или мандавошек, не сунет кулаком в зубы, не поднимет скандал средь ночи! Я ее одобряю! — отозвалась Лелька.

— Глупая! Покоя и тишины в могиле полно! Никто того не минет. Покуда жив человек, всякой минутой дорожить должен! Ну что старик? Он же согреть не сможет. Пока взберется, всю любовь меж ног потеряет. А молодой муж, он и ночью орел. С ним каждая минута — радость. А со стариком что? Грибы с его задницы снимать? Нет, коль искать пару, так подходящего, а не завалящего, — спорила Софья упрямо.

— Пока она ждала б, сама состарилась бы до его возраста! А вдруг не предложился бы больше никто? Так и дотянула бы до пенсии?

— Уж лучше самой жить, чем за такого! — поджала губы бандерша и спросила: — Твой намного старше?

— В самый раз! — не стала уточнять Лелька.

— А у меня совсем мало девок осталось. Дурные они теперь. Пришла я в строительный колледж, решила заманить к себе молодых девчат. Сколько уговаривала, рассказывала, завлекала, все слушали, но ни одна не согласилась. Будут на стройке за гроши чертоломить! В грязи и вони! Разве не дуры, скажи?

— Да кто знает, всякий свою судьбу на родные плечи прикидывает и соображает, — ушла от ответа Лелька.

Расстались они вполне пристойно, мирно, слегка кивнув друг другу.

Лелька вернулась домой позднее Евгения. Тот разогрел ужин и ждал ее за столом. Она похвалилась укладкой, рассказала о встрече с Софьей. Женька своим поделился:

— Я сегодня только собрался домой уходить, хотел сорваться пораньше, а тут Яшка врывается, твоей Юльки муж. Ты за него просила. Прямо с порога в крик: «Кого ты мне в бригаду насовал? Сплошные мудозвоны! Они только бухать горазды, работать ни один не умеет. Ни в чем не разбираются. Стропила от перил не отличат. Целый день груши хреном околачивают! А как коттедж строить? О разметке под фундамент понятия не имеют! Ты мне работяг дай, этих козлов забери с моих глаз до единого! Я им так и сказал — пойду вас сдавать! Все свалите в бомжи, но и там не удержитесь. Только жрать горазды! Забирай их, Жень! Ты меня знаешь, я халтуру лепить не умею. И дармоедов на шее не потерплю, сам никогда так не дышал. Если тебе нужен объект, ищи людей. С этими — я уйду!»

Ну, приехали мы с ним к бригаде. Все, как один, дурака валяют. Собрал их в кучу, спросил, в чем дело. Ведь знаю каждого не первый год. А что ответили? «Зачем бомжа бугрить поставил? Иль своего бригадира не сыскали б? Чем он лучше? Почему на нас хвост поднимает этот висложопый хорек? Да еще лажает всех! Хотели мы ему вломить по полной программе, да мужики с его возрастом посчитались. Не то воткнули бы гада тыквой в канализацию, чтоб он до утра «ландыши» понюхал! Убери козла от нас, пока не достали».

— Так они нарочно дурака валяли?

— Само собой… Я их в круг усадил, велел успокоиться. Яшку рядом, при себе за ремень держу, чтоб не перекусали друг дружку. Предложил высказаться. Ну и наслушался! Насмотрелся всего. Настоящий цирк! Работяги, чего не ожидал, обиделись на меня за Яшку! Тот — за них. Чего они не сулили друг другу! А уж матерились… Ну и не выдержал. Велел всем заглохнуть. И рассказал о Яшке всю правду. Как он учил нас — молодых специалистов, а потом как свалил в бомжи. Не смолчал, как выручал нас, практикантов, а два раза вломил и мне, когда с похмелья появился. Как он проработал на домостроительном комбинате бригадиром монтажников больше десяти лет. А потом предприятие обанкротилось. Работяги слушали, вначале недоверчиво косились на Яшку. О нем ли это? А тот сидит, краснеет как девица. Ну а под конец сказал всем, что лучшего бригадира не сыскать. Этот из любого директора до копейки для своих работяг выдавит. Это сразу всем понравилось. Яшку тут же окружили, заговорили с ним совсем другим тоном. Теперь я спокоен, сработаются мужики, найдут общий язык, — довольно улыбался Евгений.

Лелька слушала мужа, приложив руку к боку. Нет, она не ошиблась. Но как сказать? И решилась:

— Жень, понимаешь, я беременна. Думала, что простыла, случались и раньше задержки. Но это — совсем иное. Конечно, если ты не хочешь, можно сделать аборт…

— Еще чего придумала, рожай! — разулыбался светло и чисто, лишь уточнил: — А сколько ты беременна?

— Уже четыре месяца…

— И только теперь сказала! А почему не видно?

— Еще рано. Погоди два-три месяца, знаешь как разнесет!

— Лелька! Это ж здорово! У нас будет малыш! — радовался Евгений предстоящему отцовству.

— Ты кого хочешь, сына иль дочь?

— Конечно, парня! Но и дочка — подарок! Наше с тобой дитя!

Они до ночи говорили о ребенке. Лелька знала от бабки — пока дите не родится, ничего заранее ему не покупать, однако решила посмотреть по городским магазинам, что имеется в продаже, а чего нет. Но с утра, как всегда, зашла в пивбар.

За столиками сидели люди. Дети хрустели чипсами, взрослые пили пиво. У стойки двое парней в камуфляжах обсуждали контракт, заключенный сегодня в военкомате.

— Меня отец выдавил. Понимаешь, приволок в квартиру метелку моложе меня и требует, чтоб я ее мамой называл! Ну я и послал его! Понятное дело куда, на третий этаж…

— А у меня маманя совсем спилась. Пока жил отец — держал ее в руках. Иногда бил, я за нее вступался, жаль было. Теперь не знаю, что и делать. Через неделю ехать, а как она?

— Устрой уборщицей на спиртзавод. Через неделю трезвенницей станет, — вмешался в разговор ребят посетитель из-за стола.

— Да кто ж возьмет алкашку? — не поверил парень в услышанное.

— А туда только такие идут. Их с великой душой берут. Выгодно всем! Зарплату не платят, а пей спирт хоть жопой. Ну, четыре-пять дней, и все вырубается в организме. Перебор иль пары спирта так действуют, только пить бросают все. Я там свою сеструху вылечил, без булды говорю. Она и нынче даже на пиво не смотрит, хотя семь лет прошло.

— Попробую завтра отвести ее. Спасибо за совет.

— А не за что! Мужикам «торпеды» вшивают, кодируют, под гипноз суют, да ерунда все это. Действует на время. А вот спиртзавод — сам убедился…

Парни ушли. Лелька, разговаривая с Юлей, приметила человека, лежавшего в углу, прямо на полу.

— А это что такое? Почему он здесь валяется? — возмутилась Лелька.

— Куда ж ему деваться? — вздохнула продавщица.

— Ну давай! Разреши всем алкашам здесь отсыпаться. Самих закроют, — нахмурилась баба.

— Он не алкаш! Иль не узнала сторожа?

— А почему здесь спит? Нашел место, где свалиться!

— Николай не пьяный. Ему деться некуда, — вздохнула Юлька.

— Как это некуда? Комнату имеет.

— Его оттуда выгнали.

— Кто?

— Мужики какие-то! Всего избили. Еле пришел сюда. В больницу бы его.

— Не надо меня в больницу, девчатки. Малость оклемаюсь, ворочусь к себе, авось не убьют, побоятся Бога, — услышали обе.

— Теперешние никого не стыдятся. Вызывайте милицию, чтоб помогли человеку, если не хотите его потерять, — подал голос старик, сидевший за ближним столиком. Он взял свой бокал пива и подошел к Николаю: — Ha-ко, родимый, испей, охолонь душу…

— Не хочу, человече. Испаскудили меня поганцы. Сворой колотили, пригрозили урыть, коль в милицию обращусь. Их много, а я один, кто вступится, ежели нагрянут?

Через час милиция забрала из комнатушки Николая ораву мужиков. Все они оказались переселенцами с разных концов земли.

В тот день Лелька забыла, куда и зачем она направлялась. Женщина убрала в комнате, помогла Николаю умыться и переодеться. Купила ему постельное белье, продукты, кормила, давясь слезами, а сторож рассказывал:

— И мне не боле других от жизни хотелось. Чтоб крыша над головой имелась, кусок хлеба, глоток воды ко времени и покой для души. Да только не везло всю жизнь. В коллективизацию, я тогда совсем голожопым бегал в своей деревне, мать с отцом отказались идти в колхоз. Их коммуняки вместе со старшими детями поставили лицом к стене дома и расстреляли всех. Я к бабке с дедом убежал, у них жил. Они меня на счетовода выучили. Взяли в колхоз работать. Ну, так-то три года прошло. Меня все заставляли в комсомол вступить. Я впрямую не отказывался, боялся, на больных стариков кивал, говорил, что на миг одних оставить жутко. Ну, оставили на время. А потом парторг ко мне прикапываться стал. Почему я на собрания не хожу, а в кабинете у меня нет портрета вождя. Ну, я ему в ответ, мол, буду в городе, куплю и повешу. А он, змей, тут же принес и велел определить. Я скок на стул, не достал до гвоздя. Стол бумагами завален. Я взял газетные подшивки, подложил себе под ноги и повесил портрет. Когда оглянулся, полный кабинет людей. Я даже не понял, зачем их столько собралось. Но вечером дошло, когда за мной чекисты нагрянули и, скрутив в червя, в «воронок» сунули — за то, что посмел своими грязными копытами по портретам вождей ходить. Напомнили про подшивки. О родителях и старших детях вспомнили, назвали меня контрой и согнали на Колыму. — Заплакал беззвучно, тихо и страшно.

— Дядя Коля, успокойся, прошло это, — дрожал голос Лельки.

— На мне цельных три года охрана зоны тренировала сторожевых собак. Знаешь, сколько раз я прощался с жизнью? Всякий день.

— Но ведь прошло это уже давно…

— Внученька, глянь! — закатал рукав рубашки, оголив руку.

Лелька никогда не видела ничего подобного. Вся рука была в шрамах, рубцах. Там и тут ямки, дыры — следы вырванных мышц. Ни одного сантиметра нормальной здоровой кожи. Лельке стало холодно, ее трясло.

— Не только эта рука, все тело искромсали. Но более всего — душу. Она и теперь болит. Меня трижды хотели расстрелять. Один раз, ну как назло, в ту секунду подо мной оттаявший пласт земли обвалился, и выстрел меня уже минул. Вдругорядь ружье дало осечку, а в третий, только в меня прицелился охранник, его самого сбил с ног волк. Видно, сам Господь послал зверя на спасение мое. А через пять зим реабилитировали вместе с другими. Ну, думал, заживу теперь вольной птахой. Да хрен там… — закашлялся старик. — Вернули нас по домам. Ну и я приплелся в свою деревуху. А там все искоса плюют в мою сторону. Что им реабилитация? Наипервейшим вражиной народа обзывали, хотели спалить в избе живьем. Едва успевал гасить, а потом надоело серед зверья жить, да и работу в колхозе не дали, ушел я в город ночью по совету старика Антона — соседа моего. Он позвал к забору, что разделял нас, и говорит: «Слухай, Миколай, нешто в толк не возьмешь, что не можно тебе быть меж наших селян? Едино спалят иль зашибут. А второй жисти никому не дадено. Шел бы ты отсель своей волей, покуда ноги с жопы не повыдирали».

Я и спроси: «А за что? Ведь на меня напраслину возвели, аж на Колыму выкинули, мне на пятидесятиградусном морозе собаки бока рвали, доставали требуху. Горемычнее меня во всем свете нету. И даже в родной избе оклематься не даете, гоните со своего угла, ровно колымские сторожевые овчарки!»

Антон насупился и ответил: «Не я тому приказчик, кто на твою голову топор давно держит. Весь деревенский люд супротив тебя. Ты до тюрьмы в счетоводах был. Сам, особняком жил. Не знался ни с кем и не дружился. Спроста ли это — жить серед люду кротом? Не уважают таких! Ан и родители твои тоже — единые в деревне имели пасеку, коня и двух коров, свиней да птицу всякую. Но в колхоз ничего не хотели отдавать. Застрелили их, а ты такой же вырос. Копия родителей. Зачем наших злишь? Не вводи в грех. Тебе ж лучше. Пока живой, упреждаю: сбегай отсель шустрее. Може, к старости воротишься, коль дотянешь. А покуда беги. Под утро избу спалят. Знаю…»

А куда мне деваться? В полчаса справился и на большак вышел. Перед уходом с дома встал на колени перед родительскими иконами. Просил Господа спасти мое гнездо от погибели и разорения. Молил Бога, чтоб оголтелая звериная свора не причинила ущерба дому и отступила б от избы. Ну а сам, чуть свет, пришел в город.

Выдохнул старик тяжелый ком и сказал:

— И что думаешь, сыскал я лучшую долю? Да зассы блоха мои глаза, если сбрешу! Пусть бы свои, деревенские, убили и схоронили на родном погосте.

— Да кто ж в городе мог обидеть? — удивилась Лелька неподдельно.

— А хотя б те, что с комнатухи согнали! Знаешь, как они вломили за то, что не согласился сам уйти? Все кишки отбили паскудники! Нынче собаку приведу, чтоб защитила при случае и пивнушку помогала б охранять.

— Вот это хорошая мысль! — похвалила она сторожа.

Тот глянул на Лельку, улыбнулся:

— Хорошая ты женщина, душевная, теплая. Зря про тебя грязные слухи пускают. Таких, как ты, побольше б в свете, люди легше жили б.

— А что за слухи? Я кому помешала?

— Мало ль зверья серед горожан? Вот один из них в наше заведение вперся и на весь бар, будто высрался, ляпнул, что он тебя в притоне имел как бабу! Ну, Юлька его матом осадила, повелела выйти. Он на нее хайло отворил. И брякнул, мол, видать, и ты как хозяйка! Сознайся, как предпочитаешь сношаться, я тебя прямо тут, без отрыва от производства, оттяну. Ну, он не знал, на кого нарвался! Это же не Юлька, а конь с яйцами! Она вытащила засов, на который изнутри двери на перерыв закрывает, да как оттянула промежду плеч. А потом по морде, под яйцы, в бока насовала. Когда тот взвыл, выволокли мы его с пивнухи, чтоб вовсе не порешила. Юльке запросто. Мы ее вдвух с Иваном, шофером нашим, еле удержали. Ну и баба, в драку лезет ровно оборзелая.

— И правильно нашкондыляла! Когда это было?

— С неделю назад. Но тот мужик больше не приходил. Юлька ему все желания враз отбила.

— Мне она ничего не сказала!

— А и нам велела молчать. Мол, мало ли что брехнет дурной пес… Не расстраивайте человека по пустякам. С такими козлами сами справимся.

— Дядь Коль, а что, у вас семьи не было?

— Была. Да не стало, — отмахнулся мужик.

— Куда ж делась?

— То долгий разговор…

— А давайте мы вам жену найдем!

— На что она теперь? То бы лет тридцать раньше!

— Сейчас тоже не поздно. Вон сколько бабок в одиночестве маются! Любая с радостью пойдет за вас! — рассмеялась Лелька.

— Лапушка! Мне любая не нужна. А лишь та, к какой душа ляжет. Я ж не пес, чтоб всякую сучку лизать. Пусть старый, квелый, но человек и мужик. И ко мне, не смотри что вот такой облезлый, старухи сами приходили, сватались за меня. Угощения всякие приносили. А одна, что вот за этой стенкой перхает, вовсе одолела. Двух дедов пережила, на погост спровадила, нынче вздумала меня к своему подолу прибрать. Ну, я ее месяца три в замухрышках видел. А тут гляжу, умываться стала, опять же причесываться научилась. Протезы, что во рту, белыми стали. Скинула старые тапки покойного мужика, купила босоножки. И, прости меня, Господи, когти на ногах покрасила — той краской, что от могильной оградки мужика осталась. Вылить было жаль, вот и применила. Я, как узрел, слова вымолвить не мог. А она, старая мочалка, говорит: «Пошли, Миколай, ко мне, чайку попьем. Я блинков напекла кстати. Все ж вдвух веселей вечер скоротаем. Чего один сидишь как сыч?»

Я как пригляделся, а у ней и на руках той краской все помазано. Ну и дал ей отставку. Сказал, что рубахи ей надо менять раз в неделю, а не от Пасхи до Рождества. И рожу мазать в ее возрасте неподобно. Да и не хочу стать третьим покойным мужем. С того дня уже не крутит хвостом передо мной, шмыгает враз в свою конуру. Я и обрадовался, думал, навсегда от них отвязался. Но… зассы блоха мои глаза, их будто прорвало. Каждый день новая прется. Совести у старух не стало. Постыдно прыгают на шею. Но я их отваживаю враз.

— Выходит, ни одна не понравилась?

— Детка моя, ведь я жизнь считай что прожил. Хорошо иль нескладно сложилось в судьбе, оно все мое. Теперь только покой нужен. Ну разве самого себя не сумею обиходить и доглядеть? Как бы тогда на Колыме выжил? А ведь вона сколько лет там промаялся! Да и не верю ни одной. Все лиходейки и никчемницы, лысые сороки. А уж лентяйки и лежебоки — равных нет.

— Погоди, ты всех женщин вот так позоришь?

— Э-э! Нынешним поневоле крутиться приходится, иначе передохнут как мухи. Теперешние бабы и за себя, и за мужиков надрываются. Я не слепой. Все вижу. Хоть та же Юля — целыми днями на ногах, сама подаст, уберет, все бокалы и столы, полы и окна помоет. Крутится баба, заработать хочет. В нашей пивнушке чище, чем в больнице. И на Юльку приятно поглядеть. Я не о таких, а о своих ровесницах. Они мало чему научились от родителей. Готовить, стирать, убирать не умели. Потому, возьми нынешних старух, они своих сказок не знают, с книжек читают внукам. А вот мои бабка с мамкой прорву сказок знали, хотя читать не умели. Сами себя и детей лечили. А готовили как! Да где это все? Забыто! Ты вот спроси любого про расстегаи! Никто не знает! Хотя русское блюдо! А заставь горожанку испечь пирог с клубникой. Одна из тысячи сумеет. Остальные даже не ели. Дети в детсадах растут, телевизоры да улицы ихние воспитатели. В наше время тем только бабки и деды занимались, не доверяли своих кровинок чужим. Ить выросшее без сердца, возмужав, отринет бездушную родню и никогда не согреет старость, не любившую младость…

Лелька возвращалась от Николая уже в сумерках. Вспоминала разговор со сторожем, посмеивалась втихомолку. И перед тем как свернуть к дому, глянула вперед. Прямо на нее на громадной скорости неслась машина. Женщина едва успела отскочить. Из легковушки вышла теплая компания. Горланя песни, шатаясь, падая и матерясь, мужики пошли к дому Сергея. Там, впервые за годы, горел свет…

Женщина поспешила домой, щеки пылали. Вспомнила, что всю прошедшую ночь видела во сне Сергея. Он снова говорил ей о любви, клялся, что всегда и всюду помнил только Лельку и ни одна женщина не затмила первую любовь. Сережка обнимал, смотрел в глаза нежно, зовуще, и она верила ему, ответила взаимностью. Утром, встав с постели, Лелька ругала саму себя последними словами. Стыдилась вспомнить навязчивый сон. Лишь когда умылась, забыла его. А тут, уже к ночи, он снова напомнил о себе.

— Господи! Помоги! Удержи от греха и глупости! Хотя бы ради ребенка, какого вынашиваю! — попросила Бога и, разувшись, вошла в дом.

Там она увидела, что муж собирается в дорогу.

— Жень! Далеко ли уезжаешь? — спросила дрогнувшим голосом.

— В Москву нужно. Я ненадолго, дня на три. Кое-что уладить, пробить, достать; сама понимаешь, не отдыхать еду. Ты береги себя. И не только себя, — глянул на живот.

— Боюсь одна оставаться.

— Что это с тобой? — глянул ей в глаза Женька.

— Понимаешь, Сережка приехал с кодлой друзей. Все пьяные, только вот видела, как из машины вышли. Ну а пьяному море по колено. Кто знает, какая моча в голову ударит? Я защититься путем не смогу. Побыл бы ты дома. Может, и не произойдет ничего, но я боюсь, да так, что всю трясет…

— Милая моя девочка, не могу поездку отложить, от нее для фирмы многое зависит. Никто не поймет, почему без причины отложил командировку. А и послать больше некого, все по уши заняты! Я поеду, а ты отдохни, выспись.

— Нет, Жень, завтра пойду ларек посмотреть. В самом центре города продают. Я уже с хозяйкой договорилась на девять утра. Она меня ждать будет.

— Чем она там торговала?

— Сигареты, чай, кофе, жвачки, конфеты, шоколад — короче, всякая мелочь. Но, как говорит, торговля шла неплохо.

— Зачем же продает?

— Продавщица спилась. По нескольку дней не выходила на работу.

— Чего не заменила ее?

— Эта пятая. Прежние такие же…

— Сама бы торговала!

— Ей далеко за шестьдесят.

— Завязать с торговлей решила?

— Кто ее знает? По телефону много не скажет. Увидеться нужно. Да и помещение стоит посмотреть. Может, там и говорить не о чем.

— Будь внимательна. Не оформляй, покуда не вернусь. Меня подожди.

— Хорошо, — отозвалась Лелька.

— А ты что надумала с тем ларьком?

— Продукты там можно продавать. Фасованные, потому что склад маленький, но до магазина далековато.

— Где продавцов возьмешь?

— У Юльки две сестры без работы сидят. Их и найму. Моя быстро научит, что к чему, да и сами разберутся, не без головы, — усмехнулась Лелька.

Евгений, поцеловав жену, вышел во двор. Возле ворот его ждала машина от фирмы. Лелька видела, как она отъехала, и, закрыв все двери на крючки и запоры, легла спать.

Но сон словно сбежал. Женщине вспомнился разговор со сторожем, дедом Колей, и его слова о том, что какой-то засранец на весь пивбар хвалился, как он в притоне натягивал Лельку.

«Эх, проклятая судьбина! Да разве того хотела? Горе загнало в бордель, тот же козел потешается! Сколько вас перебывало! Разве всех упомнить? А и вспомни — не позорила б, смолчала б, хоть и баба! А вам, мужикам, разве не совестно, даже себя заплевать? Зачем же лез ко мне, если я такая? Силой никто вас на меня не загонял. Еще какие деньги платили за все! А теперь загаживаете, паскудники?»

Текли ручьями слезы. Тут еще встреча в парикмахерской с Софьей вспомнилась. Ее упреки…

«И везде я виновата! Нет хуже и неблагодарнее. А сами какие?»

Услышав стук в окно, она сжалась в комок и, погасив ночник, вдавилась в подушку, не дыша. Но стук повторился.

Женщина осторожно выглянула в окно. За ним непроглядная тьма.

— Лель, открой! Это я, Женька! Паспорт забыл на столе!

Вошел запыхавшийся, раскрасневшийся и сразу заглянул в спальню.

— Понятно! Решил проверить меня? Ну что ж, давай под койку, в шифоньер загляни, проверь весь дом! Что ж стоишь?

— Вон паспорт на ночном столике! Видишь, возле пепельницы? Дай его мне! И прости, что потревожил. Я опаздываю! — исчез за дверью.

Лелька выругалась площадно:

— Никто не верит! Даже когда сдохну, гроб обыщет, не положила ль под себя дублера. Только на словах все понимающие, умные, а в жизни — говно! И этот тоже… Хотя паспорт и впрямь забыл. А ну-ка и я его проверю. — Набрала номер справочной железнодорожного вокзала и услышала: «Поезд на Москву отправляется через двадцать минут…»

«Успеет», — мелькнула мысль. Но едва коснулась головой подушки, опять раздался стук в окно.

— Ну, Женька, это уже слишком! — подскочила баба и, как была в ночной рубашке, пошла открыть дверь, даже не спросив, кто пришел.

Сняв засов, сдавила в руке, сорвала крючок и не успела открыть рот, как оказалась в руках Сергея.

— Ждала меня! Соскучилась? Чувишка моя! — сдавил в объятиях накрепко, прижал к себе.

— Пошел вон! Нашел время для встречи. С чего взял, что ждала тебя?

— Открыла, не спросив, сразу! Так лишь долгожданным и любимым отворяют двери!

— Я мужа жду! — сбрасывала с себя чужие руки и злилась.

— Откуда ему взяться, с какой сырости? Кто во всем городе решится жениться на тебе? Иль ты все еще спишь и фантазируешь? — щупал бабу.

— Иль не видишь, ребенка жду!

— Дурное дело не хитрое! На это все способны. Опять на продажу? — задрал ночнушку. И тут же получил пощечину.

— Выметайся, кобель вонючий!

Сергей разозлился, закрутил Лельке руку за спину и, согнув головой к полу, опять поднял ночнушку на плечи. Лелька стонала от боли, грозила парню расправой. Обещала урыть его вместе с друзьями и матерью, проклинала Серегу на чем свет стоит. Тот хохотал. Погладив Лелькину задницу, стал расстегивать брюки и на секунду выпустил руку бабы. Женщине этого времени хватило. Она тут же огрела Сергея дверным запором прямо по голове. Парень рухнул на пол, в ноги бабы, а та вызвала милицию. Успела лишь накинуть халат.

Двое оперативников выволокли Серегу во двор и потащили к машине.

«Что ж я наделала? Ну к чему сдала его ментам? Теперь сплетен по городу не оберешься. Мало их было?.. Нынче и вовсе посмешищем стану средь горожан. Проходу не дадут. Эх-х, Женька! Ну зачем уехал так некстати? Вдвоем вломили б гаду, он трусливый, больше не появился б…»

Лелька закурила на кухне. Спать не хотелось.

«А почему Женька должен вмешиваться? Я с этим гадом встречалась. Самой и оборвать пришлось. Все правильно. Не хрен на мужние плечи прошлые грехи вешать! Сама за себя постояла как сумела, и нечего теперь сопли и слюни распускать. А то повадится всякий козел по ночам в капусту бегать, огород топтать! — успокаивала себя баба. — Гад ползучий! Силой решил взять, уж и в «санки» согнул, да не обломилось! Теперь менты вломят. Эти не пощадят. Пока в камеру попадешь, все яйцы будут всмятку. С операми не пошутишь! Да! Во сколько они мне сказали прийти в милицию? К девяти иль к десяти утра? Не помню! А значит, пойду к девяти», — решила Лелька.

Утром, едва рассвело, прибежала Юлька.

— Лель! У нас в модуле беда! Взломали, все перевернули, видно, искали деньги. Но я ж всю выручку забираю, кроме мелочи. Там оставалось для начала дня рублей десять, так и это забрали гады! Два ящика чипсов и ящик орешков стыздили. Один стул сломали, выбили окно! — тарахтела баба.

— А где сторож?

— Его оглушили! Дали кирпичом по башке. Я в больницу позвонила. Увезла «неотложка». Он без сознания был! Я побегу на работу, а ты соберись и приходи. Окно Яшка застеклит и стул починит. А ты в милицию звони, пусть найдут бандюг!

Юлька как появилась, так и умчалась ураганом. А Лелька, придя в пивбар, за голову взялась. На полу грязь, битое стекло вперемешку с баранками и чипсами. Перевернутая пивная бочка, разбитые бокалы — казалось, что здесь веселилась свора чертей.

Лелька вызвала милицию. Двое сотрудников все осмотрели, записали, вызвали участкового. Тот выслушал молча и, взяв пустой пакет от чипсов, сказал, что будет искать воришек.

— Конечно, пацаны похулиганили. Это и по украденному видно, и как вели себя. Ущерб причинили небольшой, но на будущее пресечь нужно. Потому поищем. Мы сообщим о ходе следствия, — пообещали, уходя, работники милиции. А Лелька поспешила в горотдел. Ее там уже ждали.

— Проходите, — предложил ей следователь и внимательно вгляделся в лицо женщины. — Это у вас вчера ночью забрали из коридора вашего соседа — Сергея Мелова?

— Да, у меня.

— Объясните, почему именно к вам пришел он в такое время?

— Не знаю! Раньше, еще в юности, мы с ним встречались. Но расстались. Я вышла замуж, живу с мужем, жду ребенка…

— От кого?

— Как это от кого? От мужа! — вскипела баба.

— А почему смолчали, что жили пять лет в притоне и пропустили через себя весь город? — побагровел следователь и добавил: — Прикрылась мужем! А хвост наруже!

— Заткнись ты! Как смеешь так говорить со мной? Что было — прошло! Я ни с кем, кроме мужа, не встречаюсь. И любому, кто полезет, через уши яйцы вырву! Кем бы он ни был, ни для кого нет и не будет исключений. Это я говорю.

— А Мелов утверждает, что встреча была оговорена. Вот только в цене не сошлись.

— Брешет козел! Давайте его сюда! Посмотрим, как при мне заговорит?

— Раз так настаиваете, ускорим очную ставку.

Следователь попросил дежурного привести Сергея. Тот

появился в дверях тенью. Сел на указанный стул.

— Мелов, давно знаете эту женщину?

— Много лет. С юности. Она была моей любимой… Да и теперь… Не нашел ей замены.

— Что помешало остаться вместе?

— Меня забрали в армию, — ответил глухо.

— Она вас не дождалась, ушла в притон?

— Не смейте так говорить о ней! Лелька не виновата. Это я, дурак, мать послушал, друзей, все они советовали дорожить свободой холостяка! Кому она сдалась! Годы прошли, мне скоро двадцать пять. Я ни на одну не глянул. Лельку я предал. И она не простила. Вышла замуж, у нее будет ребенок, а я как пень средь дороги… Ни дерева, ни травы вокруг. Даже пес не обоссыт мою свободу, — опустил голову Сергей.

Лелька впервые открыто рассматривала его. Как он изменился, постарел, поседел, огрубел.

— Зачем же вломился к ней среди ночи?

— Я люблю ее! Даже сильнее, чем в юности. Она как приворожила меня! Что ж, виноват…

— А вы любили его? — спросил Лельку следователь.

— Да! Больше жизни. Но не теперь. Между нами все кончено. Я не бумажник, чтобы мной владел тот, кто нашел. Я жена! Замужняя баба!

— И никогда не простите Мелова? — глянул следователь на Лельку.

— Если была бы уверена, что никогда не повторит вчерашнее, не придет в дом и не станет домогаться меня, не будет оскорблять при встречах в городе, я бы простила его…

— Эх, — люди, вы не сумели удержать в своих руках собственное счастье. И, обокрав самих себя, еще калечите судьбы друг друга! Потому нет у вас ни тепла, ни радости в жизни.

Повернулся к Сергею и спросил:

— Можете гарантировать покой и неприкосновенность этой гражданки, как она того просит?

— Смогу, — ответил глухо.

— Смотрите — нарушите, присовокупим и это заявление. Тогда не миновать зоны на многие годы.

Сергей глянул на Лельку, поблагодарил взглядом.

— Идите! По-моему, вы по соседству живете? Если желаете, вас на нашей машине подвезут, — предложил следователь, улыбнувшись в сторону.

— Спасибо! Сами доберемся! — ответила Лелька и тут же вышла из кабинета.

Сергей, потоптавшись у стола, осмелился. Вытащил из кармана пачку денег, сунул следователю в карман:

— Знаю, от чего меня спасли. Напился дурак, по трезвой не решился бы вот так ввалиться, а здесь осмелел. Думал, она прежняя, да облом получился, чуть не сыграл с жизнью в «оверкиль»…

— Ты говорил, что в отпуск приехал? На полтора месяца? — сделал следователь вид, что не увидел деньги. Но в кармане цепко ухватил их в руку.

— Да, через полтора месяца уйдем в Бристоль ловить селедку. Я ж хотел вернуться на Север вместе с Лелькой, где ее никто не знает. Ведь мамаша моя уже умерла. Она не любила девчонку и сделала все, чтоб разлучить нас. Ей удалось…

— Слушай! Она тот самый бумажник, какой признал хозяином первого поднявшего. Как мужик мужику советую: не жди конца отпуска, уезжай к себе, чтоб здесь не сорваться. Жаль мне тебя как человека, но поищи для семьи другую бабу. Их полно по свету. Не ломай себе жизнь. Ведь вот-вот вернется из Москвы ее мужик. Узнает, потребует наказания для тебя. Я такого поворота не исключаю. Пойми правильно!

— Что ж, так оно лучше. С глаз долой — из сердца вон! Может, теперь получится. — И пошел к выходу.

Лелька попросила таксиста подвезти ее к пивбару. Едва вышла из машины, заметила толпу возле своего заведения. Тут были участковый, сторож, Юлия, трое подростков, с ними длинный стриженый парень и толпа зевак, которым все хотелось знать первыми.

Завидев Лельку, Юля завопила радостно:

— Нашли гадов, отморозков, воров проклятых! Глянь, кто нам облом замастырил? Вот эта шайка засранцев вместе с бритым жеребцом! Всех до единого в камеру надо, в тюрьму до самого конца! Глянь, как руки порезала, пока все убрала. А убытка сколько? Одних бокалов больше десятка разбили. Мыслимо ли дело? А сколько украли?! Если такие сопляки начнут промышлять воровством, честным людям жить будет невмоготу!

— Пройдемте в бар, — предложил участковый и заставил подростков разуться у входа.

Юлька расцвела за такое уважение к своему труду. И предложила участковому пива. Но тот отказался категорически.

— Как же вы разыскали их так быстро? — восторженно удивились Леля и Юлия, присев к столу.

Молодой участковый покраснел, смутившись. Не научившись врать, сказал правду:

— Сам таким же вот был в детстве. И меня за эти же проделки притаскивали за уши в милицию. С годами прошло дворовое геройство. Эти тоже израстутся. Хулиганство — болезнь переломного возраста…

Участковый посмотрел на длинного стриженого парня.

— Скажи, Данилка, для чего здесь нагадил? Денег тут не взял, пожрать и дома хватает. За что и кому мстил? — спросил участковый устало.

— Я здесь даже не был!

— Да ну? Но пацанов послал ты!

— Они сами посылать умеют…

— Слушай, ты тут не выкручивай задницу! Не то вызову машину, заберу в камеру, там мигом запоешь: «И за что Данилке… так влетело?»

— Говорю, я ни при чем! В деревне был у деда!

— Так, да? А откуда у твоей сестры орешки в кармане оказались? Бабка по неграмотности собралась суп с чипсами варить, перед ней почти полный ящик на кухне стоял.

— Ну, эти принесли! — кивнул на подростков.

— Они дурней тебя? Что украли, то отдали? Сами не любят чипсы и орешки не едят? Ты кому это рассказываешь? А сторожа кто долбанул? До его головы только ты и мог дотянуться. Пацаны этому старику даже до плеча не достанут. А ты мне тут уши пудришь! Вот напишет дед заявление, и пойдешь в зону. Он тебя по голосу узнал. Когда долбанул его, что сморозил?

— Накройся, плесень!

— Сам ты дерьмо! Тебе бы вкалывать как мужику, а ты с пацанами сопли жуешь, да еще из меня дурака хочешь сделать. Сейчас позвоню твоему дядьке, пусть сам с тобой разберется, — достал участковый мобильный телефон, но только включил, Данил к нему бросился.

— Не звоните! Что хотите делайте, но не это! — взмолился парень, побледнев.

— Умел шкодить, теперь отвечай!

— Все расскажу, как было. Только не звоните! — дрожал осиновым листом.

— Что нового скажешь? Я и так все знаю. Покуражиться вздумал! Людей в убыток ввел, старика чуть не убил, а сопляков своих чему учишь?

— Я оплачу ущерб.

— Откуда деньги возьмешь?

— У матери. Я у нее на складе грузчиком подрабатываю. Она дает деньги, когда прошу.

— Леля, Юля, у вас готов список?

— Да, и сумма ущерба выведена, — сказала Юлька.

— А как с дедом будем?

— Как скажете, — отозвался Данил.

— Нехай две сотни гонит, — сказал старик.

— Все вместе — полторы тысячи. Очень скромно, — заметил участковый и уточнил: — Когда принесешь?

— Завтра…

— Завтра будет поздно. Я не собираюсь ждать тебя тут целые сутки. Через полчаса — это максимум, что могу тебе разрешить. На тридцать первой минуте я позвоню. Понял? Все! Время пошло!

Данилку словно ветром сдуло. Следом за ним бежали пацаны.

— Вот ведь балбес, пустыня беспросветная, а детвора в нем души не чает. Всякую команду, просьбу выполнят. В огонь и воду за ним пойдут. И что в нем нашли? Ни на шаг от Данила! Сколько пытался я узнать секрет его магнита, но так и не нашел. Общение с ним неинтересно, ничего не умеет и не знает, пацаны умнее, но притяжение не бывает случайным. Выходит, не раскусил я полностью этого придурка, — сетовал участковый.

— Значит, вам дед Николай помог найти эту шпану? — спросила Лелька.

— Я и без него понял. Такие шкоды, кроме Данила, некому устроить. Хотя участок сложный, имеем всяких. Своих бандюг хватало до горла, еле успевали отлавливать. Теперь переселенцы хлынули отовсюду, под их маркой понаехало столько дерьма, что ни выходных, ни праздников не видим. А ситуация в городе с каждым днем все круче. У вас в пивбаре взять нечего, и то не оставили в покое. Других средь бела дня грабят! Ничего не боятся гады, даже пуль. И нам от них достается.

Участковый глянул на часы, помрачнел. Но в это время в дверь пивбара влетела стайка пацанов.

— Бежит Данилка! Деньги несет! — заорали громко.

— Ну, дальше вы и без меня справитесь. Я сделал все, что мог. — Вышел в двери и словно растаял.

— Хоть бы пивом угостила человека!

— Он сам отказался! — оправдывалась Юлька.

Сторож Николай, присев к столу рядом с женщинами,

сказал гулко:

— Чего споритесь, бабочки? Наш участковый в рот не берет хмельного. Про это как на духу сказываю. Не выпивает и не курит. А все от того, что с розовых ногтей все перепробовал и перебрал. Он был в шпане, да оторвала его судьбина от фулюганов. Нынче в человеках обретается. А знания бандитской жизни остались. Но его в детстве пожалели, не сгребли в колонию, и он с этим не торопится. Свое помнит. Уже пятерых мальцов от шпанюг оторвал, пристроил в жизни путевыми людьми. Нынче учатся, уже не воруют и людей не обижают…

— Дядь Коль, как себя чувствуешь? — перебила старика Лелька.

— Терпимо. Вот только голова трещит. Ну да и это пройдет. Если можно, дайте пива глоток!

Юлька поставила перед дедом бокал пива.

— Эй! Кто тут есть живой? Принимайте товар, — заглянул в пивбар водитель Иван.

Юлька бросилась к выходу.

— Сначала укажи, где ящики поставить. Пиво сам определю. Не дергай, не рви пупок. Сорвешься, рожать не сможешь, — щелкнул Юльку по заднице водитель и отправил бабу в пивбар. Сам принес бочки с пивом, переносил ящики, присел к столу, вытащил накладные. — Ну, давай все сверим, моя красавица! — предложил Юльке.

Леля тем временем говорила со сторожем:

— Собаку нам нужно сюда. Пусть хотя бы ночью вам помогает.

— Хорошо бы! Да только чем я ее кормить стану?

— Мы с Юлей будем снабжать псину…

— Пойми верно, здесь не только ночью, а и днем всякого жди. Район наш такой — шебутной. Спокойно жить не получается, ну хоть тресни. Любого достанут. Вона я вчера хотел днем вздремнуть с часок, так не дали!

— Кто ж помешал?

— Бабы окаянные! Пришли уже втроем. Я им говорю, мол, дверью вы ошиблись. Вот туда вам надо — напротив, там мужик живет, мой сосед, в одиночках бедует, но еще в силах. А бабы в ответ, мол, мы за вами хотим ухаживать. Кормить станем, обстирывать, прибирать в комнате. Лекарства доставим, какие скажете, искупаем, когда захотите. А вы нам завещание напишите, чтоб после смерти ваше жилье нам перешло. Поняла, Лель, чего придумали стервы лохмоногие? Я вмиг смекнул. Уж они доглядят! Мало не покажется. Вмиг жизнь сократят в овчинку. Или отравят, либо зашибут. Да так, что и участковый наш концов не сыщет. Я им еще согласия не дал, а они уж по комнатухе забегали, залопотали: «Здесь надо побелить, тут покрасить, там помыть…» Как у себя распоряжаться вздумали. Порешили, что я вовсе квелый. А меня зло достало! Как открыл двери настежь да гаркнул на всю глотку что мочи было: «Вон отсель, мандавошки сушеные! Чтоб ни одна боле сюда не вползала! Не то каждой ноги с жопы и головы оторву! Выискались на мою душу сучонки подзаборные! Иль я дурней вас, потаскухи проклятые?!» Зассы блоха мои глаза, чтоб согласился на такое! Ухаживать наладились, а кто вас звал?! Да я таким ухажеркам с корнями кишки повырываю! Нынче куплю себе матрас, подушку, одеялку и задышу мужиком, — мечтал сторож вслух.

Водитель тем временем взял заказ на следующий день и, позубоскалив с Юлькой, вскоре уехал. Получив свои деньги, ушел в магазин дед Николай. А в пивбар потянулись первые посетители. Лелька ненавязчиво смотрела, как их обслуживает Юлька.

— Налей три литра, — подала бидончик старушка и добавила: — С дедом опосля баньки попьем. Хорошее у вас пиво. В других местах оно жидкое, разбавляют его, а здесь нет такого бесстыдства.

— Плесни и нам в бокалы! — попросил бородатый человек, придвинувшись к Лельке почти вплотную.

— Сколько бокалов?

— Лей, не скупись! Нас пятеро, по три на нос для начала! Там будет видно.

— Орешки иль рыбу возьмете к пиву?

— Во умница! Конечно, рыбу дай, воблу! — загорелись глаза радостью.

— Нам два стакана! После баньки с подругой хоть передохнем! — подала мелочь старуха.

— А нам на все, что есть! — отдал горсть монет бомж и терпеливо ждал, пока Юля подсчитает.

— У вас на семь кружек! И еще на баранки остается. Хотите?

— Давай! — ответил не мигая.

Пиво он выносил за бар, цепляя на пальцы баранки. Свой бокал выпил залпом, баранку положил на язык и сосал, как таблетку, блаженно улыбался. Не каждый день везло вот так удачно начать утро.

К Юльке подходили все новые посетители. Выпив свое пиво, многие тут же уходили, освобождая место другим. Вот и новые русские подъехали. На «мерседесе» чуть не в бар. Вышли вразвалку. Все стриженые, в длинных черных пальто, в малиновых костюмах, в защитных очках, с сотовыми телефонами, орущими на разные голоса.

Вот первый из пяти приехавших подошел к Юльке, спросил, гоняя во рту жвачку:

— Бодяга или натуралка?

— Говном не торгуем! — ответила не сморгнув.

В это время в руке мужика засвистел соловьем сотовый телефон, он, морщась, включил его.

— Алло! Ну слышу! Я на совещании! Когда освобожусь? Не знаю! Сам позвоню.

И, обратившись к Юльке, попросил:

— По бокалу на дружбана! Всего пять бокалов! Если хорошее — повторим… твою «Балтику».

Юлька едва успевала. Лелька помогала ей мыть бокалы и стаканы, тарелки. Присесть некогда. Скольких отпустили, а у прилавка очередь не уменьшается. Никто не обходит пивбар. Через пару часов Николай привез вторую партию пива. Пока сгружали, никто из посетителей не ушел. Все дожидались.

— Слушай, ты ж прикольная классная чувиха. Единственная в городе не химичишь с пивом. Налей еще по два бокала! — вернулся к Юльке новый русский и попросил: — Я у тебя каждый день стану брать пиво! Оставляй на меня по три литра! Лады? — Сунул Юльке пятисотрублевую, обронив: — Сдачи не надо!

Юлька от растерянности налила ему пива в свою трех-литровку и смотрела на мужика во все глаза, разинув рот.

Новые русские вскоре ушли, вежливо распрощавшись с Юлькой. Они обещали каждый день навещать ее гнездышко и не забывать.

Лишь один человек никуда не спешил. Он стоял, прижавшись спиной к стене, словно боялся упасть, подняв глаза на потолок — никого и ничего не слышал и не видел

вокруг. Этот бомж появился в пивбаре не впервые, с самого начала стал приходить. Редко когда проскакивал мимо. И не торопился покидать. Вот и сегодня — вернул бокалы с улицы, сел на свое место и не шевелился.

— Что это с ним? — удивилась Лелька.

— Ты про Толика? Не волнуйся, он тихий, просто кайфует. Не надо ему мешать. Хороший человек, нам не навредит.

И позвала:

— Толик! Слышь! Иди ко мне! — Дала ему несколько баранок и стакан пива.

— Что нужно сделать? — спросил человек.

— Вокруг пивбара подмети почище, если не сложно. Я тебе за это еще бокал пива и чипсов дам. Договорились?

— Метла и лопата там же, в коридоре?

— Где ж еще им быть?

В пивбар тем временем вошли гурьбой ребята в камуфляжах. Бомж, заметив их, выкатился в коридор поспешно. Новые посетители внимательно осмотрели всех присутствующих — двое остались у двери, трое сели за стол, двое подошли к Юльке:

— Ну, что задыхаешься, телка? Давай вытряхивай, сколько наторговала. Не жмись! Сама знаешь, выдавим, коль добром не отдашь! — Заглянули в кассу, в сумочку бабы. А потом взяли за ноги, подняли вверх, тряхнули изо всех сил.

— Козлы! Нахалы! Пидеры! — подскочила к ним Лелька, вырвала засов из-под прилавка. И только хотела огреть самого ближнего по спине, как второй рванул к себе Лельку, сдавил груди в широченных ладонях:

— Ты, мокрощелка, куда задралась? На кого? Хочешь поиграть, вечером заглянем. Мало не покажется. А ну поделись, что у тебя имеется? — Стал обшаривать Лельку, вытащил все деньги, сорвал кольцо с пальца, цепочку и клипсы, сунул к себе в карман.

— Все сами вернете! Еще и прощения просить будете! — кричала баба.

— Искусственное дыхание сделаем… кирпичом…

— Молчи, дура! — швырнули Лельку под прилавок. И в это время в пивбар решили войти какие-то люди. Но их не пускали двое, стоявшие на дверях.

Лелька прислушалась. Знакомый голос. И заорала во все горло:

— Сергей, заходи!

Мигом в пивбар влетели несколько мужиков. Те двое, стоявшие у дверей, сами не держались на ногах.

— Ребята! Хватайте этих двоих! Они бандиты! — закричала Лелька, и тут же ее сбили кулаком в висок, она отлетела под прилавок. В пивбаре началась жестокая драка.

Юлька по Лелькиному сотовому вызвала милицию. Из пивнушки выскакивали посетители. И, отбежав на несколько шагов, останавливались, чтобы увидеть, чем закончится потасовка.

Милиция подъехала к самому порогу. Драка была в полном разгаре. Свистели, звенели в воздухе ремни. Стоны, отборный мат, удары кулаков, разъяренные лица — все перемешалось в один ком.

Вот какой-то мужик с окровавленной рожей ткнул головой другого в лицо. Тот к стене отлетел. Было лицо, теперь сплошная кровь. Другой кулаком меж глаз засадил тому, кто Юльку тряс. А вот и Серега! На плече рубашка ремнем порвана. Он не чует. Лелькиного обидчика не выпускает из рук. Молотит молча, свирепо. Все зубы выбил. Из носа кровь хлещет. Глаза окосели. Сереге мало. Наступил ногой тому на ботинок, а второй, уже коленом, со всей силы в пах поддел. Тот взвыл зверино. Серега вписал его затылком в стену.

Юлькиного обидчика двое к потолку подняли и швырнули на пол со всей силы.

— Стоять! Тихо! — раздалось от двери, и все увидели, что перед входом стоит оперативка с уже открытым кузовом.

— Живо! Заскакивай по одному! — загрузили оперативники всех без разбору.

— Я тоже с вами! Без меня не разберетесь, — вышла из пивбара Лелька.

— Мадам! Мне кажется, мы с вами виделись! Что случилось опять? Или Мелов не уехал? — спросил все тот же следователь горотдела.

— На мое счастье, не успел! — И рассказала о случившемся.

— Вам не старика сторожа, а пару вышибал держать нужно! — сказал следователь в раздражении. И велел привести в кабинет Мелова. — Ты чего по пивбарам шляешься? Где должен быть? О чем мы с тобой договорились?

— Сережка! Милый, родной, любимый мой человек, спасибо тебе, что не уехал и вступился, — обняла Лелька парня. Тот бережно обнял ее, усадил на стул:

— Успокойся, тебе нельзя расстраиваться. Пощади ребенка, ведь ты скоро станешь мамкой. А разборки — это наше, мужское дело. Больше к тебе козлы не заявятся! — улыбался человек.

— Вы меня слышите, Мелов? — напомнил о себе следователь.

— Конечно, слышу! Но я бесконечно счастлив, что расстанусь с ней по-доброму, уже не врагом. Сумел немножко помочь, защитил свою голубку. И только сегодня понял, дурак, что женщин нельзя оставлять одних, не стоит их проверять разлукой, какая может затянуться на всю жизнь. Если б вы знали, какой счастливый сегодня у меня день! Меня простила Лелька! Я этого годами ждал… Я уезжал от нее, чтобы проверить. И потерял. Потом уехал, чтоб забыть о ней навсегда! И не сумел. Потому как от себя не смог уйти.

— Я понял вас обоих. А теперь мне надо заняться рэкетом! Назовите тех, кто был с вами. Подождите их пяток минут, — попросил следователь.

Сергей взял Лельку под руку. Не торопясь вышел с ней на крыльцо.

— Ты случайно оказался возле пивбара? — спросила женщина.

— Нет. Хотел еще раз тебя увидеть. В последний раз. Завтра улетаем, уже купили билеты. И на крыло… А сердце тут остается, с тобой. Ты хоть во снах приходи ко мне почаще. Знаешь, как трудно одному, когда никто не ждет и не любит. Я много раз погибал. В прошлом году в октябре достал шторм ночью. Возле Магадана. Я вышел на палубу, меня волной смыло в море. Не удержался за поручни. Но капитан хватился и включил прожекторы. Два часа искали и нашли. Подняли сеткой, еле откачали. Как выжил, не знаю. Помню лишь адский холод и темноту. Наверное, так будет в могиле. А рядом ни берега, ни родной души. И я загадал — если выживу, обязательно приеду сюда, чтоб увидеть тебя. И Господа попросил: «Дай, Боже, увидеть мое счастье, а потом забирай, я согласен! Отдаю жизнь за встречу с моей любимой!» — поцеловал Лельку в щеку.

Женщина не отскочила, не оттолкнула, слушала затаив дыхание. Вот так, как теперь, ей никто не говорил о любви.

— Лелька! Ты самая лучшая на свете! И я люблю тебя одну. Ты навсегда останешься моей радостью и звездочкой! Я слепой дурак, что так нелепо потерял тебя. И только теперь понял — не достоин, потому наказан. Я не зову с собой. Именно из-за любви к тебе. Любимых людей не подвергают мукам. А стать женой рыбака — это обречь на долгие, мучительные ожидания. Вернусь я или нет? Этого заранее никто не знает. Даже море не способно ответить верно — все оттого, что слишком переменчив его характер, а путина длится восемь месяцев без единого захода к родному причалу. Кто выдержит это наказание? Конечно, есть рыбацкие жены, какие ждут своих мужей с моря всю жизнь. Но спроси любую, счастлива ли она? И если не соврет, ответит — нет! Потому что море умеет забирать навсегда. Рыбацкие дети растут, редко видя отцов. А тридцатилетние жены похожи на изможденных старух. Не с добра и не от радости так рано ушла от них молодость. В вечных слезах и печалях проходит их жизнь. Любимых надо беречь от такой доли. А ты к тому ж скоро станешь матерью. Пусть все пройдет благополучно и ни один шторм не коснется твоей семьи. Я очень хочу этого. Пусть судьба улыбается тебе за нас двоих…

— Сережка! Почему говоришь так, словно навсегда прощаешься со мной?

— Лель, милая моя! Я даже уверен, что эта встреча — последняя, выпрошенная у самого Господа.

— А я думаю, что мы еще увидимся.

Сергей хотел ответить, но не успел. На крыльцо вышли его ребята. Они мигом остановили такси, втиснулись в машину, позвали Сергея. Тот поцеловал Лельку в щеку:

— Прощай! А может, до свидания, как повезет. — Пошел с крыльца не оглянувшись. Лишь когда сел в такси, помахал рукой, улыбнувшись той, давно забытой улыбкой юности.

Лелька, вернувшись в пивбар, хотела помочь Юльке убрать следы драки. Но та уже сама успела управиться и обслуживала посетителей легко и весело, словно ничего и не было.

— Как ты успела?

— А мне люди помогли, клиенты наши. И дед Николай с Толиком. Всю грязь вымыли.

— Много забрали у нас бандюги?

— Не столько взяли, сколько потеряли, — усмехнулась Юлька. И, отпустив пиво последнему старику, открыла ящик: — Видишь, это калым! Три сотовых телефона, да какие дорогие! Два бумажника. Там столько, что весь ущерб покрыт. Золотая печатка и часы. У них браслет порвался, но часы идут. Им все по хрену. Еще шапка меховая. Я ее деду Коле отдала вместе с шарфом. Так что мы внакладе не остались.

— Все в милицию нужно отдать!

— Сейчас! Спешу и спотыкаюсь! Еще что придумаешь? Я их звала? Они сюда зачем пришли? Облом получили. Не то б голяком домой отправили. Все сдернули б до нитки. Тебя как швырнули, я испугалась, что ребенка скинешь.

— Не дождутся! — процедила Лелька сквозь зубы.

— А и что отдавать, если Ивана послала за бокалами. Пусть купит новых с запасом. Тарелок тоже подвезет и пива, уже заканчиваю, а до конца дня еще вон сколько времени! Еще и третью партию продам. Редко так везет. Лишь на праздники. Обычно за день две бочки пива продаем, а сегодня особое везение.

— Да уж и денек, век бы таких не видела, — выдохнула Лелька.

— Это ты все про рэкет? Они, как я слышала, многих здесь тряхнули. Да все крупняк за жабры брали. Нас, видать, решили налогом обложить, да сорвалось. Теперь не появятся. Менты с них сдерут шкуру за всех разом. Не выпустят. Ну и нас подергают на допросы и очные ставки, это как пить дать, покоя не будет. Зато бандюги обходить станут, узнают о нынешнем проколе крутых, — радовалась Юлька.

— Вот потому и говорю — бумажники, телефоны, все, что нашли, отдайте следователю горотдела. Он к делу приобщит как вещественное доказательство.

— Да разве это доказательство? Вот если б оружие! Тогда бесспорно! Тут же и твои приятели могли обронить…

— Кто знает, но лучше вернуть. Слава Богу, не поувечили, не убили.

— Ты позвони тому Сергею. Если они что из этого потеряли, занесешь по пути, — предложила Юлька, и Леля позвонила.

Трубку поднял Сергей:

— Лель, это ты? Ну спасибо!

— Тут вот Юля нашла два бумажника и телефоны. Сотовые. Может, твои ребята обронили?

— Да, бумажники наши. И телефоны. Целых три посеяли. Но самое обидное — часы потеряли. Они памятные моему другу.

— Приезжайте, все возьмете у Юли, и часы тоже.

— Тогда ребята сейчас подскочат. Спасибо за звонок! Мне можно писать тебе?

— Как сам решишь! Счастливого пути всем вам, спасибо за все, Сережка!

— Вспоминай меня хоть изредка, любимая!

Лелька спешно нажала «отбой», испугавшись самой себя. Говорить с Сергеем равнодушно она больше не могла. А тут еще ребенок в животе зашевелился, да так, что Лелька срочно присела. Она вспомнила о встрече с женщиной, продающей ларек, — ведь вот так и не получилось увидеться. Не забыла, закрутили другие заботы.

«Хоть сейчас позвоню ей, объясню, извинюсь…» Она достала телефон, но в это время в пивбар вошли Сережкины друзья.

Лелька заранее вложила им деньги в бумажники. И отдавая, извинилась, что невольно испортила отпуск.

— Ничуть! Мы свои полтора месяца отдохнем на материке! Здесь не повезло, поедем в Москву, к моей родне, потом к его — в Питер. У нас и одессит имеется, тоже зовет. Дай Бог, чтоб хватило времени. Ваш город мы глянули. Честно говоря, он не стоил времени. И если б не вы… Только потому простили Серегу! Вас стоит любить. Но и тут он опоздал, наш неудачник.

— Ничего! У вас впереди много дорог! На какой-нибудь и ему повезет. Я очень хочу этого…

— Я не знаю, как вы относитесь к нему, но Серега и умрет с вашим именем в сердце.

Лелька покраснела до самой макушки, а друзья Сергея, выпив по бокалу пива, пошутив с Лелькой, вскоре уехали, пожелав на прощание спокойствия и процветания этому заведению.

За день в пивбаре перебывало много всяких людей. Первыми пришли бомжи. Выпив по стакану пива, на большее не нашлось, они не спешили уходить. Потом новые русские заявились. Сдвинули стол и стулья в угол, набрали пива столько, что для пепельницы места не осталось, тихо говорили между собой. Угостили пивом бомжей. Те молча выпили, снова приросли тенями к стене, ожидая нового угощения, но другие их не замечали.

Лелька собралась позвонить женщине, продававшей ларек, и только решила набрать номер, как телефон зазвонил:

— Лель, ты? Мне увидеться нужно с тобой! Да это я — Тоня! Совсем достали меня в этом блядском гнезде! Посоветоваться край как надо! Вовсе жизни не стало! Хоть в петлю! Да кто ж еще? Конечно, Софья! По телефону всего не скажешь. Встретимся? Мне — чем раньше, тем лучше! Только вечером освободишься? Ой как долго ждать! — посетовала девка и попросила: — А можно я у тебя заночую? Неохота потемну переться на другой конец города.

Заручившись согласием Лельки, положила трубку. А Лелька помогала Юльке, хлынули посетители. Женщины даже вдвоем еле успевали. Тут Иван подъехал, пиво привез, новые бокалы, тарелки, ящик сигарет, чипсы и орехи. Юля принимала товар. Иван разгружал, размещал, балагурил. Пока они справились, Лелька обслужила громадную очередь. А когда в баре опустело, а Иван уехал, Леля спросила:

— Юль, а давно у вас с Иваном такие отношения?

— Какие?

— На вас глядя, даже сомнений не возникает, что вы любовники!

— Бог с тобой! Еще чего? Просто мы с Ваней с самого детства друг друга знали. В детдоме вместе росли. Ни у него, ни у меня нет родителей. Вернее, они имеются, но мы их не знаем. Так получилось, что Ваньку подкинули в дом к старикам. Те и принесли его в милицию. А меня ночью по крику отыскали водители. На обочине дороги в ящике была. Совсем голая. Мамаша даже на пеленку поскупилась. Хотя уже конец октября… Сколько мне было тогда, кто знает? Видно, мамка сердца не имела. Ваньку больше любили — в пеленках подкинули. И распашонка имелась. Да и к людям подбросили, хотели, чтоб жил. А меня выкинули, где своры бродячих псов бегали. Как не порвали — многие удивлялись. Вот так-то мы оказались в одном детдоме. Жили как родня, большая и разная. Но Ванька меня жалел. Не бил так часто и сильно, как другие, булки не отнимал. Я ж рахитом болела. Ходить долго не могла. Ноги были кривые и слабые, падала. И помню, пошла на луг за цветами, упала, так сильно ударилась головой, тут Ванька подбежал, поднял, взял на руки, стал успокаивать, а я ему говорю: «Ох как хорошо у тебя на руках, даже помереть хочется!» Он от удивления чуть не уронил и спрашивает: «Зачем тебе умирать?» А я и ответила ему, что устала жить… С тех пор он и впрямь брата заменил. Все годы, даже после детдома, помогал, навещал, никогда не забывал и не бросал. Он меня и замуж отдал. И с моим Яшкой дружил. А мы с его семьей. Хороший он человек. Только уж очень несчастный. Все от того, что добрый. Но иначе нельзя. Не будь в людях тепла, и мы б не выжили. А ведь и нас пожалели…

— Прости, Юль, я этого не знала, — тихо ответила Лелька. Ей стало неловко за свое предположение.

На следующий день, поздней ночью вернулся из Москвы Евгений. Лелька сразу подскочила, обрадовалась приезду мужа, торопливо рассказала обо всех новостях, накрыла на стол.

Женька рассказал о своей поездке. Ему повезло, как никогда, и человек не скрывал своей радости, плохо вслушивался в слова жены, но вот что-то уловил, нахмурился, спросил:

— Погоди. Что за Сергей? За что сдала в милицию? А почему он в нашем доме оказался? Почему открыла ему? Так это тот самый Сергей?

Сел нахмурившись, улыбка исчезла с лица.

— Как это так, впускать в дом, не спросив, кто стучит? Такое с детства знают! — Глянул на жену вприщур. Лелька сразу осеклась.

— Он нас от рэкетиров спас, иначе не знаю, что было б.

— То в милицию сдаешь, то спасает он тебя, что-то путаешься, Леля! Иль тебе в прошлое свое охота вернуться? Не нагулялась, не хватило приключений? Знаешь, я многого мог ожидать, но ведь не такого! Стоило порог перешагнуть, тут же в доме дублер появился. Он откуда узнал, что меня нет, сама позвонила и позвала? — темнело лицо человека.

— Женя! Я не звонила ему тогда! Случайное совпадение, Сережка не знал, что я замужем!

— Через годы, вот так уверенно заявиться к тебе? Либо он дурак, или вы все еще сожительствуете.

— Женька, ты не прав, дослушай! Они уехали навсегда!

— Ну да! Натешился, а дальше зачем светиться? Одного ребенка чужие растят, второго тоже не ему поднимать! Легко порхает, прохвост!

— Этот ребенок наш с тобой! При чем Серега? Он на Севере был!

— Теперь уж не знаю!

— Женя! Что с тобой?

— Себя спроси! — ответил хрипло. И, встав из-за стола, начал одеваться.

— Женька, ты куда собираешься?

— Туда, где не предают! Дурак я, дурак, нашел на ком жениться, вот и схлопотал!

— Жень, ты просто искал повод, чтоб уйти от меня? Так и скажи, не придумывая на ходу, это непорядочно. Если б что-то между нами было, я не стала б сама о том рассказывать. А тут моя совесть чиста!

— Совесть? Да ты хоть знаешь, что это такое? — Надел шапку и вышел за дверь. Лелька выскочила за ним в коридор, но остановить, удержать мужа ей не удалось.

Лелька убирала со стола, успокаивала саму себя, что Женька одумается и вернется.

«Дурак! Старый осел! Да если б хотела, уехала бы с Сережкой, только б ты меня и видел. Он все понял и любит. А ты просто удобно устроился. Здесь тебе все — баба, жратва, уход, я даже денег не прошу, живу на свои, еще и откладывать стала. Одно хреново, что ребенок родится сиротой, а ведь ни при чем дитя. Неужели и его судьба будет такой же горькой, как моя? — схватилась баба за живот, почуяла резь. — Ничего! Все пройдет», — успокаивала себя.

Но боль постепенно опоясывала, перешла в схватки. Лелька позвонила в «неотложку» и стала одеваться. Схватки участились, и женщина, кусая губы, вышла за порог. Вокруг ночь. Ни голоса, ни звука на всей улице. Лелька стонала, придерживала живот и стала уговаривать ребенка:

— Ну куда так спешишь? Чего разбушевался не ко времени? Успокойся. Еще три месяца тебе до родов…

Но нет… Боль становилась непереносимой, а «скорая» запаздывала.

— А-ай! — припала Лелька к стене дома. В глазах искры. — Полчаса как вызвала. Где они застряли, эти врачи? — сетует баба и сгибается от новых схваток. — Поспи, угомонись! — уговаривает ребенка. — Люди, помогите! — закричала женщина.

Но вокруг гулкая тишина. Лелька достала сотовый телефон, набрала номер мужа:

— Женя! У меня выкидыш начался. Помоги!

— Ты не по адресу. Звони тому, с кем кувыркалась. Я в ваших играх лишний! — И выключил телефон.

Лелька снова позвонила в «неотложку».

— Машина по дороге сломалась! — ответили ей.

— У меня выкидыш…

— А я чем помогу? Я только диспетчер! Нет машин! Их нечем заправить. Нет бензина!

Лелька вернулась в дом. Ее трясло от холода и боли.

«Надо такси вызвать! Чего жду?» — просветлело в мыслях.

— А ну-ка, мамаша, ложитесь на кушетку. Вот сюда, на клеенку! — посмотрел сквозь очки на женщину пожилой врач. — Сохранить хотите?

— Конечно.

— Боюсь, что поздно прибыли. — Он ощупал живот и все же набрал в шприц лекарство. Сколько уколов сделали Лельке до утра, она сбилась со счета. Боли стали понемногу стихать, схватки прекратились. К обеду она позвонила Юльке и рассказала обо всем. Та слушала молча, и лишь по тяжелому дыханию было понятно, как переживает баба.

— Скажи, как ты сейчас себя чувствуешь? — спросила Лельку.

— Получше, чем было, но даже до среднего пока далеко.

— Женька знает, где ты?

— Нет. Я ему звонить не буду! И ты не смей!

— Ладно. Вечером навестим тебя! — пообещала Юля коротко, а Лелька позвонила Тоне.

— Вот такие мои дела! Ни за что ни про что снова в бляди загремела! Да хрен с ним — с мужиком, ребенка чуть не потеряла! Вот где было б обидно. Ты, когда ночевала у меня, свою губнушку забыла на столе…

— О чем ты, Лель? Дай мне Женькин телефон!

— Зачем?

— Нужно мне!

— Не надо, слышишь? Я не хочу навязываться и тащить в отцы. Так даже лучше. Сама себе хозяйка, да и разобраться нужно в собственной душе. А то ложусь с Женькой, а во сне люблю Сергея!

— Ты не первая и не последняя. У меня вон сколько козлов перебывало, а своего первого и в гробу стану помнить и любить. Хоть и зряшное дело, но ни сердцу, ни памяти не прикажешь. А вот отца ребенку сберечь надо. Сумела сохранить дитя, дай и отца! Иначе ты не мать!

— А сама что говорила о себе? Рожу от первого попавшегося! И выращу!

— Так ведь не попадаются. Уже три дня без клиентов сижу, никто не клеит. Скоро транда срастется наглухо. Сонька уже грозится меня выкинуть. Да еще обзывает грязно, обидно.

— Ладно, она и меня выбросила. Разве я о том пожалела? И ты не пропадешь, не тужи!

Тонька все ж узнала номер телефона Женьки. Не стала ожидать вечера и Юля. Подозвав водителя Ивана, пошепталась с ним и, продав пиво, заскочила в кабину, поехала с Иваном, стиснув зубы и кулаки. Туда же, с разницей в полчаса, прибыла Антонина. Из кабинета Евгения доносились грубая брань, крики, оскорбления. Несколько раз охрана заглядывала туда, но Евгений делал знак уйти и не мешать разговору.

— Ты козел! И засранец! Блевотина алкаша! Лысый прохвост! Приклеился к бабе, заделал ребенка, а теперь испугался собственного подвига и решил улизнуть в сторону? Хочешь спихнуть свою шкоду на другого и жить спокойно? Не выйдет! Все будут знать, что ты отец и подло обманул женщину! — орала Юлька.

— Дура безмозглая! Когда хотят обмануть — не расписываются!

— А ты, плешивый индюк, мерин престарелый, не обзывай бабу! Она всю твою вонючесть наизнанку вывернула верно. Чего ты тут хвост распустил? Да хошь знать, Серега звал с собой Лельку, она не согласилась, не поехала с ним. А ты ее за это так отблагодарил? — прищурилась Тонька зло.

— Настоящая жена не позволит говорить с собой на такую тему, выставит вон и больше никогда не откроет двери человеку, посмевшему посягнуть на покой семьи. Почему у меня нет запасных женщин? Хотя возможностей хватает. Почему она не боится терять?

— Она не переживает? Ах ты, паскудник! Лешачий катях! Огрызок от барушечьей манды, хер гнилой, чтоб у тебя через уши требуха просиралась! Дерьмо кикиморы! Да знаешь ты, отморозок, что Лелька еле выжила? После тебя лишь через три часа в больницу привезли. Чтоб ты сам до конца жизни ежами просирался! — кричала Юлька.

— А ты и впрямь гнилой мудак! Сам предложился бабе в семью! Передохнул, набрался сил, а теперь на новые приключения потянуло? Сволочь ты, Жень! Лелька к тебе с открытой душой! Я вот у нее позавчера ночевала, она только о тебе говорила, какой ты умный, добрый и заботливый. А на деле — хуже нашей бандерши!

— Что?! Что ты тут болтаешь? — Схватил Тоньку за шиворот и вытолкнул в коридор, сказав зло: — Ни сюда, ни домой ни шагу! Слышишь? Ноги с жопы вырву, в уши вставлю! Ишь разошлась, тварь!

Попытался выгнать Юльку с Иваном, но не тут-то было. Баба намертво вцепилась в стол. А применять силу было стыдно.

— Жень! Я как мужик мужику хочу сказать тебе. Зря хвост поднял на Лельку. Она путевая женщина. И о блядстве не помышляет. Таких враз видно. Эта о семье пеклась. Напрасно бабу обидел. Нам всем и без тебя нелегко. Как передышали тот день — не знаю! Как живы остались? А тут ты добавил. Вот и не выдержала баба, последняя капля наповал свалила. Нашел же, когда уйти! Да я б на месте твоей бабы уже никогда тебе не поверил! Обязательно проучил, наказал бы за это, — говорил Иван.

Глава 3. Несчастней мертвого

— Я ее знаю лучше вас. Вы даже удивитесь, узнав, где с Лелькой познакомились. Я, ни на что не глядя, расписался, помог открыть свое дело. И получил за доброе по самые…

— Ну знаем, в притоне познакомились. Мой сосед тоже оттуда жену привез. Теперь двое детей у них. Старшая дочка, ей шесть лет, так и говорит, что бандершей будет, а брата вышибалой возьмет. Ну и что? Пока маленькие — фантазируют. Но та малявка уже матери на пекарне помогает. До полуночи работает. А днем о легкой жизни мечтает, чтоб ночью выдержать опять. Вот и ругай ее, когда на словах одно, на деле другое. И мы, случается, как дети ведем себя. И тоже хотим из жизни сделать сказку. Да вот, блядь, никак не получается. Так и живем с голой жопой, голодным брюхом и пустыми карманами. Зато в сказках я — самый умный и богатый. Но не надо, чтоб все так жили. Тогда куска хлеба ни у кого не выпросишь. Хоть вы, хозяева наши, живите в согласии меж собой…

Женька глянул на Ивана, тот не улыбался. От нервного тика дергались глаза человека.

— Знаешь, о чем мечтаю? Чтобы у всех детей на земле были отцы и матери. Пусть они живут всегда семьями, вместе. Чтоб не находили малышей на чужих порогах, в коробках и ящиках, без родителей, без имени и тепла. Дети, едва родившись, тянутся руками вперед, просятся к сильному. А кто для него сильнее отца? Подумай сам. — Повернулся к Юльке и, взяв ее за руку, позвал тихо, как когда-то в приюте: — Пошли, сеструха!

Женька глянул в окно на двоих совершенно чужих друг другу людей. Они разломили пополам булку и ели, запивая водой из одной бутылки.

«Они бедны? Они в сотни раз богаче и счастливей меня», — не без зависти смотрел человек вслед отъезжавшей машине. И, поплотнее закрыв двери кабинета, позвонил жене:

— Лель, как ты? Получше? Ну слава Богу! Когда обещают отпустить? Не знаешь? А ты спроси. И заодно о лекарствах, какие понадобятся. Договорились? Береги себя и ребенка. Я тебе позвоню из дома вечером. А ты спроси врача, что тебе можно есть. Завтра с утра приеду. Ты уж прости меня! Дурак я заполошный. Видно, стареть стал быстро, расформировался! Ну ничего, обещаю себя держать в руках…

Лельку выписали домой лишь через две недели. Женька сам приехал за ней в больницу и, усадив рядом на сиденье, осторожно повел машину.

— Знаешь, просифонили мне мозги твои люди. Особо Тонька, да и Юлька не легче. Первую выкинул в коридор…

— Она мне звонила. Рассказала…

— Юлька появлялась?

— Нет. В ту палату нашу, сам знаешь, посторонних не пускают. Но по телефону общались.

— Представляю, как она меня забрызгала! Ох и незавидная доля у ее мужа. Эта язва любого так отделает, что самого себя ассенизатором считаешь и веришь, будто впрямь либо обосрался, или целый день общественные туалеты чистил.

— Да, язык у нее — сущая бритва…

— Кстати, тот ларек, о котором мы говорили, я уже купил и продавца подыскал. Бабу из бомжей.

— Зачем такую?

— Подходит. Спокойная, в торговле много лет проработала. Но подставили по солидарной ответственности, напарница подвела, подворовывала. У нее мужик пьяница, сын — в дурдоме. А жрать и ей хотелось. Получили за растрату по три года. У нашей все конфисковали. И жилье… Вернулась и враз в бомжи. Мне ее Толик предложил. Тот самый бомж, что у вас в пивбаре часто ошивается. Разговор при нем зашел у нас с Иваном, я и посетовал, мол, где бы нынче путевую бабу сыскать в ларек? Сначала Юлькиных сестричек Иван предложил. Я-то думал, что они и впрямь родные ей. Но куда там! Такие же, как Иван, все с одного приюта.

— И что с того? Даже хорошо, две сменщицы сразу.

— Во! И я так рассчитал. А Юлька как узнала, чем торговать станут, уперлась как ослица и заорала: «Не пущу! На паперти больше подадут, чем там заработают. В том ларьке одному продавцу делать нечего. Зачем у них время отнимать и от дела отрывать? Пусть на прежнем работают!»

Вот тут и подошел Толик. Присел и тихо так спросил: «А может, наша подойдет? Она не гордая. Согласится на любые условия, лишь бы взяли». Я поначалу удивился — как продавщица в бомжихах оказалась? Толик глянул искоса и ответил:

— Да мы на своей свалке можем университет открыть. У нас только на сегодня три академика, два профессора, а уж кандидатов наук, доцентов — хоть пруд пруди. Там тебе и медики, и педики, и энергетики, сельхозники и навозники, короче, весь недавний высший свет. Это ничего, что они немного обносились, заросли и похудели, зато внутренне изменились и окрепли. Познали жизнь с изнанки. Теперь они по-нашему, мы по-ихнему трекать научились. И наш академик, нынче он главный, смотрящий свалки, знаешь как собирает всех на тусовку? «Эй вы! Отморозки недоношенные, гниды портошные и лобковые, сучня подзаборная, налетчики и паскудники всех мастей! И вы, бывшая интеллигенция, черви во фраках огородных пугал, тащитесь сюда хавать!» Так что продавцов у нас как грязи в пруду — не переловить.

Ну и рассказал о той бабе. Она у нас теперь в домработницах. Присмотрись сама, — остановил машину у ворот. — Помни, эта женщина у нас проходит испытательный срок. Справится — возьмем в продавцы, а нет — пусть на себя пеняет. Загружай ее по полной программе.

Леля неслышно сняла в прихожей пальто и, войдя на кухню, увидела женщину. Та протирала полки в шкафчике и не услышала, когда вошла хозяйка.

— Здравствуйте, — сказала Лелька, у женщины от неожиданности выпала из рук тряпка. Она оглянулась, ответила тихо:

— Здравствуйте! — Смахнув прядь волос со лба, спросила: — Вы и есть Леля? Я вас примерно такой и представляла себе. Меня зовут Марией. Хозяин сюда взял, в домработницы. А когда ларек наладят, в продавцы отправит. Ну а пока тут подмогну. В доме всегда дел полно. И я не стану бездельничать, сгожусь.

Леля согласно кивнула, хотела пойти в комнату, но Мария остановила ее.

— Письмо пришло на ваше имя, потому хозяину не отдала, саму решила дождаться. — Достала из кармана измятый конверт.

Лелька прочла обратный адрес, дрогнули руки. От Сергея… Уже с Севера. Значит, все же улетел. Спрятала письмо, заслышав в коридоре шаги Евгения. Не хотела после случившегося делиться с ним новостями, поняла, что и он способен из любой мухи бегемота изобразить.

Мария быстро накрыла на- стол, сама села неслышно в уголке на кухне. Евгений взглядом спросил жену о домработнице, та лишь плечами пожала неопределенно, мол, поживем — увидим…

— Мария! — позвал Евгений женщину. — Леля пока слаба. Значит, поживете у нас. Поможете по дому. Ну и немного присмотритесь друг к другу. Леле ничего не давайте делать, врачи потребовали для нее постельный режим, это всегда не случайно…

— А ты опять уезжаешь? — вырвалось у жены.

— На часок отлучусь, — потрепал по плечу. И вскоре уехал.

— Мария, иди поешь, — спохватилась хозяйка, а сама пошла в спальню прочесть письмо.

Едва присела, зазвонил телефон — Юлька беспокоилась о Лелькином самочувствии. Рассказала, что в пивбаре полный порядок и ей волноваться не стоит. Выручку она передаст с Иваном. А вот посетители, особо новые русские, просят завести раков, мол, они к пиву идут отменно. И хотя ни Юлька, ни Иван никогда их не ели, все ж раков стоит привезти. Авось клиентов поприбавится. А купить их можно на базаре, они там всякий день…

— Леля, я на ужин все приготовила. В доме убрано. Можно пойду помоюсь? — спросила из-за двери Мария.

— Само собой. И отдохни, не изводи себя…

Когда женщина осталась одна, достала письмо.

…Лелька, родная моя, кажется, целая вечность прошла с момента нашей встречи. Как ты? Что нового в твоей жизни? Хоть изредка меня вспоминаешь? Я понимаю, что не стою того, но так хочется, чтобы ты иногда, хотя бы во сне, возвращалась в юность свою. Злишься? Не надо! Если б могла знать, сколько пережито и передумано за эти годы, давно простила бы и пожалела, но в том-то и беда, что не веришь особо мне. Я сам виноват в случившемся. Превратил собственную жизнь в сплошные мучения, и чем дальше от тебя, тем сильнее. Летит ли чайка над моей головой, всходит ли солнце, я с ними передаю привет тебе. Смеешься, скажешь, как это старомодно и скучно? Прости, может, я и назойлив, но нет другого шанса убедить тебя! Бог дал только одну жизнь, одну любовь. Я ничем не смог распорядиться верно. Может, мы еще увидимся в другой жизни, если не отвергнешь в ней меня… Сегодня ночью снова видел тебя во сне, и ты сказала, что любишь. Если б такое случилось не во сне, я отдал бы за тот миг все время жизни, какое отведено судьбой.

Лелька! Милая моя девочка! Завтра я ухожу на путину аж к Курильским островам. Мои письма будут приходить к тебе с большим опозданием или сразу по несколько. Ответь мне хоть иногда. Я не могу не писать тебе. Это уже потребностью стало. Пока живу — люблю и пишу. Когда меня не станет, не будет и писем…

Лелька спрятала конверт, задумалась и внезапно услышала:

— Чайку хотите? — Увидела Марию в дверях.

— Давай, Машенька, — согласилась мигом. — И себе налей! — вспомнила Леля, позвала за стол. Женщина села напротив. Лицо в морщинах, глаза усталые.

— Сколько лет тебе? — спросила хозяйка.

— Много! Уже сорок исполнилось. Старухой скоро буду! — Едва заметно улыбнулась: — Годы как дождь. Едва увидишь, забывать нужно, считать капли не успеешь, они что дни. Пока молоды, все вокруг красивым кажется. Да только красота умеет за горло брать, когда и не ждешь лиха. — Сделала глоток чаю.

— Мария, расскажи о себе что можно, — попросила Лелька, пытаясь отвлечь себя, забыть о Сережкином письме.

— Дочка у меня есть. Уже взрослая, красивая женщина. Как и ты, за новым русским замужем. Малыша недавно родила. Ему и полгода пока нет.

— А почему вы не вместе?

— Отказалась. Не признает. В том сама я виновата. Девочка моя хорошая. Дай ей Бог света в судьбу, — перекрестилась женщина.

— Какая хорошая, если выгнала родную мать? — возмутилась Лелька.

— Свекровь виновата, она ее с толку сбила. Та и поверила. А мужик мой оставил нас, когда дочка еще не родилась. Исчез из дома, как блудный кот. Ну а каково искать его, если живот выше носа? Да и с малым дитем из дому особо не отлучишься! Дочку надо накормить, искупать, прогулять — тут уж не до мужика. А он как сбежал, хоть бы раз копейкой помог. Ну а жить надо. Приехала ко мне из деревни бабка. Не моя, его мать, по-нашенски — свекруха! Она нам с самого начала жить не давала. Не ко двору им пришлась, приданого не имела. Вот и грызла, пока от нее в город не сбежали. А как муж ушел, она и появилась. В своей деревне не то с людьми, со всякой собакой перегавкалась. Когда она свое тряпье увозила из дома в город, люди крестились от радости, Бога благодарили, что спас село от стервы. А она к тому же ведьмой была.

Лелька, не выдержав, рассмеялась:

— Всех деревенских козлов закадрила бабка?

— Да мужиков к тому времени в деревне почти не осталось. Какие еще перхали, так совсем больные или древние. Их мужиками даже старухи не считали.

— А зачем ведьме бабья деревня?

— Затем, что колдунья средь чертей хахалей имела! Человечьи мужики ей без толку. Но в деревне не без умысла жила. У какой-нибудь девки красу отнимет, у другой — молодость, здоровье.

— Скажешь тоже! Вроде нормальная женщина, а в чепуху верила! — сморщилась Лелька.

— И я не враз! Тоже смеялась. Да на себе убедилась, когда меня за полгода старухой сделала, а сама павой ходить стала. Мужик от меня со страху ночью отскакивал. Я ему указала на его мать. Это еще в деревне было. Так она пригрозила, что отомстит мне. Но молодость не вернула. А когда переехала в город, она вроде поутихла. Я на продавца выучилась, пошла работать. Она с дочкой дома. Ну, как-то нужно своих кормить. Вот и устроилась на пекарне. На самой выпечке. Нам директор разрешал брать хлеб домой, по буханке на едока. Вот и я стала приносить своим по три каравая. Первый месяц прошел, второй, все шло нормально. Но на третий внезапный контроль грянул. Каждого, кто с хлебом шел, милиция как воров загребла. А директор только на словах разрешил хлеб брать, письменного распоряжения не имелось. Когда все на него указали, он отказался от своих слов. И все мы подумали, что начальник нас заложил, чтоб пресечь унос хлеба с работы. Но ведь мог он на словах запретить, и послушались бы, не брали б. А тут нас ворами назвали, с работы повыгоняли. Я пришла домой зареванная, а бабка радуется: «Прищемили тебе хвост? Не будешь средь мужиков хвостом крутить, а то ишь, как раздобрела!»

— О каких мужиках лопочешь? — спросила ее. Свекруха так едко заметила: «О тех, с кем на пекарне любишься! Сама говорила, что народ там культурный. Не только словом, взглядом не обидят. Такое неспроста. Слыхала я от ваших, как там работаете. На перерыве никого не сыщешь, кто на складе, кто в подсобке, другие в бытовках спариваются. Да так, что к концу смены лишь водой друг от дружки отрывают вас…»

Посмеялась я над ее бреднями, а она продолжила: «Не дам тебе с мужиками хороводничать и дочкой рисковать. Что как заразу словишь? Уволила тебя с хлебопекарни и с других мест уберу. Ищи работу, где, кроме тебя, никого не будет!» — «Бабка! Я тебя обратно в деревню выкину, — пообещала ей и спросила: — Зачем меня пасешь? Я с твоим сыном не живу, и ты здесь чужая! Убирайся вон!»

Она и ответила мне тогда: «Если кто и уйдет отсюда, так это ты! И не просто уйдешь, а насовсем расстанемся». — «Мы с тобой? Да хоть сейчас прощусь с великой радостью».

А она опять за свое: «Не порадуешься, умоешься слезами, никого из нас не увидишь, каждую минуту жизни станешь клясть». Короче, я не выдержала и обозвала старую по-всякому. Уж как она выдала мне, вспоминать не хочу…

— Стоп, Мария! Хватит о свекрови!

— Надоела? Прости!

— Она живая? — спросила Лелька.

— Куда уж столько? Давно умерла!

— Тем более. Нельзя плевать вслед мертвому.

— Эх, девка! Она поначалу жизнь мою исковеркала. Потому ни одного доброго слова для нее не осталось. Ведь находились порядочные люди, хотели замуж взять. Так она и здесь влезла, какой грязью облила! Вроде я дома пью без просыпа, и мужики меня в очередь всякий день тянут, оттого ее сын ушел из семьи и она тут лишь из-за внучки. Насплетничала, будто я у нее пенсию на пропой отнимаю. А сама никакой пенсии никогда не получала. В деревне жила — на хозяйстве. Только на себя работала. А и я в жизни своей не пила. И мужиков, кроме мужа, не знала. Но людям не докажешь. И ни к чему…

— Так ее нет, теперь кто мешает?

— В чем? Я всюду опоздала! Даже с дочкой. Она свекруху слушала. Ее головой жила. Когда поняла, уже все, опоздала. Меня за чужую растрату в зону забрали. А свекровь перед смертью дочке созналась во всем. Та писала, звала к себе, я не поехала.

— Почему?

— Предала она меня, отказалась в самый горький момент. Ни забыть, ни простить не могу. Да и что мне надо? Пока силы есть, сама себя продержу. А время придет, сама умру, без помощи. Не хочу быть обязанной никому и ни в чем! Предавшая однажды сумеет и во второй раз…

— А как отказалась она?

— На суде отреклась. Сказала, что я ею не занималась, мало бывала дома, только когда болела. Что я мало покупала ей игрушки и только плакала много. Часто ругалась с бабкой, а та единственная заботилась о ней. Я никого не хотела понять, и меня не любили, что жила в семье как чужая… Этого хватило.

— Вы хоть переписываетесь?

— Изредка. Она в другом городе, неподалеку. Но и в гости не хочу. С годами она все поняла, осмыслила. Свою свекровь имеет — прямую копию моей. Когда на своей шкуре испытала, теперь прощения запросила. А мне оно к чему? Прощением годы не воротишь и родню заново не поймешь…

— Мужа своего не встречала больше?

— Как же? Нынче склад сторожит. Пенсии не хватает. При двух сыновьях отдельно живет. Его с квартиры выгнали, когда жена его померла от рака. Он дачу подремонтировал и там дышит. Порой без хлеба неделями сидит.

— А его за что выбросили дети?

— Они не родные. Тут вон свои, и то… А с чужих какой спрос? Чуть не то слово — выметайся. Нынче такие детки, лучше их не иметь! — вздохнула женщина.

— Чего ж не помиритесь с мужем?

— А на что мне эта чума? Я без него в сто раз легче дышу. Он никуда не годный. Всю жизнь в сапожниках пробыл. Ну а в городе — не в деревне, теперь валенки прошить никто не понесет. Обувь иной стала, не по его рукам. Вот так-то и не стало спроса на кондовое. Пришлось в дворники идти. А и там машинами заменили. Они метут быстрей и лучше. Теперь вот в сторожах. Но хозяин недоволен. Говорит, что, если доски так же будут пропадать, заменит его другим мужиком. Оно и понятно. Убытка никто не потерпит.

— Мария, а чем торговал ваш магазин?

— Он отродясь продовольственный. И теперь тоже.

— Сколько получала?

— Тогда другие времена были, все имели оклад — семьдесят рублей. Мне полставки уборщицы платили.

— Но здесь сменщицы пока нет.

— И не надо! Сама, одна работать буду.

— А с жильем как?

— В самом ларьке. Сыщется угол на полу, и ладно. Постелю себе матрас, это ж не на голой земле. Не сдохну. И не такое перенесла.

Мария за разговором убирала в доме. Вымыла полы, вытерла пыль, почистила кафель на кухне. Работала она неспешно, но основательно. Сама находила себе дело и старалась не мешать Леле. Ту радовало трудолюбие Марии. Она ни минуты не сидела сложа руки. Вот опять за двери взялась — пятнышко увидела.

— Мария, а ты мужа любила?

— Родители велели за него выйти, я послушалась.

— А свой парень был, кого любила?

— Имелся. Он и не знал, что я по нем вздыхаю. Я ж три зимы тенью за ним ходила. Илюшка на гармошке здорово играл — так, что ноги сами в пляс шли. Ну, подморгнет, случалось, я краснею. Он хохочет и озорными глазами смотрит на меня. Даже жарко становилось. А Илюшка, едва веселье закончится, застегнет гармошку, закинет на плечо в нашем хороводе и не видит моих страданий. Ну, однажды осмелилась. Частушку спела. Вроде в шутку о своей любви сказала. Он проверить захотел и остановил возле калитки, позвал погулять. Мы с ним целых три месяца ворковали, до осени. Все кусты и стога нашими были. Сколько цветов он мне дарил! Все палисадники в деревне ощипал. Красивое было лето, да скоро закончилось. Осенью забрали в армию. А через месяц меня замуж выдали. Получил письмо от милого мой отец. Порвал его в клочья, ответил, что я замужем, мол, больше не тревожь. Семейной стала. Так и разлучили. Он после службы в деревне не появился никогда.

— Жаль, что так сложилось, — пожалела Лелька бабу.

— Потому не искала и не жалела о своем муже, когда ушел от меня. Занудливый, жадный он был. И все поучал, ругал, никогда не смеялся. Наверное, не умел. Честно говоря, ни разу о нем не пожалела, дышать стало легче. В доме будто солнце взошло. Но скоро погасло, когда свекруха появилась.

— Надо было выгнать!

— Греха боялась, потому терпела все.

…Лелька смотрела на женщину удивленно, не понимая, как можно выйти замуж по слову родителей, за нелюбимого. И у нее были суровые отец и мать, но их строгость знала пределы.

«Хотя чего это я так близко принимаю к сердцу ее судьбу? Мне тоже досталось от жизни на орехи. Но никому не жалуюсь, держусь как могу», — подумала Лелька. А вечером Евгений рассказал жене, что побывал сегодня в пивбаре:

— Вот тебе выручка за три дня. Я оставил Юльке на завтрашний день для разгона. Молодчина баба, разворотливая, деловая. Она уже раков заказала. И знаешь кому? Пацанам, какие недавно ваш пивбар грабили. Я слышал разговор, и как же они все торговались за каждую копейку. Целых два часа спорили, пока договорились. А теперь уговаривает на гамбургеры, мол, давай будем ими торговать тоже, хоть небольшой приварок, но будем иметь.

Я согласился купить им микроволновые печи для этой цели, ты же не обидишься, что без тебя распорядился?

— Конечно, правильно сделал. Единственная загвоздка — теснота! Где они все разместят? Ведь и холодильник нужен. А значит, зал станет меньше, — вздохнула Лелька.

На следующий день женщина решила сама сходить в пивбар, посмотреть, поговорить с людьми, обсудить все проблемы. Она пришла через полчаса после открытия и натолкнулась на очередь. Люди подталкивали друг друга, торопили, передние кричали:

— Ну, куда прете? Раки только сварились. Еще не продают их, успокойтесь, всем хватит!

Юлька выкладывала раков на большой поднос. Клала так, чтобы они быстрее остывали. У мужиков, стоявших в начале очереди, горели глаза. Им не терпелось. Они торопили продавщицу. Но та, привычная ко всему, не реагировала.

— У меня всего две руки. Не могу всех разом обслужить, наберитесь терпения, голубчики, — просила клиентов. И, поставив поднос с раками на прилавок, взялась наливать пиво.

Какое там — хватит всем! Раков разобрали мигом. Лишь половине очереди хватило. Остальные и не попробовали. Стояли сзади, возмущались, упрекали первых клиентов и продавщицу:

— Они чем лучше? Им все, а нам ничего? Так не пойдет, Юлька! Не умеешь делить на всех. В другой раз сами с этим справимся. Нельзя людей обижать! Пива везде хватает, а вот раков…

— Что верно, то правильно! Вон эти буржуи, новые русские, почти все скупили и жрут. А нам ни хрена! — скрипел из очереди старик, показывая всему свету орденские колодки на пиджаке.

— Ты, старик, чего шкворчишь? Раков захотелось? Купи пива, дадим тебе раков, — отозвался один из новых русских.

— А мне ваших подачек не надо, сам куплю. Я не нищий! — гордо задрал бороденку дедок.

— Братва, гляньте на эту плесень! У него, старого перца, еще полно сухого пороха!

— Не порох это, а сырой песок! Негоже мужику вот так обсираться из-за раков! Радовался б, что едят те, за кого воевал. А ты скандалишь ровно припадочный. Иль сдохнешь, если не достанется? Подумаешь, невидаль! Нынче им повезло, завтра тебе! — прищурился совсем седой коренастый человек.

— А почему я им уступать должен? Это они мне всяким днем обязаны за мое фронтовое! Тут же даже в очереди стою! Хотя все права имею.

— Ты что, пришибленный или один за всю Россию воевал? Да кто ты есть? Путевые мужики молчат о прошлом. Оно за нынешнее отдано! И не трепыхайся много. Живой стоишь. Не то на пиво, еще на раков имеешь, сетовать грех. А вот мои три сестры — вдовыми остались…

— Ты чё? Упрекаешь, что я выжил там? — взбеленился

дед.

— Кто ж попрекнет таким? Главное, что ты на войне душу и совесть посеял!

— Подлец! Погоди! Я тебе покажу, кто чего терял!

— Ничего мне не докажешь! И счеты сводить не стану. Не стоишь того, чтоб руки об тебя марал. Были у нас такие, как ты! Заградотрядовцы, вашу мать! Тогда в своих стреляли, а теперь наградами трясете. Средь них ни единой боевой, все, как одна, юбилейные. Ты хоть теперь не хвались, не все молчать будут, иной в рожу даст за твое прошлое!..

— Мужчины, успокойтесь, кому не хватило раков, имеется рыба! Не надо спорить. Слава Богу, что вы выжили в войну, кому-то отцами, дедами стали.

— Эх, Юлька! Сколько сирот на счету таких, как этот! Ему не то раков, дышать нельзя давать!

— Вот сейчас промеж глаз врежу! — Старик ухватил костыль, двинулся к говорившему, но Юлька остановила:

— Куда вы, дедунь? Возьмите свое пиво и садитесь за стол.

Старик взял бокал. Пил пиво давясь, торопливо. Свой плащ на все пуговки застегнул, до самого горла. Ни одной награды на виду не оставил. Ни малейшего внимания не обращал на очередь и не вслушивался в разговоры.

О чем-то о своем говорили новые русские.

— А кто убил Андрея?

— Да разве признаются? Подпись не оставили. Наверное, конкуренты.

— Скорее всего партнеры. Только свои могут вот так подсадить, под самый дых. Чужим он не открыл бы нараспашку двери. Этим поверил, не ждал беды…

— Андрюха со мной в Афгане был. Классный кореш, настоящий братан! Даже там мы выжили, домой вернулись, радовались, что среди своих живем. А свои хуже зверей! Андрей только на ноги встал, женился, сын появился у него…

— Не только Андрея, жену и годовалого сына тоже убили, — послышался дрогнувший голос.

— А может, из-за бабы?

— Да брось ты! Она его с Афгана верней собаки ждала. Это все знали. Не было за ней ничего!

— Сыскать бы! Своими руками урыл бы!

— Не заходись! Все равно сыщем киллера!

— Давайте помянем. — Появилась бутылка коньяка. Ни Юлька, ни Лелька не сказали ни слова, услышав предысторию.

Выпив свой бокал, вышел из пивбара ворчливый старик. Прошел молча мимо коренастого седого человека. Тот сидел, отвернувшись от всех, радовался солнечному утру, голубому небу, тишине. Он не спешил. Не торопясь пил пиво. Обслужив очередь, к нему подошла Юля, молча поставила на стол тарелку раков.

— Кто он? — спросила Лелька шепотом.

— Герой Советского Союза! В войну в партизанах был. В шестнадцать наградили… У него всю родню убили. Сам чудом жив остался. А в прошлом году опять беда достала. Его сын с однокурсниками картошку в колхозе убирал. Первым увидел противопехотную мину на транспортере. Накрыл ее собой, чтоб других не успела вырвать из жизни.

— А сам живой?

— Да что ты? Тут же разнесло. А вот отец один остался. Так боялись все за него… Но обошлось, передышал. А жена умерла… Не выдержала. На третий день следом за сыном…

Лелька смотрела на старика. Тот наблюдал за мальчонкой, игравшим с собакой. Мальчишка становился перед ней на четвереньки, мяукал и гавкал, целовал собачий нос, гладил и крутил попкой словно хвостом.

— Хороший парнишка растет, добрым мужиком станет, — сказал старик вполголоса.

В серую кучку сбились бомжи в углу. Один, самый шустрый, допивал остатки пива из бокалов, оставленных на столах. Вот он набрал полный стакан, передал своим, те пустили его по кругу в ожидании, когда уйдут новые русские, но те не спешили, расслабились. Вдруг у одного из них закричал истошной сиреной телефон, мужик выхватил его из кармана и, глянув на высветившийся номер звонившего, спросил глухо:

— Чего тебе? Приеду, когда освобожусь! Не доставай! Где я? Какое тебе дело? Не будешь ждать? Ну, лети, пташка, искать не стану, но и двери больше не открою! Завязывай с соплями, мне некогда, я занят…

В дверях внезапно появился сторож Николай. Поздоровавшись со всеми разом, подошел к Юльке с Лелькой:

— Как здоровье, девоньки? Хвосты пистолетом?

— Все спокойно, — улыбалась Юлька.

— А у меня хреново. Кто-то прямо из коридора дрова спер. Порубил я на вечер. Вышел, ан ни единого полешка. Вовсе люди стыд потеряли, — сокрушался старик.

— Не горюй, Николай, нарубим. И сыщем, кто украл у тебя готовые! — отозвались бомжи.

— Оно и так понятно, что соседские старухи их увели. Ну да ладно. У них сил и вовсе нет. А все ж до единой мои невесты — старые кикиморы. Вчера наперебой потчевали, одна блинами, вторая кашей, картохой с селедкой, а Дуняшка сырниками поделилась. Бог с ней — охапкой дров! Зато как улыбались мои голубушки отогретые. Они ж вовсе без тепла не могут. Всем его недостает теперь.

— А куда ж твои прохвостки мужиков подевали? На погосты сплавили иль в зоны, а може, к нам вытолкнули взашей? Жалеешь этих вонючек? — подал голос кто-то из бомжей.

Старика словно на раскаленный лом посадили. Он подскочил резво и напустился на мужиков с бранью:

— Воронье бесстыжее! Зверья свора! Да как смеете говнять старух, не видя их в глаза!

— Зачем они нам?

— Кто, кроме них, дрова спер?

— А чё вступаешься за плесень? Небось свели своих дедов в могилы, а сами живут?

— Глумные вы! Ихних мужиков еще молодыми война взяла. Вдовыми остались. Кому повезло дитенка родить, сами вырастили. Другие так и остались невестами погибших. Не вышли замуж, да и за кого? Воротились домой калеки. Сколько они пожили? За десяток лет почти все поумирали. Здоровых совсем мало с войны пришло. А мои соседки ждали своих, любимых. Им обещались ждать, и даже нынче, когда всем понятно, что ожидать уже некого, они помнят и продолжают любить.

— Дед! А не они к тебе свататься приходили? — напомнила Лелька.

— Две с десятка да две с другого барака. Остальные захаживают погреться, вечер скоротать, но без всякой грязи и черных мыслей.

— Ты им веришь? Во, еще один чудак! Да бабы, как кошки без хвоста, не живут без задней мысли. Кому другому расскажи, но не нам, — смеялись бомжи. — Средь нас каждого второго, так или иначе, бабы на улицу выдавили. Не веришь? Даже родных детей выгоняют без жалости. Вон Мишку взять хотя бы. Мать умерла у него. Отец мачеху привел. Та поначалу хорошей прикидывалась. Готовила, стирала. Так-то два года прошло. Но Мишка не смог чужую тетку мамкой звать. Не поверил, душа к ней не лежала. Искренности не было. Пацан все видел. А тут, как назло, отец его погиб на работе. Монтажником на стройке вкалывал, и все без страховки. Проносило как-то. Тут дождь… Он оступился и вниз головой, с девятого этажа. Ничего от мужика не осталось. Так мачеха даже сорокового дня не дождалась, выгнала мальчишку из квартиры. Тому деться некуда, к нам пришел, вернее, привели его. Он с моста хотел скинуться, ему не дали.

Перевел дух человек и продолжил:

— Рассказал он нам все. С десяток бомжей вызвались помочь Мишке. Хотели эту бабу из квартиры выкинуть. Да хрен там! Она зубами вцепилась в койку, и ни в какую. Дубасили ее по башке, по рукам, в коридор выкинули, она в крик, соседи милицию вызвали. Менты приехали, проверили, сын и мачеха прописаны в одной квартире. Велели жить тихо, не дергаясь. Пригрозили, мол, чуть чего, обоих за жопу. Ну, с год как-то выдержала змея. А потом стала хахалей водить. Мишка давай их гонять. Они его за ноги за руки и средь ночи через окно выбросили. Ну, третий этаж, жив остался. Но его в милиции слушать уже не стали. Мол, разбирайтесь сами. Ну, вернулся пацан из больницы, она ему в глаза: «Хочешь жить, линяй отсюда! Иначе живого на погосте зарою». Пацан не поверил. Думал, выпила мачеха лишку. И ночью закрылся в своей комнате, позвонил участковому, рассказал об угрозе мачехи, тот успокоил — мол, если б хотела такое утворить, не говорила б! Ты спи и ни о чем не думай. Тот и впрямь поверил. А ночью хахали погром устроили, кому первому ту бабу тянуть. Ну и махаться стали. Мишка от шума проснулся, успокоить хотел. А ему как вломили по башке, и отключился враз. Очнулся он и не поймет, где находится. Ни руками, ни ногами двинуть не может, голова не шевелится, вокруг темно и тесно, нечем дышать, а по телу непереносимая щекотка. Он орать стал.

— Куда ж это его определили?

— В могилу к отцу зарыли. Но тут сторож мимо проходил. Услышал какие-то звуки, навроде как покойники меж собой махаются, гробы поперепутали. Смотрит, а венки на могиле кверху ногами стоят. Хотел поправить их, почуял, как земля шевелится, и вызвал милицию. Ну, стали копать, увидели, что могила совсем недавно вскрывалась. Осторожно рыть стали и выволокли Мишку. Он весь связанный, в крови, в червях, уже задыхался. Привезли в горотдел, мачеху за жопу взяли, она на хахалей указала. Мол, они ее напоили и с пацаном сами все устроили. Нашли тех козлов! Короче, по пять лет всучили. Мишка мигом мачеху выписал. Так ее сестра на пацана охотиться стала. Три года… Но мы с ней разобрались сами, без ментов — отмудохали классно, она из дурдома до смерти не вылезет…

— А Мишка? Он где теперь? — спросил дед.

— В своей квартире дышит. Уже колледж закончил. Электронщиком стал. Хороший мужик получился. Одно плохо — ни единой девке не верит. И хотя взрослый, в бабью сторону не смотрит.

— Тут дураку понятно. Такая память до конца жизни в человеке останется.

— Все так, мужики! Но и серед нашего брата прохвостов и гадов полно! Нельзя потому про всех одинаково говорить и думать, — вставил свое слово дед Николай.

Бомжи, дождавшись ухода новых русских, облепили оставленный ими стол, допили пиво, съели оставшиеся баранки и, вытащив из пепельницы окурки, затянулись с наслаждением.

Пусть и не самый удачный у них сегодня день, но никто их не обозвал, не обидел, не унизил. Пусть голодно и холодно живется им сегодня, зато они свободны, вольны от всего.

— Нынче пусто, завтра густо! — засмеялся философ от бомжей.

— Не всякая сытость — в радость! — поддержал его другой.

Проходя мимо Сережкиного дома, увидели мужики гору пустых бутылок во дворе. Северяне пили. По своей бесшабашности, никто из них не подумал бы сдать бутылки. Зато бомжи мигом сообразили, до единственной подобрали и, сдав, купили хлеба — на всех, на целую ночь. Глядишь, завтра тоже где-нибудь повезет.

Иван, заглянув в пивбар, спросил женщин, куда ставить микроволновые печи, и, определив обе, обратился к Леле:

— Поговорить нужно…

— Давай! — подсела рядом.

— Только не обидься. Но молчать больше не могу. Вот ты тут почти каждый день бываешь, а ни хрена не видишь или не хочешь замечать.

— Ты о чем?

— Юлька вконец выматывается. Помощница ей нужна! Постоянная! Знаешь, какие очереди тут бывают? Легко ли ей одной успеть всюду? Бокалы, стаканы, тарелки помыть нужно, а и столы протереть, постирать тряпки. Юлька торговать должна не отвлекаясь.

— Она сама не хочет помощницу. И получает за все!

— Но ведь у нее семья! Приходит домой, с ног валится! Вдвоем с Яшкой пожрать не заставим. Долго ли так продержится? Пощадить ее надо!

— Пусть присмотрит человека. Кого укажет, того и возьмем. Ведь ей работать с ним. Обо всем договоримся. Ты прав, Ванюшка, нельзя загружать до бесконечности. У каждого свой предел имеется.

— Это вы про кого судачите? — подошел к ним старик сторож. И добавил улыбаясь: — А Яшка твому мальцу кроватку мастерит. Он ее, родимую, из самой сказки упер! До чего красивая! В кружевах резных, в ей лучшие сны будет видеть малыш.

— Эх, дед, ну зачем проболтался? Яшка просил не говорить заранее, у тебя же вода в жопе не держится! — посетовала Юлька хмуро.

— О хорошем чего скрытничать? Про плохое самому говорить неохота, — отозвался Николай.

— А что случилось? — насторожилась Леля.

— Ты рэкетиров помнишь, что на нас наехали? Так вот двоих менты уже выпустили. Они вчера заходили к нам.

Лелька мигом побледнела.

— Да не беспокойся. Они пива выпили и ушли тихо. Зачем, дед, человека пугаешь? — нахмурилась Юлия и сердито глянула на сторожа.

— Я ихние бельмы видел!

— Ну и что? Их если выпустили, то под подписку. А может, не те, похожие. В камуфляже мужики все похожи друг на друга. И эти тоже. Может, зря струхнули? — успокаивала Юлька, но по дрогнувшим рукам женщины Лелька поняла, что никому ничего не показалось.

Лелька присела покурить, подумать и вскоре подскочила:

— Есть выход! Слышь, Юль, завтра у тебя будет помощница, отменная чувиха! Ее хахаль в лягавых ходит. Но только днем. Вечером с крутыми тусуется. Ей не столько работа, сколько ширма нужна. Но стоит камуфляжникам увидеть эту чувиху тут, узнать, что пашет здесь, больше не появятся никогда, враз к ларьку интерес потеряют. Они с ментами сами разберутся.

— Может, стриптиз устроим за отдельную плату? — хохотал Иван.

— Если она согласится взять тебя в партнеры! — смеялась Лелька. Водитель покраснел до макушки:

— У меня данных нет. И рыло суконное. С таким только клиентов пугать, доводить до обмороков.

— Ну, это ей судить. Готовься завтра к показу и осмотру данных, — смеялись все громко и вдруг услышали:

— Люди! Помогите!

Иван выглянул из пивбара. В густеющих сумерках увидел человека, державшегося за стену. Он еле стоял на ногах. Руки слабели, ноги подкашивались. Иван завел его в пивбар, и все узнали участкового.

— Потерпи малость, голубчик наш, — смывала Юлька кровь с головы и с лица несчастного. Пыталась влить в рот хоть глоток охлажденного пива. Но участковый мотал головой, отказывался.

Лелька позвонила в милицию, в «неотложку». Ей стало страшно. Участковый не мог сидеть, он падал со стула, весь его мундир был в порезах, в крови и в грязи.

— Кто ж тебя достал, родимый? — спросила Юлька.

— Пацаны…

— Какие? Чьи? Наши?

— Я не знаю! — падала голова на плечо. Изо рта текла струйка крови.

— Скорее! Ему плохо! — торопила Лелька «неотложку».

— За что тебя обидели? — тормошила Юлька участкового. Тот на секунду открыл глаза, силился что-то сказать и никак не мог. — Тебе мстили?

— Да, — мотнул головой человек и упал на Юлькины руки.

— Скорее такси поймай, Иван! — закричала Лелька, но в эту минуту к пивбару с визгом и воем подлетела милицейская оперативка. Бережно взяв на руки участкового, уложили на носилки и тут же повезли в больницу. Лишь двое сотрудников еще долго осматривали следы происшедшего. Они появились здесь и утром. Что-то рассматривали, измеряли, фотографировали. Но никому ничего не говорили. Лишь спросили, видели ль здесь свору пацанов от десяти до тринадцати лет, все они жители многоэтажек. Они курили неподалеку — в строящемся доме.

— Нет, не видели. Те, каких знаем, ловят для нас раков. Им не до игр. Мы работаем с ними как с поставщиками. Этим не до хулиганства, — ответила Юлька уверенно.

Едва в пивбар вошли мальчишки, неся в ведрах раков, женщина, взяв за локоть Данилку, спросила хмуро:

— За что ж ты участкового так уделал, козел?

— Какого? Мы ночью с реки вернулись. Вона сколько наловили, промокли до мудей, даже жрать не стали, враз в отруб на койку. Хоть кого из моих спроси. А что случилось с ментом? — отвесил губу и уставился на Юльку невыспавшимися осоловелыми глазами.

— Избили его сильно. Не знаем, живой ли. Нового поставят — всем вам кранты! Жалеть не будет никого, покажет жизнь в козью сраку. Он знает, кто бил. Коли придет в сознание, всех назовет, — предупредила глухо.

— Мне бояться нечего. Им тоже! — указал на пацанов, добавив небрежно: — Нас на реке многие видели. Свидетелей полно.

— Участковый сам назовет, когда очухается. Но не при-ведись, если ты со своими гнидами к нему приложился.

— Ладно грозить! Раков берете или как? А то мы их другому бару загоним, — указал на ведра.

— Давай посчитаю! — быстро сбрасывала раков в таз Юлька. И, заплатив Данилке, попросила: — Постарайся побольше ловить. Твоя продукция у нас нарасхват.

— Сколько сможем и успеем, всех вам приносим. Даже сами не едим, некогда варить, а ты цепляешься хуже участкового, — бурчал Данил.

— За что и кто мог вот так уделать человека? — думала Лелька вслух. Но спросить следователя милиции и оперативника не решалась.

Данилка вместе с пацанами своей компании исправно приносил каждое утро раков и, получив за них деньги, тут же уходил из пивбара. О самочувствии участкового он ничего не знал. Лишь однажды ответил Юльке, что, если бы мент откинулся, о том сразу узнал бы город, такой слух не залежался бы в морге. Участковому посмертно перепала бы награда, и хоронили б с особыми почестями, как генерала.

— Коль того не случилось, дышит лягавый! — заявил Данилка, не сморгнув глазом.

С неделю в пивбаре обсуждали случившееся. Терялись в предположениях и догадках. Но толком узнать что-либо об участковом не удавалось, и постепенно к нему стал угасать интерес. Тем более что каждый был занят своими заботами. Вот так и в пивбаре жизнь шла своим чередом. Вскоре там появилась новая работница — Антонина. Ее выдернула из притона Лелька. Та уже не пользовалась спросом в бардаке, и у нее остался единственный хахаль, который по скудости зарплаты не мог взять девку на содержание. Работал он в милиции, на незавидной должности, где о подарках и взятках даже не мечтали. За многолетний труд ему иногда перепадали копеечные премии и почетные грамоты. Он не имел семьи, жил в однокомнатной квартире, мечтая хоть когда-нибудь под старость обзавестись хозяйкой. Женщин он любил, но еще с молодости побаивался их. Видел, как горели на них другие — лишались званий, уважения, нажитого, самому испытать такое не хотелось, а потому довольствовался временными связями. Он, как сотрудник милиции, нередко проверял соблюдение паспортного режима горожанами. Вот так он оказался и в притоне. Когда это было? Ох и красивая девка вышла к нему, назвалась Тоней, пригласила к себе в комнату. Отказаться не смог, так и застрял до утра. Через неделю снова появился. Тонька встретила его как старого знакомого, враз к себе увела, но не задерживала. Чуть потешились — проводила, сказав, что нужно зарабатывать, а одной любовью сыт не будешь.

Олег тогда обрадовался и огорчился. Его любят! Значит, он здесь не обычный клиент, а долгожданный. Ему рады. Но… Из бедности не может забрать бабу из бардака, а ведь Тонька обслуживала его бесплатно. Софья от своих щедрот угощала его, улыбаясь в глаза, морщась и матеря за спиной. Но Олег о том не знал и не переживал. Не имея чутья, он верил лишь увиденному.

Прошло время. Олег с Тоней привыкли друг к другу. Оно и немудрено. Виделись каждую неделю. Сколько ночей вместе провели… Антонина уже по шагам узнавала своего хахаля. Вначале подтрунивала, а потом жалеть стала. Незаметно для себя душой приросла к человеку. Узнав, что, кроме нее, у Олега нет других женщин, и вовсе потеплела. Несколько раз он приводил ее к себе домой. Антонина сморщилась от скромных размеров жилья, потом привыкла к «скворечнику» и в последнее время навещала своего вздыхателя без предупреждений. Тот оживал, хватал бабу в охапку, тащил на диван и радовался, что за свои утехи ему не приходится платить. Да потребуй баба деньги, он не прикоснулся бы к ней. Не то на плотские развлечения, на скромные обеды не хватало. Нищета заела окончательно. Олег понимал: будь деньги, он быстрее продвигался бы по службе, его перевели бы на более сытную работу. Но ни богатой родни, ни влиятельных знакомых он не имел. Даже знакомство и свою связь с Антониной скрывал от всех — стеснялся; много раз советовал любовнице уйти из притона.

— А куда денусь? Где буду жить?

— Ну, в общежитие устрою…

— Нет, туда я не пойду. Вот мне в содержанки предлагают. Но клиент староват. Есть еще один. Этот вариант — с переездом в другой город. Не знаю, но что-то надо решать, — сказала Тонька задумчиво, осознанно заставляя Олега стать решительнее.

— Тонь, мою женитьбу на тебе не поймут на работе, назовут чокнутым. И даже здороваться перестанут, — сказал нерешительно.

— А я и не собираюсь за тебя! С чего взял? Ты не престижный, не обеспечен. Твою должность вслух назвать стыдно, зарплату и подавно. Живешь в конуре, куда путевые не войдут, еще и обидятся, что посмели сюда пригласить. Сам из себя ты корявый, рожа суконная! Вот то ли дело Лелька вышла замуж! За богатого, красивого, умного, смелого! Он никого не побоялся, потому что не прихвостень, а предприниматель, бизнесмен. Над ним никто не шутит и не смеется. У него авторитет. И Лельку к делу пристроил. Вот это мужчина!

— Что делать, ему повезло. Но ведь даже для начала нужны деньги для оборота. А я где их возьму?

«Ну, те, что у меня есть, я могу дать лишь законному мужу, как Леля! С ним все обдумаю и решу, есть на примете двое хахалей. Надо подумать, кого из них лучше выбрать», — задумалась Антонина.

Олег тоже стал размышлять: «А и верно! Евгений на Лельке женился официально. И плевал на всех. Признали его жену. Она толковой оказалась. Что, если и мне рискнуть, терять нечего. В конце концов, в частную охрану устроюсь, больше буду получать, и баба под боком. Все ж эту я знаю. А то вон Голубев наш десять лет со своей жил. Припутала она его с соседкой, так из квартиры выкинула, имущество отсудила, и с работы чуть не помели. Эта молчать станет. Да может, и склеится у нас».

Предложил Тоне:

— А что, если и нам решиться?

Баба еле сдерживала радость, хлынувшую через край.

— Давай попробуем, — согласилась, не раздумывая долго.

А через неделю Антонина ушла из притона…

Олег привез ее на такси. Занес в квартиру вещи девки. И, отдав запасные ключи, сказал коротко:

— Приживайся, — а сам уехал на работу.

Почти месяц бегала девка за справками и анализами. Прописалась у Олега и, получив санкнижку, пришла на работу к Лельке в пивбар.

— Присмотрюсь, набью руку, сделаю для себя зарубки на память, а уж там мы с тобой решим, какое дело самим начать.

— Может, давай двухкомнатную квартиру приобретем? — хныкал Олег от нетерпения, но Тоня как отрубила:

— С этим успеется. Не горит…

Став законной женой, она резко изменилась. Вытряхнула Олега из замусоленного мундира, сорвала с него старое, замызганное белье, одела во все новое, модное, запретила курить дешевые сигареты и кормила мужа досыта и вкусно. От него уже не пахло селедкой и вареной картошкой. Тонька знала толк в еде. Теперь Олег не оглядывался на ливерную колбасу и куриные потроха. Перемены в человеке были скоро замечены. Олег слыл человеком скрытным всегда. Он и здесь не раскрыл причину внезапных перемен, а вскоре, может, по случайному совпадению, его повысили в звании, перевели на хорошую должность, пусть пока с небольшим, но повышением оклада.

Тонька ликовала. Первый шаг и успех…

Девка выкладывалась на работе. Она оказалась сообразительной, деловой и неутомимой. Уже к ее советам прислушивались в пивбаре.

— Лель, тебе скоро рожать. Заранее хочу посоветоваться! Что, если с весны до осени установим перед пивбаром столы выносные под зонтами? На европейский манер. Увеличим площадь и товарооборот. Посетителей прибавится. Да! Надо площадку оборудовать, сидячие и стоячие места, но все быстро окупится! — предложила подруге.

— Оно неплохо. Но и у нас время от времени происходит всякое. Пацаны участкового чуть не убили. А что им стоит нам навредить и ввести в убыток? Виновных не нашли и уже не сыщут. Опять же рэкет неизвестно как себя поведет.

— Это ты зря! Об участковом я слышала от своего. Когда к тебе устраивалась, он и рассказал мне. Парень тот живой, без серьезных последствий обошлось, хотя сотрясение мозга получил. Но вылечили. Теперь он в санатории лечится. Хотел уволиться, но его уговорили остаться и даже пообещали повысить в звании. Лечится он бесплатно, а после того в отпуск пойдет.

— А кто ж его отмудохал?

— Пацаны. Отмахали под штангу! Он их всех узнал и назвал имена и фамилии. А средь этих оказались двое генеральских родственников. Вот так оно! Пришли эти чины в палату к участковому. Следователь уже дело завел. И тут же закрыл. Договорилось начальство с Сашкой. Денег дали, квартиру для него нашли мигом. До того сколько лет стоял в очереди на жилье. Пока лечится — в ней ремонт закончат. Так-то и не знаешь, где потеряешь и где найдешь.

— Это уж не Данилка ль замешан? — спросила Лелька.

— Говорят, пацаны дурковатые.

— А за что испороли Сашку?

— Засветил ораву генералу. Сказал, что на анаше припутал всю кодлу. Ну, тот мигом за уши поймал, чуть не вырвал их вместе с желудком. А когда мудохал, проболтался, откуда узнал. Но вломил так, что старший пацан всю ночь в отрубе канал. И не простил участковому. Был уверен, будто размазал, да не получилось…

— Нам эти пацаны не страшны. Мы с ними работаем, и нам нет смысла вредить друг другу, — отозвалась Лелька и спросила: — Значит, участкового не только Данилка бил?

— Все! И не били, а убивали. С ножами набросились. Хорошо, что Саня тот — орешек крепкий. Другой на его месте давно б сдох.

— А твой как узнал?

— Все менты о том говорят. У каждого чешутся руки на Данилку. Но терпят, нельзя. А мой с Сашкой давно знаком, навещал в палате еще до генералов, когда хотели Данилку в изолятор взять. Уж там ему врубили б! Чище, чем они участковому… Но, как видишь, повезло болвану. Выгородили.

— Я думаю, эти нас не тронут…

— А рэкета не бойся. Я Олега предупрежу. Да и не сегодня зонты ставить будем. Подготовка нужна. Мне была важна сама идея и твое одобрение.

— Да чего тут сомневаться? Перед пивбаром можем десяток столиков поставить. Молодчага, Тонька!

— Слушай, Лель, ты знаешь, я у тебя ненадолго. Научусь и свое дело открою, — поделилась тихо.

— Давай! Только за что возьмешься?

— Пока смотрю, прикидываю, подсчитываю примерно, что во сколько обойдется.

— Как надумала?

— Вино и водку продавать от фирмы.

— Рискуешь. Такой товар здесь продавать опасно. Каждый раз трясти будут. Все, кому не лень!

— С другим дохода не получу.

— Ну смотри, решай сама.

Лелька еще не ушла в роддом, когда Антонина открыла свой ларек. В аккуратном модуле на витрине выстроились бутылки разных размеров, с яркими этикетками. Были и те, что стояли в коробках, обернутые целлофаном, фольгой, тканью. На одних этикетках всадники на конях куда-то мчались, на других — полуголые девки развесили сиськи до самого дна бутылок. Торговля у Антонины шла бойко. Случалось, иные, прихватив бутылку-другую, шли в пивбар. Осушив компанией вино иль водку, запивали сверху пивом. И, зажевывая гамбургеры вяленой рыбой, никак не могли понять — как орехи попали в сосиски, а кетчуп в пиво?

Все реже уходили клиенты из пивбара на твердых ногах. Чаще — выписывая вензеля и держась за стены. Случалось, падали у входа и не могли до глубокого вечера прийти в себя.

Случалось, тут валялись сразу по нескольку человек.

Сколько бы времени продолжалась эта веселуха, никто не знал. Но… Надо же было случиться такому, что перебравшего коньяку нового русского, вышедшего на свежий воздух, обоссал в потемках подслеповатый бомж. Ну и драка поднялась мигом.

Две оголтелые своры бросились друг на друга, рыча и матерясь. Кто кого крошил — не важно, выпускали пар. Горели кулаки, рвалась одежда, грохот мужиков, отлетавших к стенам ларьков. Подняв над головами человека, его с гулом бросили на землю. Другого в бока ногами долбили. Кто-то маленький и прыгучий вцепился в глотку здоровенному мужику, тот медведем-подранком орет. А за ларьком двое одному на спину уселись, «салазки» пытаются ему устроить.

Двое бомжей обшаривают под шумок дерущихся. Юлька давно бы вызвала милицию, но Тонька велела подождать. Лишь когда треснуло стекло в ларьке Антонины, она позвонила мужу. Тот мигом все устроил. Две машины подкатили. Всех драчунов сгребли. Бомжей через десяток минут отпустили. Новые русские оплатили и ущерб и штраф. Видно, здорово их тряхнули: уходя из горотдела, дали себе слово никогда не заходить в пивбар.

Лельку, ничего не знавшую о случившемся, отвез в роддом Евгений, а возвращаясь, свернул к пивбару. Драки уже не было, но не сошел испуг с лиц, да и на ступенях остались следы недавнего побоища. Когда узнал, что произошло, зашел к Антонине.

— Послушай, Тонь, ты не просто соседка, а и подруга моей жены. Все понимаю, но работать рядом нам нельзя, сама видишь. Пока головы целы, нужно разбегаться, иначе добром не кончится. Знаю, как давно вы дружите с Лелей, но не хочу ею рисковать. Вас по пьянке могут убить здесь, и никто не поможет, потому что сами виноваты.

— Меня муж защитит! — ответила Антонина.

— А мою? Она и сообщить не успеет.

— Жень! Здесь самое выгодное место для меня. В любом другом выручка будет много меньше, а нам тоже на ноги надо встать!

— Тонь! Я только что отвез жену в роддом. Не до переездов мне. К тому ж раньше вас здесь обосновались. Твоему Олегу что раз плюнуть организовать переезд. Для меня — проблема. Сыщи себе новое место! — просил соседку.

Та рассмеялась:

— Трусливый ты мужик, Евгений! Кому бы опасаться — так это мне! У тебя ни денег, ни товара на ночь не остается, как у меня! Работаешь под «крышей» милиции, и чего тебе бояться?

— Знаешь, мне не нужно вашей «крыши», свою голову имею на плечах. И если хоть немного считаешься с Лелей, послушай моего совета. Я не желаю лиха ни себе, ни вам.

Антонина ничего не ответила Евгению. На следующий день ее ларек увез Олег, не сказав, куда переезжает его Тоня. Ни «до свидания», ни «спасибо» никто не услышал. Словно приснились они тут, вот только в пивбар, что ни день, все новые комиссии и проверяющие стали приходить. Одни штрафуют, предписаниями заваливают, работать некогда. А контролеров с каждым днем прибавляется.

«Черт! Что за наваждение! Откуда они все на мою голову? Закрою этот пивбар к едреной матери! Сил больше нет. Штрафы перевесили доходы! И надо ж так, как нарочно, все в кучу! Как передышать?» — подумал Евгений и решил навестить своего давнего приятеля. Когда-то неразлучными были. А годы и заботы, семьи и жены все же сделали свое. Реже стали видеться, потом лишь перезванивались, на встречи не хватало времени. И вот теперь, оставшись совсем один в доме, вспомнил, взгрустнул и, позвонив, что хочет прийти, отправился в гости.

Дверь открыл сам хозяин, улыбался приветливо, обнял как брата. Пригласил на кухню, где можно было курить сколько хочешь, не оглядываясь на жену и детей. Хозяйка мигом накрыла на стол и, чтобы не мешать мужчинам, вскоре ушла к детям.

— Знаешь, Леля вот-вот родить должна. Хоть бы все обошлось благополучно. В последнее время жутко не везет нам. Сплошные неприятности сыплются. И что откуда — не пойму, — развел руками Евгений. Он рассказал, поделился бедами, и Федор Афанасьевич сказал ему:

— Слушай, Жень, здесь не обходится без фискала. Кто-то хорошо осведомленный постоянно капает на тебя повсюду. Подумай, кто это может быть? Кому сие выгодно?

И вот тогда Евгений вспомнил об Антонине и Олеге. Рассказал все без утайки.

— Теперь понятны мотивы и причины. Вас хотят, грубо говоря, выпереть под задницу с того места, где торгуете. Но поверь, у этой пары арсенал воздействия на вас очень богатый и далеко не исчерпан. Знаю тебя! Их методами действовать ты не станешь, а остановить паскудников надо, и как можно скорее! Но что им противопоставить?

— Я и не знаю! — признался Евгений.

— И мне ни одна светлая мысль в голову не приходит.

— Дай позвоню в роддом! Может, я уже отец? — достает телефон Женька. — Родила? Полчаса назад? А кто? Сын?! Вот это да! И вес, и рост хорошие! Как жена? Завтра можно навестить? Ну, спасибо, дорогая! — выключил телефон. — У меня сын!

— Поздравляю! — ответил коротко Федор Афанасьевич и спросил: — Скажи, а на кого оформлен их ларек?

— По-моему, на Олега.

— Вот как? Ну что ж! Это меняет дело. Тогда и я могу к ним с проверкой заявиться. Откуда у него такие деньги? Да и не имеет права по своей должности заниматься коммерцией и тем более продажей спиртного…

Мужчины поговорили еще с полчаса. Женя, глянув на часы, заторопился домой, нужно было подготовиться к завтрашнему дню, а Федор Афанасьевич, сделав несколько звонков, лег спать успокоенный.

Евгений, придя домой, решил навести хотя бы беглый порядок. Жена собиралась в роддом наспех. И всюду на стульях, креслах и диване валялась ее одежда. Он прибирал ее в гардероб. Вот так и халат хотел повесить, но из него выпало письмо. Евгений удивился, поднял, прочел обратный адрес, и сразу пропало желание убирать дом: «Вот стерва! Рожать пошла, а с хахалем не завязала! Все еще связь держит. Ишь как его разобрало! Ты любишь ее, а где раньше был, когда она беременной осталась? Эх ты, мужчина! Бабу проверяют до беременности. Когда заделал ребенка, уже о семье заботиться надо, помогать. А ты армией прикрылся. Матери обязан был сказать. Что ж на девчонку взвесил непосильное? Интересно, ответила ему или нет? Вряд ли! Судя по письму, не похоже. Да и зачем он ей? Но почему письмо бережет? Все еще дорог этот Сергей? Но если б хотела, уехала б с ним. А вот осталась! Не решилась еще раз испытывать судьбу. Ребенок, как ни крути, мой, это точно. Лелька не станет лишать его отца. Ну а я понаблюдаю. Сам буду заглядывать в почтовый ящик. Бабе ничего пока говорить не стану. Странно, что промолчала об этом письме. Интересно, написала она ему, что ждет ребенка? Но ведь Сергей своего не захотел растить, где-то за границей живет, куда уж ему чужой? А и мне жену упрекнуть не в чем. Забыла сказать о письме. Но ведь не прятала его, на виду держала! Зачем буду ее беспокоить, тем более теперь, когда она вот-вот станет кормящей матерью? Поживем — увидим, чего он добьется своими письмами? Во всяком случае, покуда мне опасаться нечего», — решил для себя Евгений и, положив письмо в карман, повесил халат в гардероб, а утром отправился навестить Лельку.

Перед роддомом заехал в пивбар, знал — жена обязательно поинтересуется, как там дела, как у Марии. Справляется ли новенькая.

У пивбара, как всегда утром, толчея. Народу столько, что к прилавку не пробиться. Мужики пьют пиво, лечат головы. Им не до баранок с орешками. И только новые русские заказывают рыбу, ждут, когда пацаны принесут раков. Вот и мальчишки показались. Все четверо, только Данилки нет с ними.

— Куда делся ваш босс? — спрашивает самого младшего из пацанов — золотушного, хилого.

— Он больше не придет. Дядька ему запретил. Оттыздили его так, что не встает. А теперь документы собирают и увезут учиться.

— Куда?

— В спецназ! Так и сказали, что только там Данилки нужны, средь нормальных места нету. И нас туда сунут, когда подрастем. — Шмыгнул носом, опустил плечи.

— За что такая немилость?

— На участковом попухли. Он выболтал Данилкиному дядьке про все. Тот на Даниле оторвался так, что ничему не рады. Обещал и нам уши вырвать — в жопу вставить. Мы теперь к Данилке не ходим, боимся засветиться. А то и нам влетит. А кому охота огрести по первое число?

— Зачем вы участкового трамбовали? — спросил Женька мальчишку.

— За дело! Не без вины. Не будет свой нос в чужую жопу совать. Много знал, вот и схлопотал! Ладно, дядь Жень, пойду к своим, не то обожмут на выручке! — Мальчишка побежал к своим приятелям. Те уже пересчитали раков, следили за Юлькиными руками, вместе с бабой считали деньги.

— Завтра вас ждать? — спросила пацанов.

— Конечно! Куда ж мы денемся? — выскочили, едва получив деньги.

— Как у тебя, Юль? — протиснулся ближе к бабе.

— Зайди к дяде Коле. Мне, сам видишь, некогда. Пусть он расскажет…

Старик сторож топил печь, грея у огня озябшие за ночь ноги, спину, плечи.

— Как дела, гвардия? — подал руку деду. Тот улыбнулся, пригласил присесть, налил гостю чаю.

— Мужика вчера словил возле ларька. К замку приноровился, «гусиной лапой» мылился сковырнуть. Я его и прихватил. Долбанул по шее, он и слетел ко мне в ноги. Пока валялся, я его всего связал, а когда очухался, допросил по строгости. Он из тюремщиков. Его на волю выпустили и не определили никуда, ни с жильем, ни с заработком. А человеку жрать охота. Думал на хлеб взять и убежать. Но я помешал. Развязал его, привел к себе, накормил чем было. Он ел, а с глаз слезы. То от голодухи, по себе помню. Когда поел, дров нарубил много, воды принес, умылся. Так-то и разговорились мы с им. Ох и страшная судьба у мужика. Ни угла, ни куска, никого, где дух перевести можно. Единые беды, на них спит или укрывается.

— Ты его отпустил?

— Конечно. А что с им делать, зассы блоха мои глаза! Кормить его — сил маловато у меня. Сдать в милицию — совесть не дозволила. Поделился с ним, что было, и все на том. Ну уж очень просил помочь ему с работой и углом. Я ему сказал в ответ: «Разве похож я на начальника? Сам бедую день ко дню. Куда уж чужого согреть, сам не краше упокойников». Пошел он в город попытаться на кусок хлеба заработать. Сказал, если ему повезет, обязательно придет и поделится.

— Смотри сам. Только ждешь его напрасно и отпустил зря. В милицию стоило сдать. Тот, кто с «гусиной лапой» лез в ларек ради своего пуза, делиться не умеет и на доброе не способен. Это не я, сама жизнь доказала, — не согласился Евгений.

В это время открылась дверь, и в комнатуху вошел хмурый обросший человек. В руках он держал сумки с харчами:

— Вот, дед, я обещал и пришел. Повезло мне сегодня. Туалеты на оптовом рынке чистил. И заплатили сразу. Через неделю просили снова зайти. Сказали, что городские мужики такой работой брезгуют. Ну а я не гордый. Все смогу, что велят, лишь бы не упасть и на ногах удержаться.

— Ты, милок, сапоги в коридоре оставь да руки помой, — ответил сторож.

Когда тот вышел, дед сказал Евгению тихо:

— Вот он и есть — сам, своей персоной. Ну мог бы ты его ментам отдать? Иль совестно стало б? Ты погоди, поговори с ним, сдается, договоритесь об чем-нибудь…

Мужик тщательно вымыл руки, умылся, снял пиджак и после этого взялся выгружать из сумок продукты.

— Ты, дед, не суди меня строго. Взял то, что по карману мне. Зато это наше с тобой — заработанное. Тут дня на три хватит. Дальше Тоже поищу заработок. Мне люди подсказали, что в городе сортиров полно и, коль я возьмусь за это, без приработка не останусь. А и конкурентов у меня не будет. Ни у кого из зубов не вырву. Все только спасибо скажут.

— То ты верно подметил. Эта работа завистной не слывет, — согласился сторож.

Евгений, оглядев обоих, решил, что вмешиваться в их отношения ему не стоит, предупредил старика, что к вечеру заглянет к нему, заспешил по своим делам.

— Женя! Жень! — окликнула его с порога Юлия и, подбежав, сказала: — Только что уехала Антонина, вся в слезах и соплях. У ее Олега большая неприятность. Его взяли за жабры! Кто-то заложил. И теперь крышка всему. Спрашивала, где Леля. Хочет ей свой ларек толкнуть срочно. Я ответила, что хозяйка в роддоме. Она тебя искать помчалась.

— Мне не до нее! — отмахнулся человек и поехал от пивбара не оглядываясь.

— Вот же растяпа! Забыла сказать, что Ванюшка заболел, простыл, а заменить его некем, — посетовала Юлька, увидев сторожа. Тот, подумав, сказал:

— С грузчиком тебе подмогну. А вот пиво привезти не получится.

— Пива на заявку привезут сколько хочешь. Ну а с разгрузкой как быть? Мы с тобой вдвоем не справимся!

— Заказывай! Помощник будет, — пообещал старик усмехаясь…

…Вечером, когда Евгений, возвращаясь из больницы, свернул к пивбару, там уже все было тихо. Юля домывала полы, старик расставлял столы и стулья на свои места, Степан бегом выносил грязную воду из-под Юлькиных рук, шутил и смеялся, помогал бабе мыть бокалы и тарелки, стаканы и пепельницы. Юлька, постирав тряпки и полотенца, повесила их сушиться, сама села передохнуть.

— Сними-ка фартук! Дай сполосну! — спохватилась Мария, закрывшая свой ларек. Она пришла навестить Юльку, рассказать, как прошел у нее день, заодно отдать выручку.

— Степ! Скажи, за что ты в зоне отбывал? — спросила Юлька несостоявшегося вора. У Марии глаза округлились от удивления. Она невольно отшатнулась. Женщина смотрела на мужика, боясь одного — что тот закоренелый вор, который сможет подвести под срок любого.

— Не трясись, бабы! Я не вор и не убийца. Нет крови на моих руках. Я охотник на зверей. Но не на людей. И понятное дело, имел в сарае петли и капканы даже на медведя. Собаки были хорошие — лайки. Они помогали мне промышлять. Все было нормально. Жили мы с женой и дочкой тихо и спокойно, пока к нам не переехала теща. Она, зараза, скольких мужей и сожителей пережила, одному Богу ведомо. Что ни год, у нее новый мужик. Хоть сама лахудра, слова доброго не стоит. Против нее кикимора — красная девица. Глянув на мою тещу, даже черти научились человечьим матом крыть, лесные лешачки, завидев ее, исподнее теряли с перепугу. А она, козья хварья, первой красавицей себя считала. И дочку свою, мою бабу, против меня настраивала. Вроде я, рыло суконное, недостоин ее, что лучше б она присмотрела себе другого, а меня бросила. Ну, жена отмахивалась, не слушала. Тогда теща решила с другого боку бабу взять…

— А зачем? Какая ей от того выгода? — не поверила Юлька.

— Я и сам того не понимал. А жена тем более. Одно меня удивляло — как только жена с дочкой отлучатся куда-нибудь, теща ко мне пристает, по натуре, как девка заигрывает. То промеж ног меня дернет, то своей задницей иль грудями к стенке прижмет. Ну, я отталкивал и высмеивал, жене не говорил, не хотел скандалов. А ее мое равнодушие бесить стало. Кстати, все мужики, какие с ней жили, были много моложе тещи. Ну вот и высмеял я маманю на свою голову, она и сказала: «Да разве ты мужик? Какая дура моя дочь! Зачем она теряет годы и молодость? Такой, как ты, никому не нужен. Другие вон как дружно живут. И тещу не обижают, и жене хватает. А ты кто есть? Не место тебе в нашей семье! Уходи сам, иначе я о том позабочусь…»

— Чушь какая-то! — не поверила Юлька.

— Я тоже никогда о таком не слыхал, — признался Степан и развел руками, продолжив: — Однажды собираюсь на охоту, жена в крик: «Никуда не пойдешь, оставайся дома, знаю твою охоту! Небось два шага в сторону от дома — и по бабам побежал? Все мужики с женами выходные вместе проводят, только я тебя все время жду. Да и с охоты всегда приходишь с пустыми руками. На что время убиваешь, на любовниц?»

Ну, спорили долго. Поругались. Теща, слыша наш скандал, Наполеоном заходила по квартире. Враз стало понятно, кто зачинщик. Главное, и возразить жене нечего, на тупом упрямстве спорила. А я переживаю от того, что петли и капканы поставлены, добычу собрать надо, чтоб не пропала. И тогда я предложил: «Значит, ты мне не веришь? Пошли вместе». — «Еще чего?» — вспыхнула жена, и я предложил: «Ладно! Пусть теща со мной идет. Ей все равно дома делать не хрен!» Теща мигом собралась. А ведь я пошутил. Но какие шутки, она стояла рядом уже собранная. Глянул я и чуть не взвыл. Но деваться некуда. Иду и думаю: как мне эту кикимору проучить так, чтобы она от меня навсегда отцепилась? Как ее напугать до смерти? Пока я выпустил из сарая всех собак, уже десятки вариантов в башке прокрутил. И все ни к черту. Хотя на охоте ничего предвидеть нельзя.

А дело осенью. Самая хорошая пора, — вспоминал Степа. — Уж и не помню, как вошли в чертоломины. Я, честно говоря, о теще забыл. Такое в тайге со многими мужиками случается. Иду, оглядываю капканы и петли, стараюсь не шуметь. Ружье наперевес взял…

— А у тещи было чем защищаться? — спросила Юля.

— Она сама двустволка! Да и что дам, когда одно охотничье имелось? Сама вызвалась, набилась, сама пусть и защищается.

— Так ты ее там урыл в чащобе? — торопила Юлька.

— Она сама с десяток мужиков загробила. Куда уж мне? Я и глазом не успел моргнуть. Не увидел, как она в берлогу угодила. Провалилась, ровно сквозь землю. А медведица только завалилась в лежку. Тут же теща на нее свалилась, как говно на голову. Но медведь — зверь гордый, он не зять. Не потерпит, как я, чужого под боком. Ну и конец теще пришел.

— А ты при чем?

— Следователь сказал, что я специально, с умыслом привел туда женщину, не мог не знать о берлоге, ведь местность мне была знакома. Я и не отказывался, но медведи не зря зовутся хозяевами тайги. И эта не пришла ко мне за разрешением на прописку. Выкопала, устроила берлогу, где ей понравилось, и забила на всех. Три капкана стояли неподалеку, она ни в один не попала. А и тещу силой не тащил. Она по пути корзину грибов набрала. И говорила, что все ж не с пустыми руками домой воротимся. Да и мне повезло. Заяц и лиса попали в петли. И вел я кикимору к своей землянке, чтоб передохнуть. До нее не больше километра оставалось. Но кто виноват, что бабы никогда не ходят по тайге следом за мужиками, всегда ищут свой путь и находят его… Так и здесь. Но жена мне не поверила. Она рассказала следователю о своих подозрениях и наших отношениях с тещей…

— Они были обязаны проверить место происшествия и тогда делать вывод, — сказала Мария.

Степан рассмеялся:

— Баба! Ты что? С елки дербалызнулась? Что проверять, берлогу? Следователю? Там такая мамочка пристроилась, что она одна со всей прокуратурой управилась бы шутя. Меня не спрашивали, подходил я к берлоге или нет, пытался ли спасти тещу, убежден ли, что она погибла. Эти вопросы были бы наивны. Лесник, на чьем участке все случилось, сказал, что берлога появилась в этом году, а из нее доносится запах тухлятины. Что окончательную кровлю медведица делает до снега и определить, что впереди берлога, может только лесник. Обычные охотники замечают их по дыхалке, дырке в кровле, которую зверь для воздуха оставляет. Она в снегу хорошо видна. Из нее пар идет зимой. Но… Никакие доводы не помогли. Судья сама была тещей, причем дважды…

— Бедный мужик! — пожалела Мария.

— А жена ждет тебя? — спросила Юлька.

— Кой хрен! Давно за другого вышла.

— Сколько ж за тещу дали?

— За нее три года. А вот если б медведицу завалил, получил бы пять лет…

— Не бреши! Что ж, наша жизнь дешевле звериной? — возмутилась Юлька.

— Ты ж пойми, чтоб дать за тещу пять лет, потребовались бы доказательства умысла или насилия, а где их добудешь? Кто рискнет стать вторым непрошеным гостем у медведицы? А вот за промысел медведя без лицензии получил бы пять лет, как браконьер!

— А почему весной, когда медведица вышла из берлоги, ту не обследовали? Заодно и тещу похоронили б? — встряла Мария.

— Кому это нужно? Жена за мать отомстила. Мне она так и не поверила. Да что там я? Сколько невиновных отбывают сроки в зонах ни за что! Каждый третий! И ничего не докажешь. Кому-то выгодно иметь дармовую рабочую силу. Ладно я! А когда малолетки сидят или дряхлые старики? Послушаешь, за что осуждены, и всякое уважение пропадает к этим органам правосудия! Уж пора бы их Фемиде открыть глаза, чтоб увидела, какое беззаконие и беспредел царят вокруг.

— Вот это верно! — эхом отозвалась Мария.

— Знаете, куда я только не писал, ко всем обращался. Вникните, помогите! Никто не услышал. Вот там, на зоне, люди лучше и теплее. Они не разучились слушать, сочувствовать, сострадать. На воле за то платить надо!

— А разве мы с тебя деньги взяли? — разозлилась Юлька.

— Я тебе помог. Пусть самую малость, но заработал твое внимание. А приди сам по себе? Послала б меня, да еще дверным запором погнала б! Разве я не прав? Вот только дядя Коля… Пожалел, пощадил и понял. Но таких мало. С небитой задницей больную душу не понять…

— Но ведь ты тоже не захотел понять тещу! — хихикнула Юлька в кулак.

— Чего ж хохочешь над моей бедой? Вот и жена мне не поверила. Но и ее судьба достанет, проучит за все разом. А то вон как заторопилась! Меня еще не осудили, она уже развод оформила. И мою дочь перевела на чужую фамилию. Да разве она простит мать, когда вырастет?

— Кто ей правду скажет? Кому охота лезть в чужие дела?

— Юля! Укороти язык! Давно ль сама была унижена? С какой радости так зазналась? А ну спрячь гонор! — прервал бабу Евгений и продолжил: — У нас с Лелей сын родился, я вам говорил уже? Пусть и вам хоть немного легче станет, завтрашний день у всех выходной. Мария, ты единственная поможешь мне подготовить дом к возвращению моих.

— Хорошо, спасибо, — отозвалась женщина, радуясь, что предстоящую ночь проведет в тепле человечьего жилья.

Едва Мария села в машину, к пивбару подъехала Антонина, подошла к Евгению:

— Наконец-то нашла тебя! Уже и дома, и на работе искала, нигде нет. А ты мне так нужен! — Взяла за локоть и предложила: — Пошли поговорим…

— Ну что еще у тебя? — нахмурился Евгений.

— Предложение есть. Давай вместе работать в нашем ларьке. И все пополам — затраты и доходы. У нас, сам знаешь, оборот хороший, только успевай подвозить товар. Покупатели — в очередь! Но одна проблема есть. Нет у нас транспорта и грузчиков, нет и водителя. А без них, как без рук, не обойтись. Купить машину — дорого, даже «бычок» стоит и стоит. Да и водителя нет. Олег не сумеет успеть всюду. Сам знаешь, где он работает. Каждый раз не будет отпрашиваться. Мне тоже без сменщицы тяжело. Все ж я баба! Рвусь на части, а толку нет. Олег уже орет на меня, мол, отстань со своим ларьком, не буду даже заходить в твой киоск! У него на работе неприятности. Вот и отрывается на мне, — пустила слезу Тонька и сказала тихо: — Черт с ним, с Олегом! И без него справимся, верно, Жень?

— Тут уж без него никак, он хозяин!

— А мы на тебя ларек оформим как на хозяина.

— Зачем?

— Олег не хочет им заниматься.

— Сегодня так, завтра иначе. Нет, я на это не пойду. Он твой муж, сами разбирайтесь в своих делах, меня не впутывайте. Тем более теперь, когда Леля родила, ни желания, ни времени не стало заниматься всем этим. Не до того. Ищи другого партнера, — встал Евгений.

— Хотя бы модуль на себя оформи!

— Нашла дурака. Своего подставь пешкой!

— Жень, ну хоть подскажи! Олега из-за того ларька уже достали! — канючила Антонина.

— Тем более! Своего за уши вытаскиваешь, а меня с макушкой утопить хочешь? А я несогласный!

— Жень! Ты ж не работаешь в органах!

— И никаких дел иметь с ними не хочу.

— Ну подскажи!

— Ты, Тоня, меня знаешь! Ни друзей, ни знакомых своих я не подводил, не засвечивал и не толкал в беду. Не путай меня с собой и Олегом. Не способен я на пакости, не уговаривай, не получится. — Сел в машину и через мгновение исчез из виду.

Тоньку словно прорвало: «Вот кому валит! Само счастье этим в руки! Теперь даже ребенок у них есть! Я же, как дура, вышла замуж за вонючего легашонка! За голожопого полудурка! Он ни меня, ни себя не защитит, пасть свою отворить боится, только пить да жрать умеет, дерьмо недоумка!»

Всплакнула баба и решила поговорить с самой Лелькой. Но та не подошла к телефону.

«Видно, домой собирается, позвоню ей попозже, — успокоила себя Антонина. — Она мне поможет, не бросит, не оставит, уговорит Женьку. Мы всегда друг дружку из беды вытаскивали. — И, немного подумав, решилась навестить приятельницу, не откладывать разговор в долгий ящик. — Стану первой поздравляющей. Не много таких будет у нее, — ухмыльнулась догадливо. — Все хахали, кто с ней был, теперь не оглянутся на Лельку, совсем испортилась баба. Оно и понятно, роды никого не красят. Постарела, раздалась, стала как бочка. Настоящая бабища. Нет, я такое не хочу. Спешить с дитем не стану. Испортится фигура, все лицо покроется морщинами, исчезнет легкость движений, и, считай, все пропало. Даже недоносок Олег сбежит от меня, не захочет жить с огрубевшей и обабившейся. А и кому в радость дышать вонючими пеленками, жить в постоянном крике, недосыпать ночами ради засранца, от которого неизвестно чего ждать, покуда вырастет… Это еще ладно, когда старики рядом, можно им спихнуть на время, а если их нет? Хотя нынешние родители не дураки, не горят желанием растить внуков, сами хотят отдохнуть. Мол, мы вас вырастили без посторонней помощи, и вы своих детей поднимайте. У нас здоровья нет, самих ноги еле носят».

«Нет бы нас досмотреть в благодарность за все, так обузу приволокли, убирайтесь вместе со своими сопляками!» — слышала Антонина не раз. Ее эти слова не касались. Они относились к другим, но отзывались болью и в ее душе…

Антонина жила в семье многодетной и жадной до всего. Работать здесь умели все с самого раннего возраста. Иначе было б тяжко. Потому не только в сарае, а и в избе мычало, хрюкало и пищало на все голоса. В доме никто ни одной минуты не сидел без дела. Даже зимой, когда не только огороды, а и саму избу заносило снегом по самую крышу, бабы и девки что-то пряли, вязали, шили. Старухи толклись у печи, варили, жарили, пекли.

Не сидели без дела и мужики. Одни ехали в город торговать на базаре всем, что дало в избытке хозяйство. Другие дома управлялись. Рубили дрова, носили воду, кормили скотину, чистили в сарае, отбрасывали снег от дома, ездили за сеном или в лес за дровами. Дело находилось всем. Так и Тоньку с трех лет научили подметать полы в избе, начисто убирать со стола, вытирать пыль. Следить, чтоб обувь старших была чистой и просушенной.

Никаких игрушек, лупоглазых кукол она не имела никогда. Да и кому бы в голову пришло купить ей забаву. С такой оравой впору справиться с насущным. Об игрушках и не мечтала. А и как можно хотеть то, чего никогда не видела и не знала? В детстве у нее не было подруг. Откуда им было взяться? Едва кончалась зима, Тоньку с гусями выгоняли на озеро. Туда же брат пригонял коз, и оба следили, чтоб козы никуда не ушли, а гусей берегли от вороватых соседей.

Девчонка росла задиристой, как вся ребятня в многодетной семье. Она любила свою родню, большой сад и огород, бабкины сказки и пироги с клубникой. Мать с отцом видела редко. Родители все лето работали в поле. И Тоньке казалось, что и ее они нашли там и принесли домой, как всех старших.

Тонька тоже просилась в поле, но ее не брали, говорили, что еще мала, надо подрасти, и тогда обязательно возьмут. Но дома уже учили, как посеять морковку, посадить картошку, учили поливать, полоть, окучивать. И девчонка старалась. Нет, не потому, что любила работать, а оттого, что не хотела быть хуже других. И если за ужином старая бабка хвалила кого-нибудь, а не Тоньку, девчонка сползала с лавки под стол, изо всех сил щипала за ноги старую. Когда та наподдала ей под зад, Тонька перестала лазить под стол, щипалась и кусалась, зайдя со спины. Поймать ее было непросто. Девчонка умела не только убежать, но и хорошо спрятаться. Но однажды она переусердствовала, бабка закричала от боли. Тонька до крови укусила, и девчонку поймал отец.

Сколько лет ей было, она не знала. Но папаня решил отучить враз и высек дочку розгами. С того дня она панически боялась его и старалась никогда не попадаться на глаза,

Потом она пошла в школу. К тому времени в семье стало меньше детей. Вышли замуж три старших сестры, женились два брата. На Тоньку ложилось все больше забот. Слабела бабка. Она уже не справлялась по дому бегом, как раньше. Но порядок в семье и в избе поддерживался прежний.

А тут… Как-то вечером после работы пришла в гости старшая сестра с мужем и ребенком. Сказала отцу с матерью, что колхоз хочет направить их в город на учебу. Стипендию будут платить, обронила не случайно. Мол, помогать нам не придется. Вот только одно, как с ребенком быть? В городе где его приткнуть? Ведь сами в общежитии жить станут, по разным комнатам, а где ребенку быть средь чужих? Может, возьмете его на время? Три года… Летом мы дома будем, на каникулах, остальное время — с вами. Ведь его на руках не носить. Сам бегает и ест. А и второго случая нам не подвернется получить образование, просила сестра.

Отец с лица темнел:

— Ты смотришь, как тебе легче! В науку захотелось? А зачем замуж выходила? Иль не знала, что от мужиков дети родятся? Я тебя заставлял идти замуж иль из дома выгонял? Сама пошла! Вот и выкручивайся как хочешь. У меня в доме нянек нет. Все при своем деле. Ты ни разу не пришла нам помочь. Сама жила, своей семьей. Теперь обходись. У меня не приют. Вся детва при родителях жить должна. Иначе не бывает. С таким не ступай на мой порог. Родителей почитать должны, а не душить своими заботами. Родители и растили вас — себе в радость, а приключилось — на беду…

Сестра ушла вместе с ребенком и мужем. До самых ворот не поднимала головы. А вскоре они с мужем продали все и навсегда уехали в город. Куда именно, никому не сказали. С тех пор прошли годы. Но даже на великие праздники не поздравляли, не навещали родителей.

Из этого случая сделала вывод для себя и Тоня. Поняла, что ей тоже надеяться не на кого. И старалась учиться. До шестого класса все было хорошо. А потом влюбилась. Но мальчишка не обратил внимания. Ему нравилась другая. Тонькой пренебрег, даже когда она сама ему сказала о любви. Девчонка стала раздражительной, злой.

Она решила отомстить тому, по ком вздыхала и не спала ночами. Она стала встречаться со старшеклассниками. И встретила…

В тот день их поздравляли с окончанием восьмого класса, и сразу трое ребят из десятого пошли провожать Антонину домой. Прихватили шампанское и водку. Тонька ничего плохого не ожидала, когда ей предложили отдохнуть, посидеть в кустах подальше от дороги. Ее угощали щедро. Она не отказывалась и не помнила, как свалилась. Очнулась уже под утро. Рядом никого. С трудом вспоминая вчерашний день, так и не поняла, отчего ее платье в крови, а все тело как избитое — не хочет слушаться. Девчонка еле добрела до дому. Ничего не рассказала своим. А осенью, едва пришла в школу, мальчишки поволокли ее на чердак. Там ее пользовали в очередь. Сначала это злило, потом понравилось. Она уже не вырывалась из пацанячьих рук. И те, провожая ее домой, валили девку под каждым кустом.

Уж так случилось, что кто-то из деревенских увидел ее в ребячьей своре и донес отцу. Тот убил бы дочь, не сумей та выскочить вовремя и пуститься бегом в огород. К счастью, до него было рукой подать.

Тонька шла по улице, озираясь на открытые двери баров и ресторанов. Она и не обратила внимания на машину. Но из нее вышла красивая нарядная женщина. Тонька с завистью рассматривала ее, та увидела и, чудо, сама к ней подошла.

— Чья будешь, голубка? Почему здесь дрожишь да так легко одета?

Тонька рассказала коротко, и женщина, приобняв ее, сжалилась как над родной.

— Так и быть, возьму тебя к себе. Не пропадать же живой душе! У меня хорошо и спокойно жить будешь. Никто не обидит, — уговаривала бандерша Софья Тоньку пойти в притон.

Она и в тот вечер приехала в ресторан, чтобы присмотреть и уломать к себе пару приличных путанок. Она считала, что ей повезло прямо у ресторана.

— Ты хочешь поесть? Но в таком виде туда нельзя! Сначала надо привести себя в порядок, а уж потом… Хотя у нас в доме даже лучше, чем здесь, во всех отношениях. Сама увидишь, — сказала, тепло улыбаясь, указала на сверкающую машину и предложила: — Садись, поехали!

Тонька онемела от удивления. Ее, никчемную деревенскую девку, везут в такой машине в дом к самой красивой женщине города, равной которой нет во всем свете.

— Я буду очень стараться, — говорила она Софье.

— Я надеюсь! — улыбалась та в ответ.

— Я все умею. Готовить, стирать, убирать, в доме иль в огороде, везде справлюсь!

— Умничка!

— Одна за троих смогу!

— Ну, коли так, тебе цены нет! — хвалила бандерша.

А когда машина въехала во двор, девка оглядела махину, сверкающую огнями, и сказала восторженно:

— Это ж целая крепость!

Ее повели в дом по длинному коридору. Завели в ванную, велели хорошенько вымыться.

Тонька рассматривала мыло, шампуни, пасты, кремы, к которым из-за дороговизны даже близко не подходила еще совсем недавно. Теперь она будет пользоваться ими, радуется девка всему, что ее окружает. После душа ей принесли красивый халат и привели к парикмахеру.

Через час саму себя не узнала в зеркале.

Романтическая прическа очень шла ей. Легкомысленные локоны спадали на лоб и плечи. Ах как оттеняли они отмытое розовое лицо, белую нежную шею, еще не тронутую пороком. А ногти! С маникюром пальцы казались совсем иными, тонкими и длинными. А ногти — розовыми, сверкающими.

— Да, с такими к чугунам не подойдешь и в огороде не покопаешься! — восхищается и думает, что б теперь отец сказал, увидев эти перемены. Хотя, кроме мата, ничего не выдавил бы! Глухая, безнадежная деревенщина! Так вот и кончится где-нибудь в поле или на лугу.

— Антонина! Вас приглашают на примерку! — позвал чей-то голос за дверью, и девку привели в комнату, где в шифоньерах было много всякой одежды. Ей нравилось все. Но Тоне подобрали несколько блузок, пару юбок, три роскошных платья, пальто и шапку из песца. Все это осталось от прежних девок, что ушли из притона. Узкими либо устаревшими показались им наряды, от которых нещадно несло нафталином. Тонька, ухватив все в охапку, шла в свою комнату с высоко поднятой головой. Еще бы! Она и пальцем не пошевелила, а ей все предоставили.

— Тонь, иди поешь! — позвали девку, и та вспомнила, что ела она утром, больше не привелось.

Вскоре ее стали учить правильно пользоваться столовыми приборами. Она узнала, как нужно держать ложку, вилку, нож, в какой руке и что когда применять. Приучили нормально есть, без чавканья и помощи пальцев, запретили их облизывать и ковыряться в зубах спичками.

— Тоня! Ну-ка пройдись, покажи свою фигуру, новую походку! Так, не спеши, ягодицами не тряси, перекатывай их томно, заманивай. Ногами не дрыгай. Переставляй ноги так, чтобы на них обратили внимание. А тут есть на что посмотреть, стыдиться нечего. И плечи расправь. Не сутулься. Помни, ты красивая девочка, созданная для ласк и неги, тебе нечего стыдиться и прятать, пусть завидуют все, кто рядом пройдет.

В эту ночь она заснула счастливым и беззаботным сном, так и не поняв, куда попала.

На следующий день к ней пришел первый клиент. Тонька едва успела встать и привести себя в порядок, как тут же была смята, заброшена в постель комком вместе с тапками, а на нее уже вскочил кто-то дурковатый. Волосы стояли дрыком и поделились на пучки; зеленые, синие, красные и желтые, они росли посередине головы, по бокам — все лысое. В ушах серьги, как у женщины. На глазах черные очки.

Увидев это, Тонька испугалась и заорала.

— Ты, телка, короста чумовая, чего глотку отворила? Иль не видала таких красавцев? Так молчи, пока меня другие не уволокли. Таких, как ты, хреном в заднице не перемешать, а я — один! Тихо!

Тонька не понимала, как он ее нашел. Почему даже имя не назвал, так торопился, что ее нижнее белье не снял, а порвал.

Уходя, он положил ей в лифчик пятьдесят долларов и сказал:

— Скучная! А я чудных люблю! Ты как картошка! Хоть вари, иль жарь, иль парь, толку от тебя нет. А мужиков нужно уметь зажечь…

Антонина пришла к Софье пожаловаться на гостя.

— Так тебе еще не сказали ничего? А ведь я велела! — И объяснила девке, где она и кем стала. — Ты до нас этим занималась, только бесплатно. Теперь ошибка исправлена. Тебе созданы все условия. Живи и трахайся со всеми, кто захочет, на полную катушку. Никто не мешает и не сдерживает.

И Тонька быстро привыкла к притону, стала считать его родным домом. Подружилась с путанками и бандершей, старалась ни с кем не ругаться. Лишь втайне завидовала каждой выходившей замуж, считала, что ей самой с этим никогда уже не повезет…

Прошли годы… Вот и она заимела семью. Мужик, конечно, не ахти какой, к тому же лягавый, но что делать, выбора у нее и впрямь не было. Олег никогда не нравился бабе. Она рассчитывала на него как на защиту, но и здесь он оказался слабаком. Не только ее, себя защитить не мог и, возвращаясь домой с работы, засыпал Тоньку жалобами. Баба устала сначала от мужа, потом от бед. Нет, не о таком мужике мечталось ей все годы. Хотелось красавца богатыря, а попался слизняк в кальсонах. Глянув на Олега, невольно сплюнула и выругалась:

— Тебе, отморозку, в нашем притоне ни одна девка не отворила б двери. Только я, дура, из жалости… Чтоб тебя черти взяли!

Тонька и сама многое поняла за время своего недолгого замужества. Олег еще в самом начале совместной жизни поставил условия, что распишется лишь в том случае, если жена оформит его владельцем и хозяином торговой точки.

— Мне в этом случае будет проще защищать и охранять ее от всех: от воров и рэкета. Крутые не поймут меня, если ларек станет твоим. Обложат налогом и трясти начнут, как всех прочих. Мое они не тронут. Мы меж собой сами разберемся, — подсластил пилюлю, добавив: — Впрочем, оформление не суть важно. Главное — доход. А он от тебя будет зависеть, как пошевелишься. Стараться придется вдвоем и крутиться, чтоб жить не хуже людей.

«Не хуже людей? Но как? Люди тоже живут по-разному», — думала баба.

Она молча таскала ящики с бутылками. Сама разгружала машины, а после этого торговала спиртным до позднего вечера. В тесном модуле не было места для отдыха. Другие продавцы ставили раскладушку и в перерыв спали. Тонька едва втискивала стул, так плотно использовалась площадь.

Ящики с вином и водкой стояли друг на друге от пола до потолка. Свободно пройти между ними Антонина могла лишь к вечеру. Домой приходила усталая, разбитая, с больной спиной и онемевшими от стояния ногами и сразу начинала обсчитывать выручку.

У Олега при виде денег загорались глаза, а руки дрожали как у алкаша. Ему до сухоты во рту хотелось отнять их у бабы и скорее поехать в аэропорт. Оттуда прямым рейсом в Гагры — к морю, к солнцу! Там он бывал когда-то в детстве…

Но Тонька крепко держит деньги. Из этих рук скорее можно вырвать жизнь, но не купюры. Баба жадная. И Олегу дает только на обед в столовой. На покупки не остается ни копейки, их она делает сама.

Даже в квартире со дня женитьбы мало что изменилось. И было похоже, что Тонька пришла сюда на время. Об уюте и красоте жилья она не имела ни малейшего представления, а своего мужа, его советы и просьбы попросту не слышала. Она жила своими проблемами и заботами. Но однажды мужику надоело, и он хлопнул кулаком по столу в тот момент, когда баба считала деньги, раскладывала по кучкам, перетягивала резинкой.

Тонька от неожиданности подпрыгнула. Выронила из рук пачку денег и, вылупившись на Олега, спросила грубо:

— Ты что, охерел, козел? Чего бесишься?

— Надоело все! Впрягла по уши, а все без толку! Что вижу от твоей торговли, одну мороку! Хватит с меня, коль так! Сама нанимай машины, грузчиков, не буду больше помогать тебе ни в чем! Другие мужики хоть на кружку пива имеют! Я — ни хрена! Холостяком лучше жил! — завопил Олег.

— Лучше? Ты кому о том треплешься? А ну глянь сюда! — открыла шифоньер мужа.

Там висели новые рубашки, костюм и пуловеры, плащ на теплой подстежке, весенняя и зимняя куртки, на полках стопки белья, носки. Будучи холостяком, случалось, сменки не имел. Туфли сваливались с ног.

— И тебе все мало? — встала Тонька напротив, глаза горят ненавистью, брови сдвинуты, руки сцеплены в кулаки. Скажи ей теперь хоть слово поперек, в пол вдавит и не оглянется. — Чего еще намечтал? — подошла вплотную.

— Пива хочется!

— Обойдешься!

— Почему?

— У тебя работа ответственная, нельзя квасить. И начальство не должно видеть тебя пьяным!

— С бокала пива? Тонька, ты с ума сошла!

— Иль забыл, чем я торгую? Так напомню, что все без исключения мужики, выпив пива у Лельки, прибегают ко мне. А вскоре валяются возле нашего ларька еле живые. Ты тоже хочешь спиться?

— Я до тебя не спился! С чего взяла?

— Не на что было пить! На бокал пива не имел, потому трезвым остался!

— Возможностей у меня всегда хватало! — защищался Олег.

— Не путай возможности с желаниями!

— Ишь как язык распустила, стоило с тобой расписаться! Всего ничего прошло, а уже меня к ногтю? Смотри! Мое терпение не бесконечно. А если достанешь, на себя пеняй! — предупредил Олег.

— Слушай, милый, бойся меня завести! Ты ведь в ярости меня не видел. И не позавидую, если достанешь иль окажешься на пути. Может, насмерть не зашибу, но инвалидом сделаю. Это могу гарантировать, — пообещала тихо.

— Не успеешь! Пристрелю ровно бешеную суку и отвечать не буду. Все на работе знают, кем ты была, — глянул на Тоньку, стоявшую совсем близко.

Глаза бабы почему-то стали совсем черными, лицо побледнело, покрылось синими пятнами, губы словно в узел завязались. Такой он не видел Тоньку никогда. У Олега все внутри заледенело. Волосы на голове зашевелились. Мужику отчаянно захотелось влезть под койку, поглубже и подальше. Но не успел. Тонька сдернула его со стула, потрясла им совсем близко от потолка. Надавала пощечин и, отбросив в угол, велела:

— Стой там, паскудник! Не приведись вылезешь!

Но Олег стал быстро одеваться:

— Я ухожу на работу! Чтоб через пятнадцать минут тебя здесь не было! Не приведись попадешься на пути. Больше я тебя не знаю!

— Олег! Ты что, заболел? Как это не знаешь? Я — законная жена. И о том знают все. Мы что, разучились договариваться без угроз? — сменила тон Тонька.

Олег еще долго спорил с ней, стоя в шаге от двери. Конечно, уходить из своей квартиры ему никак не хотелось. А и Тоньку выкинуть непросто.

Поругавшись еще с полчаса, баба выставила на стол бутылку коньяка — плохое, низкосортное спиртное Тонька не уважала. Указав Олегу на коньяк, позвала мириться, и он не устоял.

Так оно и пошло. Хочешь выпить — умей довести бабу. Олег быстро раскусил свою выгоду. Но и Тоньке надоело жить запряженной. Однажды она позвонила мужу на работу и потребовала:

— Дай машину и двоих мужиков, которые загрузить и разгрузить сумеют быстро. Мне прямо с завода обещают отпустить водку по самой низкой цене.

— А как им заплатишь? Что сказать? — спросил хихикая.

Тоньке по старинке хотелось ответить, что оплатит натурой, но, вовремя вспомнив, с кем говорит, сказала:

— По бутылке на нос. И водителю…

Через десяток минут машина остановилась у ларька, а еще через час товар уже был загружен. С тех пор у Тоньки исчезли проблемы с транспортом и грузчиками. Никто из оперативников не отказывался помочь Олегу и Антонине. Их считали свойскими, оборотистыми деловыми людьми, и никто не решался сказать им вслед плохое слово. Они никому не мешали и жили замкнуто. Но вот Евгений предложил Олегу разъехаться. И тот разозлился.

Олег и сам от себя не ожидал такой прыти. Он целыми днями звонил, кому-то жаловался, сетовал на несговорчивого соседа и едва не утопил человека в своих кляузах. Конечно, ни Лельке, ни Евгению не сошли они бесследно. Сколько им нервов попортили, можно было лишь предположить.

«Но ведь прошло столько времени. Лелька родила. Не станет попрекать случившимся. Умолю, уговорю ее. Не может быть, чтоб не уступила», — звонит в дом Тонька. Дверь открыл Евгений. По лицу человека Антонина поняла, как недоволен он ее приходом.

Баба входит в дом. Положила коробку конфет- на стол, поставила шампанское. Лелька вышла не сразу. Она запахнула халат на ходу и, кивнув гостье, села напротив.

— Поздравляю, подруга! Дай Бог здоровья и счастья сыну и вам! Как я рада, что теперь ты мать. Скажи, а рожать больно было? Говорят, как я слышала, самые больные первые роды, а дальше уже что по маслу…

— У кого как получится. Мне потерпеть пришлось, другие, еле переступив порог роддома, рожали. А бывало, в «неотложке» привозили уже с дитем. В пути родила. Во не терпелось ребенку на белый свет глянуть!

Обе рассмеялись.

— Ну как у тебя с Олегом, клеится? — спросила Леля гостью.

— И не спрашивай! Все время на грани развода живем, с одним лишь вопросом — кто из нас не выдержит?

— Чего так?

— Не получается. Слишком разные мы с ним. Я устала от Олега и уже много раз пожалела, что связалась с ним. Сплошные упреки притоном и в то же время каждый день просит деньги и выпивает. Мало того, руки стал распускать, — заплакала Антонина.

— Так уйди от него!

— Уже искала угол себе! Знаешь, как дорого! Если ку пить, мне нужно все продать. А жить на что? — разревелась гостья.

— А зачем сразу хоромы? Возьми скромное, что потом продать можно.

— Я о скромном и говорю. Уж не до хором. Все мои деньги — в обороте, в деле. Иначе как крутилась бы? Пожрать надо, одеться тоже, своего мудака нарядила с иголочки, он теперь издевается, всякий день концерты закатывает. Хочу его убрать из документов и оформить ларек на другого, иначе он все пропьет. Понимаешь, каждый день по бутылке коньяка выжирает. А не поставишь, скандал с мордобоем учинит. Может, он другую бабу себе завел? Пусть бы уходил к ней, оставил меня! Но нет, этот не уйдет из квартиры. И ларек не оставит, пока досуха не высосет. А я с чем останусь? Ведь дело к тому идет. И тогда — под мост либо под первый грузовик; может, и сам прикончит.

— Ну, ты наговоришь! Возьми и забеременей! Может, оттого бесится, что не рожаешь?

— Что ты? Я сама ему не нужна, а с дитем вовсе выкинет. Он мне говорил, что не хочет ребенка. И в постель ложится только в «скафандре». Я как баба перестала возбуждать его. Оттого все валится, ничего не клеится. Вот пришла к вам за советом. Может, Евгений оформит киоск на себя, чтоб мне с голой задницей не остаться после развода. Будем вместе работать, рядом, душа в душу, как раньше, — умоляла гостья со слезами. И Лелька позвала мужа, рассказала ему все, о чем услышала.

— Леля! Я с некоторых пор доверяю не словам, а делам! Зачем мне гасить их разборки? Сегодня они поругались, завтра помирились, а виноватыми останемся мы! Это однозначно! Дальше — возьми на себя ларек со спиртным, появится рэкет. Олег их сможет погасить, а я нет. Заодно с ними и нас разгромят. В отместку за Олега — он не оставит ее в покое в случае развода, и крутые будут бесконечно ее трясти. Мы не только никакой прибыли не получим от спиртного ларька, а и себя загоним в убытки. Я категорически против! И уже говорил Тоне об этом.

— Ну а как ей быть?

— Если и впрямь невмоготу, нужно менять место жительства. Хотя Олегу ничего не стоит разыскать ее при желании. Но я не считаю его таким, как говорите. А с каждым нормальным человеком можно договориться. Но опять же самим, не прибегая к посторонней помощи и не болтая о личном непристойности. Не надо никого позорить. И в несчастную Аленушку рисоваться не стоит. У нас с тобой тоже не все гладко шло, однако сами справились.

— А я тебе не звонила тогда, не врывалась в кабинет? — напомнила Тонька.

— Не твои визги и вопли переломили. Поверь, я люблю Лельку. Потому все наладилось. Для меня чужое мнение веса не имеет.

— Жень! Ну а как мне теперь с Олегом быть? Ну посоветуй, как старый друг, — вытирала слезы Тонька, понимая, что они не произвели на хозяев никакого впечатления.

— Как живешь, так и живи, не попрекай куском и выпивкой, ведь за одним столом сидите. А кроме всего, добавлю, что его дружба с крутыми уберегла тебя от ограблений и налога от рэкета. Говоря по совести, это тебе обошлось бы много дороже ежедневного коньяка. Не строй из себя кормилицу. Мужиков такое унижает, а с оскорблениями не мирятся и не прощают. Самой горько, когда упрекают прошлым. А ведь ты больнее бьешь, называя мужика чуть ли не иждивенцем. На другого нарвись, давно бы выбросил за дверь. И никто не осудил бы. Ну и дальше: оставайся с ним женщиной, а не ломовой лошадью. Попроси его ласково. Будут тебе и грузчики и водители! И ночью кайф сорвешь свой!

— После работы уже ни до чего!

— Антонина! Запомни, ни один мужик, даже последний алкаш и замухрышка, не простит человека, унижающего достоинства. Ты это делаешь походя. И в то же время обижаешься, когда получаешь ответный удар по соплям. А разве не сама виновата? Спровоцировала и схлопотала, все закономерно. Как и в случае с нами вы с Олегом поступили — засыпали кляузами инстанции, нас измучили проверками. Думаешь, мы не поняли, чьих рук дело? А теперь к нам за помощью? Но ведь проверив и не найдя у нас ничего, обратили внимание на написавших, так всегда поступают контролирующие органы, и, видимо, что-то нашли. Начались неприятности, склоки, раздоры в семье. Того следовало ожидать, но вы не были готовы к такому виражу и пошли на хитрость. Но я не новичок, и вы оба просчитались. Я в вашу упряжку не сунусь и Лелю не пущу. Выпутывайтесь сами. Если устоите и выдержите, все у вас получится. Коли нет, пеняйте за ошибки только на себя. Понятно?

— Жень, мы не делали вам зла!

— Не лукавь, я знаю точно!

— Может, Олег напакостил, я не в курсе.

— У вас семья. Общий бизнес. Потому не верю, что не согласовали. Да и не хочу ковыряться в прошлом. Мы вышли из той ситуации. Теперь вам предстоит пережить подобное. Но это лишь сами одолевайте. Начнешь вешать свой ларек на кого-то, влетишь в настоящую беду. Ведь не все люди порядочны, и не все решает место работы твоего мужа. Многие сочтут за честь напакостить менту. Будь осторожна, это моя последняя подсказка тебе!

Евгений насторожился, прислушался и кивком указал жене на дверь:

— Сын зовет! Поторопись, мамка…

Лелька бегом бросилась к ребенку. А когда вернулась, Антонина уже ушла.

— Так ни о чем и не договорились?

— Она получила много нужных советов. Это ей сейчас важнее. О помощи говорить смешно. Я своей семье не враг. На моем месте другие вообще закрыли б перед ней двери дома, причем навсегда.

— Да, Жень, тут ты прав. Честно говоря, во многое из услышанного не поверилось. Но это на ее совести.

— Кстати, когда прибирал в доме, из твоего халата письмо выпало. От Сергея. Ты с ним переписываешься?

— Нет. Зачем? Хотела сжечь. Да забыла.

— Почему смолчала?

— А кто он такой, чтоб о его письмах говорить? Не считаю нужным. У меня свои заботы и жизнь. В них я не хочу пускать чужих людей.

— Я хотел предложить тебе назвать сына Сергеем.

— Зачем? — удивилась Лелька.

— Имя памятное, дорогое, больше любила б сына.

— Жень, не испытывай. Я буду рада любому имени, какое ты дашь сыну, но только не Сергеем. Договорились? Наш мальчонка вырастет порядочным человеком. Никому не покалечит жизнь.

— Дай Бог, чтоб так и было. Кстати, я сегодня заехал к твоему шоферу — Ивану. Он заболел, и Юлька заказывала машины. Так вот этот наш водитель удивил меня, как никто. Живет он с женой, двумя детьми и тещей в двухкомнатной квартире. Знаешь, какой метраж? Двадцать четыре метра. И кухня — шесть. Зашел я к нему в спальню, а там жуть, не протолкнуться. Теща ноги Ивану растирает денатуратом, старшая дочь горчичники ему на грудь ставит, а младшая на ушах вокруг бегает и кричит: «Эй, макаки лупоглазые! Выродки лохматые! Если не поднимете к утру мужика-богатыря на ноги, я вам всем хвосты повырываю!»

Это она из мультика по телику запомнила. В квартире ужас — не продохнуть. Едва с денатуратом и горчичниками закончили, жена Ивана камфорным маслом натерла. Тот лежит, не артачится. Я дышать не могу, глаза слезятся. А Иван кайфует. Когда еще столько внимания ему уделят, только при следующей болезни, а и болеть некогда. Семью кормить надо, так он теперь, даже в таком состоянии, всякую теплинку ловит и бережет. Ведь вот теща ноги ему натерла, тут же шерстяные носки надела. Свитер теплый натянули, все одеяла на него! Укутали как куклу. И чаем с малиной поят. Ложка за мамку, вторая — за бабку, третья и четвертая за дочек, пятая — за Юльку, дальше за ее семью, за каждого поименно, так весь стакан выпить пришлось. Взмок, а терпит, радуется, что заботятся, значит, любят и нужен он им. Всем и каждому. Сколько у нас работает, ни на что не жаловался человек. Умел как-то обходиться своими силами. Еще и Юльке, деду Николаю помогал. А вот только сегодня увидел, как сам живет. Когда здоров, вместе с женой на полу спит в одной комнате с тещей. И представляешь, мамкой ее зовет. Когда спросил, не тесновато ли ему, ответил, что привык и ему никто не мешает. Дал на лекарства жене, та до макушки покраснела, в спасибах утопила.

— Жень, Иван и сам такой. Когда мы его взяли, я назначила месяц испытательного срока. Он с этим не сталкивался никогда и спросил: «Это вы будете проверять, уж не бухаю ли я? Так у меня семья. Мне не до выпивок. И водителем работаю давно. Без дырок и замечаний все годы. Зря меня так бортанули…»

Он добрый человек. И хотя в приюте рос, душа у него отзывчивая. Ни одну кошку иль собаку не погнал от ларька. Наоборот, объедки от раков вынесет после посетителей. Я как-то спросила его, от чего жалостливый такой, знаешь, что ответил? «Сам частенько голодал. Свое помнится. Потому других жаль…»

Леля приоткрыла дверь в спальню и увидела, как Мария укачивает на руках ее малыша. Поет ему тихонько незатейливую песню и улыбается светло и чисто. Словно своего родного внука укачивает.

— Давай Машу у себя оставим, а в ларек Другого человека найдем. Трудно в ее возрасте быть бездомной. А жить постоянно в модуле не выход. По дому она хорошо помогает. Я довольна…

— Смотри сама. Решать тебе. Коль подошла, пусть остается, если она согласится с такой переменой.

Утром, едва семья проснулась, зазвонил телефон:

— Женя! Это ты? Да, я, Антонина! У меня неприятность, Олег куда-то пропал. И дома не ночевал. Я ему звонила на мобильный, он так и не ответил. А и на работе его нет. В девятом часу вчера закрыл кабинет и сказал дежурному, что уходит домой. Сам не пришел.

— Может, у бабы какой-нибудь застрял? — спросил смеясь.

— Но не до такого времени. Он никогда не опаздывал на работу. И на звонки молчит.

— Ты его друзей знаешь? Ну, тех, «крышу», крутых его кентов? Может, с ними тусуется? Бывает такое, когда мужики убегают на «капустник».

— Бывало. Он это разборкой называл и всегда предупреждал, что придет поздно. А тут ни слова, и самого нет, — дрожал Тонькин голос.

— Ты руководству его позвони. Может, они знают?

— Уже! Обещали найти… живым или мертвым…

— Что за чертовщину несешь?

— Я уже не знаю, что думать? — разревелась баба.

— Не оплакивай загодя. Успокойся и жди! — велел ей Евгений.

Вскоре он уехал на работу. Лелька помогала Марии по дому, входила в обычное русло жизни.

Не находила себе места лишь Антонина. За что бы ни взялась, все валилось у нее из рук. Даже чашку кофе, что поставила для себя на стол, опрокинула. Варить заново не хотелось, настроение хуже некуда. Она злилась на Олега.

«Куда подевался этот чумовой геморрой? Вот грыжа бухой бандерши, куда его унесло, проказу безмозглую? Если у бабы какой-нибудь его выкопают, яйцы голыми руками вырву. Коли с мужиками закирялся до одури, пиздюлей врублю отморозку! — решила баба. — Не-ет, не повезло мне с мужиком! Из голожопых попался. И в постели квелый, не джигит, согреть не умеет никого. Сам к концу еле успевает оттаять! Тьфу, козел! И за что тебя терплю, лохмоногого ишака? Уж лучше б сама дышала, чем вот так ждать!» И тут она бросилась к зазвонившему телефону.

— Антонина? Из горотдела беспокоят, старший оперуполномоченный. Нашли мы вашего мужа!

— Наконец-то! Когда он домой придет? — обрадовалась баба.

— Теперь уж никогда…

— Как это? Нашли, и не придет? Почему?

— Он мертв. Примите наши соболезнования.

— Где Олег? Я хочу его видеть! — зазвенел натянутой струной голос.

— В морге. Можете поехать сами или помочь? Подождите немного, пусть судмедэксперт свое заключение сделает, и вас отвезут. Я предварительно позвоню.

— Где его нашли?

— Об этом узнаете, но не по телефону.

— Его убили или сам умер?

— В морге разбираются. Они скажут.

— А долго ждать?

— Думаю, не больше часа…

Тонька огляделась вокруг. Ей стало страшно. Квартира показалась одной могилой на двоих. Тонька пошла к кухонному окну, открыла, села перекурить.

Ей никак не верилось в услышанное. Олег мертв! Он никогда не придет сюда, ничего не попросит и не потребует, не пригрозит… Его убили? Нет! Такого не могло случиться, у Олега не было врагов. Иначе знала бы о них. У этого хлюздика вода в жопе не держалась, обязательно рассказал бы о прикипающих. Ну а сам по себе с чего б откинулся, если не болел? Подумаешь, насморк, великое дело! А может, в столовой отравился чем-нибудь? Тогда не просидел бы на работе до девяти вечера. Ну а кто убить мог, да и за что? Он такой трусливый, даже окрика пугался. Его пальцем можно было размазать. Да и кто он, что собой представлял? Все годы паспортистом работал, лишь недавно назначили начальником паспортного стола. Ну и что? То ли дело следователи, эксперты, криминалисты! Вот люди уважаемые! А этот — просто пешка!

Сплюнула баба и тут вспомнила, что мужа у нее нет. Никакого…

«Вот непруха! Не успела распробовать, привыкнуть, уже забывать надо, отвыкать. Сорок вдовьих дней держать себя в трауре. Интересно, а он соблюдал бы траур, если б со мной что-нибудь случилось? Хрен там! Шаг в сторону, и забыл бы имя! А может, его машина сбила? Разве такое не случается? Сколько угодно!»

— Антонина! Собирайтесь и выходите. Мы сейчас выезжаем! — позвонили из милиции.

Баба оделась наспех, выскочила на улицу, когда оперативка едва повернула к дому.

Ей открыли двери, помогли залезть в машину, поздоровались тихо, и всю дорогу до самого морга никто не проронил ни слова.

Едва Антонина вместе с сотрудниками милиции вошла в морг, им навстречу вышел патологоанатом. Услышав, кого ищут, подвел их к металлическому столу, откинул простыню и спросил глухо:

— Ваш этот, что ли?

— Он же в форме, кто ж еще?

— Тут в таких мундирах привозят, Сталин от зависти из своего склепа выскочит. А начинают разбираться, волосы у нас дыбом стоят даже на коленях.

— Этот тихий! Самый спокойный в горотделе был, — сказал оперативник, бегло взглянув на лицо покойного.

Антонина, увидев лицо мужа, отпрянула в испуге. Глаза Олега остались незакрытыми, и казалось, вот-вот выскочат из орбит. Из широко разинутого рта виднелись остатки зубов, прокушенный язык запекся в черной крови. Ею заполнен весь рот. На подбородке и горле синяки — сизые, большие. И без слов патологоанатома было видно, что смерть Олега была насильственной.

— Кто же это его так отделал? — обронила слезу Тонька.

— Сыщем! Найдем! Не сойдет с рук! — читал заключение судмедэксперта следователь горотдела. Он остался поговорить с врачом и попросил всех прочих выйти.

— Я не посторонняя и хочу знать всю правду, кто и за что убил моего мужа, — заупрямилась Тонька.

— Вам все расскажут. Но пока самим нужно разобраться в причине. Хоронить его будем, наверное, из горотдела. Впрочем, это забота начальства. Вас обо всем уведомят. А теперь поезжайте домой, постарайтесь держать себя в руках. Вы еще молодая, не обремененная детьми и стариками, сумеете создать новую семью и быстро забудете нынешнее. К сожалению, сотрудников милиции все чаще стали убивать. Так что думайте в другой раз, с кем жить вместе, — вздохнул человек и, подведя бабу к машине, подсадил ее, простился со всеми, вернулся в морг.

Тонька приехала домой обессиленная. Упала в постель, все думала, почему ей в жизни не повезло? Так и не заметила, как уснула. Хотя был ли это сон?

Едва она сомкнула глаза, увидела, как в комнату открылась дверь и заглянула бабка:

— Не спишь, касатушка?

— Не до сна нынче. А как ты пришла, что я тебя не видела? Где ключ взяла?

— А на што он нынче? Я куда хошь теперь войду. И все без ключа.

— Как нашла меня?

— Свое кровное тепло завсегда сыщется. Ты ж любимицей моей была. А как ушла, ровно сгинула. Про всех запамятовала озорная девка, видать, мало тепла было в твоей душе. А знаешь, как больно, когда родная кровина душой отворотилась от дома и от родных. Все я про тебя знаю нон-че. А то ить плакала ночами, так хотелось увидать, но ты не объявлялась…

— Бабуль, отец убил бы меня!

— Бог с тобой! Он в ту зиму в лесу насмерть замерз. Едины бабы в избе пооставались. А и тебя не докликаться, не знали, где искать.

— А как ты добралась?

— Аль не разумеешь? Померла я вовсе. От всех ушла. Уж какой месяц как схоронили меня по-над рекой, на деревенском кладбище. Редко сродственники навещают, все недосуг. Но я про их едино все знаю. И про тебя…

— Бабуль, скажи, почему вот такая корявая моя судьба?

— Чего ж хочешь, коль живешь, лоб не крестя?

— Крестила! Да что толку?

— Нешто с Господом заспоришь, стоит иль нет креститься тебе? От того, глумная, нет доброй судьбы, нет доли и покою. С виду все имеешь, а загляни — как в пустой кадушке.

— Бабуль, скажи, из-за моей непутности Олег умер?

— Не-ет, Тонька! Он негоднее тебя жил. Шибко много грехов на ем. От того, чтоб не навредил боле, со свету убран злодеями. Они долго его не переживут, до единого в земле будут к концу года, сами себя поубивают за жадность. Захотят много, ан и малого не стребуется. Упокойник не хворает заботами живых. Они для нас как эхо. Оно есть, его слышишь, но в руку не возьмешь…

— Бабуль, кто убил Олега и за что?

— Ты всех убивцев его видела и знаешь каждого. Оне такие ж, как твой мужик, бандюги отпетые. Уж чего только не творили! Паспорта продавали за большие деньги, потом делили их промеж собой. Когда мало показалось, заспорил с крутыми. Те, коль один раз договорились, потом не добавляют денег, а вот зашибить насмерть — сколько хочешь. Кулаки завсегда горят у их. Тут же как состоялось? Ихний горотдел разыскивал троих ворюг. Они богатых людей грабили. И убили кой-кого. Стали искать, кто такое утворить мог, и двоих поймали. Они остальную шайку выдали. Уже на след напали. А твой подмог — новые паспорта принес. Там все чужое, кроме фотографий. Но… Закавыка вышла. Когда у последнего бандюги стали проверять паспорт, следователь чуть не рехнулся. Человека с этим именем, фамилией и отчеством он знал как самого себя. А тут еще и прописка совпала, но он умер с полгода назад. Понятное дело, что пристопорили крутого. Он сумел на волю передать, что его твой Олег подставил. Вот тут и стали следить за твоим с двух сторон — свои менты и бандюги. Он хвост поприжал, но уже поздно, засветился. Менты нашли остальных воров. Проверили их паспорта. Они оказались липовыми. Прописка подвела. А и другое не склеилось. Ну вот человек, не умеющий по-нашему одно слово сказать, вдруг русским стал. А на самом деле — грузин. Ну да ладно. Узнали, кто им «липу» сделал. И себе потребовали. Ведь забирать их в тот раз не стали. А эти крутые взяли за жабры Олега. Мол, что подсунул, козел? Откупай нас или уроем! Если б вернул деньги, все бы обошлось нынче. Но Олег с деньгами не мог расстаться. Ему дешевле помереть. Правду молвить, не верил, что его прикончат. Но у крутых другого хода не стало. Менты тоже ждать не стали б. Так и свилась цепь из бандитов, одни других пасли. Олег цельную неделю тянул, пока ему встречу не назначили, последнюю. Он и от ней хотел выкрутиться. Занятым прикидывался. А крутые уж вокруг горотдела кружили. Едва нос высунул, его за рога и в машину засунули. Привезли на пустырь к карьеру, где кирпичный завод глину берет. Потребовали деньги. Олег ответил, мол, потратил все. Его обыскали и не нашли ни копейки. Ну, тут их терпение подвело. А здесь как назло менты подоспели. И свое требуют. Крутые на Олега указали. Вот тут лягавые на нем и оторвались. Крутари лишь вломили, а менты и вовсе озверели. Убили его. Их разозлило, что Олег ни с кем не делился и всех водил за нос. Своих ментов дураками выставлял. Сам имел. Но, даже подыхая, не сказал, где деньги спрятал. Поверишь, они ночью, когда убили Олега, весь его кабинет обыскали, но ничего не нашли.

— Бабуль, он и мне ничего не говорил. И я про деньги его не знаю. Скажи кто другой, не поверила б. Ведь у меня всякий день клянчил на курево и на столовую. А ты говоришь, что свои имел…

— Да он всю жизнь прикидывался, прибеднялся. На самом деле деньги у Олега всегда водились. Он с крутыми давно дружился. И не только с теми, какие попались. У него их по всему городу, как неотловленных барбосов в каждой подворотне по сотне.

— А зачем они ему сдались?

— Дела прокручивали.

— Олег тоже воровал?

— Всякое за ним имеется.

— Разве в милиции о том не знали?

— Чудачка моя лопоухая! Так ментам даже выгодно было, что он у них работал. Кой в чем помогал. А и сам знал, где какая проверка иль облава намечается. Олег свое не упускал. На одних и других работал. Между молотом и наковальней скакал. Ан, вишь, едино прихлопнули. А намучили жестоко! Кровь по капле выпускали. Весь избит, изломан до жути. Только что морду оставили сносной. Но в том сам виноват.

— Для кого он деньги собирал?

— Ну уж не для тебя! Себе на черный день копил. А когда он настал, уж и не почуял. Не сгодились. Имелось у него, подсобрал. Да что толку с их нынче? Одной минуты жизни не купил. Эх-х, глупый…

— Мне-то как теперь быть?

— Ожди вдовий год. Стерпи его по мужу. Так положено серед людей. А потом продашь эту квартиру, другую заимеешь. Семья появится. Бабой заживешь, в уважении, в чести. Но смотри не опозорься, не осрамись, держи траур, иначе не видать тебе хорошей доли. В сучках подзаборных сдохнешь…

— Бабуль, а куда Олег деньги дел?

— Целы они. Все в доме. Но не покажу их тебе, покуда год не прошел. Выдержишь траур — твои оне. Коль не сдержишься, свое потеряешь. Хоть и не любила ты его, а дань уважения покойному соблюди. И держи себя в руках, особо ту, что меж ног свербит! Хоть зашей аль свяжи, но живи без греха.

И словно растаяла в стене.

На следующий день Антонину вызвали в горотдел. Пожилой седой полковник выразил ей соболезнование от всех сотрудников. О причине смерти Олега сказал:

— Он не первый, кого мы потеряли в борьбе с криминалом. Погиб, как и прежние, на посту. Жаль человека, но пока мы не всесильны и не можем знать заранее, кто станет следующим, очередной жертвой преступников. Нас никто не защитит, потому что все надеются на ментов. И никто не верит и не знает, как трудно приходится нам самим! — Еле протиснулся меж столов и, подав бабе руку на прощание, подвел к двери, давая понять, что аудиенция закончена.

— А когда похороны? — спросила Антонина.

— Завтра. За вами подъедут, — открыл перед бабой дверь.

Тонька так и не поняла, зачем ее вызывали.

Нет, она не плакала, не строила из себя убитую горем вдову. Спокойно, молча выслушала. И с таким же каменным лицом вышла из горотдела.

С ней никто не здоровался, не остановил, не сказал ни единого слова в утешение. Тонька шла длинным серым коридором, а мимо торопливо сновали люди в серых мундирах, так похожие на тени.

Тоньку стало мутить от смрада. Нечем было дышать. Она заторопилась к выходу. Ей навстречу вошли сотрудники с траурными венками.

Бабе стало не по себе от мысли, что, может, средь них есть те, кто убил Олега. А вот теперь натянули на лица притворную скорбь, попробуй распознай в них убийц.

«Да и кто искать станет? Никому не нужна эта правда. Недаром Олег себя считал неудачником. В том оказался жестоко прав!» — подумала Антонина, выйдя из горотдела.

В этот день она позвонила Лельке и рассказала о случившемся. Нет, о своем сне, о том, что сказала бабка, не обмолвилась ни словом. Зачем, чтобы ее в который раз назвали дурой?

Антонине хотелось, чтобы хоть кто-нибудь понял и пожалел, посидел бы рядом молча. Как трудно оставаться одной в такое время. Но у Лельки запищал ребенок, и она, забыв обо всем, извинилась наспех и выключила телефон.

Тогда Антонина позвонила Евгению.

— Женька! Мне очень тяжело! Слышишь? У меня нет никого. Я живая несчастней мертвого! — сказала баба в трубку, не надеясь ни на что.

— Тонь! Ну чем помогу?

— Придумай! Ты самый умный из нас! Умоляю! Иначе свихнусь! Я никому не верю!

— Вот что! Кончай выть, тебе надо быть среди людей и срочно отвлечься. Иди в пивбар, помоги Юле, у нее сейчас самая запарка. Одной тоже тяжко, а помочь некому! Там что-нибудь придумаем. Я ей позвоню.

Антонина вошла в пивбар так, словно давно здесь работала. С Юлькой едва успела перекинуться парой слов, пошла убирать со столов.

— Эй, баба, не спеши, куда так шустро? Отдай мой стакан и тарелку. Дай бабу помянуть по-человечьи, — протянул руку к своему мужик с серым землистым лицом и, допив из стакана, принялся дожевывать гамбургер.

— А что с женой? Иль померла? — спросила Тоня.

— Не выдержала меня! Сбежала она на тот свет. Уж так спешила и просилась туда, окаянная, что про меня и не подумала. А как я теперь без ней остался? Во гадость! Никакой жали к мужику! Теперь отдыхает от всех. И от меня! Небось каждому жмуру жалуется на свою долю. А у кого она легкая теперь? Я тоже не из счастливцев. Все терпел! Знаешь, какая у меня была баба? Больше таких нет! Это я правду говорю! Сама не поест, а мне выпивку сообразит. Попробовала бы иначе! — Ухватился за стол, но не удержался, упал, через минуту храпел на весь бар, его оттащили к стене, чтоб другим не мешал, человек даже не проснулся.

Тоня протирала столы, мыла посуду, подметала полы.

— Эй, метелка, ты тут новенькая? Свежачка, что ль? Иди к нам, бухнем! Чего? Не хочешь? Брезгуешь нашей компанией? Ах некогда! — Хотели схватить бабу за руку, но та вырвалась, ушла за стойку.

— Эй, Гриша, успокойся, не лезь к человеку! Не то сопли шваброй вытру! — пригрозила Юлька.

Мужик кивнул, мигом забыл о Тоньке.

Баба за работой и впрямь забылась, перестала вспоминать Олега. До вечера вымоталась, устала. И только присела с Юлькой перевести дух, обе увидели лежавшего в углу мужика. Нет, это был не тот, что поминал жену. Человек лежал по-собачьи, свернувшись в клубок. Но даже у спящего у него дрожали руки.

— Забулдыга! Совсем себя потерял! — сморщилась Тонька.

— Не надо! Он не алкаш. С горя перебор случился, — глянула Юлька на человека.

— У этого горе?! Да брось мозги пудрить, посмотри, самый настоящий бухарик. У него завтра будет горе, если на опохмелку не сыщет! Мужики, все до единого, мудаки и переживать не способны! А вот причинить горе — другой вопрос, на такое все горазды…

— Не бреши много. Этого мужика мы все помним с самого начала. Он всегда знал меру. А тут сын его погиб в Чечне. Вот и сдали нервы. Мальчонка у него первый и последний, короче — единственный в жизни. На него вся надежда была. Вся радость в нем. Да и, правду сказать, хороший был малец. Спокойный, уважительный, трудяга, никого не обидел. И девушка имелась. Ждала честно. Только одного и любила. У этого мужика, кроме сына, никого нет. Сам его вырастил, с пяти лет поднимал.

— А мать где?

— Скурвилась. Застал он ее с хахалем прямо в квартире. Собрал тряпки, сунул в чемодан и выпихнул на улицу.

— Во зверюга, где ж жить бабе? — возмутилась Тонька.

— В транде! Таких матерей как бешеных сук отстреливать надо! Она и не рыпалась. Ушла с концами и никогда не навещала своих. Мужик сыну всю родню заменил. Сам за папку и за мамку был мальчишке. Себе под стать. Мачеху не привел, сына пожалел. Так-то вот вдвоем и жили. Малец даже колледж успел закончить до армии. Вместе со своей девочкой поступал, в один день дипломы получили. А вот поработать не успел. На службу взяли. Кого другого убили б, не было б так жаль.

— Брось ты, Юлька! Не верю я в те байки. Не бывает таких мужиков! Все, как один, козлы!

— Заткнись! Того мальца я знала с пеленок. Они — мои соседи. И отец и сын непьющие. Ох и жаль их! Всего два месяца пожил после колледжа. На стройке поработал. С первой получки отцу куртку купил в подарок. Вот такой заботливый был! Его на службу всей улицей провожали. И парни, и девки, и дети, и старики, все желали ему скорей домой воротиться. Вот и накаркали — года не минуло, и погиб…

— Через неделю этот о сыне забудет, — скривилась Антонина.

— Эх-х ты! Да по тому пареньку память еще долгие годы жить будет. Много людям помогал. Заметь, без денег. Одним забор подправит, другим колодезь почистит, крышу отремонтирует. Старики на него не могли надышаться. Все завидовали его отцу. Никто подумать не мог, что в Чечню отправят…

Обе оглянулись на звук шагов. Сторож Николай, войдя, гулко поздоровался:

— Ну что, бабочки, еще день прожили?

— Да, считай, ушел. Завтра по новой впрягаться. Ты придешь? — спросила Юля Антонину.

— Завтра — нет. У меня похороны…

— Чего? Уж не Сонька ль дуба врезала?

— Олег умер, — сказала тихо.

— Да брось шутить. Я его два дня назад видела в магазине. Продукты покупал.

— Убили его, Юль!

— Как это? Олега? За что?

— Да кто знает? Милиция ищет, устанавливает. Мне велено ждать и держать себя в руках.

— Ну хоть предположения есть у них?

— Только и сказали, что умер на посту.

— Значит, подробности тебе лучше не знать.

— Я мимо твоего модуля сейчас проехал. Ты видела, что он опечатан? — спросил приехавший Евгений Антонину.

— Не ходила туда. Ключи остались у Олега.

— Теперь мне становится понятно, на каком посту и за что его убили. А ведь я предупреждал, что будет такая развязка. Не иначе как крутые замешаны в этом деле. Не обошлось без разборки. Теперь если и найдут убийцу, имя Олега будет опорочено.

— Так этот ларек держался на моих деньгах.

— Не знаю, но… если милиция опечатала, значит, есть веские основания.

— Это мой модуль! И я его не отдам! Судиться буду, но свое возьму!

— Успокойся. Я лишь предположил. Может, опечатали формально, до конца следствия по делу, а потом вернут и ключи и документы.

— Я завтра у них потребую, иначе как, на что мне жить? В этой точке все мои сбережения! И зачем согласилась оформить модуль на ишака? Он колотого гроша в него не вложил. Только номинально, по документам числился хозяином. Якобы своим именем спасал от рэкета. Но ведь это чушь гнилая! Его имя и плевка не стоило нигде!

— Ну, это ты так думаешь. А как на самом деле — узнаешь скоро. Но ведь вас и впрямь никогда не грабили воры, не тряс рэкет. Вот спроси любого из торгующих, сколько пережито? Кто не платил налог крутым — сжигали ларьки вместе с товаром. А уж обворовывали всех и каждого, даже средь бела дня. Скажи, Юль, сколько раз у тебя выручку отнимали?

— Ой! Да не счесть! Еще и по морде получала. Сколько раз уйти хотела — с добра, что ли? Но потом как послушала, все сплошь точно так же мучаются. Иные в больницу попадали с сотрясением мозга, с ранениями. Потому что сопротивлялись. Крутые такое не любят. Они и насмерть убьют, если кто на пути им встанет.

— Вот слышишь, Тонь? Вас не дергали. Конечно, не случайно. Поверь, не из уважения к милиции.

— Жень, Олега уже нет! Может, он и имел с крутыми свои дела, но мне ничего не рассказывал. Если все так, как ты говоришь, выходит, урыли крутые. За что? Хрен знает! Возможно, за деньги иль засветил кого. Но мне надо на что-то жить. Я не хочу возвращаться в прошлое.

— Свою долю, думаю, ты получишь. Милиция не захочет участвовать в судебных разборках. И помимо всего, в суде должны будут всплыть кой-какие детали, о чем горотдел явно захочет умолчать.

— Об чем вы завелись, люди добрые? — очухался Юлькин сосед, валявшийся на полу. Он сидел, опустив плечи. Из его тусклых глаз лились невольные слезы. — Люди, милые мои человеки! Плюньте на все, берегите своих деток! Лучше и дороже их нет никого на свете! Вот мой Алеша погиб. И зачем теперь моя жизнь? Враз ненужной сделалась. С ним и меня убили. Я ль его не любил? Своими руками вырастил моего сокола. Пусть бы меня вместо него хоть живьем в могилу взяли, лишь бы не он… Я уже никогда не заимею сына, да еще такого, как Алеша! Для чего, зачем жил я? Одного взяли у меня, из моих рук, от самого сердца отняли кровину родную. Разве это правильно, чтобы отцы хоронили своих сыновей?

— Дядь Вася, ну успокойся, — подошла к человеку Юлька. Гладила голову, плечи. Тот смотрел в пол, поливал его слезами и все твердил:

— Как надоела мне эта жизнь! Господи! Забери меня к сыну поскорее! Бесконечно стану благодарить тебя.

Ощутил на плече Юлькину руку, увидел ее.

— Это ты? Спасибо тебе за доброе. Алеша тоже уважал вас. Да вот беда случилась. Слышишь, Юленька, все, что в жизни переживаем, — мелочи! Лишь бы жили дети! Все остальное можно заработать, купить или украсть, но даже родного сына у смерти не отнимешь.

— Всякая смерть — беда…

— Э, Юля, не скажи! Мне в жизни многих довелось провожать в последний путь. Деда, еще сам я пацаном был. Потом бабку, ее очень любил и болел нервами после смерти нашей Акулины Евсеевны. Потом отец, за ним мать, двое дядек, мой старший брат. Все своей смертью кончились. Никого не убивали. Хотя у отца и дядей характеры были крутые. И чуть что не по-ихнему, могли зашибить. Кулаком насмерть валили с ног сильного коня. Причем с одного удара. А вот нас с Алешкой одна пуля на двоих…

— У каждого своя беда! — заметила Антонина и почувствовала, что самой ей и впрямь стало легче.

Глава 4. Одна, как смерть

Антонина, возвращаясь домой, скорее ложилась спать. Она стала панически бояться одиночества и темноты. Баба подскакивала ночами от звука шагов, приближающихся к постели, то ей мерещились голоса, окликающие ее. И тогда она включала свет, долго ворочалась, а вскоре привыкла спать при включенном ночнике. Она боялась шагов на лестничной площадке, не раздвигала занавесок на окнах, женщине казалось, что кто-то невидимый следит за каждым шагом и держит ее на прицеле.

Лишь через две недели к ней пришел следователь горотдела. Позвонив по телефону, предупредил о своем визите и появился минута в минуту.

— Скажите, долго ли были знакомы с Олегом? При каких обстоятельствах познакомились? — спросил, слегка при-щурясь, и внимательно следил за Тонькой.

— В притоне увиделись. Он контролировал тот участок. Ну и приглядел меня. В общем, года три мы с ним присматривались друг к другу, а потом я перешла сюда. Олег позвал в законные жены. Так вот и жили.

— Были ль у вас общие друзья?

— Ну, Леля и Женька! Они тоже предприниматели. Я и теперь с ними. Олег так и не сблизился. Не получилось. — Рассказала, из-за чего охладились отношения.

— Евгений грозил Олегу, ругался с Лелей?

— Ни словом. Им не до нас. У них ребенок родился. Да если правду сказать, Олег в ларек и не заглядывал. Присылал мужиков для погрузки и разгрузки товара, вместе с машиной, я им платила водкой, каждому по бутылке.

— А выручку кто забирал?

— Я, конечно! Ведь продукцию купи, налоги, аренду, за свет и воду — сама платила…

— А документы, подтверждающие факт оплаты, имеются у вас на руках?

— Само собой!

— Можно взглянуть?

Убедился следователь в правдивости слов вдовы и спросил:

— Вы были знакомы с друзьями мужа?

— Он никого другом не называл. У него все сослуживцы.

— Не говорил о взаимоотношениях с ними?

— Нет! Да и не стала б слушать!

— А почему?

— Слабый он человек. Случалось, кольнет где-то или что-то заболит, тут же за таблетки и в постель. Какой-то хиляк. Вечно жаловался на болячки. Завистливый, жадный, я много перетерпела упреков от него, будто облагодетельствовал, взяв в жены. А я так не считала!

— Часто ругались?

— Бывало!

— Он вам грозил?

— А чем? Меня испугать трудно.

— А не могли ваши друзья Леля и Евгений убить Олега?

— Вы что? Лелю в тот день Евгений привез из роддома. Да и не держали они Олега всерьез. Исключено. Не там ищете!

— Скажите, он давал вам деньги на жизнь?

— Олег? Ой, уморили! Да я ему на завтраки всякий день отслюнивала. Его получки ни разу в глаза не видела! Он до меня запасного белья не имел! Какие деньги у такого? Вечно голодный и холодный жил…

— А как в притон приходил?

— На халяву! Его так и звали дармоебом, — спохватившись, покраснела баба. Следователь, не сдержавшись, рассмеялся громко.

— Значит, не повезло с мужем? — спросил, давя смех в кулаке.

— А кому легко с козлами? Ребенка он не хотел, в дом ничего не принес, не помогал. Какая мне от него радость была? Стирала его исподнее, готовила, убирала, а вместо благодарности одна брань да упреки.

— Не жалеете, что его нет?

— Ну это уж вы слишком! Он пусть и не подарок, а все ж законный муж! Ругал, но не бил, как других. Денег не давал, но и мое не отнимал. Не пропивал и по бабам не бегал. Конечно, не то, что хотелось бы, но и не хуже других. Жить можно. Жалко его! Теперь вот и вовсе никакого нету. А ведь я живая баба, и мне ночами одной холодно случается. Олег хоть спину грел. Конечно, жаль мужика. Теперь даже поругаться не с кем. А вечер до ночи долго тянется. Принесу выпить, на стол поставлю, одна — не могу, в горло не лезет. Ну куда хуже?

— Другого найдете, — улыбался следователь.

— А вот это не получится! — отмахнулась баба.

— Почему?

— Вдовье отбыть надо…

— Ну это не смертельно!

— Тоска заела! Без дела сижу. Вот если б ларек мне вернули…

— Думаю, через недельку его получите. Переоформите документы и торгуйте!

Тонька разулыбалась, предложила кофе. Следователь отказался, а через неделю, как и обещал, вернул ключи и документы от ларька. Баба переоформила на себя торговую точку, но пошла к Женьке проситься, чтобы пустил ее работать рядом.

— Я не буду продавать на розлив, — клялась баба.

— Алкашам не нужны твои стаканы. Они из горла пить станут. Что начнется потом, сама знаешь. Где пьянка, там и драка! — не соглашался Евгений.

— Сколько баров в городе открылось — уже не счесть. Никто не жалуется на драки. А напиться при желании и у тебя смогут. Принесут водку, разбавят пивом, за каждым не уследишь. Только в конце дня из-под столов пустые бутылки мы вместе с Юлькой убирали.

— Это единичные случаи! — спорил Евгений.

— Может быть. Но не меньше двух десятков штук, спроси своих.

— Дай подумать, — перестал спорить он.

— А чего тянуть? Где-то ты поможешь мне, а и я сгожусь. Нет покупателей у меня — Юльке помогу.

— Тонь! Ты меня знаешь! Не ломай! Я сам должен решить, не дави на горло! — начал злиться Евгений.

Утром, приехав в пивбар, увидел, как Антонина таскает наравне с Иваном бочки с пивом. Юля считала, указывала, где их ставить. А эти двое с шутками и хохотом носили пиво, перебрасывались приколами.

— Тонь! У тебя на корме грузовая площадка простаивает. На нее враз четыре бочки загрузить можно. Чего по одной носишь? А ну встань раком, и загружу, и сам приспособлюсь! — смеялся Иван, щелкнув Тоньку по заднице.

Она донесла бочку, поставила ее и, дождавшись Ивана, ущипнула его:

— Чего ж ты своей стрелой не разгружаешь? Закрепи площадку, на нее пяток бочек, и бегом в ларек! Что? Слабо?

— Стрела не выдержит. Не с чем будет к жене подвалить, — подмаргивал водитель.

— А мне моя корма нужна. Я ею алкашей выдавливаю, когда раздухарятся. Вчера одного как придавила с утра к стене, так он только вечером отклеился. Такой тихий домой пополз, что и жену, когда она пришла его встретить, не узнал. Раньше он у нее на башке пустую поллитровку разбивал, а тут встать не смог.

— За что ж ты его так? — опешил Иван.

— Не без дела. Говнять стал всех баб поголовно. А меня особо! Да еще косорылой на все места назвал. Я ж точно помню, что с ним не была, и завернула гаду рыло на спину. Пусть теперь научится хорошим манерам, со своей жопой здороваться и на вы с ней говорить…

— Ты, едрена мать, всех клиентов отпугнешь от меня! Это верно, что мужика уделала? — подошел Евгений к Тоньке.

— Он сам к ней прикипал. За сиськи цапал. Тонька его по лапам, он брехаться начал. Обзывал по-всякому. Хотели вышвырнуть козла, так рогами уперся. И не ушел бы сам по себе, по-доброму. Нам уже пришло время убирать в баре. Антонина стала полы мыть, а я посуду. Этот прыщ стал у окна и Тонькину жопу чем только не называл. Паровозным тендером, судовой кормой, аэродромом, полигоном, стадионом, ну, достал, чума облезлая. Да при том плевался ей на юбку. Ну та не выдержала, припечатала к стене с размаху. Он еле продышался. Хоть теперь отстанет. Было меня изводил вот так же, да времени не хватило поприжать, чтоб у падлы грыжа через ухо вылезла! — вступилась Юлька.

— Вы в другой раз полегше, не калечьте мужиков! Иначе вовсе клиентов не будет, — хохотал Евгений и предупредил Антонину, что завтра она может перевозить свой модуль на прежнее место. Баба просияла от счастья.

А Евгению вспомнился разговор с Лелькой.

— Твоя подружка пристает, просится, чтоб пустили ее торговать рядом, как раньше…

— Ну и пусть возвращается. Нам не она, Олег воду мутил. Тоньку по прошлому помню. Она не скандальная. Враждовать не умела и не любила. Ее Софья обдирала больше всех. Тоньке так и не удалось ни разу свое с нее получить. Не умела взять за жабры. Потому к Антонине чаще всех посылала халявных клиентов, другие не соглашались. Олег ей не помогал, а вот вредил здорово. Да и как она одна на новом месте работать будет? Ее там заклюют…

И вскоре Тонька переехала.

Дед Николай теперь сторожил оба модуля. Он завел громадного лохматого барбоса, который целыми днями сидел или лежал возле пивбара и подозрительно оглядывал посетителей. Никто не слышал его лая и рыка, а потому пса не восприняли всерьез даже пацаны, доставлявшие поутру раков. Собака, приподнимая голову, всматривалась в клиентов, потом снова ложилась на старую подстилку, ожидая, когда хозяин вынесет что-нибудь пожрать.

Случалось, сторож забывал. И тогда барбоса кормили бабы. Иной раз они обзывали его лежебокой, трутнем. Пес тяжело вздыхал, но от еды не отказывался.

Прошли месяцы с того дня, как Антонина вернулась на прежнее место, и вот как-то вечером, когда бабы уже готовили ларьки к закрытию, а на улице почти не стало прохожих, вдруг с дороги к ларькам свернула белая «Нива». Из нее вразвалку вышли трое мужиков, направились к Тоньке. У той дверь оказалась нараспашку, полы домывала. Ее тут же застопорили, полезли в кассу. Баба вывернулась, стряхнула с себя двоих. Но здесь третий не прозевал. Достал бутылкой по голове. Рассчитывая, что уложили бабу надолго, влезли в кассу. Вытрясли из нее все до копейки и только хотели выйти из ларька, увидели оскаленную пасть барбоса. Тот зарычал.

— Пшел вон! — хотел поддеть собаку в бок сапогом один из троих грабителей. Но не тут-то было. Пес в секунду вцепился мужику меж ног изо всех сил рванул на себя. Бандит взвыл. Он попытался поддеть пса ногой, но тот на каждое движение отвечал новым сильным рывком. А тут и Антонина встала. Увидела, что случилось на выходе, и, взяв в руки по бутылке, уложила двоих.

— Держи, Дружок, паскуду! Не выпускай из зубов покуда! — орала Тонька. На ее крик выскочила Юлька. Поняв все без слов, дубасила всех троих подряд.

— Вызови милицию! — советовала Антонине.

— Нет. Сами разберемся. Менты не помогут, еще и своих натравят. Не верю я им никому! — Тонька связала руки и ноги мужиков, совала им кулаком в бока, материла.

— Что мы с ними делать будем? Менты их посадят! А нам они на хрена? — не понимала Юля.

— Адресно пришли. Это неспроста! Сейчас не обрубишь, выживут, разденут до нитки, — свалила на пол мужика, попавшего на зубы собаке.

На крики, рык, возню прибежал старик Николай. Увидел связанных, спросил:

— Кто такие?

— Ворюги! — зло ответила Юлька и спросила: — Тебя где черти носили?

— Дома был…

— А тут Тоньку чуть не убили.

Антонина, накрепко связав последнего из воров, спросила:

— Кто прислал? Кто дал наколку?

— Никто! Сами возникли! — ответил глухо.

— Брешешь! На водочный ларек втроем? Так и поверила! Кто велел меня тряхнуть? Колись! Или снова отдам собаке. Пусть все вырвет до корней! — И подозвала пса, стоявшего у порога.

— Убери его! — побледнел вор, едва увидев псину.

— Кто прислал вас ко мне? — повторила баба.

— Говорю, сами намылились. Твой мужик должником слинял в жмуры. Все обещал вернуть, да не дождались…

— За что он задолжал?

— Того тебе не могу трехнуть…

— Барбосу скажешь. — Погладила пса. Тот, рыча, подошел к лежавшим штабелем. Обнюхал. — Ну, говори! Не испытывай мое терпение! — саданула мужику кулаком по ребрам.

Юлька, зажав уши от пронзительного крика, убежала в свой ларек и вскоре вызвала милицию.

Антонина, словно почувствовала, тут же спрятала сумку грабителей со своей выручкой подальше от глаз. И предупредила:

— Долги покойного оплачивать не буду. А вот вас, всех троих, из-под земли сыщу. Вы мне за все ответите, и за смерть Олега тоже! Вы его убили. Теперь сами кровью умоетесь. Мне терять нечего. Но коль и на меня клешню подняли, придется за все отвечать.

— Мы свое взять хотели. Только долг. Он обещал дело, а подсунул туфту. И баксы не вернул. За лохов нас принял. Вот и получил. Из-за него, козла, сколько корефанов пошли на зону! Думал, даром ему сойдет? Иль запугает нас ментовским клифтом? Да мы и не такое видели! В ментовках нынче не все чмо сидят.

— Мне плевать. Ты не ментовку, меня намылился тряхнуть. А я при чем? Какое отношение имею к вашим делам? Олег колотой копейки не давал.

— Куда ж их дел?

— Не знаю! Видно, у него была и другая, своя, жизнь. Я в нее доступа не имела.

— Ты не темнишь?

— Зачем? Такое добровольно ни одна баба не признает вслух. Совестно.

— Слышь, кенты, облом!

— Отпусти! Коль так, хрен с ним, с тем козлом.

— Ну, проклятый отморозок, если б знали мы тогда!

— Слышь, баба! Отпусти!

— Чтоб завтра пришли другие? — не соглашалась Тонька.

— Клянусь, что никто из наших не свернет к твоему вонючему ларьку!

Антонина промедлила, и милицейская машина, коротко тормознув, остановилась у ларька.

— Эх, баба! — услышала Тонька глухой укор, поняла, что ментов вызвала Юлька. Не выдержали нервы бабы, и решила помочь, даже не посоветовавшись с Антониной.

— Не сбежали? Все на месте? — заглянули оперативники в модуль.

— Не стоит. Они пошутили. Мы уже разобрались, — спохватилась Тонька.

Но оперативники, лишь бегло глянув на воров, рассмеялись:

— Заявление не станете на них писать? А и не надо! Эту троицу мы отлично знаем. Искали их давно. Вы с ними разобрались, а нашим только предстоит. Их весь горотдел ждет с нетерпением…

Антонина шла домой, низко опустив голову. Вот ведь и выручка, особо в последний месяц, была хорошей, все, что бы ни задумала, получалось, а почему-то на душе тревожно. И хотя причины не видела, какая-то тяжесть комом на душу легла.

Нет, ее не вызывали в милицию, хотя никто не приходил грабить ларек. Правда, закрывала она свое заведение на час позже, чем прежде. Вот так и в этот день возвращалась кособокой темной улочкой. Скользила, спотыкалась на каждом шагу. Зато другой путь был много длиннее.

Тонька давно перестала бояться мужиков, внезапно вылезающих из подворотен. Она сама себя убедила, что после ухода из притона до неузнаваемости состарилась, расплылась, стала уродливой и никому не нужной.

«Для чего живу? Сама себе надоела! Всюду одна. И никого вокруг, чтоб хотя бы пообщаться. У всех есть свои семьи, а я, как катях в луже, ни тепла, ни берега не имею. Что дальше будет?» — спрашивала саму себя.

Вот и подъезд дома. Сколько раз ей предлагали обменять свою однокомнатную с первого этажа на двухкомнатную на пятом. Старикам подниматься тяжело. Но ей не хочется даже думать о том! Какая разница, где жить? — думает женщина, и только хотела открыть дверь, услышала:

— Тоня!

Баба оглянулась. Вокруг никого. Сделала шаг в квартиру и снова услышала:

— Антонина! Да подними голову! Чего ты как запряженная ходишь? Ведь молодая и, говорят, еще красивая!

Увидела баба мужчину, стоявшего на верхней площадке.

— Я вас не помню! Откуда вы узнали мое имя?

— Знаешь меня, Тоня. Очень хорошо знакомы! — спускался человек по лестнице спешно.

Баба вгляделась в лицо молодого мужчины. Тот стоял в шаге от нее, искренне удивляясь:

— Напряги немного память. В заведении небезызвестной нам обоим Софьи виделись мы с тобой много раз. Тогда ты была веселее и беззаботнее. Хотя и теперь все так же привлекательна и оригинальна!

— У Софьи? Да там разве всех упомнишь? Тем более просто виделись! Таких я и вовсе не запоминала.

Не торопилась пускать гостя в квартиру. Смотрела на него холодно:

— В притоне нас было много. Всех навещаете?

— Ты мне всегда нравилась. Но не везло попасть к тебе. Сейчас нам никто не мешает. Может, по чашке кофе выпьем, с коньяком? — показал бутылку и кивнул на дверь квартиры.

— Я теперь вдова, не до утех мне!

— Тоня! Вдовствуют старухи, потому что никому не нужны. А ты себе жизнь не укорачивай. В ней и так мало радостей. Давай пообщаемся, проведем вечер вдвоем.

— А тебе что, девать себя некуда, не к кому пойти? — спросила баба.

— Хочу к тебе! Должно же повезти когда-нибудь.

Антонина открыла дверь, впустила гостя, вошла сама.

Мужик быстро и бесцеремонно обошел квартиру, заглянул в каждый угол. И говорил без умолку:

— Выходит, замужем была? А за кем? Твой муж выпивал?

— С чего взял? — надоела назойливость гостя.

— Обстановка слабая, старая, квартира убогая.

— Ты, видно, и такой не имеешь! — осекла Тонька.

— Э-э нет! У меня жилье просторное! — не согласился парень.

— На свалке, что ли?

— Не понял! Разве я похож на бомжа? — встал напротив, их взгляды встретились.

— Нет, не похож! — отступила баба на шаг от гостя.

— Зачем же обижаешь? — Он приблизился к Тоньке.

— Ну а ты чего мое заплевываешь? «Квартира маленькая, обстановка бедная…» Мне одной хватает и все устраивает. Я никого к себе силой не затаскиваю. С мужем жила, ему все тут нравилось!

— Я свое мнение сказал!

— Держи его при себе. Оно никому не нужно. А то в другом месте и попереть могут.

— Спасибо за совет! — рассмеялся гость.

— Ты что ж это, при хорошем жилье семьей не обзавелся? Иль не подобрал? А может, желающих нет?

— Баб полно! Этого добра хоть лопатой греби. Но средь них жену не сыщешь. Все считают себя непревзойденными красавицами. А попроси убрать и постирать, ничего не сможет. Приготовить и подавно! Потому мужики не хотят теперь жениться. Все перебиваются на временной связи. Кто-то содержанку иль постоянную любовницу имеет, другой — жену соседа иль друга предпочитает, третий с коллегой, можно и с однокурсницей. Но ненадолго. Женщины, как конфеты, яркие, сладкие, но стоит перебрать, откинет их приторность.

— Мужики и того хуже! Все сплошь потливые козлы! — фыркнула Тонька.

— Не все такие! — не согласился гость.

— Нам, бабам, виднее!

— А зачем тогда выходила замуж?

— Поначалу все за собой следят. Зато потом…

Гость подошел вплотную, попытался обнять:

— Я во всем постоянен…

— Так многие говорят, — вывернулась Тонька из-под его руки, окинула строгим взглядом.

— Тонь, чего дичишься? Иль не устала от одиночества? Я, может, чуть лучше других, ведь пришел в момент, когда тебе тяжко. Хочу скрасить твое одиночество, развеять хандру, вернуть искристую молодость. Ведь ты была так хороша собой. Зачем опустилась, поддалась бедам? Посмотри, в кого они тебя превратили. А ну приведи себя в порядок! Вернись из бабы в женщину!

— А зачем?

Глянула на себя в зеркало и ужаснулась. Лицо помятое, отечное, в морщинах. Глаза словно провалились в затылок, бесцветные, синюшные губы сжаты в узкую полоску, волосы слежались в косицы.

— Да, ну и видок у меня! — сморщилась баба. И попросила гостя: — Ты уж извини! Я в ванную ненадолго. Приведу себя в порядок. Приди через часок.

— А я тебя здесь подожду. Чего бегать? Может, пригожусь спину потереть?

— Тобой, что ли? Я не люблю мыться, когда меня ждут. Погуляй, пока помоюсь, — настаивала хозяйка, но гость вовсе не собирался уходить. Он слишком удобно расположился в кресле.

— Ты только посмотри, какая сырость и тьма за окном. В такую погоду добрые хозяева даже тараканов из дома не выбрасывают.

— Ну что ж с тобой делать, коль вот так прилип? — вздохнула Тонька и вошла в ванную, закрыв за собой дверь на крючок.

Мылась она долго. И все думала: что понадобилось от нее этому назойливому человеку? Кто он? Зачем здесь объявился? С какой целью? Нахалом не назовешь — не лезет и не пристает. На грабителя вовсе не похож. В хахали не набивается! Тогда какого черта время отнимает? — злилась баба, с остервенением отмывая тело душистым мылом. Она время от времени переставала плескаться и с замиранием сердца прислушивалась, что происходит в квартире. Но там было тихо. Антонина, помывшись, подсушила феном волосы, подкрасилась. Все ж мужик в гостях. Накинув легкий халат, вошла в комнату. И онемела… Гость уснул на диване. Из рукава его рубашки выскочила финка. Для кого он ее взял?

Убрала ее баба под газовую плиту и задумалась: пришел убрать ее! Теперь понятно, почему не хотел уходить. Но почему медлил? Не решался иль впервые предстояло стать киллером? Прислали иль сам пришел?

Положила в карман халата перцовый баллончик на всякий случай.

«А вдруг у него в карманах похлеще финки оружие спрятано?» Всмотрелась в лицо спящего. Ей нестерпимо захотелось избавиться от него. Антонина подошла к гостю, тряхнула за плечо и рявкнула зло, хрипло:

— Кончай ночевать! Время честь знать. Мне тоже пора отдохнуть! Пошел вон отсюда!

Человек, проснувшись, не сразу вспомнил, где он и зачем сюда попал. Тут же ощупал рукав рубашки, откуда выскользнула финка, глаза его забегали по дивану.

— Не шарь, прибрала ее! А ты выметайся, хорек вонючий, пока не урыла прямо тут! — предупредила жестко.

— При чем здесь ты? Я в хахали к тебе намылился. На всю ночь. Не на халяву возник, за баксы! — Полез в карман и… нажал кнопку газового баллончика. Баба мигом свалилась на пол. — Ну что, дура, не хотела по-хорошему, с кайфом, отдеру как суку!

Задрал полы халата и не смог удержаться:

— До чего хороша, чертовка!

Тонька и рада была спихнуть с себя мужика, но не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Все тело, словно чужое, перестало слушаться. А гость будто в раж вошел. Выделывает такое, что Тоньке, прошедшей притон, стало совестно.

— Я с тебя свою плату возьму под самую штангу! А то ишь, она вдова! Тебя вовсю иметь надо, а ты вон как дышишь.

Вертел бабу так, как ему хотелось.

Тонька пыталась скорее прийти в себя, и уж тогда… Ну что вытворяет с ней этот мужик? Так достал, у бабы зло пропало. Придя в себя, прижалась накрепко, обняла, как родного, о вдовстве и трауре мигом забыла. Гость, как на грех, оказался мужиком опытным. Умел бабу приласкать до потери пульса. Та обо всем забыла. Сколько они кувыркались вот так на полу, никто из них не знал, на время не смотрели.

— Ну что? Отдохнем или продолжим? — спросил он бабу в полночь.

— Давай еще! — решила взять реванш за воздержание, за время, прожитое с Олегом, когда не получала бабьей радости, а плоть настырно требовала свое. Она давила в себе этот голос, но он временами вырывался воплем. Что делать? Олег ее не устраивал. Но Тоня молчала и не упрекнула мужа ни разу.

— Тонька! Чудо ты мое! — ликовал гость и тискал, мял, ласкал бабу бурно, долго. У него было много женщин, но ни одна не была так хороша в постели! С Тонькой сам себя мужиком почувствовал, дал полную волю страсти. Ни с одной из женщин за все годы не было ничего подобного.

— Игорь! Игорек! Давай передохнем! — взмолилась баба под утро. Положив голову на руку человека, сказала пересохшими губами: — Как здорово с тобой!

— Ты чудо! — подтвердил мужик.

— Игорь! Но ведь ты пришел убить меня? — вспомнила баба, невольно вздрогнув.

— Молчи. Мало что хотел? Теперь ты меня убила. Как можно мокрить такую женщину! Тебе равной во всем свете нет! Тебя только любить надо. — Повернул Тоньку на спину. Через секунду та забыла, о чем спрашивала и что ответил Игорь…

Утром, выглянув в окно, Антонина впервые не вспомнила о работе. Она снова привела себя в порядок, а Игорь рассказывал:

— Решено было убрать тебя. Засветила ты в ларьке наших корефанов ментам. Тех по зонам раскидали. Срока вмазали на всю катушку.

— Я не закладывала. У меня даже телефона на работе нет. И заявление не писала на них, — отозвалась баба.

— Но главное даже не в том. Кентов из зон мы достанем. Выкупим или побег наладим, отбывать ходки не станут. Но твой бывший муж задолжал корефаном. И как знаю, немало. У него в ментовском кабинете деньги не нашли, хотя обыскали все. Выходит, где-то в квартире спрятал. И ты, наверное, знаешь где?

— Игорь, если б знала, разве так жила бы? То, что имею с ларька, все идет в оборот. Себе на жизнь оставляю колотые гроши. Мне б на ноги встать чуть покрепче, но пока не получается. И в долг взять негде. Сам понимаешь, на дешевые вина большую наценку не дашь. А на хорошие и дорогие у самой нет денег. Вот и кручусь как собака в конуре. Хочется купить марочные, чтоб покупатели в очереди стояли ко мне, да возможности жидкие. Если бы я знала о тех деньгах! Да только вряд ли он прятал их в квартире. Скорее всего где-нибудь за домом, в другом месте.

— Вот мне и велели обыскать все и забрать наши баксы. Ну а если ты станешь рыпаться, урыть без раздумий. Но… С тобой все понятно. А вот баксы шмонать надо!

— Ты не первый говоришь о них. Думаешь, я не искала? Глянь, каждую доску в полу поднимала, под подоконниками, стены простукивала. В ванной проверила. Чуть с головой не влезла в унитаз. Под ванной шарила. Все глухо как в танке. Даже намеков нет. А где он их затырил, я без понятия. И, честно говоря, я не верю, что Олегу их давали.

— Ну, тут без темнухи! На моих глазах, — отозвался Игорь.

— Слушай! Вот квартира! Я тебе честно сказала, где искала деньги. Не веришь, ищи сам! — предложила баба.

— Может, в его вещах?

— Вон они, в шифоньере! Я сто раз смотрела все.

— А в книгах?

— Он не читал. Я не видела его за чтивом.

— В его столе?

— Он мой, но тоже все осмотрела.

— Год прошел, как его нет. Мы все проверили. На счета в банки не клал, это точно. У нас там свои люди имеются. Прокрутили б… Одна и последняя надежда осталась, но и тут пусто. Не забрал же он их с собой? — усмехнулся гость.

— Игорь! Ищи где хочешь! От этих денег я ничего не имела. Не знаю, сколько их и есть ли они.

— А вот в этом диване смотрела?

— Конечно. Видишь, он новым материалом оббит, прежний порвался. Стулья тоже пустые. Матрац три раза перебрала. И подушки.

— Досадно! Основная часть есть, совсем немного не хватает, чтобы выкупить корешей. И отцепились бы от тебя все, одним махом, оставили б в покое. Тут же как назло…

Закурил мужик, задумался:

— Корефаны ему дали за дело. Он сунул липу, и мужики попухли. Если теперь бы их отмылить от ходки, я к тебе насовсем слинял бы от своих. Ничего! На жизнь мы заработали б. Я в частной охране приморился б, говорят, там мужики неплохо зашибают.

— А сколько они предполагают найти у Олега?

— Двадцать штук зеленых…

— Ой, мамочки, да весь модуль с товаром и половины того не стоит! — всплеснула руками Антонина. И спросила: — Что будет с тобой, когда без денег придешь? Убьют тебя?

— Другого намылят к тебе. И «хвост» привяжут, чтоб следил, что покупаешь, сколько тратишь. Шикуешь иль нет. Если что-то заподозрят, тогда… крышка.

— А ты не вступишься?

— Я о нас обоих. От тебя ни на шаг. Ты мне шибко по кайфу. Спасибо корефанам, что помогли найти тебя. — Вздохнул тяжко и подумал: «Только бы не отняли…»

Игорь, как считала банда, прошел все огни и воды, и даже медные трубы. Воевал в Афганистане, в Чечне. Несколько раз был ранен, но в госпиталях все срасталось, и его снова тянуло на подвиги.

У него не было никого. Что такое родня? О таком он слышал, но сам не имел ни единой души, кого мог бы назвать родственником. Его никому не подкинули, не продали. Мальчишку нашли под чужим забором бродяги. Он был завернут в газеты, которые успел обмочить, и орал во все горло, оказавшись голяком на земле. Возле него собралась собачья свора. Животные и рады б, да не знали, как помочь маленькому человеку, а потому, оглушительно лая на все голоса, собаки звали на помощь людей. Сжалились над мальчишкой бродяги.

«Ладно! Питает нас Бог, и этот средь всех вырастет!» Жевали картошку и пихали в рот ребенку. У того еще не было зубов. Случалось, ему везло — кормили жеваной сосиской, хлебом. А когда сорвали с веревки чье-то постиранное одеяло, завернули в него пацана. Три месяца он жил у бродяг, но простыл. И те, испугавшись, что мальчонка умрет, подбросили его в приют. Там он и остался. Ни даты рождения, ни фамилии и имени не было у него.

Кто его родители? Даже бездомные псы взвыли бы от удивления беспредельной, лютой жестокости людей. В собачьей своре самые паршивые суки не бросали под чужим забором своих щенков. Растили и выкармливали, пока те не научатся промышлять самостоятельно.

Лишь в детском доме, избавив мальчишку от кучи вшей и грязи, отмыв его и вылечив, ему дали имя и фамилию. Одели, обули, выучили и вырастили.

Не зная о себе ничего, Игорь до боли любил собак и бродяг. Делил с ними хлеб и тепло.

В детском доме Игорь усвоил основное — умение защищаться и с детства прекрасно дрался. Любил валить здоровяков, но с самого нежного возраста питал слабость к девчонкам. Никогда их не обижал. Может, потому и его любили. Еще до школы мечтал стать военным, но не любил учиться.

Он с малолетства играл в войнушку и ничуть не испугался, попав в Афганистан. Резкий, вспыльчивый, он часто ходил в разведку, случалось, вступал с душманами врукопашную. Игорь никогда не был побежден. Он умел драться по-особому, непредсказуемо и дерзко, за что не только свои, даже душманы прозвали его бешеным. Игорь покинул Афганистан в числе последних и все жалел, что война закончилась.

Вернувшись в свой город, он нигде не смог найти ни жилье, ни работу. Может, потому подался контрактником в Чечню. Вернулся и купил себе квартиру.

О-о, как тяжко пришлось ему в поисках работы. Человека, побывавшего в двух переделках, не хотели принимать нигде.

Игорь просился в частную охрану. Но на эти должности было слишком много желающих. И тогда он решился — поехал в Чечню еще раз.

«Отчаянный ты парень! Если повезет и вернешься живым, сам тебя устрою на работу», — пообещал военком, но умер, не дожил до возвращения Игоря. А тот, отдохнув с неделю, снова стал искать работу.

В этот раз уже полегче пошло. Ему хоть что-то предлагали. Не устраивала лишь зарплата. Она казалась унизительно низкой.

Парень ожесточался. И вот как-то в пивбаре за кружкой пива с ним заговорил один из тех, кого в городе звали крутыми. Слово за слово, рассказал Игорь о себе. Собеседник признался, что и он побывал в Чечне и ему не находилось места в городе. И тоже предлагали работу с хреновыми заработками.

— Ты давай к нам, братан! Задышишь кайфово. Заодно оглядишься. Не ты работу, она тебя искать станет. Сам выберешь, что лучше. У нас все корефаны при деле. Друг друга держим и помогаем, как там — в Грозном, Гудермесе… И ты не тяни резину. Я сейчас позвоню, скажу о тебе, может, сегодня определишься.

Вышел из пивбара. Игорь за ним. Ему предложили встретиться для разговора. Он так боялся опоздать на «стрелку», что пришел заранее. Это оценили. И уже со следующего дня его взяли в крутые.

Нелегко и непросто воспринял он их правила и отношение к жизни. Случалось, не соглашался и спорил. Тогда его высмеивали. Подметив за Игорем слабину к женщинам, предупреждали зло:

— Телок надо иметь, а не жалеть. Семьями обзаводятся лохи и отморозки, но не мы. Если не доходит до тебя, отваливай и дыши сам.

Он несколько раз всерьез хотел завязать с крутыми. Но куда идти? Найти работу в городе с приличным заработком никак не удавалось.

— Слышь, Игорь, чего мечешься? Что тебе у нас не по кайфу? В бабках купаешься, имеешь все, о чем мечтал. Какого хрена еще надо? Мы тоже не пальцем деланы, и нам бывает тошно от всего, но кто толкнул в крутые, как не сами горожане? Ты попробуй устройся на приличное место. Откажут! Напомнят Афган и Чечню, а потом назовут бандитом, мол, там иные не воевали. Будто все мы просились туда! Под пули, под ножи и пытки, на муки! Сколько оттуда не вернулось! Они тоже бандиты? Нас не просто не хотят брать на работу, а боятся словно зверей. Вот мы и заставляем уважать себя, считаться с нами, с каждым! Вон посмотри, сколько наших братанов по городу бедствуют. Калеки! Без ног или без рук. А крутой не должен быть слабым иль увечным. Толпа разорвет и растопчет, осмеет. Потому им тяжелее всех и нет выхода. Пенсия за увечья меньше милостыни, оттого с нами не считаются. Уважение должно идти сверху, а его нет! Вот и глумится толпа, забывая главное, что мы — ее часть, сыновья, братья, чьи-то любимые в недавнем прошлом. Не от всех отвернулся город. Иные с родителями дышат. Но таких мало. Большинство канают как волки-одиночки. Конечно, на нас вешается бабье, в основном путанки. Знают стервы, что получат свое, если по-теплому. Но ведь и они отвержены. И с ними, как и с нами, никто из горожан не станет здороваться белым днем. Им стыдно! Слышь, братан?! Нам западло! А потому кого жалеть? Мы каждый свой день вырвали из лап смерти! А жить, как нам мечталось на войне, так и не привелось. Думаешь, мне не больно? Еще как! Но надо терпеть и доказать наше! Мы не отнимаем, мы берем свое, то, что потеряли на войнах! А забрали немало! Доверчивую молодость, здоровье и мечту! Кто возместит или вернет? Вон и меня сеструха выперла из квартиры. Ей стыдно жить со мной под одной крышей! Соседи, знакомые, сослуживцы и друзья отвернулись. Сочувствуют, как ей приходится? А я сам себе стирал и готовил. Куска хлеба у нее не взял ни разу. Зато теперь она звонит, и это после того, как ушел от нее в свою квартиру. Мол, помоги, дай на компьютер сыну, я тебе со временем верну! Конечно, дал! Не ее, племяша жаль. Может, он умнее будет, — говорил один из крутых.

— Это что. Меня после Афгана баба вообще в квартиру не пустила. Наслышалась всякого.

— Небось хахаль у нее приморился на тот момент? — рассмеялся Игорь.

— Никого не было!

— Откуда знаешь?

— Я двери вышиб! И первым делом все проверил, каждый угол.

— А на каком этаже жил?

— На первом! Но оба окна зарешечены. Сквозь них лишь муха прорвется. Человеку не обломится пролезть! Так-то вот и сказал своей: «Я на войне был. И не такое брал. Не хочешь жить со мной — линяй! Силой не держу! А из своей квартиры не уйду! Напрасно намечтала!»

— Ну и как? Осталась с тобой?

— Хрен там, к теще слиняла! А через пару месяцев возникла, одумалась. У меня уже баб куча. Лежу с двумя метелками в постели. Они, как и я, голые совсем. Перед тем бухнули классно, порезвились. И только мои телки прилегли, бывшая чума закатилась. Ну, ключ от квартиры остался, вот она и воспользовалась. Я, как увидел ее, онемел. Вот уж некстати принесло. Но надо ж выпутываться. Я ей велел: «Закрой двери с обратной стороны. И больше не заявляйся без предупреждения. Не мешай отдыхать!»

А она стоит, будто язык в задницу уронила, долго слова вымолвить не могла. Потом до нее дошло. Она и вякнула, мол, мириться пришла, но если, говорит, ты таким кобелем оказался, то разговор вести не о чем. И дверью хлопнула. Насовсем исчезла.

— Ты хоть любил ее, когда женился? — спросил Игорь.

— Так это когда было? Война многое изменила. На все иначе стал смотреть. А уж на телок и подавно. Жить можно с той, которой ты всегда дорог и нужен. Вон как Витька Горшков. Вернулся домой полутрупом. Без ног вообще. Глаза ни хрена не видели. Весь перевязан, как египетская мумия. И с сопровождающими. Самостоятельно поссать не умел. А жена через год на ноги поставила, протезы организовала, зрение ему восстановили. И работает корефан. Даже ребенка сделал бабе, сына! Но мало кому вот так повезло. Это — исключение из правил, — завздыхал крутой.

— Короче! Мы тут не для того, чтоб сопли распускать. Свой порядок в городе наводим! Понятно? И не важно, кто перед нами, баба иль мужик! Перед нашим порядком все равны. Пока мы воевали, в городе всякой шушеры развелось! Жулья, ворюг, не продохнуть от кидал и мошенников. Вчера баба к нам нарисовалась. Умоляла помочь. Кидняк ей устроили. За товар деньги не отдают. Все документы у нее имеются, сам проверил. Надо за жабры брать кидалу. Пусть гонит монету.

— Счетчик включим?

— Само собой.

— А сами что поимеем?

— Половину! Это наше условие. Что наше — на всех поровну разделим.

— Она к ментам не обращалась?

— Что толку от них? Ну посадят, а деньги накроются. Кому такое надо? Вот и бегут к нам людишки за правдой и помощью.

— А если откажутся вернуть деньги? — спросил Игорь.

— Каждому дышать охота. Не вернет — уроем! Такое за три года один раз случилось. Другие шкурой дорожат. Хоть жизнь не радостный подарок, но уходить из нее лучше самому, без чьей-то помощи.

…А через три дня, как и ожидалось, кидала отдал крутым деньги, хотя пришлось ему продать в спешке машину и дачу.

Игорю долго помнился тот случай. Ведь именно его взяли на встречу с аферистом. Знали об охране, о том, что даже ночью под подушкой тот держит оружие, о его наглости и дерзости говорил весь город. Он и с крутыми начал встречу на повышенных тонах. Требовал освободить кабинет, пытался вызвать охрану, применить оружие, однако, получив пару хороших ударов, стих, стал сговорчивее. Выслушав, как и ожидалось, ответил, что денег у него нет, мол, самого подвели.

— Нас это не чешет! Не вернешь — уроем! Охрана не поможет, оружие и тем более. Мы знаем, где твой сын. Сначала уберем его и твою жену, но на твоих глазах. А уж потом самого пропустим через все муки. Коли рыпнешься к ментам, лишишься всего и всех. Тогда тебе точно не дышать! Помни, живешь ты на девятом этаже! Падать оттуда опасно, а? Смотри! Три дня даем. И ни секундой больше!

Он принес деньги сам, без спора отдал их. А через неделю навсегда покинул город.

Крутые, как и обещали, половину суммы вернули обманутой. Та с трудом верила в собственное счастье.

Бывало, что они не брали свою долю и отдавали деньги полностью.

Вот так случилось со стариком. Тот дал соседу машину по доверенности. Самого здоровье подвело. Всю зиму с постели не вставал. А едва подлечился, узнал, что сосед разбил машину вдребезги.

— Сам чуть жив остался, — говорил старику и смеялся: — К чему тебе колеса, скоро свои откинешь!

Дед потребовал деньги, и тогда сосед стал ему грозить. Мол, за такую ржавую колымагу еще ты мне должен! Сколько я на лекарства потратил, знаешь?

Ходить по судам, в милицию не было сил у старика. И вот тут ему подсказали крутых.

— Не моя эта машина, сыновья память. А он в Чечне погиб. Пожалел я соседа, и проучил он меня за дурь. Если можно, поговорите, напомните бесстыжему! Разве то по-людски, отнимать последнее?

— Сколько лет было машине?

— Трехлеткой отдал. Вот документы на нее.

— «Волга»? Ничего себе колымага ржавая!

Затолкали соседа в свою «ауди» и увезли за город. Много

не говорили, зато вломили по самые уши, не щадили, пока не взмолился, поклялся отдать все деньги деду в тот же день. И отдал, при крутых. Те, уходя, предупредили — если с головы старика хоть один волос упадет, соседу не дышать…

— А почему с него не взяли ни копейки? — спросил тогда Игорь у крутых.

— С кого? С деда? У него единственный сын в Чечне погиб! Иль не слышал? Мы не стая воронья! Не все за деньги. Есть кое-что дороже их…

— Вы знали его сына?

— А разве это обязательно?

— Я видел портрет. Дед на стене повесил. Похож. Останься в живых, классным корефаном стал бы.

— Сосед тоже в Чечне воевал, — вспомнил Игорь.

— Вот этот зря выжил. Жаль, что пули слепые.

— У него двое детей.

— Такому не стоило отцом становиться. Ему и одного иметь много.

…К Антонине Игоря послали одного не с добра. Многих ребят взяла милиция. Иных уже осудили, других разыскивали, и показываться на улице им стало небезопасно. У тех, кто мог еще ходить по городу, имелись другие дела, более важные и неотложные. Их беспокоила судьба ребят, отправленных в зоны. На них навешали чужие преступления. И теперь приходилось искать адвокатов. Но как-то вечером, собравшись вместе, решили подсчитать наличные для оплаты предстоящих расходов и пригорюнились. Денег не хватало.

— Эх, черт! И зачем связались с этим отморозком ментом? Давно бы утрясли все. На корефанах мокроты не было. И если бы не туфтовые ксивы, не загнали б их на зону!

— То ты про Олега?

— Об этом козле! Пидер отвалил в жмуры, но не раскололся про деньги! Язва мокрожопая! Чтоб ему на том свете каленой кочергой зенки пробили, гаду!

— Что толку впустую трепаться?

— Почему? С его бабой побазлать можно!

— Она из путанок! У Софьи канала. Дарма не подстелится и под родного мужика! Свой положняк возьмет. Конечно, наши деньги в ее транде застряли!

— А кто их оттуда выковырнет? И, главное, чем?

— Да! Тонька — баба не промах! Как раньше не сообразили? Она не приклеится к голожопому. А у ментов зарплата — смех один. Не то на жратву, на курево не хватит. Конечно, он ей сунул. Но взять обратно не сумел. Поди она ему вмиг счет выставила за каждую ночь, за всякий вальс! Знамо дело, с хварьи сдачи не жди.

— Значит, ее тряхнуть надо. Иного хода нет!

— Кого пошлем? Тонька — лярва тертая. В притоне всякое видывала и отмахнуться умеет. Эту с налету не возьмешь. Тем более если бабки у нее и знает, откуда их взял Олег, попасть в комнатуху будет непросто. Но и своей волей никогда не отдаст. Она считает, что получила законный навар. На то и путана!

— А может, в ларьке ее прижучить?

— И что? Вони не оберешься. Выручка за весь день пятнадцать, от силы двадцать тысяч деревянных. Нам эта пыль что капля в море. Уж если трясти суку, то за полный навар. А значит, у нее дома.

— Так она и пустит…

— Смотря кто возникнет к ней.

— Уже следил за стервой. Хахалей не водит. Сама дышит, одна.

— Тонька? Херня! Она баба горячая. Долго не просидит во вдовах. Ей давай и давай! Сам с ней кувыркался, было дело.

— Ну вот и завались по старой памяти. Откроет, и все на том. Хватай за глотку и душу суку, пока не вякнет, где баксы нычит.

— У этой, если сама не даст, силой не отнимешь. Редкая паскуда.

— Ну ублажи ради пользы дела, — хохотнул тогда Игорь.

— Пришибленный! Ты сам пробовал залезть на бабу по требованию корефанов? Нет? Ну вот и захлопнись. А я вам трекну: кто на нее попал — тот в той манде и застрял.

— Э-э, да закинь темнуху лепить! Баба не свежачка, прошла притон, ментов, кто на нее теперь посмотрит? Какой-нибудь облезлый козел, какому хоть баба иль дырка в заборе, все едино!

— Во, ты такой умный, в лоб тебя некому! Так и быть — рисуйся к Тоньке! Сорви с нее наши кровные, с самой — что хочешь! Можешь замокрить или затрахать, это дело твое, но помни: с живой или мертвой сорви деньги. Ничему не верь, путанки самые коварные и хитрые, подлые и цепкие. Как бы ни клялась, не верь ни одному слову. Знай, даже мертвые бабы не раскалываются. Они признают только силу. А боятся только боли. Знай, сначала возьми деньги. У живой иль мертвой, нам все равно. За путанку даже менты шухер не поднимут.

— Так что, я один намылюсь к ней? — удивился Игорь.

— Хоть бы один попал к ней! Двоих и вовсе не пустит. О том и речи нет. Не открывает никому. Видно, не прошла бесследно смерть Олега. Ходит, головы не поднимая. Знай, попасть к ней в дом будет не так легко, как думаешь.

— И все равно она баба, — усмехнулся Игорь.

— В том-то вся беда. Многие пытались к ней прорваться, да не обломилось. Этот орех хочет остаться нерасколотым.

— Да хватит вам! Будь время посвободнее, сам ее уделал бы! Расписал, обшмонал бы хату и ласты сделал!

— А если баксов нет?

— Такого быть не может!

— Год прошел, могла потратить.

— Исключено! Следили. Кроме скудной жратвы, ничего не брала, ни единой дорогой тряпки.

— Но вдруг она пустая?

— Чего бы пряталась от людей и сидела взаперти? Выходит, есть причина прятаться?

— Почему ее раньше не колонули?

— Сколько раз хотели, стремачили у двери. Она будто заранее знала. Не приходила.

— А почему к ней не вошли, пока ее не было?

— Много раз влезали. Да не надыбали ни хрена. В ларьке ее вонючем ковырялись, и тоже без понту. Только вот зря старика сторожа всю ночь поили. Остается последнее — саму тряхнуть, но без жалости, без скидок на бабье. Вруби со всех концов, чтоб раскололась. Она привычная, выдержит. И коль не сдохнет, отдаст наше за милую душу…

Игорь всю эту ночь ворочался с боку на бок. Он уже понял, что остался последней надеждой у крутых. Сколько раз случалось подобное, и он выручал. Добивался своего. Но там, в тех делах, он встречался с мужиками и общался без стопоров, как повезет. Чаще брал на кулак. Такое действовало быстро. А здесь? Почему никто из крутых не решился поговорить с Тонькой один на один? Что им мешало? Прежние развлечения с ней в притоне? Нет, такое не стопорит, ведь в притоне все за плату, а значит, никто никому не должен.

Еще засветло он купил бутылку коньяка для предстоящего визита. Несколько раз прошел мимо ларька, словно случайный прохожий окидывал Антонину равнодушным взглядом. И сделал для себя горький вывод: зряшная, пустая затея! Эта чмо не только баксов, обычных бабок не имеет. Ну разве обеспеченная телка будет сидеть в окне таким пугалом? Никакой прически нет на ее репе! Волосы как перья у курицы после петушиной любви. Все дрыком, грязные, торчат как у черта из задницы. Лицо серое, отечное, даже без намека на макияж. Одета неряшливо, во все серое, измятое. От нее только бомжи не отворачивались и не отскакивали в ужасе от ларька. Приличных покупателей сюда можно было затащить только на строгом ошейнике, предварительно надев темные очки.

«Неужели она была в притоне? Кто ж ее там имел?» — сочувствовал запоздало всем бывшим клиентам Антонины.

Игорь невольно вспомнил злые отзывы крутых о бабе, засветившей корефанов в ларьке. Была это она или Юлька, никто не хотел уточнять. Главное ставилось в вину — связь с ментами. Уж очень долго говорили бабы с участковым Сашкой. О чем и о ком? Конечно, не только о пацанах, тряхнувших ларек, но и о крутых. Кстати, именно они подбили Данилку на этот подвиг, пообещав полную защиту.

Игорь злился на баб еще и потому, что из-за них Данилку с его сворой почти подчистую замел участковый в военное училище, и теперь у крутых почти не стало информаторов и стремачей. Малолетним пацанам не поручишь серьезные дела, а те, кому доверяли, уехали учиться и уже не скоро вернутся в город. А и приедут совсем другими, еще неизвестно, кому станут помогать.

Человек шел по улице, размышляя о своем.

Здесь, в этом городе, он родился и вырос. В детском доме их было много. Примерно у всех одинаковое прошлое: подкинут, оставлен в роддоме, найден в подъезде или на свалке, под забором иль на чужом крыльце, — но у всех детей приюта судьбы оказались совсем разными. Не один Игорь воевал в Афгане и Чечне. Были там и другие, бывшие одногоршечники из детдома. С ними он даже теперь письмами обменивается. Пусть изредка, но знает о них многое.

«Вот черт возьми, у этих все путем идет. Выучились, работают, имеют семьи. Никто не презирает. Один, Вовка Селезнев, даже в депутаты городской думы пролез. А почему у нас иначе? Может, потому, что живем в другом городе? Но и Верка Шилова — директор хлебозавода. Положим, она баба, кому-то по кайфу пришлась, помогли ей, продвинули. Ну а Яшка Сухарев? Тот даже дважды в Чечне побывал, а теперь начальник милиции. Оно, конечно, работа — говно. И размазать могут ни за хрен собачий. Но он спокойно живет в своем городе, не пряча рыло от горожан даже белым днем. И попробуй ему, лягавому, хоть одно обидное слово скажи, мигом за жопу сгребет и в ментовку сунет, — поморщился Игорь. — Хотя чего это я горю с зависти? Тот же Яшка сколько раз звал к себе. Предлагал работу и даже жилье обещал. Но кому нужно идти в лягавые? Стыд и смех!» — сплевывает человек, вспомнив предложенный милицейский оклад.

Конечно, своя детдомовская пацанва звала не только в милицию. Уговаривали Игоря на завод, Генка Ростовцев долго писал: «Выучишься на токаря или фрезеровщика. Ты умелый, башковитый, тебе месяца три за глаза хватит. Зарабатывать будешь хорошо. Вон я за месяц по двадцать тысяч имею. А работаю три года. Все есть! Квартира, машина, дача, двоих детей растим спокойно…»

С Генкой Игорь дружил с приюта. Потом вместе попали в Кандагар. Там всякое случалось. Но однажды Ростовцева захватили душманы, собрались казнить. А тут Игорь с двумя ребятами в разведку шли. Увидели случившееся. Всех «духов» перестреляли. Генка в свое спасение долго не верил. Потом и он Игоря уберег, вовремя указал на растяжку, установленную на тропе.

«Ну и этому повезло. В начальство пусть и не выбился, но живет нормально. Хотя тоже в другом городе! — крутнул головой. — Нет, ну а почему? Вон Мишка Сухов пристроился уже здесь, мастером в доруправлении. И тоже радуется. Все предлагал на бульдозериста выучиться. Чудак! Забыл, что мы давно не дети, а пока выучишься, нужно на что-то жить. Легко сказать: учиться будешь три месяца. Но и это время надо продержаться. А как? Хотя ведь они сумели! Выходит, умней меня. А может, помогли? Нет, мне никто не поддержка. Сам продышу!»

Игорь нахмурился. Но в памяти снова всплывает Надя Белова. Веселая хохотушка, ее в детдоме любили все. У нее не было врагов, девчонка никогда ни с кем не ругалась. Она сама придумывала сказки, и на ночь возле Надюхи собиралась вся детвора — больше, чем мошкары, набивалось в комнату. Девчонка умела сочинять и хорошо рассказывать сказки. Они были самыми добрыми на свете. От них никто никогда не плакал. В них волки дружили с зайчатами и вместе купались в реках, а рыжие лисы успешно учили танцевать медведей, рыси баюкали мышек, а стрекозы катали на своих спинах муравьев. В ее сказках не было страшил и злодеев. Детвора, слушая их, засыпала с улыбкой. Верили, что когда-нибудь и в жизни будет такое. И мамы не станут выбрасывать из дома детей, ни маленьких, ни больших. А ребятня, забыв о слезах, научится смеяться звонко.

Надю он встретил в Чечне. Там, в Гудермесе, не сразу узнал девчонку. Она стала медсестрой, повзрослела, изменилась, превратилась в девушку. Она, разговорившись с Игорем, обрадовалась встрече. Расцеловала как брата.

— А ведь я за тобой приухлестнуть хотел! — сознался парень. И добавил краснея: — Ты уж прости меня, пожалуйста…

С Надей он встретился совсем недавно. Она уже работала директором детского дома, где когда-то выросла сама.

— Знаешь, Игорек, обидно видеть, что и теперь бросают ребятишек родители. И даже больше, чем в наше время, — опустила голову.

— Зарабатывают мало, видно, потому не могут вырастить сами, — предположил он.

— Не потому, Игорешка! Теперь люди гораздо лучше обеспечены, чем тогда.

— А в чем дело?

— Сердечная недостаточность свирепствует. Новая болезнь века. Люди не хотят обременять себя заботами, разучились жалеть и любить. Не умеют заботиться друг о друге и детях. Да и не хотят поделиться теплом. Посмотри, сколько в городе одиноких! И никто даже не думает создавать семью. Потому что в нее нужно вкладывать душу! А ее уже нет…

— Ты сама замужем? — спросил Надежду.

— Конечно! И двоих детей растим, сына и дочь.

— Счастливая!

— А ты женился?

— Холостякую. Не нашел по себе.

— Скажи, что не искал. Неохота на плечи взваливать новые заботы.

— Не совсем так. Сначала самому нужно твердо на ноги встать, определиться с работой и прочим!

— Игорь! Ты войну прошел!

— И не одну…

— Тем более! О чем говоришь? Сколько кобелем жить будешь?

— С работой нужно определиться.

— Давай я помогу!

— А куда воткнешь? — усмехнулся невесело.

— Подыщу что-нибудь подходящее. Дай свои координаты. Телефон имеешь?

— Только мобильный.

— Годится. Диктуй номер. — Записала в блокнот и пообещала позвонить дня через два иль три.

Но именно это телефон забыл он в ресторане уже в тот же вечер. Его ему не вернули. «Не видели, не находили. Вероятно, кто-то из посетителей присвоил. Такое случается», — отвела взгляд в сторону официантка и постаралась поскорее уйти.

Игорь все понял. Повздыхал о потере и пошел прочь. Обидно, но ведь сам виноват. Опять забыл меру. Хорошо, что худшего не произошло.

В детдом он не поехал. Стыдно было признаться, что телефон потерял по пьянке.

Но каждый раз вспоминал об обещании Надежды. Знал, что еще с детдома девчонка всегда держала свое слово.

Корефаны высмеивали его:

— Мобильник посеял? Ну и хрен с ним! Купишь новый. Нашел о чем жалеть. Иль там телефон какой-нибудь метелки застрял? Так адресок вспомни. В натуре появись и оттянись со вкусом. Хотя этих телок теперь на каждом углу, не успеваем ширинки застегивать. Сами на хер скачут, а ведь малолетки! В промежности ни пуха, ни пера! А в любви толк знает, хотя с виду гнида гнидой!

— Говоришь, в любви толк знают? Да какая эта любовь, что в подворотне раком стоит? Оттянул ее и имя забыл! Вся память о ней вместе с гондоном в урне осталась…

— А ты чистоплюй? Только в комфорте блядей имеешь?

— И я как вы, не лучше, но с единой разницей — случки с сучками любовью не считаю! Да и какая любовь с недозрелой мартышкой? Я ее прижучил, а там ни пощупать, ни ухватиться не за что. Такое ощущение, будто куклу натянул. Сбросил ее, дал бабки и погнал от себя. Самому мерзко сделалось, — признался Игорь.

— А тебе слониху надо?

— При чем тут крайности? Нормальную девку иль бабу приловить — это классный кайф, чтоб все в порядке имелось. Ну а малолетка как дыра в заборе!

— Они теперь в особом спросе. Даже старая плесень с такими резвится. Вон я вчера видел, как семидесятилетний пердун десятилетнюю заклеил и повел под мост. Она впереди его козленком скачет, а этот бздит на каждом шагу. Хотел бы посмотреть, как он с ней управлялся.

— Средь них заразных полно. Не боялся старый перец на руль намотать сифилис?

— Зато сдохнет мужиком. Все удовольствия от жизни получит!

— Его старуха досрочно на погост спровадит, каталкой! Чтоб там вспомнил о возрасте.

— Но этот хоть в свое время познал любовь!

— О чем ты, Игорь? Да ведь любовь до первой ночи! А как поимел девку, сделал ее бабой, вся любовь и улетучилась. Хватай вторую, чтоб заново кайф поймать.

— Я не о кайфе!

— Да где ж столько целок найдешь? Они теперь с самого детсада все знают.

— Ладно, кореши! Бабы лишь временный кайф! Они не стоят большого внимания. Главное в наше время — красиво жить. Семейным лохам такое не дано. Они, как ишаки, тянут свой возок, и с каждым днем все ближе к погосту. Спроси любого из них, что такое счастье. Знаешь, что ответят? Сдохнуть пораньше! Жизнь надоела, все в ней опаскудело. И только вольные мужики умеют ей радоваться, потому что живут лишь сами для себя!

— Так выпьем за это! — предложили крутари.

Глава 5. Шибанутый

Игорь сидел на диване, обхватив руками голову. Тонька ходила вокруг неслышными шагами, ей так хотелось сесть рядом, прижаться к мужику. Но баба не решалась. Не знала, как он отнесется к ней теперь. А уж так хотелось тепла! Тонька сварила кофе. Поставила чашку перед Игорем, тот даже не заметил. Тонька слегка прикоснулась к его плечу.

— Попей кофе, — предложила тихо.

— Прости меня, я немного выключился.

— Да ничего. Это со всеми случается, на меня, бывает, тоже нападает хандра.

— Милая моя, если б то была хандра. Мне б радоваться теперь! А ситуевина за горло берет. Вот и думаю, как быть, чтоб выкрутиться?

— Игорек, если б знала!

— Скажи, а ты хочешь быть со мной всегда? — притянул к себе Антонину.

— Да зачем я тебе? Видишь, сколько из-за меня мороки? Хотя жить еще не начали.

— Радость моя! Пойми, и эту ситуацию переживем. Мы только решаемся. Начало никогда не бывает легким. Вон я с чем пришел к тебе, а что получилось нынче? Вернее барбоса у твоих ног готов сидеть, лишь бы ты не прогнала меня.

— Игорешка, Олега так и не допросилась, может, ты сумеешь сделать, неловко мне. Но подгони дверь в ванной, чтоб не открывалась сама. Она, видно, от сырости размокла и, если на крючок не закину, обязательно отворится. А мыться холодно. Сама не умею, — покраснела хозяйка, добавив: — Если время есть…

Игорь осмотрел дверь:

— Ненадежная, менять надо. Типовая, такие в ванной никто не ставит. Дай молоток, попробую подбить рейку.

Взял молоток, стукнул по рейке изо всех сил, она, легко хрустнув, переломилась и выпала на ноги Игорю.

— Плотник из меня явно хреновый.

Заглянул в пустоту меж полотен двери и ахнул, позови хозяйку:

— Глянь, Тоня!

— Что тут? — всполошилась баба.

— Ты только посмотри! — указал, а потом и достал перевязанные пакеты. Их было четыре. В каждом — доллары. — Вот где сделал заначник Олег!

— Никогда не подумала б!

— Лапушка моя! Давай отдадим долг корефанам! Иначе убьют меня, а и тебя не оставят в покое! Если рассчитаемся, я уйду от них. Насовсем! К тебе приклеюсь навсегда. Считай, что нас обоих у смерти выкупишь! — просил Игорь.

— Посчитай! И бери! Дай Бог, чтоб хватило тут, — махнула рукой и присела перекурить, наблюдая, как Игорь считает деньги.

Тонька беззвучно плакала: «Вот твою мать! С такой кучей денег я всякую копейку берегла. Не то на тряпках, на жратве для себя экономила. Папиросы «Астра» покупала. Булку хотелось, не купила, сахар в обрез, масло в последний раз в притоне ела! А тот козел такими деньгами ворочал и молчал, блядский выродок! Сдох, а не признался! Из-за него и меня могли угробить, не виноватую ни в чем! И надо ж так, только нашла, а уже отдавать! Но попробуй не отдай, прихлопнут ровно муху. А и мужика потеряю навсегда. Такого грех упустить. Ох и хорош, ох и горяч, а до чего ж ласковый!»

Она смотрела на Игоря и испугалась. «А вдруг и деньги заберет, и сам навсегда смотается? Останусь на бобах!» Округлились глаза.

— Здесь вдвое больше, чем надо, слышь, Тоня? Вот эти деньги держи нам на жизнь. Ну вот те отнести надо! — разложил доллары по кучкам.

— Ты прямо теперь уходишь? — заплакала Тонька.

— Да что с тобой? Я ж ненадолго. Самое большее через час вернусь!

— А придешь ли?

— Прилечу! О чем тревожишься? Иль не веришь?

— Эх, Игорек, пока ты со мной, все хорошо и надежно. Вот выпорхнешь за двери, и пропал. Вернешься ли, вспомнишь ли?

— Мне без тебя жизнь не нужна! Поверь, первой говорю такое! Подожди самую малость!

Забрал одну кучу долларов и пошел к двери. Остановился у порога и напомнил:

— Деньги спрячь. Никому не открывай. Я позвоню подряд три раза и назовусь! — поцеловал Тоньку и вышел на площадку.

Через пятнадцать минут он уже был с крутыми.

— Телку размазал?

— Нет. Не было смысла.

— Так ты без боя забрал баксы?

— Да как сказать? Короче, все с кайфом!

— Ни хрена! Ты еще оттрахал Тоньку? Это как? На закуску, в придачу иль такой налог сорвал с нее?

— При чем налог? Я женюсь на ней! — ответил Игорь.

Вокруг стало тихо, словно все разом разучились дышать.

От растерянности или изумления крутые смотрели на Игоря большими, круглыми глазами.

— Ты пошутил, братан? — спросил кто-то.

— Ничуть, — ответил не задумываясь.

— Игорь! Ты что? Уж не звезданулся часом?

— С чего взял? Я в норме! И, как понимаете, ухожу к ней!

— Шибанутый! Ты долго думал? Пошевели рогами, зачем она тебе? Из притона! Ее все городские мужики насквозь знают. Только тебя в той помойке не хватало в качестве мужа. Хоть подумай, что ждет вас дальше. Что услышишь от горожан? Иль дурней ничего не мог придумать?

— Между прочим, никто не смеялся над ментом!

— А разве лягавый человек?

— Как бы то ни было, он не жил в гондоне. Бывал с Тонькой в людных местах, везде представлял своей законной женой. И никто не удивлялся.

— Но мы же не лягавые, все нормальные люди. И тебя таким считали. Не знали, что у тебя временами крыша едет!

— Ладно! Хватит трещать! Я здесь никому ни копейки не задолжал. Наоборот, мне обязаны. Какого дьявола прикипаетесь?

— Тебе должны? Не много ль хавальник отворил? Твоя профура засветила братанов! Их вытаскивать за общий счет! А кто в натуре отбашлять обязан полностью? Мы мозги не сеем, память тоже!

— Не она! У нее телефона нет на работе. Она из ларька не выходила, сами знаете не хуже меня.

— Зато теперь всех заложит!

— Ручаюсь за нее и за себя!

— Баксы тихо отдала иль шухер поднимала?

— Не дернулась.

— Во лярва! И тут не прокололась!

— Короче, кореши, я сделал все! Перед вами был как на духу. Нигде не лажанулся. Отпустите меня с миром, тихо. Хочу семью иметь. Уж как оно получится, не знаю, но мне без Тони не дышать. Моя она, одна как жизнь…

— Воля твоя. Тут силой не держим никого. Ты сам к нам возник, дышал с нами. Надоело — линяй! Ищи свою долю. Но о нас навсегда посей мозги. Никого не засвечивай и не паси. Коль скурвишься, сам секешь, что ждет. Так, братаны?!

— Так!

— Конечно!

— Он не особый!

— Слыхал? Смотри! Коль что узнаем, добра не жди. И еще! Братаны! Даем Игорю долю?

— Надо! На горшки, на соски и пеленки!

— Пусть кореш хоть первое время беды не знает и не вспоминает нас злом. Пусть ему повезет. Дай!

Игорь, получив свою долю, вскоре ушел от кентов.

Вслед ему донеслось:

— Смотри, теперь и тебя налогом обложим. Как всех! Секи про это! И не дергайся, как вошь на гребешке!

Он приостановился, но лишь на секунду и, махнув рукой, ускорил шаг. Заспешил к Антонине.

Баба тем временем прибрала в квартире, приготовила нехитрый завтрак на двоих и теперь ждала мужика, постоянно выглядывая в окно.

— Нет, надо успеть привести себя в порядок. Не то мужик сбежит со страху. Ведь вон как меня срамил!

Умылась, причесалась, подкрасилась женщина, сменила домашний халат на платье и только хотела сделать маникюр, в дверь раздался тройной звонок.

— Тоня! Это я, Игорь! — послышалось с площадки.

Руки бабы дрогнули. Хотя приказывала себе не думать о

нем, не переживать, но сердцу не прикажешь. Открыла дверь нараспашку. Человек, перешагнув порог, захлопнул дверь наглухо, закинул на крючок, закрыл на ключ. Схватив Тоньку в охапку, закружил, зацеловал остервенело:

— Моя? Ждала? Скучала?

Баба обняла за шею, ответила одним словом:

— Любимый…

— Все, родная! Теперь мы навсегда вместе и никто не помешает нам…

Эта новая пара не спешила выходить на улицу. Прошла неделя, прежде чем Антонина вспомнила о своем ларьке и о том, что ей давно пора появиться там.

— Игорь, пойдем вместе, а если не хочешь, я сама схожу ненадолго. Гляну, все ли там в порядке, малость поторгую…

— Не обидишься, если немного позже приду? Мне кое-кого навестить нужно, узнать насчет работы. Нельзя без дела сидеть. Кое-кого из своих, приютских, увидеть надо.

— Тогда запасные ключи возьми! — подала Антонина ключи от квартиры и пошла на работу знакомой дорогой.

Баба, решив поделиться радостью с Юлькой, заглянула в пивбар. Там управлялась Мария. Сама торговала, убирала со столов. Лицо женщины было заплакано, она часто вытирала щеки, и даже посетители не галдели, как обычно. Говорили вполголоса.

Тоня поздоровалась, подошла к Марии и только хотела спросить о Юльке, женщина опередила:

— Что ж на похороны не пришла?

— А кто умер? — с испугом спросила Тоня.

— Юльку убили! — полились слезы рекой.

— Кто? За что? — тормошила Марию.

Та голосила на весь пивбар: