/ Language: Русский / Genre:detective

Темница тихого ангела

Екатерина Островская

Судьба человека полна неожиданностей, а повороты ее зависят порою от ничтожных случайностей. Американец русского происхождения и начинающий писатель Николай Торганов так и остался бы никому не известным автором, если бы однажды некий пассажир самолета не открыл бы кем-то забытую книжку и не погрузился бы в чтение… Теперь у Торганова есть все – премия «Оскар» за лучший сценарий, роман с великой голливудской актрисой, работа со Стивеном Спилбергом… Только одно тревожит его – странное ощущение, будто он что-то потерял в своем далеком российском прошлом. Но что именно? Торганов отправляется в Россию, где узнает: одноклассница, которая нравилась ему когда-то, приговорена к пожизненному заключению. Она в тюрьме, откуда никогда не сможет выйти…

Темница тихого ангела Эксмо М. 2011 978-5-699-47732-6

Екатерина Островская

Темница тихого ангела

«Просто», «много», «вкусно» и «интересно»!

Я очень люблю, когда «просто», «много», «вкусно» и «интересно». Люблю, чтобы было много отпуска, а в отпуске – много моря и просто поваляться на солнце, и еще люблю вкусно завтракать, и так, чтобы за завтраком много кофе, а потом приняться за любимую и интересную работу. В кино и книгах так же: люблю простые решения, много действия, вкусные сцены и интересный сюжет.

Я читаю детектив ради увлекательного, завораживающего, может быть, даже немного фантастичного действа. Где обязательно должно быть «просто», «много», «вкусно» и «интересно», и так, чтобы читалось на одном дыхании.

И сейчас вы держите в руках именно такую книгу – детектив «Темница тихого ангела» Екатерины Островской. Он буквально соткан из драйва: здесь и Большое Яблоко – уже вкусно, и любовь с первого взгляда – уже просто, и миллион долларов – уже много, и дерзкий побег – вот вам и интересно. В тексте некогда скучать, одно событие сменяется другим… Отель «Плаза» в Лос-Анджелесе, Петербург – мой любимый город, Москва – мой город не менее любимый, великий Стивен Спилберг, всесильный политик Пал Палыч, триумфальное возвращение на родину, президентские резиденции, бывшие одноклассники, почти забытое убийство, скелет в шкафу – и не один, загадочная смерть, воспоминания, колония, взятка в миллион – все это очень стремительно и сказочно. И – чуть не забыла! – стопроцентный хеппи-энд! А еще главный герой – большой русский писатель и сценарист – получает «Оскара», – а это, скажу вам, дорогого стоит! Книга до краев наполнена праздником жизни, головокружительным успехом, сногсшибательным темпом и пульсацией жизни, происходящей вокруг героев, – всем тем, чего здесь, в повседневной будничной действительности, нам так недостает! Да, я знаю, что «на самом деле так не бывает» и это никакая не правда жизни, но, перефразируя Ницше, книга должна быть интенсивнее и ярче жизни: ведь при стрельбе берешь выше цели. Екатерине Островской и ее детективу «Темница тихого ангела» удалось подарить мне головокружительный вечер за увлекательным чтением, и поэтому я советую вам эту книгу.

Я признательна издательству «Эксмо» за проект «Татьяна Устинова рекомендует»! Во-первых, приятно осознавать, что к твоему мнению прислушиваются. Во-вторых, я стала значительно больше читать наших книжных новинок и удивилась, сколько хороших детективов, оказывается, пишется и издается в России. В-третьих, и это, наверное, самое главное, хорошим всегда очень хочется поделиться. И я советую вам книгу Екатерины Островской «Темница тихого ангела», потому что там «просто», «много», «вкусно» и «интересно»!..

Часть первая

Глава первая

Не только дураки, но и многие умные, на первый взгляд, люди мечтают прославиться, наивно полагая: если их заметит пресса, то жизнь удалась. Причем неважно, как стать знаменитым и что надо сделать для популярности – главное, чтобы их знали и помнили о них долго. Фотографии в газетах, телевизионные интервью, упоминание в скандальных хрониках – недостижимая радость бытия для большинства людей, прозябающих в безвестности, мечта, несбыточная и горькая: тоскуют несчастные в своей тусклой жизни, не догадываясь даже, что слава может принести тоску еще большую.

«Быть публичным человеком еще хуже, чем публичной женщиной». Об этом подумал Николай Торганов, проснувшись однажды в номере отеля «Плаза» на Голливудском бульваре. Вернее, подумал когда-то А.С. Пушкин, а Коля просто вспомнил классика. А до этого каждое утро на протяжении почти года, открывая глаза, он знал, что ему уже почти тридцать и он никому не известный писатель, а следовательно, личность, не представляющая интереса для большинства окружающих людей. Даже женщины, которые в силу любопытства или, может быть, близорукости обращали внимание на Николая в каком-нибудь супермаркете или просто на улицах, подходя ближе, резко отворачивались, чтобы их не заподозрили во внимании к существу серому и недостойному. Про себя Торганов знал точно, что он не урод, но ведь даже ослепительно прекрасный нагой красавец вмиг становится нехорош собой, когда натягивает на себя протертое до неприличия дешевое безобразие, а не голубые джинсы от Кельвина Кляйна, к примеру, не говоря уже о костюме от Армани.

Тридцать лет для человека – определенный рубеж. «В двадцать лет ума нет – и не будет. В тридцать лет денег нет – и не будет…» – гласит русская народная мудрость. Потом следует сентенция насчет жены, что несколько устарело в наше время. К сорока годам многие мужчины успевают раза по четыре обзавестись женами. Что касается женщин, то им хорошо известно: тридцатилетняя женщина – потерянный для общества человек. Эта мудрость тщательно скрывается от мужчин, особенно от тех, кто представляет определенный интерес. Но Торганов, судя по всему, к этому разряду не относился. Даже родная мать старалась пореже с ним видеться, словно присутствие рядом с ней взрослого сына – лишнее напоминание о тщательно скрываемых морщинках возле глаз. Морщинки эти уже раз пять убирались опытными, хотя и не очень дорогими, пластическими хирургами, но почему-то появлялись вновь. На красоте, конечно, нельзя экономить, но в пятьдесят два года уже трудно казаться даже тридцатилетней. Впрочем, фигуре Ирины Витальевны могли позавидовать многие и многие дамы, родившиеся, естественно, не в России, а в Штатах, взращенные не на парном молоке, а на хот-догах и чипсах с попкорном.

Все мечтают о славе, как мечтают о вечной молодости и нескончаемом счастье. Коля Торганов тоже думал о чем-то подобном, но при этом работал, просиживая перед компьютером по восемнадцать часов в сутки, прикованный к нему своей мечтой, как каторжник к опостылевшему веслу галеры. К тридцати годам он написал три книги, вышедшие в русском издательстве и едва распроданные, а потом американское издательство выпустило его книжку, написанную уже на английском, и она тоже простаивала на магазинных полках. Литературной славе было лень подниматься к нему на девятый этаж дома, в котором лифт если и работал, то пару часов в неделю. Торганов убеждал себя, что ему все равно, главное – не мечта и не результат, а сам процесс; в конце концов не каждому суждено быть Владимиром Набоковым – классиком американской литературы.

Все изменилось внезапно.

Некий весьма удачливый продюсер решил отправиться в Европу. Он развалился в кресле «Боинга» и на всякий случай обшарил ячейку в спинке впереди стоящего кресла, в которой обычно хранятся гигиенические пакеты для слабонервных. Что хотел там найти продюсер – неизвестно, может быть, он решил проверить, не забыл ли кто из пассажиров предыдущего рейса что-либо ценное – бриллиантовое колье или просто бумажник, но обнаружил книжку. Книги, как известно, особой ценности не представляют, иначе их бы не забывали в самолетах. Но полет был долгим, а продюсер накануне хорошо выспался и потому решил просто полистать страницы в поисках картинок. И, к своему удивлению, начал читать. Закончил только в парижском такси. Машина стояла перед отелем «Реджина». Продюсеру казалось, что в Париже идет дождь: перед его взором была мутная хмарь. Но светило солнце, пахло начинающимся летом, а по тротуару за окном автомобиля проходили длинноногие девушки в веселых мини-юбках.

– Какое дерьмо! – выругался продюсер.

Рукавом пиджака от Армани смахнул влагу с глаз. Потом, рискуя повредить костюм, засунул найденную книжку в карман и пошел к дверям отеля.

В номере он разделся, распечатал пакет с махровым халатом. Халат был белый с вышитым на груди названием гостиницы. Продюсер хотел надеть его на себя, но потом решил, что для начала надо принять душ, и поразился такой простой мысли.

– Дерьмо! – повторил он.

Посмотрел в зеркало на себя голого, попытался напрячь торс, ничего не получилось. Продюсер отбросил в сторону халат и, не опускаясь в кресло, снял трубку телефона.

Офисный номер отозвался автоответчиком. В Штатах уже была ночь. Тогда продюсер позвонил своему помощнику домой.

– Вы уже вернулись? – поинтересовался тот спросонья.

– Ты один? – спросил продюсер, хотя знал, что это не так.

– Как всегда, – соврал помощник.

– Тогда вылезай из кровати и ступай в кабинет. Позвони в издательство… – Продюсер взял со стола книгу и посмотрел на выходные данные. – В издательство «Леви, Леви энд Цуккер», и спроси у них адрес писателя…

Продюсер посмотрел на обложку.

– …писатель Ник Торганофф.

– Сейчас четыре утра, – напомнил референт.

– Потом свяжись с этим парнем, спроси, не продал ли он кому права экранизации своего романа «Тихий ангел». Если нет, предложи ему сто тысяч, отправь проект договора – того, что мы обычно новичкам подсовываем. Только будь осторожен: парень талантливый, вдруг обидится.

– Если талантливый, то наверняка нищий, а следовательно, сговоримся.

– Он гений, а не гей, а потому может оказаться не очень сговорчивым. Но все равно будь с ним помягче. И не проявляй заинтересованность. В конце концов предложи сто двадцать тысяч.

Глава вторая

Николай собирался завтракать, когда раздался звонок. Снимать трубку не хотелось по двум причинам. Во-первых, сломался тостер и надо было его разобрать. Во-вторых, могла звонить бывшая жена или еще хуже – хозяйка квартиры, а от женщин Торганов уже давно не ждал ничего хорошего. Но телефон продолжал надрываться. Николай посмотрел на часы – без четверти полдень.

– Ник Торганофф? – произнес вкрадчивый голос.

– Да, – признался Коля после некоторой паузы, ушедшей на раздумье: не поторопился ли он вообще снять эту чертову трубку.

– Я Джордж Руни, помощник президента продюсерской фирмы «Блю Синема продакшн». Может так случиться, что у нас появится интерес к вашему роману «Тихий ангел». Скажите, кому принадлежат права его экранизации?

Коля растерялся, а в это время сам собой включился тостер.

– Вот черт! – не выдержал Торганов, поразившись подлости кухонного прибора.

Нет, на самом деле он поразился неожиданному вопросу.

Николай нажал на кнопку, но тостер продолжал гудеть. Пришлось выдернуть шнур из розетки. Все это заняло какое-то время, поэтому он успел подготовить достойный ответ, а не заорать от радости.

– Вы что-то сказали? – долетел голос мистера Руни.

– Права экранизации принадлежат автору, то есть мне, – ответил Коля равнодушно, едва сдерживая сердце, рвавшееся из груди в заоконное пространство, где синел маленький кусочек нью-йоркского неба, – сейчас идут переговоры с агентами…

– Простите, – еще более равнодушно произнес мистер Руни, – не буду больше вам мешать. Есть понятия деловой этики, которым наша продюсерская фирма следует неукоснительно.

– А вы что-то хотели предложить?

– Ничего, собственно, просто наша фирма проводит определенную работу с молодыми авторами. Чтобы поддержать начинающих, мы заключаем с ними контракты на написание сценариев или приобретаем готовый материал. К сожалению, почти все проекты оказываются впоследствии неинтересны для нас.

– А мне интересно знать, сколько ваша фирма обычно платит начинающим. Просто хочу сравнить с той суммой, что мне предлагают другие агенты.

– Сколько они предлагают, я знаю, – лениво произнес мистер Руни, как видно, потеряв всякий интерес к молодому писателю. – Меньше, чем шестьдесят восемь тысяч пятьсот они не могут предложить: это минимальная стоимость сценария, определенная профсоюзом. Но если вы собираетесь продать не сценарий, а только права экранизации книги, то цена будет раз в десять ниже, кроме того, из той незначительной суммы агенты вычтут свои тридцать процентов.

– Я бы продал сценарий вместе с правами экранизации романа, согласен на любое изменение моего текста. Об этом сейчас и пытаюсь договориться. Переговоры, кстати, заканчиваются. Надеюсь, что до конца недели контракт будет подписан.

Николай успокоился, потому что понял – удача наконец-то улыбнулась ему.

– Желаю успехов! – бодрым голосом попытался закончить разговор мистер Руни и добавил: – Всего хорошего. Если напишете что-нибудь стоящее, то, вполне возможно, нас это заинтересует.

– А сколько ваша компания готова дать за «Тихого ангела»?

– Шестьдесят восемь тысяч пятьсот. Но зато без всяких агентов – все деньги ваши. Мы приобретем опцион на год и заплатим десять процентов. В течение года, если фильм запустится в производство, вы получите остаток всей суммы, а если нет – оставляете аванс себе.

– За девяносто тысяч я бы согласился, и то если…

– Семьдесят тысяч, – перебил его мистер Руни, – и не будем больше торговаться: мы и так переплачиваем. Рискуем к тому же. Если вы согласны на наши условия, то проект контракта мы отправим вам сегодня до конца дня.

– О’кей, – согласился Николай, – только аванс – двадцать процентов!

– Пятнадцать, – твердо произнес референт, – и ни цента больше. Мне еще придется уговаривать нашего президента, чтобы он пошел на такие кабальные для нас условия.

Проект контракта прислали через час. Николай подписал его, дополнительно внеся только два пункта: в титрах будущего фильма будет указан единственный автор сценария – Ник Торганофф. А во всех рекламных материалах – в прессе и в роликах – обязательно указывать: «Фильм по сценарию Ника Торганоффа».

Коля остался доволен собой: в конце концов два года, проведенных на юридическом факультете Колумбийского университета, что-нибудь да значат!

На самом деле Коля готов был отдать права и просто так, то есть бесплатно. Но, во-первых, его приняли бы за идиота, а во-вторых, надо ведь и жить на что-то: платить за квартирку, питаться, не говоря уже о необходимости приобретения нового тостера.

Десять с половиной тысяч долларов ему выдали через неделю после подписания контракта. Он не удивился этому. Странным казалось другое: неужели американцам так уж интересна история бедной русской девушки-графини, проживающей в Харбине в конце двадцатых годов? Эмиграция, нищета, спивающийся отец-граф и полусумасшедшая мать – потомственная княгиня, младшие сестры-близняшки, вечно испуганные… Тоска по родине, воспоминания о былом величии семьи, а вокруг маргиналы-соотечественники, китайские мошенники, вездесущие агенты НКВД, курильщики опиума, забывшие, кто они и откуда, дом, больше похожий на притон, и грязь, грязь, грязь… Чтобы прокормить семью, молодая графиня вынуждена заниматься консумацией и проституцией, поскольку другой работы нет. Она понимает, что этим не поможет ни отцу, ни матери, и скоро сестрам придется заниматься тем же самым. Жить не хочется, отчаянье сжимает страшный круг… Но тут в Харбин прибывает молодой американский миллионер. Он знакомится с героиней в ресторане: ее подсаживают за его столик. Завязывается беседа – и американец очарован, он хочет встречаться с ней постоянно, говорить с ней и только с ней. Видеть ее он не может, потому что наследник капиталов одного из богатейших семейств Америки слеп…

То ли американцам нравятся сказки про любовь миллионера к проститутке, то ли им понравилось, что и миллионеры бывают слепыми, то ли вспомнили «Огни большого города» Чаплина – историю бродяги и незрячей цветочницы, но фильм начали снимать через полгода после того, как у Торганова сломался тостер. Сценарий к тому времени был, разумеется, написан и даже исправлен Николаем дважды: один раз по просьбе режиссера, а другой – по требованию продюсера.

Съемки длились всего три месяца: Харбин начала прошлого века построили в павильоне Голливуда, китайцев искать не пришлось – их везде много, зато удалось упросить за большие деньги поучаствовать в работе двух звезд – немного потускневших, правда, но все же любимых зрителями. Один сыграл отца-алкоголика – ему даже не пришлось особенно вживаться в роль, плохо только, что популярный актер часто забывал текст и, красиво улыбаясь, нес отсебятину. Его жену играла тоже звезда, в недавнем прошлом, кстати, и в самом деле супруга популярного любителя экспромтов и виски. Она весьма натурально хлестала по щекам своего бывшего мужа, а теперь просто партнера по съемкам. Николай в Голливуд не поехал, но иногда справлялся у мистера Джорджа Руни, как идет работа. Тот отвечал: «Все о’кей!», а однажды признался, что исполнители всех ролей, включая эпизодические, без ума от сценария и часто плачут на площадке, не в силах сдерживать свои эмоции. Картина поголовно рыдающей съемочной группы впечатляла.

Вскоре началась раскрутка будущего фильма: появилась информация в газетах и журналах, иногда по телевидению показывали рекламный ролик, а кое-где висели огромные постеры. Автор сценария Ник Торганофф упоминался везде. Это было приятно, хуже оказалось другое: как только по телевидению впервые прокрутили ролик, Николаю позвонила бывшая жена и потребовала денег.

Глава третья

Если бы бывшая миссис Торганофф, а теперь просто О’Нил, знала, какой получится фильм! Рыдали все Соединенные Штаты, а потом Канада, и особенно Мексика, где люди вроде бы приучены плакать над сюжетами своих отечественных сериалов. Кинокритики поначалу пытались критиковать, потом примолкли, а когда сборы от проката перевалили за двести миллионов, начали вовсю расхваливать картину, отмечая игру актеров, операторскую работу, режиссерские находки и особенно оригинальный сценарий. Началось триумфальное шествие фильма по миру. Правда, в некоторых мусульманских странах прокат был запрещен, но именно там оказался самый высокий процент продаж кассет и DVD-дисков. Ругали картину в Китае, но и там сборы перевалили за миллиард юаней.

Очень скоро Николаю позвонил мистер Джордж Руни и сообщил, что фильм выдвигается на соискание премий американской киноакадемии по семи номинациям.

– На премию «Оскар», что ли? – не поверил Торганов.

– Ну да. А на какую еще? Кстати, Ник, мы хотим заключить с тобой контракт на сценарий второго фильма. Зритель требует продолжения: мы завалены письмами – и почти во всех зрители предлагают свои варианты сюжета. Но ты волен сам придумать развитие событий. Например, Бакси Меллоун привозит графиню в Штаты, а у нас тут Великая депрессия, сухой закон, разгул преступности. В героиню влюбляются главари мафии: Аль Капоне, Голландец Шульц, Френк Кастелло, Чарли Зубочистка… и этот, как его? Короче, и другие короли преступного мира. А семья Меллоуна не принимает русскую: они догадываются, чем она занималась в Китае. Ей и у нас приходится трудиться. Графиня поет в подпольном казино, где каждую ночь драки, перестрелки, полицейские облавы. В нее влюбляется самый известный полицейский Чикаго Дик Трейси…

– Сколько? – поинтересовался Торганов.

– Хорошо, пусть в нее влюбляются несколько полицейских.

– Каков будет гонорар?

– В два раза больше прежнего.

– В три раза!

– О’кей, – вздохнул мистер Руни. – Пусть будет двести тысяч баксов. Контракт вышлем сегодня же.

В тот же день Николай сел за работу над продолжением истории о бедной русской графине.

Церемония вручения «Оскара» прошла суматошно и громко: в гигантском зале кинотеатра «Кодак» сверкали лампы софитов и прожекторы, на сцене искрились фейерверки, а лазерные лучи высвечивали в воздухе имена номинантов. Гремела музыка, популярные певцы и певицы старались вовсю, на огромном экране демонстрировали отрывки из номинированных на премию фильмов.

Николай знал точно, что никакой премии не получит. Во-первых, были сильные конкуренты – опытные кинодраматурги, создавшие великое множество сценариев, ставших потом шедеврами. Во-вторых, свою работу он сам считал халтурой на потребу. В-третьих… Он мог бы придумать еще множество причин, но главной для отклонения его кандидатуры, конечно, станет одна-единственная: то, что он – русский. Коля не очаровывался происходящим вокруг и не ждал ничего хорошего для себя, кроме банкета после окончания церемонии. Он даже не стал выбирать одежду: взял напрокат смокинг, хотел приобрести рубашку и галстук-бабочку, но схватил с прилавка белую хлопковую майку – купил ее только потому, что на ней стояло название фильма, сценаристом которого он являлся. В ней и пошел на церемонию, в пару к смокингу натянув на себя черные джинсы с шелковыми лампасами. Джинсы ему, как ни странно, подарила бывшая жена.

Торганов сидел в мягком кресле и смотрел на сцену. Поначалу вручали премии в малозначимых номинациях. В двух был номинирован и его фильм: за лучший саундтрек и за лучший монтаж. Оба раза премии получили конкуренты. Потом на экране снова появились кадры из «Тихого ангела», и ведущие церемонии объявили, что сейчас произойдет определение лучшего сценария. Представили сценаристов, Николая тоже осветили лучом прожектора, телевизионная камера подъехала почти вплотную к его лицу, он смутился немного и вдруг сообразил, что прямая трансляция идет на весь мир и, вполне вероятно, отец тоже сидит сейчас перед телевизором, в маленькой квартирке в Петербурге, смотрит на экран и радуется. А рядом с ним бабушка и новая семья отца.

– Замечательный писатель – гордость американской литературы, новый Владимир Набоков, написавший роман, ставший вровень со знаменитой «Лолитой», – Ник Торганофф, – долетел голос из космоса.

Раздались аплодисменты. Потом ведущие перед тем, как вскрыть конверт, в котором лежал листок с одной отпечатанной строкой – выбором киноакадемии, долго шутили, но смысл их шуток не доходил до Николая. Он вообще не соображал, что происходит. В мозгу звучала и повторялась фраза, которую говорил кто-то за Николая: «А вдруг выберут меня?» И непонятно, кто говорит, кого выберут и куда.

– Фильм «Тихий ангел». Ник Торганофф.

Последние два слова потонули в гуле оваций, и потому Николай не сразу понял, что произошло. Его ослепил луч прожектора, и сидящая рядом актриса, исполнявшая в фильме роль полусумасшедшей матери, похлопала его по коленке:

– Давай, мальчик, беги за своей порцией славы.

Ее тоже номинировали, хотя она уже не верила в удачу, одновременно надеясь на нее. Четыре раза за свою карьеру она сидела в таком же напряженном ожидании, но «Оскара» получали другие.

– Беги быстро, – улыбнулась Николаю звезда, – но беги с достоинством.

Коля поднялся, поклонился залу, а затем почему-то склонился к уху актрисы и шепнул, коснувшись губами сережки с крупным бриллиантом:

– Ты тоже получишь награду. Ты – лучшая!

И поцеловал близкую щеку.

Он шел к сцене, поднимался по ступеням, думая об одном: как нелепо выглядит в джинсах и белой майке под черным мешковатым смокингом.

Стоял перед микрофоном и смотрел на огромный зал, переливающийся мерцанием бриллиантов.

– Спасибо, спасибо, – наконец произнес он.

Или это сказал кто-то, кем Торганов не мог управлять. Голос был чужим и наглым.

Николай распахнул смокинг и продемонстрировал свою белую майку, а на огромном экране за его спиной крупным планом появилась надпись, вышитая на майке, – «Тихий ангел».

– Я не ожидал, честное слово. Даже пришел сюда без смокинга. Но мистер Шварценеггер любезно одолжил мне свой.

Зал взорвался от хохота, а потом начал аплодировать. В центре седьмого ряда поднялся человек в белом пиджаке. Это был губернатор Калифорнии. Он помахал рукой Николаю, а потом поклонился залу. Собравшиеся поаплодировали и ему.

– Спасибо тебе, Арнольд, – продолжил Торганов, – но пиджачок я все же оставлю себе: он приносит удачу.

Торганов смотрел в зал, вдруг почувствовав, как у него сводит челюсти, но все же закончил:

– Спасибо всем членам киноакадемии. Даже тем, кто голосовал за других претендентов. На самом деле, были люди достойнее меня: просто мне повезло.

– Пиджачок помог, – крикнул кто-то в зале.

Николай спустился со сцены, направился к своему ряду, чуть не проскочил мимо, но его подтолкнули в спину, и он увидел свою соседку кинозвезду. Опустился в кресло и только тогда понял, что держит в руках золотую статуэтку «Оскара».

– Поздравляю, – шепнула звезда. И поцеловала Торганова. Потом стерла с его щеки след помады.

Вокруг щелкали блицы фотокамер.

– Давно с Арнольдом знаком? – спросила актриса.

– С детства. Он был моим тренером по пинг-понгу.

Звезда усмехнулась и шепнула:

– А ты далеко пойдешь: талантливый и симпатичный.

Николай посмотрел в ее глаза и растерялся. А потом обернулся к сцене.

– Не расслабляйся, – сказал он, – скоро твоя очередь получать то, что ты давно заслужила.

– Давно, – снова усмехнулась звезда.

И поправила бриллиантовую цепь на шее.

«Оскара» вручили и ей – за роль второго плана.

На банкете они были все время рядом. Поздравляли обоих. Первым подошел Шварценеггер. Он поцеловал звезду и пожал руку Николаю.

– У тебя хорошая фигура, – сказал он. – Какому спорту отдаешь предпочтение?

– В университете играл в бейсбол за команду курса, а в школе боксировал.

– Какой университет заканчивал? – спросила актриса, прикладываясь к треугольному бокалу с сухим мартини.

– Колумбийский.

Звезда глазами изобразила удивление, смешанное с восхищением, но тут на нее с поцелуями набросилась Шерон Стоун.

– Поздравляю, поздравляю! Я так рада за тебя! Столько раз тебя обходили! Ты могла бы «Оскара» еще лет двадцать назад получить!

Это был удар ниже пояса. Но звезда держала удары хорошо.

– Все правильно: девятнадцать лет назад, ровно через пять лет после тебя, душка.

Шерон Стоун, улыбаясь, осмотрела быстро Николая и склонилась к уху подруги:

– Твой молодой человек шикарно выглядит. Скажи, кто его стилист: хочу мужу имидж поменять.

– Проще поменять мужа.

– Тоже верно, – согласилась Шерон Стоун, продолжая съедать глазами Торганова.

Подходили все новые и новые люди. Некоторых Николай узнавал и поражался тому, что они к нему обращаются, как к равному. Подходили, разумеется, не специально для того, чтобы поздравить именно его, а для того лишь, чтобы выразить свое восхищение стоящей рядом с ним актрисе. Джек Николсон, Дженифер Лопес, Бред Питт, Ричард Гир, Стинг, Джон Траволта, Джулия Робертс и многие другие известные ему или просто люди со знакомыми лицами – все имена Торганов не мог вспомнить.

Скарлетт Йохансон подмигнула ему:

– Привет. Поздравляю. Как тебе вечеринка?

Коля заглянул в ее огромное декольте и восхитился:

– Даже не представлял, что бывает такое!

Когда наплыв друзей актрисы спал, к ним подошел Стивен Спилберг. Он поцеловал руку звезде, а потом обратился к Николаю:

– Прости, Ник, у меня к тебе будет предложение. Я давно хочу снять фильм о еврейских погромах в России.

– О чем? – не понял Торганов.

– О преследовании и геноциде евреев во время правления последнего царя. Мне бабушка рассказывала кое-что. Она жила в Одессе. Но материала мало. Нужна канва. Нужна история человека на фоне событий. Ты мог бы пойти ко мне в соавторы?

Николай пожал плечами, а кинозвезда осторожно кольнула его в бок остро заточенным ногтем.

– Я могу прямо сейчас придумать сюжет, – кивнул Торганов, – тема мною тоже выстраданная. Не знаю, подойдет ли?

– Слушаю внимательно, – напрягся Спилберг и оглянулся проверить – не подслушивает ли кто.

Но все вокруг радовались, пили шампанское, мартини, виски, коньяки и водку.

– Бедный скрипач, одинокий, страшно талантливый, играет в дешевом кабаке для рыбаков, грузчиков, бродяг, профессиональных нищих, воров-карманников, проституток – для всех обиженных жизнью. Все эти люди винят в своих бедах евреев, но еврея Сашку любят безумно, потому что они плачут во время его игры, умывают слезами душу, страдая от жалости ко всему миру. А у скрипача в этом мире только маленькая белая собачка, которая ему всего дороже…

– Угу, – согласился Спилберг, – а потом он ее утопил. Я где-то читал.

– Он ее не утопил. Собачку утопил другой герой – глухонемой дворник.

– Хороший ход с глухонемым, – согласился великий режиссер. – А глухонемой был тоже антисемитом?

– Вполне вероятно, но только глухонемые вряд ли поддаются на антисемитскую агитацию. А собачку убили во время погрома. На Сашку напала толпа, но скрипача узнали, не стали трогать, только забавы ради вырвали из его рук собачку и ударили головой о булыжную мостовую…

– Ник, не надо, пожалуйста, – попросила звезда, – а то я заплачу.

Спилберг обернулся к ней и действительно увидел слезы в глазах красавицы.

– Прекрасно, – сказал он, – вот что значит талантливый человек! Я покупаю идею! На днях свяжись со мной лично.

Известный всему миру режиссер достал из кармана золотую визитницу, вынул из нее карточку и протянул Николаю.

– Только не тяни с этим.

– Через день у вас будет расширенный синопсис, могу и поэпизодный план представить.

– Тогда и контракт заключим, – обрадовался Спилберг, – сколько ты хочешь за сценарий? Но только учти, что твоим соавтором стану я сам, а в таком случае буду менять все, что угодно, по своему усмотрению.

Николай открыл было рот, но звезда опять кольнула его ногтем и тут же спросила режиссера:

– А какой планируется бюджет?

Спилберг пожал плечами:

– Рано пока говорить, но меньше ста миллионов вряд ли. На небольшие деньги шедевр не создать.

– Я хотел бы получить гонорар в размере полутора процентов от бюджета, – ляпнул Торганов.

Звезда снова кольнула его в спину.

– Без учета налогов, разумеется, – объяснил Спилбергу равнодушный к деньгам Торганов и добавил: – И полпроцента доходов от проката.

Звезда погладила Колю по спине, а Спилберг прищурился:

– Вполне приемлемо. Послезавтра свяжись со мной, договоримся о встрече. Подпишем контракт, половину гонорара получишь в качестве аванса.

Николай почувствовал, как похолодела спина, поднял голову и увидел, что за ним наблюдают.

– Увидимся через день, – сказал он и протянул руку режиссеру, которым восхищался всю жизнь.

Глава четвертая

Не только дураки, но и многие умные люди мечтают прославиться. Проснуться в обнимку с удачей надеется большинство людей. Проснуться в обнимку с кинозвездой мечтает каждый мужчина.

Коля Торганов почувствовал, как что-то щекочет ему ноздри, и открыл глаза. Мишел лежала на его груди и обнимала его. Ее волосы разметались на половину кровати и касались Колиного лица. Именно волосы, пахнущие ароматом вечерних цветов, и щекотали ноздри. Хотелось чихнуть, но Николай сдержался. «Боже, – подумал он, – неужели я не сплю?» Вспомнил вчерашний вечер, церемонию вручения наград, все, что за этим последовало, вспомнил ночь и невероятную страсть Мишел. В случившееся невозможно было поверить, но это произошло. Все, что казалось невероятным, о чем он не мог даже мечтать, случилось не с кем-то, а именно с ним. Еще вчера он и представить не мог, что окажется в постели с этой женщиной, а теперь может погладить ее волосы или поцеловать голое плечо, сказать то, что обычно говорят близким людям…

В конце восьмидесятых, когда мать и ее новый муж ушли из дома, обещав вернуться поздно, Коля перерыл полку с видеокассетами, нашел ту самую, которую накануне мать взяла у подруги. Прогнав сына в его комнату, она осталась наслаждаться фильмом наедине с человеком, внезапно вошедшим в ее жизнь. Новый муж был младше Ирины Витальевны на пять лет, он приехал из Риги, был немногословен и, кроме прочих достоинств, обладал званием мастера спорта по настольному теннису.

Фильм, который Коля с нетерпением хотел посмотреть, оказался недублированным гангстерским боевиком. Коля, хоть и занимался ежедневно с матерью изучением английского, понимал не все. Но содержание уже не интересовало его: драки, перестрелки, взлетающие на воздух взорванные автомобили – все ушло на второй план. Он уселся на пол перед самым экраном, во все глаза смотрел на главную героиню, дрожа от ее красоты, и сердце сжимало предчувствие чего-то запретного и сладостного.

Тогда ему было двенадцать, и он еще не понимал ничего, но уже ощущал прелесть экранной девушки каждой клеточкой своего тела.

В том старом боевике молодая длинноногая красавица заходила в бассейн медленно, словно специально демонстрируя только ему одному свое прекрасное тело, оглянулась и улыбнулась смущенно, прося простить за откровенность. Коля задохнулся тогда, нажал на кнопку стоп-кадра, чтобы сохранить эту улыбку навсегда.

А теперь та же девушка, изменившаяся, но все равно прекрасная, лежит с ним в одной постели в номере лос-анджелесского отеля «Плаза». За исполнение роли в том старом фильме она была номинирована на «Оскар», потом ее еще трижды выдвигали на получение награды американской киноакадемии, и фильмы уже были серьезные, и играла она несравненно лучше, но награды получали другие. Только теперь сбылась ее мечта. Два одинаковых голых человечка, обтянутых золотой кожей, стоят теперь на столе в номере отеля между букетом цветов и недопитой бутылкой виски.

Мишел проснулась, а может, не спала уже давно, и теперь она едва коснулась губами его груди и прошептала:

– Я пойду в душ, а ты закажи шампанское.

Она присела на постели, потянулась, выгнув худенькую спинку, – Коля смотрел на ее маленькие позвонки, змейкой убегающие к пояснице, испытывал нежность к ней и восхищение тем, что происходит сейчас, тем, что происходило ночью, и тем, что ждет впереди. Мишел встала с кровати, подняла валяющуюся на полу бриллиантовую цепь, шагнула к столу и положила цепь рядом с бутылкой виски.

– Хорошо, что не потеряла: я ее у ювелира напрокат взяла – вещь застрахована, конечно, но все равно крику было бы много.

Она обернулась к Николаю и, не улыбаясь, посмотрела на него, словно проверяя его реакцию или ожидая каких-то слов.

– Я закажу шампанское, – сказал он, продолжая разглядывать Мишел.

Конечно, она была великолепна, она по-прежнему звезда, хотя и помятая немного, потускневшая, без того блеска в глазах, что поразил Колю в детстве. По-прежнему желанная и обожаемая, как и тогда в далеком советском прошлом. От нее пахнет цветами, она грациозна и женственна. Ночью она шептала что-то ему на ухо, кричала слова любви, царапала ему спину острыми ногтями и плакала от страсти. Ночью от нее пахло виски, и она походила на обычную женщину, на обычную, но которую не встретишь никогда.

– Спасибо тебе за «Оскара», – сказала Мишел, заходя в ванную комнату.

Через пять минут в номер принесли две бутылки «Дом Периньон», Николай взял бокалы и пошел к Мишел. Они сидели в ванне, утопая в стогу пахнущей левкоями пены, пили шампанское и болтали о всяких пустяках.

– Я думаю, что Спилберг удивился, – улыбнулась звезда, – вот так запросто рассказать ему о том, о чем он много думал, но не знал, как все это выразить в кино. А ты сразу, не раздумывая ни секунды, выдал сюжет.

– Я всего лишь пересказал ему рассказ Александра Куприна.

– Это неважно! Важно то, что ты завтра подпишешь с ним контракт на два миллиона долларов. Сумма может оказаться и большей.

– И это неважно. Важно, что ты – рядом со мной, – шепнул ей на ухо Николай.

Мишел хихикнула и отстранилась.

– Айвен Торганофф – твой родственник? – спросила она, сделав глоток из бокала.

– Кто? – не понял Николай.

– Русский писатель. Я читала его книгу. Вчера целый вечер мучилась, пыталась вспомнить название и только сейчас вспомнила. «Весенняя вода», кажется.

– А-а, Иван Тургенев, – догадался Николай и соврал: – Родственник, но дальний – двоюродный прапрадедушка.

Потом они перебрались в номер и, лежа в постели, посмотрели в новостях краткий репортаж о вчерашней церемонии, в котором показали их двоих и назвали самой красивой парой вечера.

Затем они долго разговаривали о новом проекте Спилберга, и Мишел попросила написать роль для нее.

– Уже! – ответил Николай и показал на свою грудь. – Ты в моем сердце, и твоя роль всегда главная.

– И кем ты меня видишь?

– Содержательницей публичного дома, которая более всего боится, что ее дочки-гимназистки узнают, каким образом мать зарабатывает на жизнь и на их учебу.

– Если бы мне это предложил Спилберг, я плеснула ему в рожу шампанское, а тебе не буду. Я согласна.

Она внимательно посмотрела на Торганова, и он снова наклонился к ее лицу.

– Я люблю тебя.

– Мне сорок четыре года, – с расстановкой произнесла Мишел.

– Я люблю тебя, – снова соврал он.

– Если бы тебе что-то было нужно от меня, я бы не поверила, но это ты нужен мне.

– Придется поверить.

Звезда потрясла головой и прошептала:

– Мне сорок четыре года… Сволочная жизнь – она так быстро проходит!

До вечера они оставались в номере. Потом собрались уходить. Николай спрятал своего «Оскара» за пазуху, а Мишел – в сумочку, предварительно вынув оттуда темные очки и черную шелковую косынку, под которой спрятала волосы. В сумочку улеглись бриллиантовая цепь и серьги. Теперь она почти ничем не отличалась от других женщин.

– Будем расходиться поодиночке? – спросил Торганов.

– Нас вряд ли узнают. А если и узнают, мне это не повредит, ведь и ты теперь тоже звезда.

Но кто-то из служащих отеля, судя по всему, сдал их. Когда они вышли из лифта и направились к выходу, засверкали вспышки цифровых камер, со всех сторон бросились папарацци. Каждый что-то кричал, стараясь обратить на себя внимание, рассчитывая, что хоть один из звездной парочки обернется в его сторону и снимок получится более презентабельным.

– Как долго длится ваша связь?

– Миссис Майлз, говорят, что Стивен Спилберг предложил вам роль?

– Мистер Торганов, правда, что ваш отец кадровый офицер КГБ?

– Миссис Майлз, ваш муж знает о вашем романе с Торгановым?

Они пробились сквозь эту толпу молча. Николай открыл дверь такси, пропустив Мишел в машину. Блицы продолжали сверкать. Торганов хотел и сам сесть в машину, но Мишел отстранила его:

– Я поеду одна. Прощай. Спасибо за все. Ты очень добрый.

Дверь закрылась, такси рвануло с места. Николай махнул рукой, подзывая другую машину. А папарацци продолжали его фотографировать.

– Мистер Торганов, вы собираетесь сделать миссис Майлз предложение?

– Да пошли вы все, – ответил Николай по-русски.

Глава пятая

Ранним утром Торганова разбудил телефонный звонок.

– Поздравляю, – сказала Ирина Витальевна, – честно говоря, не ожидала. То есть… Конечно, я всегда в тебя верила: недаром столько в тебя вложила и душевных сил, и денег, разумеется. На том свете мне зачтется.

– Ты туда уже собралась? – притворно удивился Николай.

– А кто знает, Коленька, сколько ему отпущено? Утром человек радуется жизни, а приходит вечер – и нет человека.

– Тебе только пятьдесят два.

– Уже пятьдесят два.

Ирина Витальевна вздохнула в трубку и продолжила:

– Теперь, чтобы просто быть здоровым, надо быть богатым человеком. Обычная операция стоит нынче бешеных денег.

– А разве у тебя нет страховки? Или ты говоришь о пластической операции? Если нужны деньги, я могу одолжить.

– Спасибо, не откажусь. Но я не за этим звоню.

Мать неожиданно перешла на шепот:

– Коленька, во всех газетах помещены фотографии, на которых ты и Мишел Майлз. У тебя с ней серьезно?

– Мы работаем над новым проектом.

– Тебе Спилберг заказал сценарий? Так значит, вот о чем вы с ним беседовали на банкете.

Потом позвонила бывшая жена. Джозефина с болью в голосе сообщила, что понимает, ради кого он отверг ее чувство, и пообещала, что Мишел Майлз обязательно бросит его, как бросала всех своих любовников, которым он, несчастный Торганофф, и в подметки не годится.

Следом пробился соученик по университету. С ним Николай играл в бейсбольной команде, и от него девять лет не было ни слуху, ни духу.

– Поздравляю с «Оскаром», старик. У меня тоже все неплохо: своя адвокатская контора. Но все работа, работа, а жизнь-то проходит, люди теряют друг друга. Давай как-нибудь встретимся. Можно у тебя посидеть. Я женат, но приеду один. Кстати, у Мишел есть подружка?

Пришлось отключить телефон, а в душе он думал, в какой прекрасной стране живет: не успел поговорить с известным режиссером, как все уже считают, что у него с ним совместный проект – впрочем, это недалеко от истины. Не успел тайком переспать с кинозвездой, а вся страна ему уже завидует. Теперь его отношения с Мишел – достояние общественности, и это обстоятельство не радовало и не удручало его. Торганов размышлял спокойно, словно уже давным-давно жил подобной жизнью. Теперь каждый шаг надо делать осмысленно, потому что любой поступок может стать пищей для обсуждения людьми незнакомыми, мнение которых ему безразлично, но пересуды и домыслы прессы могут создать нежелательный имидж, а значит, повредить работе.

Николай спускался в дребезжащем лифте. В кабине, кроме него, находились две соседки по дому, с которыми он иногда здоровался, две негритянки – молодая и старая. Обе рассматривали его с одинаковым нескрываемым интересом, словно у него была расстегнута ширинка. Он чувствовал на себе их взгляды, даже когда вышел из дому. И потом, когда ехал в вагоне подземки, на него оглядывались какие-то пятнадцатилетние девочки со школьными рюкзачками за спиной.

«Это просто мания, – решил он, – вряд ли меня узнают. Может быть, я просто привлекательный мужчина, но теперь придется прятаться от всех случайных взглядов, меньше бывать в общественных местах, контролировать каждый свой поступок и каждое слово».

Телефон в кармане тренькал, не переставая, Николай уже не отвечал на звонки, но, когда вышел из метро, все же поднес аппаратик к уху и услышал срывающийся от негодования незнакомый голос:

– Ну, ты, урод! Если я узнаю, что ты бегаешь за мисс Майлз, то я тебе знаешь что оторву… Она – моя! Ты понимаешь это, русская сволочь? Еще раз подойдешь к ней…

Человек, набравший его номер, был явно невменяемым. Но взбесило Торганова другое: откуда все эти люди знают номер его мобильника? Надо срочно поменять номер, а заодно и подыскать другую квартиру. Если все-таки состоится контракт со Спилбергом, то денег должно хватить на покупку собственной или даже на домик в пригороде – в хорошем районе, где живут люди, не интересующиеся подробностями частной жизни соседей. Только вот где найти таких нелюбопытных людей?

Снова зазвонил телефон.

– Не бросай трубку, урод, когда я с тобой разговариваю. Убирайся назад в свою Россию и живи там! А если я узнаю…

– Спасибо за совет, – спокойно ответил Торганов, – я воспользуюсь им всенепременно.

Странно было услышать здравую мысль от сумасшедшего. Но все же Николай удивился больше своему ответу – случайному, может быть, но неожиданно отозвавшемуся в сердце.

Переговоры со Спилбергом прошли быстро. Они обсудили сюжет будущего фильма. Стивен со страстью воспринял образ глухонемого дворника.

– Ты представляешь, Ник, как это можно обыграть: глухонемой русский антисемит в исполнении Николсона дружит с талантливым еврейским скрипачом, которого сыграет Хофманн! Один не слышит музыки, а другой не понимает ничего из его мычанья. А если представить, что дворник – гей! А? Жаль только, что парочка этих актеров своими гонорарами съест весь бюджет фильма. Хотя под их имена можно любые деньги найти, а потом такие сборы на прокате сделать!

– В сценарии и для Мишел найдется характерный персонаж, – подсказал режиссеру Торганов.

– Ага, – скривился Спилберг, – ты еще предложи на какую-нибудь роль своего друга Шварценеггера! Получится, что вся съемочная группа состоит из оскаровских лауреатов. Кстати, а ведь это так и есть…

– Просто, кроме нее, никто не сможет это сыграть. Уличная проститутка, защищаясь, убивает богатого клиента – сексуального маньяка, на деньги из его кошелька открывает заведение…

Торганов вдруг понял, что несет несусветную чушь, замолчал, но великий режиссер смотрел на него внимательно. И тоже молчал.

– Может, ты и прав, Ник, – наконец произнес Спилберг, – Шварценеггера можно пригласить на роль главаря погромщиков. Приклеим ему бороду…

Окна новой квартиры выходили на Центральный парк. Квартирка была небольшая, арендная плата высокая, но Торганов мог себе это позволить. Мечта о собственном домике в пригороде отошла на второй план, но в том, что она осуществится, Николай не сомневался. Не было сомнений и в том, что настало время, когда все его мечты будут осуществляться – главное, мечтать о чем-то реальном, а не о заведомо несбыточном, вроде полета на Луну на собственном «Шаттле».

Мишел не звонила, он ей тоже. Газетчики и папарацци вдруг очень кстати забыли о нем. Ничто не мешало работе над сценарием.

В доме, куда переселился Торганов, проживали люди солидные: в основном офисные служащие и адвокаты. В друзья или в знакомые они не набивались. Встречаясь в подъезде или в лифте, коротко кивали Николаю и теряли к нему всякий интерес. Телефон молчал, и это почти радовало. Личной жизни не было никакой. Лишь однажды он позвонил бывшей знакомой, с которой встречался недолгое время после того, как расстался с Джозефиной, и пригласил ее в ресторан. Она согласилась на встречу сразу.

Когда они познакомились, девушке было двадцать лет, она пыталась таскать Ника на дискотеки, но ему не нравились ни громкая музыка, ни бьющее по глазам мелькание лазерных лучей, ни запах марихуаны в туалете, ни вспотевшая от нескончаемых танцев собственная спина. Не нравилось все это, может быть, оттого, что на развлечения у него не было тогда денег. А девушка не представляла своей жизни без тусовок. Она была высокой, тонкой и грациозной, прекрасно танцевала и обольстительно улыбалась. Светлокожая мулатка, она носила мини-юбки и работала секретаршей в каком-то банке. Ночи с нею изматывали Торганова, впрочем, и его подругу тоже. Но все равно она каждое утро вскакивала ровно в семь, неслась в душ, а он в это время готовил кофе и тосты на двоих. Потом они завтракали, целовались у двери и на лестничной площадке в ожидании медленно ползущей скрипучей кабины лифта, мулатка исчезала, а он, вернувшись в постель, чтобы еще часок поспать, обнаруживал под своей подушкой ее трусики.

Теперь они встретились в тихом ресторане. На столиках горели свечи, а шаги официантов приглушали ковры. Чернокожий музыкант, сидя перед сверкающим белым роялем, негромко наигрывал Гершвина, а в воздухе висел аромат индийских благовоний.

Она вошла в зал в дорогом коктейльном платье, коротком и плотно обтягивающем стройное тело. Она почти не изменилась, но, когда Николай бросил взгляд на ее грудь, тут же объяснила:

– Силикон. Муж попросил.

– Ты замужем?

Вопрос прозвучал нелепо: она сама только что сказала о муже. Но Торганов хотел узнать совсем иное – только растерялся немного. Она была прежней, несмотря на силиконовую грудь и мелированные волосы, раскиданные по плечам разновеликими прядями.

Она кивнула, и пряди эффектно сверкнули.

– За своим бывшим боссом. Мы с ним сразу поженились после того, как я с тобой рассталась. Я встречалась с вами параллельно.

– Хорошо, что не перпендикулярно, – попробовал пошутить Николай.

Почему-то стало вдруг неприятно от того, что несколько лет назад его девушка спала еще и со своим боссом.

– А будущий муж был в курсе наших отношений?

– Естественно. Я ведь врать не люблю, честно ему все рассказывала. Говорила, что у меня есть еще парень. Только он бедный. А когда ушла от тебя, босс сказал: «Баста!» Он ведь итальянец. Его семья была против нашего брака, но он им объяснил, что я тоже католичка. Он был вдовцом, и у него две дочери от первого брака. Но теперь они обе замужем.

– Муж намного старше тебя?

– На тридцать лет.

– Ты по-прежнему работаешь у него в офисе?

– Нет, конечно. Он мне клуб купил. На свое имя, разумеется. Но там я управляю. Очень хорошая музыка, танцовщицы прекрасные. Если хочешь, познакомлю с девушками, может, выберешь какую-нибудь. Они все симпатичные и танцуют замечательно. Ты теперь знаменитость, так что можешь позволить себе красивую любовницу. Хотя что я говорю, ведь у тебя Мишел Майлз!

Они проговорили почти час, что-то съели и выпили по паре бокалов «Шато Петрюсс» девяносто первого года, а потом бывшая подруга спросила:

– Ты далеко живешь?

И тут же, не дожидаясь ответа, предложила:

– Поехали к тебе!

А он кивнул в ответ.

Поехали на такси, хотя пешком идти было не более десяти минут. Но она спешила.

Она даже квартиру не стала осматривать, войдя внутрь, сразу спросила: «Где спальня?» – и тут же стянула через голову коктейльное платье.

Николай, снимая ботинки, крикнул:

– А как же твой муж?

– А зачем ему знать? – донеслось из спальни. – Это раньше я была честной, теперь-то поумнела.

Через полчаса она, откинувшись на спинку кровати и поставив на живот Торганова пепельницу, курила, разглядывая комнату и французские офорты на стенах.

– Мишел Майлз тоже была в этой кровати?

– Здесь ее не было, – ответил Николай, – да между нами и нет ничего.

– Это ваши дела, – махнула рукой мулатка, отгоняя сигаретный дым от лица. – Сейчас продолжим, но у меня к тебе одна просьба.

Она погасила сигарету, раздавив о край пепельницы, сняла ее с торгановского живота и поставила на тумбочку.

– Милый, напиши для меня роль в своем сценарии! Хочу в кино сняться. Роль любая, могу раздеться: я без комплексов. Раньше маленькой груди стыдилась, а теперь у меня во какая! Посмотри!

Николай посмотрел, но не вдохновился.

– В другой раз, может быть, в том сценарии, над которым я сейчас работаю, роли для тебя быть не может: действие происходит в России сто лет назад.

– Скажи, что ты просто не хочешь!

– Да и на роли утверждает не автор сценария, а режиссер.

– Я и с ним договорюсь.

– Вряд ли. Спилберг не любит, когда на него давят.

Бывшая подруга встала с кровати.

– Тогда я пойду.

– Не забудь трусики, – напомнил Николай.

– Не забуду. Теперь я ношу трусики не дешевле пятисот баксов. С фианитами и натуральными серебряными нитями. Деликатная ручная стирка.

Она оделась в коридоре, где валялось на полу ее платье. Покрутилась перед зеркалом, потом подставила для поцелуя щеку и перед тем, как удалиться, вздохнула:

– Не думала, что ты мне откажешь. Милый, а ты случайно не расист?

Сценарий он сдал. Спилберг, прочитав, позвонил и сообщил, что ему понравилось, но придется немного доработать и кое-что переделать. Но все он сделает сам.

– Ты не против, – спросил Стивен, – если мы введем в эпизод девушку-мулатку? Меня тут познакомили с одной – очень грациозна!

– Делай, что хочешь. Только сто лет назад в одесских публичных домах не было грациозных негритянок! Там в Одессе до сих пор любят толстых с огромной и, учти, не силиконовой грудью.

Спилберг помолчал, а потом спросил:

– Ник, а ты случайно не расист?

Торганов дописывал сценарий второго фильма о русской графине, когда понял, что ему все надоело. Слава богу, иногда звонил мистер Руни, крайне заинтересованный в скорейшем запуске фильма в производство, и подкидывал, как ему самому казалось, свежие идеи.

– Ник, а что, если миллионер Бакси Меллоун попадет в аварию? Ехал на своей инвалидной коляске и упал с обрыва. Нет… На колясках катаются безногие, а он слепой. Значит, так, шел он со своей палочкой через дорогу, а тут несется на «Феррари» Аль Капоне и врезается прямо в него. Ник, в начале тридцатых «Феррари» уже были? Вот и я не помню. Но «Роллс-Ройсы» точно существовали. Значит, так: несется на своем «Роллс-Ройсе» слепой миллионер, а навстречу Аль Капоне на «Бентли». Бах! Лоб в лоб! Слепой миллионер при смерти, его водитель погиб, а Капоне попадает в тюрьму за неуплату налогов. Тут происходят всякие заморочки: перестрелки, забастовки, выборы президента, бодяжное виски из Канады, которым травится начальник полиции Чикаго Дик Трейси. А у Дика, в свою очередь, еще и несчастная любовь к нашей героине… И среди всего этого русская графиня гордо катает на инвалидной коляске своего мужа, потому что миллионер уже не только слепой, но и парализованный полностью после аварии. Как тебе это?

– Здорово, – согласился Торганов, – родственники миллионера делят его наследство, кое-кто уже положил глаз и на русскую графиню. А миллионер Бакси Меллоун на самом деле только притворяется парализованным, он даже видит все собственными глазами, потому что во время столкновения с «Бентли» шандарахнулся о лобовое стекло «Роллс-Ройса» лбом так сильно, что зрение восстановилось само собой.

– Точно! – восхитился мистер Руни. – Все как в реальной жизни. Я знал одного старика, который упал с велосипеда и разбил очки. Пошел заказывать новые и убедился, что видит и без них. А потом он женился на молодой. Только они вместе недолго прожили – его жену машина сбила, когда та дорогу переходила.

– А этот эпизод можно вставить в фильм? – спросил Николай.

– Конечно, конечно, – обрадовался Руни, – пусть кого-нибудь из родственников миллионера машина задавит. Или двух родственников. Чем меньше актеров останется на съемочной площадке, тем проще будет уложиться в бюджет.

– Может, еще кого укокошим? – предложил Николай. – А то больно мало смертей получается.

– Точно! – согласился мистер Руни. – Я сейчас подумаю об этом и тебе перезвоню.

Думал он, вероятно, очень быстро, потому что не прошло и минуты, как телефон снова зазвонил.

– Кого еще надо убить? – спросил Николай.

Но в трубке повисла гулкая тишина. Потом далекий мужской голос робко поинтересовался:

– Я могу поговорить с мистером Торгановым?

– Это я, – признался Николай.

– Мистер Торганов, вас беспокоят из России. Я президент крупной издательской фирмы. Мы хотим издавать ваши книги на вашей исторической родине. Нам известно, что издательство «Леви, Леви энд Цуккер» обладает лишь правом издания и распространения ваших книг на английском языке. А мы хотели бы выпускать их на русском. Вы умеете писать по-русски?

– Я могу на нем даже разговаривать, – обрадовал издателя Торганов.

И тут же услышал, как его собеседник облегченно вздохнул.

– О’кей, – продолжил российский издатель, – то есть очень хорошо!

Последние слова он произнес на родном для них с Торгановым языке.

– Если честно, то мы уже перевели «Тихого ангела» на русский. Издали бы, но без контракта с вами не решились.

– Я подпишу контракт с вашим издательством, если, конечно, вы мне его пришлете и он меня устроит. А заодно переправьте рукопись, чтобы я прочел, что вы там напереводили.

– Мы решили выпускать «Тихого ангела» заводами по сто тысяч. Изучили рынок и думаем, что можно продать миллион экземпляров книги, если, конечно, продавать еще на Украине и в Средней Азии. А за каждый выпущенный экземпляр вы получите один доллар.

Торганов решил вдруг, что это какой-то розыгрыш, и притворно возмутился:

– Всего один доллар за каждый экземляр? Да это форменный грабеж!

Издатель начал оправдываться и сбивчиво объяснять, что Россия теперь не самая читающая страна мира, к тому же не самая богатая, а книги покупают лишь самые неимущие слои населения, лишь те люди, которым приходится добираться на работу в переполненном метро. Знакомятся они с новинками литературы в экстремальных условиях: в давке и толкотне, когда кто-то пытается через плечо бесплатно прочитать купленную другим книжку и дышит в ухо перегаром. В общем, приобщение к чтению грозит порой потерей здоровья. Но ради настоящей литературы российские граждане готовы рисковать, однако платить высокую цену даже за хорошую книгу все равно не будут. А если учесть все затраты: издательские и полиграфические расходы, высокую стоимость бумаги и других материалов, налоги опять же, то доллар с книги – это потолок, выше которого…

Выпалив весь этот монолог одним духом, издатель вздохнул и прошептал:

– Ладно, пусть будет полтора доллара за экземпляр.

Только теперь Торганов понял, что его не разыгрывают, и спросил:

– Простите, а как вас зовут?

– Моя фамилия – Витальев. Можете называть меня просто Гриша.

– Гриша, я согласен.

Издатель снова вздохнул, на этот раз облегченно. И стал рассказывать о том, что они хотели бы получить эксклюзивные права на издание в России всех произведений Торганова, и если у него есть еще какие-нибудь рукописи, то можно заключить общий договор и наметить план выпуска.

– Россию собираетесь посетить? – поинтересовался Витальев.

– Летом, – ответил Николай, хотя даже не думал об этом.

Издатель обрадовался и заявил, что оплатит его пребывание в России, организует телевизионные выступления в разных ток-шоу, а также интервью в газетах. А пока можно заключить контракт на одну книгу – ту самую, что уже практически готова к печати, после чего немедленно на счет Торганова будет перечислен гонорар за первые сто тысяч экземпляров.

Через два дня Николай получил текст контракта в двух вариантах – на русском и английском языках, он подписал оба. Потом пришел перевод «Тихого ангела». Он был ужасным, и потому пришлось переписывать заново почти полностью весь роман. Но это оказалось совсем простым делом. Работалось ему легко и весело. Мистер Руни больше не звонил: сценарий второго фильма о русской графине он получил. В нем было все, о чем просил продюсер: и перестрелки, и драки, и автокатастрофа, и гибель нескольких родственников слепого миллионера, который в конце фильма прозревает окончательно и отдает часть своего огромного состояния на борьбу с сегрегацией.

Вскоре выправленная рукопись русского издания «Тихого ангела» полетела через океан. Издатель ознакомился с ней, позвонил среди ночи, поинтересовался погодой и сказал, что он в полном восторге. И не только он, но и жена, теща, даже его секретарша Вика целый день не могла работать, потому что рыдала над романом.

– Гонорар перечислили, – наконец сообщил Витальев самую радостную весть. И снова спросил: – Как у вас с погодой?

Вероятно, он намекал на визит Торганова в Россию.

Николай сделал вид, будто не понял намека.

– Сейчас у нас ночь.

Издатель извинился, еще раз напомнил о переведенной на счет Торганова сумме и, не прощаясь, отключился.

Николай снова лег в постель, но спать уже не хотелось. На часах было три ночи. Тогда он поднялся, не одеваясь, направился в кабинет и включил компьютер, но работать не очень-то хотелось, неожиданно вдруг вспомнилось детство, ленинградский двор, зажатый между двумя блочными многоэтажками, девочка-одноклассница, живущая в доме напротив, ее огромные синие глаза, в которые он заглянул однажды во время танца на школьном вечере – и вмиг позабыл длинноногую красавицу из американского боевика.

Руки сами легли на клавиатуру, и Торганов набрал первые строчки.

«Если для того, чтобы вернуться в тот далекий, растаявший во времени миг, надо умереть, то я готов умирать каждую секунду своего бытия. Но Бог дал мне слишком много здоровья, и я не способен испытать всю силу отчаяния, которое испытывают многие несчастные, цепляющиеся за жизнь в одной лишь надежде на ответную, бескорыстную и самоотверженную любвь».

Торганов посмотрел за окно: там за темными верхушками деревьев Центрального парка едва светилось подсвеченное огнями города чужое небо.

Господи, как звали ту девочку?

Он забыл почти все – какие-то мелкие обрывки воспоминаний проносились перед ним: лужи во дворе, горящие окна в доме напротив, стена, освещенная розовым солнцем, школьное крыльцо и девочка, попросившая его о чем-то; она улыбалась, и в ее глазах отражалось весеннее небо. Может быть, та девочка и была самым главным в его жизни. Но как ее звали?

«…Что-то неисполненное осталось там, куда невозможно вернуться и исправить собственную жизнь. Данное обещание забыто, а может быть, все, что происходит сейчас с ним, – это возмездие за глупые мечты о счастье, в котором нет ее – маленькой птички, певшей на подоконнике дома, где уже давно живут другие люди».

Торганов работал. Бледное солнце поднялось и осветило его комнату, но потом облака закрыли небо, и пронеслись тучи, гонимые шквальным ветром. Николай писал. От дождя он отмахнулся, как от назойливого гостя, постучавшего по оконному стеклу мокрой ладонью.

«…Все самое лучшее и самое чистое остается в детстве, и вся последующая жизнь – лишь возвращение…»

Торганов спешил. Почему-то очень хотелось закончить новый роман к лету.

А лето уже не за горами.

Позвонила Мишел.

– Как дела? – спросила она.

– Привет, – ответил он.

– Я уже прочитала сценарий.

– Ну и как тебе?

– Рыдаю.

– Неужели так плохо?

– Наоборот. Просто пытаюсь войти в образ. Но слезы мне мешают.

– Это всего лишь глупая сказка, – сказал Николай.

– Конечно, только мне безумно жаль героиню. Она любит скрипача, но спит с начальником полиции. И с главарем погромщиков.

– С Арнольдом?

– Вероятно, но только Шварценеггер еще не дал согласия на съемки. Сценарий он получил – в восторге от него и от своей роли. Но только боится играть отрицательного героя, почему-то ему кажется, что это навредит его политической карьере.

– Прости, но в моем сценарии твоя героиня ни с кем не спит.

– Я в курсе. Это Спилберг добавил остроты.

Мишел замолчала.

– У тебя кто-то есть? – после паузы услышал он.

Но что ответить, не знал. Наконец выдавил:

– Вряд ли.

– Хочешь, я приеду к тебе сегодня?

– А твой муж?

– Муж отнесется к этому спокойно. Я для него просто выгодное вложение капитала.

– Тогда, может, не стоит ломать его бизнес?

Мишел опять замолчала. Торганов ждал признаний, он даже не сомневался в том, что услышит их.

Но звезда произнесла тихо:

– Наверное, ты прав. Мы с тобой слишком разные. Мне сорок четыре года, у меня двое детей и четвертый муж, которого я не люблю, как и трех предыдущих.

Она вздохнула.

Николай поспешил ее утешить:

– У тебя есть призвание. Есть любимая работа. Миллионы мужчин любят тебя и мечтают о такой, как ты.

– А я не знаю, какая я на самом деле. В одном только уверена: сейчас мне нужен ты.

– Прости, но я не могу быть с тобой.

– Кого ты любишь, Ник?

– Россию, – соврал Николай.

Ирина Витальевна очень удивилась, узнав, что сын собирается в Москву.

– Мой бог! – воскликнула она, конечно же, на английском, так как давно не говорила по-русски. – Зачем тебе? Я понимаю, что интересы бизнеса… прости, интересы творчества вынуждают лететь. Но если без этого визита можно обойтись, почему бы тебе не отказаться? Грязь, нищета, преступность, некачественные продукты, да и те наверняка по талонам. Ты рискуешь здоровье загубить. Потом на лечение никаких денег не хватит.

Она вздохнула и положила руку на левый бок.

– Сегодня всю ночь плохо спала. Печень, наверное.

Тут Ирина Витальевна вспомнила, с какой стороны находится печень, и как ни в чем не бывало быстро переложила ладонь на другой бок и вздохнула еще раз. Посмотрела в большое зеркало на свою фигуру, явно осталась довольна тем, что увидела.

– Так ты надолго?

Николай пожал плечами: он и сам точно не знал.

– Как получится. Если тебе нужны деньги, то…

– Просто мне неудобно просить у Дастина: он в своей редакции зашивается. У его журнала проблемы с реализацией тиражей.

– Сколько тебе надо? – спросил Николай.

Теперь уже мать пожала плечами.

Торганов достал из внутреннего кармана чековую книжку и выписал чек на десять тысяч. Ирина Витальевна при этом отвернулась, показывая, что сумма ее не интересует.

– В Петербург заедешь? – спросила она, опять глядя на свое отражение в зеркале.

– Хотелось бы.

Николай протянул чек, Ирина Витальевна приняла его, быстро взглянув на неровный почерк сына.

– Как хорошо, что у тебя все так удачно сложилось, – вздохнула она в очередной раз, искренне радуясь успехам сына. – Теперь не мы, а ты можешь помогать нам.

Явный перебор: муж матери Дастин Кейн не был ни бедным, ни жадным.

– Будь осторожнее там, в России, – еще раз напомнила Ирина Витальевна, – много наличных не таскай при себе, с девушками тоже поаккуратнее: знаешь, сколько там авантюристок, мечтающих подцепить богатого иностранца!

Она обняла сына и шепнула ему в ухо:

– Будешь в Петербурге, воздержись от визита к отцу. Я, конечно, не могу требовать, но все же прошу прислушаться. У него теперь другая семья, другие дети – он забыл о тебе. Но наверняка наслышан о твоих успехах. Начнет денег просить, а ты ведь такой добрый и наивный…

Материнское напутствие больше смахивало на приказ. Наконец Ирина Витальевна отстранилась и произнесла уже громко и зло:

– Не давай ему ничего, как бы он ни просил. А то этот неудачник сделает из тебя дойную корову.

Он зашел к матери попрощаться, но сейчас уже жалел об этом. Можно было обойтись и телефонным звонком. Придется выслушивать то, что он уже слышал неоднократно. Мать не любила вспоминать свое советское прошлое, но уж если вспоминала, то потом не могла остановиться, рассказывая о тех годах с каким-то мрачным упоением.

– Вспоминать не хочется, – произнесла она привычную фразу, – ведь всю семью на себе тащила, пахала с утра до ночи… Работа адская, а у меня еще ребенок на руках и муж, который хуже ребенка…

– Ник, ты не за рулем? – спросил заглянувший в комнату Дастин. – Давай по сто граммов виски.

Он словно почувствовал, что Николаю нужна помощь.

– А мне сделай «дайкири», – попросила Ирина Витальевна, – только, умоляю, не клади много льда.

Дастин вышел, и слышно было, как он произнес по-русски, вспомнив полюбившееся выражение: «На посошок».

До отлета в Россию оставалось два дня.

– А может, и мне виски выпить? – спросила мать у Николая. – Когда мы еще увидимся?

Ирина Витальевна все же решила проводить сына, отправилась с ним в аэропорт Джона Кеннеди. Дастин Кейн тоже не захотел оставаться дома. Втроем они стояли в длинном зале, по которому бесконечным потоком двигались люди.

Мать посмотрела на большой кожаный чемодан, с которым Николай отправлялся в Россию, и посоветовала:

– Глаз с него не спускай. Особенно когда в Петербург прилетишь. И вообще, зачем тебе такой дорогущий чемодан? Купил бы какой-нибудь неброский – из пластика или кожзаменителя. Не так ли, Дастин?

– Что? – не понял думающий о чем-то другом мистер Кейн. – Конечно, ты права. Я бы тоже хотел сейчас улететь в Россию.

– Зачем тебе Россия? Что ты там забыл?

– Мне было там хорошо, – ответил Ирине Витальевне американский муж, – там жила женщина, которую я любил, и она тогда меньше всего думала о качестве чемоданов.

Вскоре объявили посадку.

Мать обняла Николая и напомнила:

– К отцу лучше не ходи. Можешь себе жизнь поломать. Неудачники – они ведь заразные.

Часть вторая

Глава первая

За шестнадцать лет двор его детства почти не изменился, и Николай тут же все вспомнил. Разве что разрослись кусты возле домов и деревья вымахали. Деревянная зимняя горка – судя по облупившейся краске, та же самая, что и прежде, – возвышалась на детской площадке. Скамейки с выбитыми рейками прятались под ветками акаций. Вокруг скамеек земля вытоптана, тут же валялись бутылки и алюминиевые пивные банки. Солнце отражалось в лужах, оставшихся после недавнего ливня, по ним плыли облака и сорванные ветром желтые цветки акаций. Во дворе не было играющих детей, и только редкие прохожие пересекали его, стремясь более коротким путем добраться до станции метро. Вид был унылый и пустынный.

Только запах остался неизменным. Щемящий запах детства – смешение аромата цветущих одуванчиков на газонах, едкого духа недавно выкрашенных стен парадных, затхлого смрада подвалов. Пахло обедами, которые готовили хозяйки за обитыми потертым дерматином дверями.

В квартире бабушки никого не оказалось. Николай несколько раз надавил на кнопку звонка, а потом, приложив ухо к дверной щели, прислушался. Приглушенный стенами хрип звонка пробежался эхом по комнатам – и никаких других звуков.

Торганов прислонился к стене, но тут же отстранился и на всякий случай стряхнул пыль. Сел на свой чемодан и обвел взглядом лестничную площадку. Четыре квартиры, в них живут люди, имена и внешность которых он не помнит. Что-то всплывало в памяти, какие-то события и разговоры, но вспоминалось так нечетко, будто он бывал в этом доме редко и мимоходом. На этой площадке жил его одноклассник, но Торганов даже его фамилию помнил смутно. Может, и не стоило приезжать сюда, может, надо было лететь прямым рейсом в Москву, чтобы не сидеть сейчас на чемодане возле ободранной двери в детство и не мучиться, пытаясь вспомнить то, что и не нужно знать.

Отец, вероятно, на работе. Ему пятьдесят пять. Если у него новая семья, очевидно, и жена тоже работает. А бабушка? Жива ли она? В последний раз Николай разговаривал с отцом по телефону лет семь назад, когда у него еще только начиналась совместная жизнь с Джозефиной. Потом у отца сменился номер телефона, и Николай даже не пытался узнать новый, отправлял иногда запечатанные в конверт открытки с поздравлениями к Новому году или к Рождеству. Отец поначалу писал часто, потом все реже, а за два последних года – ни одного послания от него не было. То ли ему надоело отправлять письма в никуда, то ли обиделся на невнимание сына, а может, понял, что не нужен ему, и не хотел навязываться со своими проблемами, со своей бедностью, наконец.

Николай поднялся с чемодана, позвонил в соседнюю квартиру и почти сразу услышал за дверью приглушенный шепот:

– Кто там?

– Я к Торгановым приехал, к соседям вашим, а их нет.

– Правильно: нет их, – подтвердил женский голос.

– А когда будут, не могли бы сказать?

– Откуда мне знать? Они же теперь в Москве живут.

– Как в Москве? – удивился Николай. – И бабушка тоже?

Про бабушку он спросил специально, чтобы узнать – жива ли она. В этот момент лифт прогромыхал мимо, опускаясь вниз. За дверью соседей стояла тишина. Торганов понял, что за ним внимательно наблюдают в глазок.

– Я – сын Александра Михайловича, – громко произнес Николай, – вы не могли бы ответить?

– Я никому ничего не должна и вам докладывать не обязана, – отозвался сердитый женский голос. – Какой такой сын? У бывших соседей две дочки.

Лифт внизу остановился. Кто-то вошел в него, и кабина поползла наверх. Николай достал из пиджака старый советский паспорт и показал в глазок.

– Посмотрите: вот моя фамилия. А вот здесь – штамп с пропиской. Я прописан именно здесь. С другим вашим соседом Сергеевым в одном классе учился…

– Отойдите от двери, а то я милицию вызову.

– Простите, но я…

В этот момент на этаже остановился лифт. Из него на площадку вышел светловолосый мужчина, бросил взгляд на Торганова и пошел к двери квартиры напротив. Достал из кармана ключ, попытался вставить его в замочную скважину. Промахнулся, выругался вполголоса, посмотрел на Николая и прищурился:

– Колька, что ли? Хорошо выглядишь, блин, как я погляжу. А твоих нет: они в Москву слиняли. Давай ко мне! Ну, че смотришь, будто не узнаешь кореша? Я – Валька Серегин.

– Узнал, конечно, – неуверенно произнес Торганов и, обернувшись к соседской двери, сказал: – Простите, не смею больше беспокоить.

Подхватил чемодан и пошел через площадку.

– Не смеет он! – усмехнулся бывший одноклассник, заходя в свою квартиру, откуда пахнуло кислой капустой. – Как уехал в свою Израиловку, так сразу робким стал. А помнишь, как мы две бутылки водяры в универсаме стырили? Не боялся тогда!

Похоже, что в голове Вальки Серегина перепутались все воспоминания. Во всяком случае, Торганов знал про себя, что ничего и никогда не воровал, тем более водку.

– Да, сейчас бы сюда два этих пузыря! – мечтательно произнес бывший одноклассник. – Заодно и встречу отметили бы.

Квартира его была двухкомнатной и захламленной ненужными вещами. В коридоре и в комнате стояли увесистые связки разобранных картонных упаковок от телевизоров и оргтехники.

– Пункт закрыли на месяц, – объяснил Валька, – так я их дома пока храню, а то если оставишь во дворе – обязательно кто-нибудь им ноги приделает.

– Ты в пункте приема вторсырья трудишься? – спросил Николай.

– Еще как тружусь, – обрадовался вопросу Серегин, – вкалываю сдатчиком. Только вот почти месяц ничего заработать не удается, страдаю, а некоторые…

Он не закончил фразу и посмотрел на чемодан Торганова.

– Можешь оставить его у меня. Ничего с твоим чемоданером не случится. Если, конечно, в нем нет ничего ценного. Давай пока в магазин сбегаем. Пивка возьмем, встречу отметим!

Пить пиво, а тем более водку с малознакомым человеком в планы Николая не входило, но он дал пятьсот рублей, хотя Валентин просил двести – просто не было купюр помельче. Серегин исчез на полчаса, потом вернулся с полиэтиленовым пакетом, наполненным бутылками водки и пива. Вместе с ним пришел и еще один мужик с опухшим лицом.

– Вот, – сказал Серегин, – узнаешь или нет?

Торганову не надо было вглядываться: этого человека он видел впервые.

– Ну, ты че? – не поверил Валентин. – Это же Андрюха Бородавкин – он тоже вместе с нами учился.

Человека с такой примечательной фамилией Торганов не забыл бы никогда, но он не помнил. Пожал плечами и улыбнулся:

– Ребята, я пить не буду.

Но отказываться пить водку в России то же самое, что в Штатах отказываться от пирога в День благодарения. Его заставили пить за встречу, потом за класс, за весь педагогический коллектив и за каждого учителя в отдельности. Вспоминались разные истории, произошедшие не с ним, и за каждую историю тоже надо было пить. Потом Серегин достал альбомы со школьными фотографиями и демонстрировал их гостю.

– Вот это я в первом классе, – говорил он, – это тоже я. Это моя бабушка. Царствие ей небесное. Это… не помню кто. А вот весь наш класс. Кстати, Бородавкин, а ты где?

Бородавкин пьяно улыбался и тыкал пальцем во все лица подряд.

– Ах, да, – вспомнил хозяин квартиры, – ты же с нами полгода всего и учился, а потом тебя в параллельный перевели, а после восьмого ты в ПТУ пошел.

– Куда пошел? – напрягся Бородавкин. – За это и ответить можно!

Но Валентин, казалось, не заметил угрозы, продолжая показывать Торганову школьные фотографии.

– Вот это Витек Сушкин, он сейчас сидит за ограбление тещи – три года впаяли ни за что. Это Вадик Разумовский – в Чечне его убили. Эта рыжая стерва – моя жена Люська Волобуева. Я с ней два раза разводился, а сейчас снова вместе живем – как-никак, двое детей. Дети на даче, и она с ними, наверное. Это Демин, который в олигархи, гад, подался – ларьки вокруг пооткрывал, а мне бутылку пива в долг дать не хочет…

Серегин показывал фотографии детей и рассказывал, кто кем стал или не успел стать. Но Торганов никого не узнавал. И все же интересовался.

– А эта девочка?

– Да какая это девочка! Это Машка Мироненко. Она теперь официантка в одном шалмане, четыре раза замужем была. Это Иванов, но что с ним, не знаю – затихарился где-то. А это… как ее – отличницей была. Потом, говорят, мужа замочила и всю семью – ей расстрел дали.

Николай посмотрел на маленькое личико с печальными глазами и не вспомнил.

– А это кто? – удивился Валентин. – Узнать не могу. Так ведь это ты и есть! Ну, да – Торганов и есть: мой лучший друг, с которым мы два пузыря водки в универсаме увели…

Николай посмотрел на лицо мальчика и не узнал, хотя что-то смутно тревожное шевельнулось в нем.

– Послушай, Колька, – встрепенулся бывший одноклассник, – хочешь бизнес провернуть? У меня идея классная есть. Я же одно время шофером на станции «Скорой помощи» вкалывал. У меня там до сих пор дружбаны остались. А вчера я санитара встретил, так он мне сказал, что они три новые машины получили, а две старые будут списывать. Ты денег дай, мы «рафик» купим, перекрасим, а потом поставим его на линию, как маршрутное такси. Знаешь, сколько бабок огрести можно!

– Я подумаю, – пообещал Николай.

– Думай быстрее, – посоветовал Серегин, – а то другого инвестора найду. А пока дай еще сотню: я за пивом сбегаю.

Еще дважды бегали в магазин, а когда в очередной раз подошли к квартире Серегина, на площадку выглянула та самая соседка, которая разговаривала с Торгановым через дверь. Николай увидел ее и понял, что эта женщина живет здесь недавно. Прежние соседи были люди тихие.

– Ну, вот, – закричала она, – не успел вернуться, снова пьянку закатил!

Похоже, что все соседи приняли Николая за кого-то другого.

– Простите, – сказал он, – я сегодня уже уезжаю. Может, у вас есть номер телефона моего отца? Вдруг он вам оставил на всякий случай?

– А чего ты не спрашивал! Есть, конечно.

Она скрылась в квартире, закрыла за собой дверь, но вскоре появилась снова с клочком бумаги в руке.

– Вот, звони! Твоя бабушка телефон оставила, когда уезжала.

Он взглянул на листок и сунул его в карман.

День закончился удивительно быстро. Как он оказался на вокзале и в купе поезда, Николай не мог потом вспомнить. Сны в поезде ему обычно не снились. И все же, проваливаясь куда-то, уже находясь на пути к беспамятству, Коля вдруг с тревогой и тоской понял, что летит сейчас совсем не туда, куда стремился.

«Ну, хоть отца увижу, – подумал он, – помогу ему. Дам денег… Выпью с ним пива…»

В далекие советские времена Александр Михайлович Торганов пахал журналистскую ниву, работая корреспондентом в многотиражке Кораблестроительного института. Газета была двухполосной – всего один листок формата А3, «горчичник», на жаргоне журналистской братии. Газета выходила раз в неделю, работа была не пыльной, и платили за нее немного – сто двадцать рублей в месяц, из которых тринадцать процентов составлял подоходный налог и еще один – профсоюзный взнос. Так что в коммунистическую партию Александр Михайлович не вступал из соображений экономии семейного бюджета, чтобы не платить еще и партийные взносы. Жене он отдавал ровно девяносто рублей, оставляя себе четырнадцать с копейками на сигареты и пиво – этих денег Александру Михайловичу, по-видимому, хватало. Кружка пива в уличном ларьке стоила стоила двадцать две копейки, а пачка сигарет без фильтра «Аврора» – четырнадцать. На транспорт ему тратиться не приходилось: два месячных проездных билета полагались двум сотрудникам газеты по редакционной смете. На девяносто рублей невозможно, конечно, содержать семью из трех человек, один из которых к тому же – молодая красивая женщина. Слава богу, что у Ирины Витальевны была неплохая профессия – она работала гидом-переводчиком в городском бюро путешествий и экскурсий. Зарплата у нее была такая же, сто двадцать рэ, но иностранные туристы, которых она возила в экскурсионном автобусе по Ленинграду и пригородам, все же – не студенты Корабелки: в благодарность они оставляли красавице-гиду разные презенты в виде советской десятки, вложенной в набор сувенирных открыток, или коробочки с колготками. Открыток в доме накопилось много, да и пустых коробочек с изображенными на них полуобнаженными худыми красотками валялось по углам немало. Иногда к Ирине Витальевне обращались подружки с просьбой продать им импортные колготки, что мать Коли и делала с удовольствием за все те же десять рублей.

Иногда по вечерам, засыпая, маленький Коля слышал, как мать возмущается на кухне.

– Саша, – говорила она мужу, – ты бы хоть в КПСС вступил, взяли бы тебя в городскую газету, зарабатывал бы больше, а то я вкалываю как проклятая – всю семью на себе тащу.

Обычно эти разговоры начинались после того, как мать возвращалась из ресторана, куда ее регулярно приглашали довольные иностранные туристы.

– Я меньше двухсот пятидесяти домой не приношу, а то и поболе, – громко шептала за стеной Ирина Витальевна, – рискую своей свободой, принимая эти подачки, а тебе на все наплевать – хочешь, как Сергей, всю жизнь проходить в старом пиджаке с рваной подкладкой!

Сергей Довлатов был редактором газеты «За кадры верфям», в которой единственным корреспондентом являлся отец маленького Коли. Часто Довлатов заходил к ним домой с бутылкой водки, ставил ее на кухонный стол и распахивал полы клетчатого пиджака, демонстрируя жене своего подчиненного истертую подкладку:

– Вот так живут советские журналисты!

Ирина садилась с гостем и мужем за стол, выпивала пару рюмочек, морщась, а когда водка заканчивалась, ставила на стол бутылочку «Джонни Уокера» или «Белой лошади», которые ей иногда презентовали иностранцы. Ей было жалко виски, но Довлатов все же был начальником мужа.

Николай не помнил Довлатова – тот эмигрировал в Штаты, когда Коля был еще маленьким. Редактором вузовской газетенки стал другой человек, а когда он внезапно умер на собственной кухне, назначили Торганова-старшего. Зарплата увеличилась на тридцатку, но перебранки родителей продолжались. Отец, правда, не ругался, может быть, злился, но только отшучивался.

– В стране началась перестройка, – говорила мать, – не теряй времени, Саша, вступай в партию, подготовь какой-нибудь острый материал, тебя заметят и пригласят в городскую газету. Рублей двести будешь зарабатывать, карьеру сделаешь.

– Зачем мне городская карьера? – отвечал Александр Михайлович. – Зачем, когда международная светит? Мне Серега письмо прислал: предлагает стать зарубежным корреспондентом его газеты. Подождать только надо немного, а потом каждый месяц будет платить по двести долларов.

Двести долларов по черному курсу восьмидесятых – это восемьсот рублей. Но мать ждать не хотела. Сергей Довлатов и в самом деле учредил в Нью-Йорке русскоязычную газету «Новый американец». Газета его была таким же «горчичником», как и институтская многотиражка, но у нее дела шли намного лучше, чем у «За кадры верфям». Тираж «Нового американца» был наверняка не тысяча экземпляров, а гораздо больше – эмигранты из СССР потянулись в Нью-Йорк косяком, и многие по утрам покупали газету на единственно известном им языке.

Но Ирина Витальевна не могла больше ждать.

Глава вторая

Николай проснулся, услышал ритмичный стук, покачивание и несколько секунд не мог понять, где он. Потом открыл глаза и вспомнил, что едет в Москву. Он вышел в коридор вагона и постоял некоторое время, глядя на пролетающие за окном московские пригороды. Наконец набрал номер издателя. Тот отозвался мгновенно и сказал, что уже подъезжает к вокзалу. Опуская мобильник в карман, Николай нащупал в нем бумажку, достал. Посмотрел на номер телефона отца и сунул клочок обратно.

«Позвоню как-нибудь», – решил он.

Витальев встретил его возле дверей вагона. Издатель был одних лет с Николаем, может быть, чуть старше, но если учесть вчерашнюю пьянку, то разница в годах могла оказаться не в пользу Торганова.

Господин в дорогом сером костюме улыбался на перроне, держа в руках букет белых роз и наблюдая, как Торганов, багровея от усилий, с трудом выволакивает из вагона кожаный чемодан. Господин шагнул ему навстречу и представился:

– Григорий Михайлович Витальев – это я.

Он тут же хотел вручить Николаю букет, но вовремя одумался, представив, что ему в этом случае придется самому тащить писательскую ношу. Рядом тут же появился носильщик, и Витальев поставил чемодан на его тележку, после чего протянул букет Торганову.

Николай принял цветы, не стал благодарить, усмехнулся только:

– Белые розы? – И добавил с улыбкой: – Как невесте.

При этом старался дышать в сторону.

У стены вокзала издателя дожидался дорогой «Мерседес» с молчаливым водителем. У водителя на шее было три складки и одна золотая цепь. Торганов не поинтересовался, куда они направляются, а Витальев сообщал ему все новости. Главной была та, что книга Николая расходится хорошо: уже отгружено почти двести тысяч экземпляров, и заявки продолжают поступать из всех регионов страны и даже из Израиля. Теперь автору полагается еще какая-то часть гонорара, а потому в ближайшие дни на его счет будет перечислена определенная сумма. Кроме того, уже имеется договоренность о телевизионных и газетных интервью с обладателем «Оскара», а также об участии Николая в качестве почетного гостя в нескольких телевизионных ток-шоу.

– Вопросы, которые будут вам задавать, уже подготовлены и переданы мне, – предупредил издатель.

Потом он помялся немного, вздохнул и посмотрел на Торганова с некоторым сочувствием:

– Только они большей частью касаются не вашего творчества, а личной жизни.

– Я понимаю, – кивнул Николай.

Почему-то ему показалось, что вопросы эти издатель сам же и придумал. Или кто-нибудь из его подчиненных: если фирма Витальева крупная, то в ней наверняка есть служба, занимающаяся пиаром. Впрочем, это неважно – главное, что Витальев держит слово, и если он готов тратиться на телевизионные интервью, то рассчитывает на прибыль, а значит, книги Торганова будут издавать массовыми тиражами.

Витальев объяснил:

– Просто большинство наших читателей знают из прессы о вашей дружбе со Шварценеггером и…

– И Мишел Майлз, – опередил его Николай.

Издатель кивнул, а Торганов заметил, что шея водителя дрогнула. Наверное, от восхищения, что везет такую высокопоставленную персону. А может, от зависти.

– Эх, – восторженно выдохнул Витальев, – как же она мне нравилась! Я в детстве раз двадцать смотрел «Невесту мафии»!

Шея водителя побагровела. Вероятно, от напряжения – судя по всему, он смотрел старый фильм еще чаще, чем его босс.

– Смотрел и восхищался, – продолжал вспоминать Витальев, – какая женщина! А тот эпизод с бассейном!..

Машина затряслась и вильнула в сторону.

– Какая фигура! – воскликнул издатель. – А ноги! Фантастика! Самые длинные ноги в Голливуде!

– Ы-ым, – донеслось с водительского кресла.

Витальев покосился на шофера и шепнул Николаю:

– Когда вы, мистер Торганов, видели ее в последний раз?

– Вообще-то я думал, что мы станем говорить о литературе, – сказал Николай.

– Еще успеем, – замахал руками Витальев, – сегодня посетим баньку, чтобы прийти в себя. Там и поговорим, но сейчас, если не трудно, ответьте, когда вы видели ее в последний раз, она была все так же хороша?

– Я видел ее три дня назад: Мишел стала еще прекраснее.

– Ух, ты! – задохнулся издатель.

А «Мерседес», в котором они мчались неизвестно куда, заскрипел тормозами, его повело юзом, но все же водитель выровнял автомобиль и удачно проскочил перекресток на красный свет перед носом огромного туристического автобуса.

А ведь они действительно встретились перед его отъездом.

– Я в Нью-Йорке, – сказала Мишел, – очень хочу увидеться.

– Приезжай ко мне вечером, – ответил Николай и положил трубку.

Он смотрел на телефонный аппарат, стилизованный под старинный – начала двадцатого века, якобы изготовленный из слоновой кости, на самом деле из мутного пластика и бронзы. Сердце билось спокойно и ровно – так, словно он и не ждал ее все эти четыре месяца. Вспоминал – да, даже очень часто. Впрочем, и встреча была не нужна ему – зачем? Даже то, что произошло тогда после вечеринки на вручении «Оскаров», осталось в памяти, но не в сердце.

Мишел вошла в его квартирку стремительно, сняла темные очки, сдернула с головы платок, тряхнула волосами, рассыпавшимися по плечам, и только после этого обняла Николая.

– У нас мало времени, – шепнула она, – потом поговорим.

Но поговорить-то как раз не удалось. На все его расспросы относительно подготовки к съемкам фильма она отвечала: «Потом, потом!» или «Подожди немного».

Ушла Мишел, не дождавшись утра, когда Николай отправился на кухню, чтобы взять из холодильника бутылку шампанского. Решил прихватить гроздь винограда, нарезать сыр – он крошился, а Николай торопился. Услышал, как прозвучали в коридоре ее шаги, выглянул: Мишел уже стояла у входной двери.

– Прости, но у меня дела, – сказала она.

И помахала пальчиками. Выскочила из квартиры, а он не помчался за ней – не потому, что был голый, а потому, что понял – нет смысла.

Лифт уже пришел, а Ник стоял в дверях, прикрываясь кухонным полотенцем:

– Я поражаюсь, что у вас за гены? – усмехнулась Мишел.

– У кого? – не понял Торганов.

– У русских. Все знают, что у Спилберга предки из России, у Харрисона Форда русские корни. У Дастина Хоффмана вроде тоже. Хелен Миррон – та, что «Оскара» получила за роль королевы, из России оказалась. У нее до сих пор мама в Москве живет. Николсон как-то напился и наврал мне, что он русский и фамилия его Николаев. Почему все так этим гордятся?

– Потому что каждый русский немножко Бог.

– Глупо так считать, – сказала Мишел и покачала головой, перед тем как войти в лифт.

Торганов выпил шампанское один. А когда вернулся в спальню, то увидел на прикроватной тумбочке фотографию Мишел с аккуратной надписью: «Кажется, я начинаю тебя любить». Но кому это адресовано, непонятно. Фотографию с такими словами можно подарить кому угодно.

Глава третья

Витальев привез Торганова к высокому новому дому и сообщил, что Николай будет жить здесь на протяжении всего времени своего пребывания в России. Если квартирка понравится, разумеется. Торганов согласился сразу: ему было все равно, где жить, тем более что в Москве он не собирался задерживаться надолго. Мог бы и в гостиничном номере перебиться, но гостиницы утомляют обилием посторонних и не всегда приятных людей, постоянно встречающихся в унылых коридорах.

Квартира располагалась на пятнадцатом этаже, окна выходили на такие же высокие дома, между которыми просвечивали далекие холмы. Две комнаты: одна просторная гостиная – она же и кухня-столовая, со встроенной мебелью, а вторая оказалась спальней с широкой кроватью и портретами Достоевского и Тургенева на стенах. Квартиру, судя по всему, подготовили специально для приема Николая. Мебель оказалась новой и недешевой, шторы на окнах повесили явно накануне – они сохраняли еще складки от долгого хранения в фабричной упаковке. Холодильник был забит продуктами, бутылками с немецким пивом и русской водкой.

А Витальев достал из своего портфеля еще и бутылку «Хеннесси».

– Может, по рюмочке за встречу? – предложил он.

– Спасибо, но я уже вчера выпил за встречу с бывшими одноклассниками.

Издатель внимательно посмотрел в лицо Торганова и настаивать не стал.

– О’кей, – сказал он, – тогда располагайтесь. Сегодня пятница – все равно до понедельника никакой работы у нас не будет. Если захотите посетить музей или в Большой театр сходить, позвоните мне – я все устрою. А если будет время, посмотрите текст с вопросами вашего газетного интервью: я его оставил на столе.

Издатель, попрощавшись, ушел. А бутылка «Хеннесси» так и осталась стоять на столе.

Время приближалось к полудню, Торганов чувствовал себя опустошенным. Сил не было никаких. Поначалу Николай решил, что накануне слишком много выпил, но потом догадался, что сказывается разница во времени: в Штатах сейчас только четыре утра. Лучше всего было бы прилечь и поспать, но и на это не было сил. Торганов взял листы с вопросами, чтобы ответить на них, и удивился: кто-то уже это сделал за него.

«Вопрос: Вы, гражданин России, по семейным обстоятельствам оказавшийся в Соединенных Штатах, стали известным писателем. Вас знают и любят во всем мире, вашими книгами зачитываются самые широкие слои населения. Как вам удалось сохранить не только ясность мысли, но и такую чистоту русского языка?»

Насчет ясности мысли тот, кто придумал вопрос, явно перегнул. Сейчас Николаю ничего не лезло в голову, да и сама голова осталась где-то далеко, а потому содержание подготовленного ответа показалось непонятным и странным.

«Ответ: Я никогда не порывал связи со своей родиной. Здесь у меня остались близкие мне люди: родственники и друзья. Проживая за границей, я думаю и пишу по-русски. Но так уж получилось, что на мои первые публикации обратили внимание литераторы русского зарубежья: Сергей Довлатов, Иосиф Бродский, Василий Аксенов…»

Явная чушь! Торганов подумал и вычеркнул «Василий Аксенов». Потом хотел вычеркнуть и Бродского – уже нацелился ручкой, но не стал этого делать. Бродского он однажды видел: был на его лекции.

«Вопрос: Сейчас среди ваших друзей такие известные деятели киноискусства, как Арнольд Шварценеггер, Стивен Спилберг, Мишел Майлз…Что дает вам общение с ними?»

Николай отложил листы с текстом интервью в сторону: не хотелось ни читать, ни править ответы. Мобильный телефон лежал на столе, а листок с номером отца в кармане, и Торганов решил позвонить. Он дважды набирал номер и дважды сбрасывал его, не зная, что станет говорить.

И все же позвонил.

– Привет! Как хорошо, что ты не забыл меня, – обрадовался Александр Михайлович после того, как Николай назвал себя, – а то я уж начал думать, что ты стесняешься своего русского отца. Кстати, откуда ты знаешь этот номер? И где ты?

– Соседка твоя бывшая дала. Я сейчас в Москве.

– Надолго приехал?

– Пока не знаю.

– Где думаешь остановиться? Поживи у меня: особого комфорта не обещаю, но все же это лучше, чем в гостинице.

Николай объяснил, что ему предоставили квартиру, где он рассчитывает не только пожить какое-то время, но и поработать в спокойной обстановке. Александр Михайлович не обиделся, спросил только адрес, но Николай не знал ни названия улицы, ни номера дома. Увидеть отца захотелось очень сильно. Вспомнилась вдруг мать, отговаривавшая его от встречи: она постоянно напоминала о том, что отец наверняка будет просить денег. Понятно, конечно, это всего лишь неуклюжая попытка оправдать свою неприязнь к бывшему мужу, и все-таки… Николай опустил глаза и увидел лист с интервью.

«Вопрос: Вы родились в обычной советской семье. Ваш отец, как стало известно нашей редакции, был журналистом, а теперь он………………..

Как относится он к вашей нынешней популярности?»

Точки означали, что Николай сам должен вписать то, кем стал его отец, наверняка прозябающий в безвестности и нищете. От этого стало вдруг горько на душе. Дурацкий вопрос: как он относится?

– Давай увидимся прямо сегодня! – предложил Александр Михайлович. – Я, правда, сейчас на работе, но через пару часов отправлюсь на рыбалку. Если ты не возражаешь, посидели бы с удочками, как когда-то.

– Можно, – согласился Николай.

– Тогда узнай свой адрес, перезвони мне, я заеду.

Ровно через два часа Николай спустился вниз, вышел на крыльцо дома и огляделся. Почему-то казалось, что отец приедет или на стареньком «Москвиче», или на ржавых «Жигулях». Когда они жили в Ленинграде, отец не мог купить и такую, даже самую старую машину, но теперь его благосостояние, вероятно, возросло, раз он мотается на рыбалку на собственном автомобиле.

У крыльца был припаркован только представительский «Ауди-8» – других машин не оказалось. Николай знал, что отец вот-вот подъедет, ожидал встречи с ним и волновался. Но долго ждать не пришлось. Из «Ауди» вышел немолодой мужчина в джинсовом костюме и помахал Николаю рукой. Это был его отец. Он стоял и улыбался, не делая навстречу и шага. Отец был не молод, но далеко еще не стар, он остался почти таким же, каким помнил его Николай. Только поседел. Они обнялись, и Александр Михайлович, целуя сына, спросил:

– Как мама поживает?

– Молодеет с каждым годом, – ответил Коля.

Они сели в машину, и водитель, не дожидаясь команды, тронул с места.

– Твой автомобиль? – удивился Николай.

– Служебный.

– А кем ты работаешь?

– Спичрайтером, – ответил Александр Михайлович и, не объясняя ничего, стал расспрашивать сына о его жизни.

Они неслись по Москве, Николай говорил о том, что с ним произошло в последние годы: о неудачном браке с Джозефиной, о том, как начал писать, как поступило неожиданное предложение от известной продюсерской фирмы…

– Кстати, твои сто долларов, что ты мне послал тогда, – вспомнил отец, – пришли как нельзя вовремя. Газету закрыли, я сидел без работы, жена тоже, младшая дочка только родилась, жрать было нечего. Я толкался на рынке у метро, помогая ларечникам разгружать товар – по специальности устроиться было невозможно, и вообще в стране царила страшная безработица, да и работающим по нескольку месяцев не выплачивали зарплату. Сто долларов тогда были огромные деньги: мы на них почти три месяца жили. А потом мне повезло: позвонил знакомый и предложил работать у него.

– Спичрайтером?

– Тогда еще нет. Это потом, когда его в Москву перевели, он и меня взял с собой. Сейчас на жизнь не жалуюсь, а тобой горжусь. Жена смотрела трансляцию вручения «Оскара», и вдруг: «Саша, Саша! Быстрее беги сюда. Твоего сына показывают!»

– У тебя дочь? – вспомнил Николай. – Я о ней ничего не знаю.

– Две дочери, – улыбнулся Александр Михайлович, и Коля вспомнил слова питерской соседки. – Одна через год школу заканчивает, другой четырнадцать осенью будет. А я не говорил с тобой о них, потому что не знал, как ты к этому отнесешься. Вдруг расстроишься? И потом, Ирина была против нашего общения даже по телефону.

– С чего вдруг? – не понял Николай. – Наоборот, я даже рад, что у меня гораздо больше близких людей, чем я мог себе представить.

Машина свернула с оживленной трассы, некоторое время неслась мимо какого-то парка. Деревья росли рядом с дорогой, и Николаю показалось, что вскоре они прибудут на место – на берег реки или озера. Но вместо этого они въехали в ворота с полосатым шлагбаумом, миновали пару невысоких строений и оказались на открытом поле, где стояло несколько вертолетов.

– Ну, вот, – произнес Александр Михайлович, выходя из автомобиля, – теперь пару часов лета – и мы на месте.

– А где хоть придется рыбу ловить? – поинтересовался Николай.

– На Белом озере. Там прекрасная база, да и сам городок Белозерск – древний, на триста лет старше Москвы. Его посмотрим, а перед вечерней зорькой на катере выйдем на озеро и в тишине посидим.

Вдвоем они подошли к вертолету, и, залезая внутрь, Николай спросил отца:

– Так у кого ты спичрайтером трудишься?

– У президента, – негромко ответил Александр Михайлович.

– Президента чего?

– России, – улыбнулся отец и подмигнул Николаю.

Глава четвертая

Не было и пяти часов дня, когда вертолет доставил их на место. Перед тем как опуститься на небольшой площадке, они облетели город, но сверху Николай не увидел ничего примечательного, разве что несколько древних церквушек. Зато отец восхищался: «Какая красота! Какая красота! Ты посмотри только!»

Коля смотрел, но восторга не ощущал. Зато огромное озеро привлекло его внимание: сверху оно, словно оправдывая свое название, действительно казалось совсем светлым, почти белым.

Когда вышли из вертолета и направились к небольшим бревенчатым коттеджам, навстречу им из одного домика вышел высокий крупный мужчина с лысиной на полголовы.

Поравнявшись с Торгановыми, он протянул руку отцу:

– Приветствую вас, Александр Михайлович. Располагайтесь, отдыхайте. А мне вот не доведется сегодня щучьими котлетками себя побаловать. Не успел прилететь, как опять в Москву вызывают.

– Тогда через неделю встретимся, – произнес Торганов-старший.

– Через неделю у дочери день рождения. Круглая дата – двадцать пять лет: не бросать же ребенка в такой день.

Мужчина посмотрел внимательно на Николая и обернулся к Александру Михайловичу:

– А это, случайно, не ваш сынок?

– Он самый, – кивнул Торганов, – и не случайно, между прочим.

– Как же, как же! – обрадовался лысый. – Гордость нашей литературы! Как мы тут все радовались! Это же не Олимпийские игры, а покруче! Олимпийских чемпионов у нас пруд пруди, а оскароносцев только четверо: Бондарчук, Меньшов, Михалков и вот теперь Николай Торганов.

– Но они-то получили свои награды за советские или российские фильмы, – скромно напомнил Коля, – а я – за американский.

– Да, какая разница! – продолжал радоваться лысый. – Вы-то русский человек, значит, и награда наша – российская. И это, между прочим, еще не все.

Он зачем-то погрозил Коле пальцем, словно хотел пожурить его за какой-то проступок.

– Это еще не все, – повторил лысый. – Насчет вас есть кое-какие соображения. Но об этом потом. А пока…

Патриотически настроенный знакомый отца еще раз внимательно окинул Николая взглядом с ног до головы.

– Послушайте, Николай Александрович, приглашаю вас на день рождения моей дочери Алисы. Там мы поговорим в более приватной обстановке. Может быть, к тому времени мне удастся кое-что решить и предложить вам нечто, наверное, не столь значительное, как «Оскар», но все же.

– Не знаю, – пожал плечами Коля, – будет ли время.

– Времени у вас будет предостаточно, если я захочу, – совершенно серьезно сказал лысый, – а неделя – это вообще не срок: пролетит, не заметите. Но сейчас простите: я должен мчаться на том самом ветрокрылом аппарате, который доставил вас сюда.

Он пожал руку отцу и Коле, после чего поспешил на вертолетную площадку.

– Кто это? – спросил Николай.

– Пал Палыч Шабанов, – объяснил Александр Михайлович, – или просто «ППШ» – крупный чиновник в администрации президента. Влиятельный человек во многих сферах.

В озеро вышли на катере, в полукилометре от берега встали на якорь и расположились на корме с удочками. Поначалу отец пытался забрасывать спиннинг, но безуспешно.

– Рановато еще, – объяснил свою неудачу Александр Михайлович, – щука здесь хорошо на блесну берет только в августе.

Особенного клева не было: за полтора часа на двоих вытащили полтора десятка не очень крупных подлещиков. Но Николая это ничуть не расстроило. Он смотрел по сторонам: на озеро, на поросшие лесом холмы на берегу, на розовое солнце, скатывающееся в озерную гладь. Заметил на горизонте узкую полоску мыса, которая заканчивалась возле какого-то сооружения, поднимающегося прямо из воды, и показал на него отцу:

– А там что?

– Монастырь. То есть когда-то был монастырь, а теперь колония для пожизненно осужденных. В этом заведении сидят самые злостные преступники, которым смертную казнь заменили пожизненным заключением: серийные убийцы, маньяки, террористы… Шансов на помилование или сокращение срока у них никаких.

– И мужчины, и женщины? – поинтересовался Николай.

– Это исключительно мужская колония, в народе ее называют «Черный дельфин». Но неподалеку есть и женская – «Серый лебедь». Большинство здешних заключенных не выдерживают условий содержания, пишут прошения, чтобы приговор о смертной казни привели в исполнение. Им, разумеется, даже не отвечают. А заключенные ждут смерти, ждут… Многие сводят счеты с жизнью прямо в камере.

– Лучше об этом не думать, – поморщился Николай.

– Лучше не знать, – поправил отец.

Клев начался, как только солнце опустилось в озеро где-то за бывшим монастырем. Очень быстро надергали из воды не только подлещиков, но и судаков, и сигов, и крупных окуней. Александр Михайлович, воодушевившись, снова и снова забрасывал спиннинг и уже подцепил на блесну пару двухкилограммовых щук.

– Пожалуй, достаточно, – сказал он.

Николай обернулся, чтобы посмотреть на умирающий вечер. Сумрак скрыл границу между водой и небом, но уже светила луна, направив к лодке узкую серебряную дорожку. Прямо по этой полоске плыл лебедь. В лунном сиянии он казался серым. Не доплыв до лодки, лебедь свернул в сумрак и вскоре исчез из вида.

Заработал мотор. Отец направил катер к берегу, а Николай продолжал всматриваться в темноту, надеясь разглядеть пропавшую во мраке птицу. К пирсу причаливали уже в кромешной темноте, и если бы не фонарь, то пришвартоваться было бы проблематично.

Выйдя на пирс из катера и вытаскивая ведро с уловом, отец вдруг продолжил недавний разговор:

– В стране сейчас около миллиона человек находятся в заключении, многим преступникам суды определяют условный срок, потому что и тюрьмы, и колонии переполнены. Вполне вероятно, что есть и невинно осужденные, они страдают ни за что. Но о тех, кто там… – Александр Михайлович мотнул головой в сторону темного горизонта: —…и в самом деле лучше не вспоминать. Нет на свете этих людей. Да они и не были людьми, когда совершали свои преступления.

Они подошли к своему коттеджу, возле которого располагалась увитая плющом беседка. За ее окнами горел свет, виден был сервированный стол и спинки мягких кресел.

– Нас дожидаются, – шепнул Александр Михайлович сыну.

Николай повертел головой, но никого вокруг не было видно.

– Сейчас мы с тобой баньку посетим, – сказал отец, – попаримся немного, через часок выйдем, а тут нам шашлычки из осетра приготовят, котлетки щучьи подадут, салатики, грибочки соленые. То-то Пал Палыч жалел, что остаться не может.

Через час с небольшим они сидели в беседке, и все, о чем говорил Александр Михайлович, стояло на столе. Присутствовали еще двое чиновников из какого-то министерства. Один из них был с женой. Сорокалетняя дама в шифоновом платье с глубоким вырезом, открывающим круглую силиконовую грудь, во все глаза смотрела на молодого оскароносца, а когда муж, теряя бдительность, отворачивался, беззвучно вздыхала и облизывала сочные губы. Мужчины пили водку, закусывали хрустящими белыми груздями и тающими во рту щучьими котлетками, говорили о каких-то делах, более похожих на развлечения, вспоминали общих знакомых, но не сплетничали. Даме было немного грустно, ей ничего не оставалось, как пить итальянское белое вино и незаметно под столом прижиматься бедром к ноге Николая Торганова.

Спать легли поздней ночью. Торганов-старший, уже лежа в постели, погасил ночник у своей кровати, пожелал сыну спокойной ночи. И почти сразу сказал:

– Что ни происходит, все – к лучшему. Ничего бы этого не было: ни этой ночи, ни рыбалки… Вполне возможно, что и слава прошла бы мимо тебя, Коля, если б не тот злополучный отдых в Юрмале.

Глава пятая

На следующий день сразу после завтрака отец уселся за рабочий стол в кабинете коттеджа, сказав, что приехал сюда не только ради рыбалки, но и для работы.

– Сейчас идет подготовка к очередному ежегодному посланию президента, – сообщил он, – ничего нельзя упустить.

Николай посидел в беседке, а потом, обнаружив в холодильнике холодное пиво, достал две бутылочки и отправился с ними на пляж, где уже находилась вчерашняя дама. Она развалилась в шезлонге и дремала, подставив солнцу подбородок. Рядом стоял еще один шезлонг – пустой, если не считать оставленного на нем номера «Спорт-экспресса»: как видно, министерский чиновник недавно куда-то скрылся. У чиновников всегда появляются дела, стоит только их женам вздремнуть.

– Ах! – воскликнула робкая жена трудолюбивого слуги народа, когда открыла глаза и увидела в трех шагах от себя Николая. – Вы так неожиданно подошли, что я…

Ничего путного ей на ум не пришло, и потому дама просто решила покраснеть от смущения:

– Разве можно так пугать женщин?

– А как надо пугать? – поинтересовался Николай. – Научите!

– Ну, вы прямо…

Дама опять не смогла подыскать подходящих слов, а потому принялась взволнованно дышать, поддерживая при этом бретельки слишком маленького для ее бюста бикини.

– Хороший на вас купальничек, – сказал Николай и начал стягивать с себя джинсы.

Дама смотрела на него с волнением и плохо скрываемым интересом.

– Я его в прошлом году в Милане купила, – сообщила она скороговоркой. – А вообще мы с мужем в Портофино отдыхали. Хорошее местечко!

Произнеся это, она улыбнулась, потому что Николай стоял уже перед ней в одних плавках. То, что ожидала увидеть дама, превзошло все ее ожидания.

– Теперь я готова поверить, что вы дружите со Шварценеггером.

– А разве были какие-то сомнения? – бросил через плечо Николай, направляясь к воде.

– Нет, но…

Она замолчала, а потом вскрикнула испуганно:

– Ой, а вы что, купаться надумали? Вода же холодная, ногу может свести, а спасателей здесь нет.

– А разве вы не поспешите мне на помощь?

– Конечно, я брошусь к вам, – заверила дама, – только я плаваю плохо, мы можем вместе утонуть.

– Зато какое наслаждение утонуть в ваших объятьях!

Торганов зашел в озеро. Вода оказалась не такой уж холодной. Дно оказалось песчаным, и было мелко, пришлось пройти пару десятков шагов, и, только погрузившись по пояс, Николай бросился в воду и поплыл. Удалившись от берега на приличное расстояние, он перевернулся на спину и стал смотреть на облака, пробегавшие по небу. Он уже отвык от спокойной воды, и подобное купание казалось ему странным: не надо вбегать в накатывающие на берег волны, бороться с океаном, стараясь подальше отплыть от пляжа, чтобы потом, ловя двухметровый вал, нестись к берегу на его гребне, то взлетая, то вновь опускаясь. А здесь безмятежно и тихо, ничто не волнует душу, можно даже говорить глупости малознакомой женщине. Зачем он тут? Николай подумал об этом и удивился, что случайная мысль, залетевшая в голову, привела его сюда с целью, неизвестной ему самому. Россия, полузабытая и неузнаваемая им страна, качала его на поверхности озера, накрывая близкими облаками.

Чиновничья жена дожидалась у кромки воды. Несмотря на свою гипертрофированную грудь, она была стройна и знала об этом.

– Вам дважды звонили по мобильному, – сообщила дама, глядя с улыбкой на торс Николая.

Она все еще не теряла надежды. Два шезлонга стояли в непосредственной близости друг от друга.

Торганов проверил непринятые вызовы: один раз звонила из Нью-Йорка мать, а второй звонок был от издателя.

Сначала он набрал номер матери.

– Почему ты не сообщил, как долетел? – начала возмущаться Ирина Витальевна. – Ты уже третий день в России, а от тебя ни слуху, ни духу.

– Я в Москве, вернее, в Белозерске, – объяснил Николай, – отец пригласил меня на рыбалку. У меня все в порядке и у него, судя по всему, тоже.

– Будь осторожен.

– Он ни о чем просить не собирается.

– Все равно: будь осторожен с его знакомыми. Особенно с женщинами.

Разговор шел на английском, и чиновничья жена, хоть и делала вид, что внимательно вглядывается в легкую рябь на поверхности озера, старательно напрягала слух.

– Я как раз общаюсь с одной симпатичной дамой.

Говоря это, Торганов посмотрел на профиль соседки и увидел, как у нее дрогнули уголки губ – понимает, значит.

Затем Николай связался с Витальевым и разговаривал с ним уже на русском.

Разговор с издателем был недолгим. Григорий Михайлович предупредил, что на следующей неделе предстоит запись телевизионного интервью, а также участие в какой-то популярной программе, где разыгрываются три миллиона рублей.

В ответ Николай доложил Витальеву, что с текстом газетного интервью ознакомился и согласен, в принципе, со всеми своими ответами, только, упоминая об отце, следует сказать, что он сделал определенную административную карьеру.

– О’кей, – согласился издатель, – мы еще обсудим это. А на следующий уик-энд ничего не планируйте: мы с вами приглашены на частную вечеринку. Вернее, приглашение прислали мне, но оно рассчитано на две персоны. Очень солидный дом, хозяин – влиятельный человек: у его дочери день рождения. Вот я и подумал: моя жена устала от всех этих гламурных тусовок, а на вечеринке будет много интересных людей…

– Если вы имеете в виду двадцатипятилетие дочери Шабанова, – перебил издателя Николай, – то возьмите с собой жену – зачем ей скучать в одиночестве! А я там и так буду: Пал Палыч меня уже пригласил.

– Вы серьезно, что ли? – удивился Витальев. – Не успели в Москве появиться, а уже завели такие знакомства!

Издатель решил больше не мучить Николая разговорами и попрощался.

– А вы Алису прежде не видели? – обратилась к Торганову слышавшая весь разговор чиновничья жена.

– Никогда. А что, она настолько страшна, что мне следует отказаться от предложения?

Дама дернула плечом, бретелька соскочила.

– Почему же, как раз наоборот. Алиса весьма симпатична, к тому же популярна среди молодежи. Она – ведущая программ на «МузТВ». Так что на вечеринке у нее будет большое количество эстрадных звезд. И вообще эта тусовка рассчитана исключительно на молодежь, а так бы мы с мужем тоже там были.

– Жаль, что вас не будет, – притворно опечалился Николай, – хоть одно приятное лицо увидел бы. А вам когда двадцать пять исполнится?

Дама внезапно пунцово покраснела: наконец до нее дошло – писатель издевается. И все же она нашла силы спокойно и достойно ответить:

– Уже никогда. Я старше Алисы Шабановой, хотя до возраста Мишел Майлз мне далековато.

В очередной раз Николай убедился, что в России о нем известно все.

А чиновничья жена, оказавшаяся не такой уж тупой, попыталась уколоть его еще раз:

– Кстати, почему вы прилетели один? Не смогли упросить свою подругу посетить Россию вместе с вами?

– Она провожала меня в аэропорту. Очень хотела полететь, но я отговорил: сейчас Стивен Спилберг снимает фильм по моему сценарию, где у Мишел главная роль. Даже день отсутствия на съемочной площадке грозит гигантскими неустойками. А расставаться тяжело даже на время: Мишел плакала, просила меня остерегаться русских женщин. Она, кстати, только что звонила, и вы могли слышать нашу беседу.

– Я не прислушиваюсь к чужим разговорам, – покачала головой дама и снова покраснела.

Но тут затренькал ее собственный мобильник. Дама проверила номер телефона абонента и поднесла трубку к уху.

– Я на пляже… Хорошо, хорошо… Постараюсь не скучать. Завтра вечером прилечу. Бай!

Отключив сотовый, она посмотрела на Николая и улыбнулась.

– Это мой муж звонил. Сказал, что его вызвали в Москву. Кстати, и ваш отец с ним летит. Оставляют нас тут одних.

Торганов не поверил: отец наверняка предупредил бы, что собирается его покинуть. Видимо, дама что-то напутала. И тут раздался звонок от Александра Михайловича.

– Мне на московскую квартиру с курьером прислали новые материалы, необходимые для доклада. Так что я срочно вылетаю домой. А ты уж отдохни без меня.

– Ну, и что мы будем делать? – спросила чиновничья жена.

Тут Николай вспомнил о принесенных им на пляж бутылочках пива, открыл одну и протянул даме.

– Пить пиво. А там – посмотрим.

Вечер они провели в беседке возле коттеджа, в котором теперь обитал один Торганов. Пили водку и закусывали шашлыком по-карски, вареной осетриной, пирожками с белыми грибами и блинами с черной икрой. Дама намазывала икру на блин и, смеясь, угощала Николая из рук. Слегка захмелев, она стала веселой и разговорчивой. Коля опьянел быстро. Он откусывал от блинов, которые держала в руке дама, доходил до ее пальцев, и последний кусочек она нежно подталкивала к его рту ладошкой. Потом смахивала икринки с его губ и облизывала свои пальчики, делая это страстно и с явным удовольствием…

Утром они вместе приняли душ, потом вернулись в постель и провалялись до обеда.

Днем Светлана была такой же неутомимой, как и ночью.

А муж ее оказался одним из заместителей министра юстиции.

Домой возвращались вместе. В последний раз Николай посмотрел на озеро, думая, что никогда сюда не вернется. Потом внизу промелькнул старый монастырь, в котором размещалась теперь колония для преступников. Николай точно не знал, что это – «Черный дельфин» или «Серый лебедь», и все равно содрогнулся, когда разглядел маленький внутренний дворик, прикрытый сверху ржавой решеткой.

Расставаясь со Светланой, Торганов поинтересовался, есть ли у нее дети.

– Сын. Ему восемнадцать. Только что закончил первый курс и с друзьями махнул на Сейшелы. Впервые отдыхает без нас. Он всерьез увлекся дайвингом и виндсерфингом. А я теперь волнуюсь.

Глава шестая

Николай сидел за празднично накрытым столом в квартире отца, ловя на себе взгляды сестер. Старшая исподтишка на него посматривала, а младшая без смущения разглядывала в упор невесть откуда взявшегося брата. Николай был немного растерян, так как новая жена отца казалась совсем молодой, по крайней мере, выглядела моложе жены заместителя министра юстиции, с которой Коля расстался накануне.

– Марусе было восемнадцать, когда мы познакомились, – сказал отец. – Оля была студенткой Корабелки. Ректорат поручил мне сделать маленькую заметку о девушке, победившей в конкурсе студенческих проектов. А я увидел ее и влюбился моментально. Думал, шансов никаких, ведь я вдвое старше. Но так хотелось видеть Марусю, что я нашел предлог для встречи: якобы готовлю очерк для городской молодежной газеты. Кстати, очерк потом был опубликован. Мы увиделись, она рассказала о себе: живет в общежитии, родители погибли, из родственников только старенькая бабушка. Неделю мы встречались будто бы для работы над очерком. А потом я взял да и признался ей в любви.

Николай посмотрел на жену отца, и та улыбнулась ему.

– На самом деле я призналась первой, – сказала она, – просто увидела, что Саша боится это сделать. Мы поженились почти сразу, а потом Наташка родилась. А через два года и Маша.

Но младшей сестре менее всего хотелось слушать разговоры о себе.

– А вы действительно дружите со Спилбергом?

– Во-первых, не «вы», а ты, – поправил ее Николай, – а во-вторых, не дружу, а сотрудничаю.

– А с Мишел Майлз тоже сотрудничаешь? – спросила девочка.

Николаю пришлось делать удивленные глаза, но жена отца объяснила:

– Машка собирает всю информацию о тебе: у нее есть специальная папка с вырезками из журналов и газет.

– С миссис Майлз я дружу, – кивнул Николай, – хотя видимся мы не часто. Она, кстати, меня перепутала с Иваном Сергеевичем Тургеневым, сказала, что читала мой роман «Вешние воды». А я наврал, что это мой двоюродный дедушка.

– Не очень-то и наврал, – весело улыбаясь, произнес Александр Михайлович, – род Торгановых – древний. Хан Торган в четырнадцатом веке пришел на службу к Великому князю московскому вместе с другими татарскими родами, отказавшимися принимать ислам. Так на Руси появились Юсуповы, Салтыковы, Самойловы, Измайловы и другие известные семьи. Врал, наверное. А потом один из нашего рода, Яков Торганов, пошел в шуты к царю Алексею Михайловичу. Должность шута была тогда не такой уж презренной и унизительной, хотя Якову приходилось кудахтать под столом и подавать царю якобы снесенные им яйца. Зато сделался богатым человеком. Но уже тогда Яков исправил фамилию на Тургенев. А мы так и остались гордыми нищими Торгановыми.

Постепенно Николай освоился в отцовской квартире и даже удивился, что чувствует себя как дома. Хотя почему и нет? Он и в самом деле сидит в кругу близких родственников: отец, сестры – разве есть более родные люди? Только вот язык не поворачивается назвать жену отца Марусей.

Младшая сестра включила телевизор на музыкальном канале, появилась ведущая программы – красивая девушка с мелированными волосами. Что-то неуловимо знакомое было в ее лице, Николаю показалось даже, что он видел эту девушку прежде. Непроизвольно махнул головой, сбрасывая наваждение: не мог он ее знать.

– Это Алиса Шабанова, – объяснила Маша, – моя любимая. Правда, она очень похожа на Скарлетт Йохансон?

– Действительно, – согласился Николай, – есть что-то общее.

Он смотрел на девушку, с которой должен был познакомиться через пять дней. Теперь ему казалось, что он знает ее и ждет не знакомства, а очередной встречи.

Пал Палыч прислал за Николаем автомобиль с мигалкой на крыше.

Опускаясь на кожаный диван, Коля обратился к водителю:

– Далеко ехать?

– На Рублевку. Но вы не переживайте – у нас спецномера и спецсигналы. Через час будем на месте.

Водитель оказался прав: ровно через час машина подкатила к высокой кирпичной стене, вдоль которой уже стояли припаркованные дорогие автомобили, и остановилась перед металлическими воротами. Из будки охраны появился плечистый молодчик с мобильной рацией в руке. Он подошел к машине, водитель опустил стекло, охранник внимательно оглядел Николая.

– Торганов, – представился тот.

Молодой человек поднес рацию ко рту и произнес негромко:

– Торганов. Один.

– Есть такой, – сквозь хрип эфира отозвался мужской голос.

Ворота начали разъезжаться, а охранник, наклонившись к открытому окошку, сказал Николаю:

– Простите, но таковы правила.

Дом Шабанова находился метрах в пятидесяти от ворот, к нему вела широкая, выложенная гранитной плиткой дорога, вдоль которой росли невысокие кедры и стояли фонари на тонких чугунных столбах. Несмотря на бледные сумерки летнего вечера, фонари сияли ослепительным светом. На площадке перед домом стояли накрытые столики, неподалеку от которых была сооружена небольшая эстрада, где вовсю старались скрипачи.

Автомобиль остановился возле большого плавательного бассейна с подсвеченным дном, Николай открыл дверцу и сразу услышал мелодию, которую исполняли музыканты. Это была тема из фильма «Тихий ангел». Но еще больше удивился Торганов, когда увидел, что вдоль бассейна растут трехметровые пальмы. Гостей было пока немного – не более двадцати человек; приглашенные стояли небольшими группами и беседовали. Между ними сновали официанты, разнося на подносах напитки.

Подойдя ближе к дому, Николай заметил Шабанова, который помахал ему рукой. Рядом с Пал Палычем стояла его дочь. На ней было обтягивающее шелковое платье и короткий белый пиджачок, скроенный как смокинг. Отправляясь на вечеринку и зная, что на ней будут присутствовать люди известные и, стало быть, состоятельные, Николай тоже решил надеть смокинг. И тоже белого цвета. Но, выйдя из автомобиля и увидев гостей, расстроился: среди гостей не было мужчин в смокингах или хотя бы в костюмах – только рубашки или майки с рисунками и блестками. Зато хозяйка вечера была одета так, словно ждала именно его, зная заранее, во что будет одет обладатель «Оскара».

Он подошел к Алисе, удивляясь ее сходству со Скарлетт Йохансон. Пал Палыч протянул ему руку для приветствия и сказал дочери:

– Вот, Алиса, тот самый Ник Торганофф, книгой которого ты зачитываешься.

Девушка улыбнулась ослепительно, а Николай изобразил растерянность:

– Значит, у вас уже есть американское издание «Тихого ангела»? А я-то принес вам в подарок именно его.

Коля достал из кармана книжицу и протянул имениннице. Алиса раскрыла ее и, прочитав надпись на титуле, улыбнулась.

– Ну-ка, ну-ка, – наклонился к дочери Пал Палыч, – что наша знаменитость написала для тебя?

– Это на английском, папа. «Алисе от автора, который готов подарить ей страну чудес, а не какую-то дурацкую книжку».

Николай достал из другого кармана плоскую коробочку, открыл ее и протянул.

– Не зная вашего вкуса, я решил довериться своему.

– Какая прелесть! – восхитилась Алиса.

Достала из коробочки браслет из белого золота с бирюзой и тут же нацепила его на запястье.

– Я бы сама выбрала для себя именно такой. К тому же он очень походит к моему пиджаку.

– И к глазам, – добавил Пал Палыч.

Посчитав, что его миссия выполнена, Торганов решил отойти в сторону, но именинница остановила его:

– Куда же вы? Постойте рядом. Мне очень хочется побеседовать с вами.

Она смотрела в лицо Николая серьезно и внимательно.

– Может быть, перейдем на «ты»? – предложила Алиса.

– С удовольствием, – согласился Торганов, – мне тоже так проще.

Алиса махнула рукой, подзывая официанта.

А Коле объяснила:

– Мы должны выпить на брудершафт, чтобы соблюсти русский обычай.

Тут же подошел официант с подносом. Николай взял оба бокала, один передал Алисе, и они выпили шампанское одновременно, вернули бокалы на поднос, после чего Алиса положила свою руку Торганову на плечо, ладонью погладила его шею и подставила губы. Коля хотел лишь коснуться ее губ, может быть, чмокнуть быстро, но девушка ждала иного. Она решила продлить поцелуй насколько возможно, не смущаясь, что рядом стоит ее отец и гости пялятся на них во все глаза. Она впилась в рот Николая полными губами и сжала их так сильно, что он почувствовал, как кончик ее языка касается его зубов. Алиса уже двумя руками обнимала его шею и прижималась к нему всем телом. Поцелуй длился не менее минуты. Наконец Алиса отстранилась и взглянула на Колю влажными глазами:

– Ты не обиделся за мою откровенность?

– На тебя невозможно обижаться, – ответил Николай.

И поправил лацкан ее пиджачка.

Смокинг Алисы оказался сшит из тонкой крокодиловой кожи, только лацканы были шелковые.

Гости продолжали прибывать. Они поздравляли Алису, дарили ей подарки, а потом здоровались с Пал Палычем и с Торгановым, нисколько не удивляясь тому, что он стоит рядом с именинницей. Очень скоро подошел Витальев с женой. Вдвоем они притащили связку фолиантов в кожаных обложках с золотым тиснением.

– Алиса Павловна, позвольте вручить вам образцы новой продукции моего предприятия. Это подарочные издания, которые отныне будут вручаться высоким гостям, посещающим нашу страну.

Алиса махнула рукой, откуда-то из сумерек вырисовался охранник, который взял тяжелые книги и растворился во тьме.

– Зная, что среди ваших гостей будет многоуважаемый Николай Александрович, я принес и его книгу.

Витальев протянул имениннице русское издание «Тихого ангела», Алиса подмигнула Николаю и передала ему томик для того, чтобы он и на ней оставил дарственную надпись.

«Алисе в память о мгновении счастья, подаренном автору», – написал Коля.

Девушка, прочитав, обняла Николая и быстро поцеловала его. Витальев не смог скрыть удивления, обернулся к жене, но промолчал. Похоже, он делится со своей супругой всеми новостями, даже если события происходят на глазах у обоих.

Количество гостей перевалило за две сотни. Они стояли возле столиков, сидели на краю бассейна или на траве возле пальм. Играла музыка, но в гуле голосов ее не особенно было слышно. Кто-то пытался выкрикивать тосты и здравицы в честь именинницы, но на это веселая компания обращала еще меньше внимания. Кто-то смеялся, кто-то, встретив знакомых, обнимался и целовался, кто-то глушил шампанское, пил водку или виски, а некоторые, не таясь, нюхали кокаин.

– Откуда здесь пальмы? – спросил Торганов у Пал Палыча.

– Из нашей оранжереи, – ответил Шабанов, – на лето мы их вместе с кадками зарываем в землю, а осенью возвращаем под крышу. – Но у меня, – он многозначительно повернулся к Николаю, – к вам совсем другой разговор будет.

Он взял Николая под локоть и повел к дому. У дверей уже ждал Витальев. Втроем они вошли внутрь и расположились в креслах в просторной гостиной.

Прежде чем начать разговор, Пал Палыч внимательно оглядел Николая, словно еще раз хотел убедиться, что перед ним именно Торганов, а не кто-то другой.

– Николай Александрович, – произнес Шабанов, – не буду скрывать, что появление ваше в моем доме неслучайно. Дело даже не в том, что моя дочь – ваша преданная читательница и поклонница, и не в том, что ваш отец, Александр Михайлович, приближен к президенту страны и дружит с ним уже много лет. Ваши книги, фильм, поставленный по вашему сценарию, вручение премии американской киноакадемии подняли престиж нашей страны, пробудили интерес к России у разных слоев зарубежного населения. А потому нами серьезно рассматривается вопрос о вручении вам Государственной премии в области литературы.

– Я рад, – произнес Торганов.

– И я тоже, – согласился Пал Палыч, – решение принималось непросто, но у нас сейчас книжки пишут все кому не лень, а настоящих талантов – раз-два и обчелся. А вы уже признанный Западом автор. Конечно, есть проблемка в том, что вы проживаете в Штатах, но и это поправимо.

– В каком смысле? – не понял Николай.

– Не бойтесь, – улыбнулся Шабанов, – ничего, что ограничило бы вашу свободу передвижения и выбор места проживания, вам не грозит. Просто предстоит ряд определенных процедур. Во-первых, надо поменять ваш старый советский паспорт на российский. Это для вас за один день сделают. Во-вторых, надо создать вам определенный имидж: дескать, вы не эмигрант, сваливший когда-то в Америку, а самый настоящий патриот, активно участвующий в общественной жизни страны. Вы должны войти в состав какой-нибудь общественной организации и проявить себя.

– Я не собираюсь вступать в какую-либо партию, – попытался отговориться Торганов.

– Николай Александрович, вы меня не поняли. Вас включат в состав какой-нибудь общественной комиссии сообразно вашим увлечениям или образованию. Ваша основная специальность какая?

– Вообще-то я – юрист. Более четырех лет проработал в известной адвокатской конторе.

– Это просто замечательно! – обрадовался Шабанов. – Тогда и думать ни о чем не надо. Мы включим вас в состав Общественной палаты… Хотя нет, лучше в состав Комиссии по помилованию. Делать ничего не придется, другие люди будут рассматривать прошения, изучать их и принимать решения, а вы, как, впрочем, и другие члены комиссии, будете просто ставить свою подпись под протоколом заседаний. Возглавляет комиссию академик Локотков Василий Ионович, дважды Герой Социалистического Труда – замечательный старикашка, он в свое время создавал химическое оружие для Советской Армии.

Торганов не знал, что отвечать. Понимал только, что решения ждут от него именно сейчас, не решения даже, а простого согласия, потому что решено все давно. Вполне возможно, что и отец приложил к этому руку.

– Я, разумеется, не против, – произнес Николай, – только ведь я постоянно проживаю в Штатах, там у меня и работа, обязательства перед издателями и продюсерами… Потом…

– А какая разница, где жить! – перебил его взбудораженный Пал Палыч. – Работайте здесь, вам создадут все условия. Выпустите еще несколько книг массовым тиражом. Издатель только рад будет.

Шабанов посмотрел на Витальева, и тот кивнул.

– Конечно, буду. Еще как! А когда премию вам вручат, знаете, как ваши книги расходиться будут!

– Не расходиться, а разлетаться! – уточнил Пал Палыч. – И потом, эта общественная нагрузка не отнимет много времени. В Нью-Йорк можете летать, когда вздумается. Потерпите месяцев восемь, пока Госпремию не получите, а потом выйдете из состава комиссии.

– Ну, если так, то возражений у меня нет, – согласился Николай.

И тут же почувствовал, как заныло сердце, словно он совершает какую-то страшную ошибку. То же самое Торганов чувствовал накануне свадьбы с Джозефиной.

– Вот и славно, – произнес, поднимаясь из кресла, Шабанов, – завтра я доложу о вашем согласии, а на следующей неделе вас официально введут в состав Комиссии по помилованию.

Пал Палыч протянул руку Николаю, а потом Витальеву. Но обратился к одному лишь Торганову:

– Ладно, оставайтесь здесь, а я вернусь в городскую квартиру. Все эти эстрадные звезды мне не по душе. Сейчас они напьются, обкурятся, обколются, кокаину нанюхаются и начнут в бассейн прыгать. Ребята мои последят, конечно, чтобы никто не утонул или от передозировки не загнулся. А вы, Коля, проконтролируйте Алису. Она девочка хорошая, подобными делами не увлекается, но сегодня у нее день рождения – многие к ней приставать будут, дескать, давай выпьем или заплыв устроим. А в том, что тут оргия начнется, я не сомневаюсь.

– Ой, – встрепенулся Витальев, – тогда я намекну жене, чтобы она уезжала: ей такие вещи лучше не видеть. Скажу ей, что мне надо с Торгановым кое о чем побеседовать, а потому задержусь ненадолго.

Они вышли из дома. На площадке возле бассейна уже начались танцы. Грохотала музыка, мигали разноцветные лампы. Торганов увидел среди толпы Алису: она была уже без пиджака и танцевала с бокалом шампанского в руке. А в опасной близости от нее покачивался длинноволосый неопределенного возраста человек, уже потерявший где-то свою рубашку.

Дочь Пал Палыча тоже увидела Николая и помахала ему рукой, подзывая к себе. Она даже крикнула что-то, но сквозь грохот музыки ничего не было слышно. Алиса поняла это, улыбнулась и послала Николаю воздушный поцелуй.

Вскоре вернулся Витальев, радостный от того, что не пришлось долго уговаривать жену.

Издатель и писатель обогнули бассейн, попросив официанта перетащить к ним один из столиков и пару стульев. Вскоре они сидели под пальмой, потягивая виски и наблюдая, как в мигании разноцветных огней колышется людская толпа. Алису не было видно, зато некоторые из приехавших девушек уже сбросили платья.

– Сейчас начнется, – обрадовался Витальев.

Но первым в бассейн сиганул все-таки мужчина: держа в руке бутылку шампанского, некто в светлом костюме разбежался и прыгнул, согнув ноги в коленях. Вынырнув, он тут же поднес бутылку ко рту и начал пить, захлебываясь пеной. Тут же посыпались в бассейн и остальные: полуголые девушки и мужчины в брюках и без оных.

– Роскошное зрелище! – восхитился Витальев и, закинув голову, сделал большой глоток виски прямо из горлышка.

На мгновение Торганову показалось, что он увидел Алису. Девушка со светлыми волосами и в темном обтягивающем платье вошла в воду и поплыла через бассейн.

– Пойти, что ли, и мне искупнуться? – произнес издатель и обернулся к Николаю: – Вот так теперь в России веселятся: это вам не цыганский хор с медведем!

– Можно и цыган вызвать, и медведей на велосипеде, – сказала Алиса, появляясь над бортиком бассейна.

Торганов помог ей выбраться из воды и подвел к столику. Мокрое шелковое платье так облепило ее, что казалось: на Алисе нет никакой одежды.

– Это еще только начало, – сказала она, недовольно глядя на издателя.

– Эх, была – не была! – закричал Витальев, вскакивая со стула, срывая с себя пиджак и сбрасывая ботинки. – Один раз живем! – заорал он, устремляясь к бассейну.

Зажал нос пальцами и прыгнул в воду.

Алиса обхватила шею Торганова двумя руками, прижалась к нему мокрым телом и, ловя губы Николая, прошептала:

– Я хочу тебя прямо сейчас.

Глава седьмая

Весь следующий день они провели в постели. То, что произошло накануне, Торганов старался не вспоминать, хотя не видел ничего ужасного в том, что они, обнявшись, рухнули на подстриженную траву газона под низкорослыми пальмами. Алиса стянула мокрое платье, а он в спешке избавился от смокинга и брюк, потом они целовались, а когда стали заниматься любовью, загрохотали петарды и ракеты, в небе рассыпались гроздья салюта и закрутились колеса фейерверков. Стало ясно, как днем, может быть, еще ярче, совсем рядом закричали десятки голосов, а они, не обращая внимания на происходящее, не могли насытиться друг другом. Каждый из них был словно голодный зверь, настигший наконец долгожданную добычу. В тридцати шагах колыхалась толпа, оглашая окрестности стоглоточным гулом. Но Николай и Алиса уже летели к звездам сквозь искры фейерверков и разрывы петард.

Потом, утомленные, они направились в дом: апартаменты Алисы располагались на втором этаже, вход туда был отдельный. Они поднимались по лестнице долго, потому что на середине пути желание снова охватило обоих. Они любили друг друга на ступеньках, потом в коридоре, на пороге спальни и в ванной тоже. За окнами продолжали орать гости, но потом крики стали стихать: кто-то отправился домой, кто-то остался спать на газоне. Ребята из охраны ходили между телами, освещали лица людей, поверженных алкоголем и усталостью, поднимали кого-то, разносили гостей по автомобилям, возвращались и продолжали свое дело. Видимо, они и подобрали платье Алисы и костюм Николая, потому что, когда он рассматривал через окно площадку рядом с бассейном, то ничего не увидел. Вернее, увидел идеальную чистоту. На траве не осталось даже клочка бумаги или окурка. Это было неприятным открытием.

– Ты что там высматриваешь? – спросила она.

– Брюки свои ищу.

– Бесполезно. Потом пошлем кого-нибудь за новыми. Иди ко мне!

Он вернулся в постель, думая о том, что Алиса оставила на газоне не только свое платье, но и трусики, а он нижнее белье растерял, скорее всего, на ступеньках лестницы.

– Ты чем-то расстроен? – спросила она.

Николай покачал головой.

– Все нормально.

– Но я же вижу. Может, я тебе не понравилась?

– Ты – чудо, и сама это знаешь.

– Знаю, конечно, – согласилась Алиса, – мне столько писем приходит от поклонников! Ты представить себе не можешь. Они все дебилы и дауны. Ошибки орфографические делают, причем самые примитивные, в словах «моя ненаглядная» аж четыре штуки. И все предлагают заняться сексом. Каждый уверяет, что у него получается это как ни у кого на свете. И откуда они про себя такое знают?

– Тебе придется смириться: это оборотная сторона популярности.

– Мне плевать на всех. Но когда я увидела тебя на вручении «Оскара», то решила сразу: этот парень рано или поздно будет моим! И, как видишь, не ошиблась. Я всегда получаю то, что хочу.

Алиса обняла Николая и спросила:

– Тебя не коробит моя откровенность?

– Наоборот: мне даже льстит то, что такая девушка обратила на меня внимание.

– А Мишел Майлз?

– Мы просто друзья.

– Никогда не поверю. Я женщина, но все равно к Мишел неровно дышу.

– Она замужем, и у нее двое детей.

– А если бы я была замужем, это обстоятельство остановило бы тебя?

– Нет, конечно. А ты разве замужем?

– Была когда-то, но недолго. Муж оказался не по женской части. Отец застукал его с любовником на какой-то квартире, ничего не сказал, но за месяц скупил акции нефтяной компании, где супруг был вице-президентом. Акции были заложены банкам под обеспечение просроченных кредитов, так что отцу даже не пришлось выкупать их, просто договорился с банкирами, и те отдали ему залог в управление. После чего ту компанию поглотила более крупная: банкиры подзаработали, и отец, вероятно, тоже. А муж, скрываясь от долгов, сбежал в Таиланд, откуда носа не кажет.

– Сейчас у тебя есть кто-то?

– Сейчас у меня ты, и мне этого достаточно.

К вечеру они спустились во двор. Костюм Торганова оказался висящим на ручке двери, ведущей в апартаменты Алисы. Брюки и смокинг были тщательно отутюжены. Николай оделся, Алиса оглядела его внимательно, словно видела впервые, и тут же предложила отправиться ужинать в ресторан. После они заехали в какой-то клуб, где потанцевали немного, потом оказались в казино. Николай сделал несколько ставок, и последняя оказалась удачной. Он еще раз поставил весь выигрыш на чет, выпала двойка.

Это было его первое в жизни посещение казино. И первые выигранные деньги. Хотелось еще немного поиграть, но Алиса потянула его за рукав, сказав так громко, что оглянулись игроки, сидящие за соседним столом:

– Поехали домой – я тебя хочу.

Они проследовали через весь зал к выходу, на них оборачивались, узнавая, конечно же, популярную телеведущую и разглядывая ее спутника, стараясь угадать, кто это. Некоторые посетители даже сфотографировали их на камеры мобильных телефонов.

Следующий день они плескались в бассейне и поднимались в спальню, снова спускались к бассейну и снова спешили наверх. Ночь показалась им короткой.

А потом был понедельник. Но отрезвление так и не пришло.

Они обедали в Барвихе в небольшом ресторане, где негр-тапер на белом рояле негромко исполнял регтаймы Скотта Джоплина, как Алиса вдруг опомнилась:

– Сегодня понедельник? Так у меня в два часа дня запись новой программы!

Оба еще в субботу утром отключили мобильные телефоны, чтобы никто не мешал им, а теперь наконец вернулись в реальный мир.

– В два часа запись, а уже начало четвертого.

И они помчались в столицу. Алиса вела свой родстер так, что у Торганова замирало сердце, несколько раз ему казалось, что все – столкновение со встречной машиной неизбежно, но Алиса умело вклинивалась между двумя попутками и, пропустив встречную, снова вдавливала в пол акселератор. У поста ГИБДД их все-таки остановили. Подошел инспектор, откозырял, но тут же узнал сидящую за рулем девушку и расплылся в улыбке:

– Автограф не дадите?

И с плохо скрываемой неприязнью оглядел Торганова.

Алиса достала из сумочки стодолларовую банкноту, расписалась на ней, протянула инспектору, и машина рванула с места.

«Я люблю ее, люблю, – пронеслось в голове Николая, – она красива, сексапильна, популярна, умна. Что еще надо? Так я и люблю ее. Кажется». Последнее слово зазвенело в ушах, снова защемило сердце предчувствием, и, чтобы избавиться от волнения, Николай посмотрел на профиль Алисы.

– Ну что ты так смотришь, – сказала она, почувствовав его взгляд, не оборачиваясь и продолжая следить за дорогой, – словно запоминаешь перед долгой разлукой.

– На сколько бы мы ни расставались, я буду очень скучать.

– Не успеешь: я приеду к тебе вечером.

Он вылез, родстер рванул и тут же затормозил. Задним ходом Алиса подогнала автомобиль к Торганову и крикнула через опущенное стекло:

– Я, кажется, начинаю любить тебя.

И умчалась.

«Кажется, начинаю…» – ту же самую фразу написала ему Мишел на своей фотографии, вспомнил Николай.

Слава богу, что первое его интервью было назначено на вторник.

Он ждал Алису, а явился Пал Палыч. Шабанов поставил на стол бутылку виски и осмотрел квартирку.

– Надо поговорить.

Николай напрягся, догадываясь, что разговор пойдет об его отношениях с дочерью Пал Палыча, но тот, откручивая пробку с бутылки, сказал:

– Твой российский паспорт готов. За это по тридцать капель.

Он наполнил подставленные Торгановым рюмки. После чего достал из кармана паспорт, раскрыл его и положил на стол.

– Вот здесь распишись. Только поставь русскую подпись.

Что Николай и сделал, удивляясь оперативности, с которой был подготовлен документ, удостоверяющий его российское гражданство.

– Теперь о главном. В пятницу ты станешь членом Комиссии по помилованию, но прежде встретишься с академиком Локотковым. Старик имеет право знать, с кем ему придется работать.

– Имеет, – согласился Торганов.

– Тогда и за это по тридцать капель.

Выпили, и Пал Палыч сразу поднялся.

– Пойду я.

Он подошел к двери и уже взялся за ручку, но обернулся.

– Чуть не забыл. Мне все известно про ваши отношения. Я – не слишком строгий отец, позволяю Алиске многое. Но тебе скажу: обидишь ее – огребешь кучу неприятностей. Ты понял?

– Да уж родной язык не забыл. А почему вы решили…

– По кочану, – перебил его Шабанов, – я не запугиваю, а просто говорю, что Алиска – девочка хорошая, не надо ее обижать.

Он ушел, а Торганов не мог понять: расстроен или нет Пал Палыч известием о связи дочери с известным, теперь уже российским писателем. И вообще, что он за человек? Почему у государственного чиновника, пусть и высокопоставленного, такая роскошная резиденция с кучей охраны? И день рождения дочери наверняка обошелся в немалую сумму.

Николай решил узнать что-нибудь у отца, набрал номер, но трубку сняла младшая сестра.

– Привет, привет, – затараторила она, – а я как раз собиралась тебе звонить. Купила сегодня газету «Калейдоскоп», где про всех звезд пишут. А там больша-ая статья про то, что у Алисы Шабановой новый бойфренд. Догадываешься кто?

– Откуда мне знать?

– Хватит притворяться! – обиделась сестра. – Там все про вас написано. И даже фотографии есть: вы в казино вместе, потом в ресторане, а главная – на которой вы целуетесь возле ее дома! Я вырезала и в твое досье поместила.

– Отец дома?

– Он сегодня вернется поздно.

– Ну, тогда до свидания. Только запомни: не все, о чем сообщают газеты, правда.

Вдруг Николай вспомнил, что уже несколько дней не работал. Включил компьютер и открыл файл со своим романом, который начал писать весной в Нью-Йорке.

«Все предначертано, но ничего не известно заранее. И в этом прелесть жизни и острота ощущений. Каждая случайная встреча и всякий мимолетный взгляд существуют в этом мире для тебя, так же, как и любовь, проходящая стороной, или чужая боль и страдания близких или посторонних тебе людей. Для чего мы здесь и что знаем о пространстве, нас окружающем? Старик, ловящий последние лучи солнца, не ответит. Промолчит и мудрый ребенок, который пытается понять мир, разглядывая божью коровку на своей ладони. Все в этом мире тайна, и не надо пытаться постичь ее, нужно просто удивляться и радоваться чуду твоего неслучайного появления в этом пространстве. Все молчит, и все ждет ответа. Но что сказала бы она – девочка-школьница, чья душа промелькнула ласточкой над весенним двором моего детства и растаяла в неверной памяти ушедшего утра?»

Торганов читал написанное и не понимал, для чего он это писал. Книга не получалась, а то, что получалось, казалось явной графоманией. Каждый человек, которому нечего поведать миру, пытается заставить окружающих поверить в выдуманные им глупости. Проще всего сделать это, назвавшись писателем. Но в голове у такого писателя нет ни мыслей, ни сюжетов, ни любви к миру – вот почему каждый графоман сочиняет историю о своей школьной любви, которой и не было вовсе.

А что было в жизни самого Николая и что есть сейчас? Кого он может вспомнить и оставить в своем сердце навсегда? Девушки из американских баров, лица которых промелькнут перед его мысленным взором с такой скоростью, словно они проносятся мимо за стеклом вагона подземки – нечеткие, расплывчатые? Джозефина, которая если и вызывала какие-то чувства, то далекие от любви и привязанности?.. Мишел, которая более всего на свете боится приближающейся старости? Мулатка – грациозная любительница танцев, ставшая содержательницей ночного клуба и довольная жизнью из-за того лишь, что носит трусики за пятьсот баксов?..

Алиса… Может, именно она – подарок судьбы? Она красива, умна; она страстная и нежная любовница. Она популярна и богата. Ей ничего от него не надо, кроме него самого. Но если Алиса – подарок судьбы, то что-то надо отдать взамен: просто так никто ничего не дарит. Даже судьба.

Ближе к вечеру он созвонился с отцом.

– Меня включили в состав Комиссии по помилованию, – сообщил он.

– Поздравляю, но тебе это надо?

– А ты не слышал об этом?

– От кого я мог слышать?

Николай промолчал.

И тогда отец сказал:

– Честное слово: я слышу впервые. И не знаю: поздравлять тебя или просить отказаться.

Тут как раз позвонили в дверь – пришла Алиса, разговор пришлось свернуть. Она казалась веселой и беззаботной, от нее пахло дорогим виски, и она спешила.

– Даже до утра не останусь. Завтра у меня встреча с руководством канала. Я решила запустить собственную программу, стать и ведущей, и продюсером. Программа называется «Ужин со звездой». Я буду беседовать в пустом ресторане за столиком при свечах с разными знаменитостями. Потом заиграет оркестр, и мы будем танцевать под прекрасную музыку в пустом зале и разговаривать. Не хочешь быть моим первым гостем?

– Одним интервью больше, одним меньше, – ответил Николай, – меня это мало заботит: мне нужна ты.

Она ушла утром. Всю ночь в окна бил злой завистливый ливень.

Глава восьмая

Василий Ионович Локотков оказался вовсе не забавным старикашкой, каковым его описал Пал Палыч. Академик, несмотря на свои восемьдесят лет, был подвижным крупным мужиком – лысым и безбровым. Возраст выдавали разве что старческие пигментные пятна на лысине и на тыльных сторонах ладоней. Рукопожатие Локоткова было сухим и крепким.

– Любезный Николай Александрович, в курс дела вас введут другие люди, а я просто объясню стратегическую задачу. С самого начала вы должны уяснить себе, что мы не занимаемся судебными ошибками, пересмотрами приговоров, выяснением обстоятельств дела, характеристиками личностей осужденных: по большому счету, нам на это, простите за грубое слово, плевать. Мы – орган милосердия. В стране сейчас сидит за решеткой почти миллион людей. Кого-то на преступления толкнули жизненные обстоятельства, кто-то, вероятно, получал удовольствие, совершая противоправные деяния, – все люди разные, но мы должны быть милосердны ко всем. В той или иной степени, разумеется. Конечно, каждое прошение о помиловании не доходит до нас: есть специально обученные люди, которые фильтруют поступающие к нам заявления. Но даже по тем, что выносятся на заседания комиссии, мы не всегда принимаем положительные решения. А бывает и наоборот. Вот мне как-то сообщили, что в какой-то колонии содержится женщина, получившая четыре года за то, что пыталась вынести с территории птицефабрики двух замороженных цыплят. Знаете, такие потрошеные… Я как узнал, так сразу в Верховный суд позвонил, и в Минюст еще. «Что, говорю, за хрень такая! У бабы трое детей, а зарплату на фабрике уже полгода не платят!» Короче, наслали на эту фабрику ревизию, налоговую и прочих орлов. Директора сняли, главбуха тоже, кого-то еще – к чертям собачьим!

– А женщину освободили? – поинтересовался Николай.

– Конечно. А куда они денутся! Тогда как раз амнистия была к очередному Дню Победы, а она уже больше половины срока отсидела.

– Простите, а приговоренные к пожизненному сроку могут рассчитывать на помилование?

– Разумеется! Никто не мешает им рассчитывать. Только кто же им даст помилование – подонкам этим! Пусть судьбу благодарят и мораторий на смертную казнь за то, что хоть жизнь им сохранили. Уяснили стратегическую задачу?

Николай кивнул, и тогда Локотков пригласил в кабинет какого-то невзрачного человечка, представил его как своего помощника и руководителя технического персонала.

– Григорьев, – произнес человечек тихим голосом и продолжил: – Если вы желаете посмотреть, как проходит вся черновая работа, то я готов показать.

– Да, да, – обрадовался Локотков, – покажи. А мне как раз в Минюст звонить надо.

До обеда Николая вводили в курс дела. Он не понимал ничего, просто смотрел поданные прошения. Работа в комиссии показалась ему не такой уж простой, как ее описал Шабанов. «Вот влип!» – подумал в какой-то момент Торганов и решил отказаться.

Но Григорьев, словно прочитав его мысли, сказал:

– Вся эта черновая работа вас никоим образом не касается, вас будут приглашать на заседания комиссии и показывать уже подготовленные решения. Проголосуете, и свободны до следующего раза.

– Но как я смогу голосовать, не представляя даже, чью судьбу решаю? А вдруг что-то важное проскользнет мимо.

– Разумеется, – согласился помощник Локоткова, – никто не запрещает вам контролировать нашу работу. Только вам быстро надоест.

Обедал в тот день Николай с Григорьевым, разговаривал с ним, а больше слушал. Сидели они в маленьком кафе с грязными стенами. Посетителей оказалось немного, и все они были похожи на грабителей, которые словно дожидались момента, когда исчезнут лишние свидетели, чтобы тут же напасть на стойку и украсть кассу и пивной автомат. Еще на стойке стоял телевизор, с экрана которого переодетый женщиной мужчина, задирая юбки, громко орал под музыку:

Гоп, гоп, гоп – все будет хорошо!
Все будет хорошо, я это знаю…

Пообедав, Григорьев отправился на работу, а Николай на студию телевидения – участвовать в каком-то популярном шоу в качестве почетного гостя.

День шел за днем, и каждый почти ничем не отличался от предыдущего. С утра Торганов садился за роман, мучился часа четыре, потом связывался с Витальевым и болтал с ним на отвлеченные темы. После обеда отправлялся в комиссию или на телевидение, куда его стали приглашать через день. Участие в различных программах ничего не давало, порой раздражало, но издатель настаивал, скорее всего, вызовы на телевидение тоже им оплачивались. Торганов решил сделать перерыв и не отзываться на приглашения телевизионщиков и какое-то время не ходить в офис Комиссии по помилованию. Но только от встреч с Алисой он отказаться не мог.

Она тоже была загружена работой, прибегала поздним вечером, уходила утром, но могла и в середине ночи сорваться. Два или три раза они обедали вместе в центре Москвы в дорогих ресторанах, но и тогда не могли спокойно разговаривать: или в зале оказывались знакомые Алисы, или просто на них глазели, прислушивались к каждому их слову посторонние и любопытные люди.

– Я, пожалуй, пару недель не буду приходить, – сказал Николай помощнику Локоткова, – работа над новой книгой затягивается: мне перед издательством неудобно.

– Ваше право, – согласился Григорьев.

В этот день Торганов собирался подольше поработать с делами людей, подавших прошения о помиловании. Он делал выписки в блокнот, помечая уголовные дела и фамилии осужденных, которым, по его мнению, можно было оказать снисхождение. Собрался было уходить, когда увидел на столе перед Григорьевым объемистую папку.

– А что это у вас? – спросил Николай.

– Нашумевшее дело Татьяны Рощиной, – ответил помощник председателя комиссии, – девушку приговорили к смертной казни за двойное убийство и за покушение на убийство ребенка. Естественно, что никто ее не помилует и пересмотра дела, о чем просит ее адвокат, не будет. Он уже восемь лет бьется, чтобы провели новое расследование обстоятельств – по его мнению, показания не всех свидетелей были рассмотрены на заседании суда, а кроме того, адвокат уверяет, что многие факты, принятые судом как неоспоримые, противоречат друг другу.

Торганов открыл папку и увидел фотографию темноволосой девушки с грустными глазами. Ему показалось вдруг, что он уже видел когда-то эти глаза, попытался вспомнить, но тут же понял, что это невозможно.

Начал листать страницы обвинительного приговора и не мог поверить, что все это совершила эта молодая женщина. Судом было доказано, что Татьяна Владимировна Рощина (в девичестве – Тихомирова), вступив в преступный сговор с нотариусом Семиверстовой О. К., совершила мошеннические действия в отношении имущества своего супруга Рощина М. Ю., а именно: оформила на себя квартиру в Москве, ранее принадлежащую мужу, а также переписала на свое имя загородный дом и участок земли в полгектара и акции предприятий… Далее шел перечень предприятий, в которых Рощин М.Ю. являлся учредителем или одним из акционеров. Муж узнал о ее махинациях, пригрозил разводом и судебным иском, но Рощина убила мужа и его охранника, использовав в качестве орудия убийства пистолет «ПМ», принадлежащий Рощину. После чего трижды стреляла в несовершеннолетнего сына – Рощина С.М., но промахнулась… За день до убийства было совершено покушение на нотариуса Семиверстову, которую убили в ее конторе из неустановленного оружия, предположительно пистолета иностранного производства. Нотариальная контора была подожжена и выгорела полностью. Убийство нотариуса носило явно заказной характер, и, хотя в организации этого убийства вина Рощиной не была доказана, суд принял к сведению, что ликвидация адвоката и реестровых книг была выгодна исключительно одному человеку – Рощиной Татьяне Владимировне.

Торганов еще раз посмотрел на фотографию и не мог поверить всему этому.

– Ужас какой! – сказал он. – Такая красивая девушка!

– Очень красивая, – согласился Григорьев, – только внешность зачастую обманчива, как и в этом случае: судом ее вина полностью доказана. А ведь дело было громким: убитый Рощин являлся крупным предпринимателем, только-только его избрали в Государственную думу по одномандатному округу как руководителя общественной организации. А потому убийство рассматривалась не просто как бытовое или из корыстных побуждений, а как террористический акт, совершенный против политического деятеля. Несколько серьезных статей сразу по совокупности не давали надежды на снисхождение. К тому же она сама признала свою вину. Вы понимаете, что никакого помилования не может быть?

– Да, – согласился Торганов.

И опять посмотрел на черно-белый снимок. Трудно было поверить, что на нем запечатлена убийца.

– Ладно, вернусь лучше домой к своему рабочему столу, – произнес Николай, протянув Григорьеву руку для прощанья.

– И правильно, – согласился помощник председателя Комиссии по помилованию.

Похоже было, что Торганов ему изрядно надоел.

Глава девятая

Телефон Алисы не отвечал. Вполне возможно, что у нее была запись на телевидении. Несколько раз Торганов пытался связаться с ней, но безуспешно. Что-то тревожило его, и он не мог понять, что именно: поначалу решил, будто это постепенно развивающаяся ревность, но понял, что вряд ли. Источником тревоги могло быть нечто иное. С приближением вечера Николая начал бить озноб ожидания – вдруг он понял, что не может находиться один в своей квартире, хотелось ощутить рядом присутствие другого человека: любимой девушки или просто собеседника, хотелось высказаться. Он вспоминал минувший день, перед глазами вставала маленькая серая фотография из толстой папки судебного дела. Лицо осужденной молодой женщины, ее скорбные глаза не давали отвлечься и думать о чем-то другом: Николай не мог уяснить, как она могла стать хладнокровной убийцей, захотелось вдруг представить, как она улыбалась, и он вздрогнул от неожиданности. Обрывки каких-то воспоминаний, недавнего разговора или вскользь оброненной кем-то фразы промелькнули в сознании: они были наверняка важными и нужными, раз пришли на ум именно теперь, когда он напрягался, стараясь осознать случившееся не с ним. Это казалось бредом, ведь нельзя вспомнить то, чего не было никогда, но ему чудилось, что происходящее с ним сейчас уже было когда-то, и происходило именно с ним, а не с кем-то посторонним, незнакомым ему человеком. Это стало прилипчивым наваждением, словно он именно сейчас начал жить чужой жизнью, ненужной ему и опасной. Что-то изменилось вокруг, что-то заставило солнце светить иначе, а его самого бояться этого света. А может, не все вокруг чужое, может, именно так существовать придется ему теперь, и это было предназначено раньше, только он не знал. Может, он жил долгие годы жизнью, предназначенной не ему. Странно, ведь это ощущение не возникло только что, оно росло все последнее время, с того самого момента, как он прошел паспортный контроль в аэропорту.

Мобильник лежал на столе, и рука сама потянулась за ним. Может, есть смысл в том, чтобы восстановить в памяти все, что произошло с момента его появления в России. Правда, в Петербурге не было ничего, кроме пьяного застолья с бывшими одноклассниками. Но все же Торганов решил позвонить Серегину.

– Колька! – обрадовался Валентин. – А мы с Бородавкиным как раз тебя вспоминаем. Вчера тебя по телику показывали, вот и вспомнили. Как по поводу инвестиций? Это насчет «рафиков». Их оба отдают за три штуки баксов. Еще тыща потребуется на перекраску и установку дополнительных сидений: не возить же пассажиров на носилках!

Он говорил быстро и не давал вставить ни слова. Судя по всему, они с Бородавкиным уже побывали в винном магазине.

– Ну, может, еще тыща потребуется туда-сюда на разные непредвиденные обстоятельства. Итого пять. Ферштейн? Но только ты скорее думай, а то я других инвесторов найду.

– Когда нужны деньги? – спросил Торганов, понимая, что без этого разговор может не состояться.

– Так вчера еще. Ну, короче, до сентября они подождут с продажей, а потом…

– Хорошо, я дам тебе пять тысяч долларов, приеду до сентября и дам, только ты мне ответь на один вопрос.

– Отвечу, конечно! Хоть на два.

Торганов уже понимал, что позвонил именно тому человеку, которому надо было. Он выдохнул, снова вдохнул, стараясь унять биение сердца.

– Валентин, помнишь, ты говорил об однокласснице, которая кого-то…

Николай сделал паузу, потому что не мог произнести страшного слова.

– Мужа убила, – наконец выдавил он.

– Ну, – вспомнил Серегин, – говорил. И что с того?

– Фамилию ее не можешь назвать?

– Запросто: у меня память знаешь какая! Помню эту девчонку – она еще отличницей была. Пришла к нам в восьмой прямо после шестого. Во как! А разве ты ее не помнишь? Она же в нашем дворе жила, только в другом доме.

– Фамилию!

– Ленка ее звали. Или Танька. Точно, Танька! А ты сам, что ли, вспомнить не можешь? Тихая такая была. Я у нее домашнее задание всегда списывал, а другие давать не хотели. Она в тебя влюбленной была. Как узнала, что ты в Штатах навсегда остался, так и заплакала прямо на уроке. Вот так! Тихомирова ее фамилия.

– Спасибо. С меня пять тысяч.

– Когда привезешь? А то…

– Пока! – крикнул в трубку Николай и отключился.

В материалах судебного дела была упомянута девичья фамилия преступницы; Торганов не помнил ее наверняка, но она казалась именно такой, какую назвал спивающийся Серегин. Впрочем, теперь Николай уже почти не сомневался, что это именно она – та самая девочка, с которой он танцевал на школьном вечере, которая казалась ему тогда такой близкой, – да она и была самой близкой: он обнимал в полумраке зала ее талию, недолго обнимал, и более всего хотел, чтобы мгновение остановилось. Почему он не узнал ее сразу? Возможно, от того, что глаза у нее теперь стали другими. Хотя снимок был сделан более восьми лет назад… Какая она сейчас – девочка-подросток, заплакавшая от одного известия о том, что никогда в жизни не увидит его – Кольку Торганова?

Ему хотелось знать все точно, чтобы не маяться больше сомнениями. Но спросить не у кого. Разве что у Григорьева. И он набрал номер помощника академика Локоткова.

Тот не удивился позднему звонку, не стал ничего переспрашивать, зачем, мол, и почему.

Взял, да и ответил:

– Ее девичья фамилия Тихомирова. Она родилась в Ленинграде, и ей сейчас тридцать лет.

Николай не обрадовался и не удивился.

У него не было сил удивляться. А радоваться не было смысла – чему радоваться, когда узнаешь, что девочка, которая нравилась тебе когда-то, оказалась хладнокровной и расчетливой убийцей.

Убийцей! Страшное, тяжелое и холодное слово.

Но, может, он сам для того и появился здесь и сейчас, чтобы облегчить ее участь: она и так провела в заключении более восьми лет. В конце концов, Комиссия по помилованию и образована как орган милосердия.

Алиса не приехала вечером. Позвонила и сообщила, что неожиданно образовалась классная тусовка и, если он хочет, тоже может подскочить на какую-то дачу.

– Да, да, – ответил Торганов, думая совсем о другом.

– Ты меня любишь? – спросила Алиса.

– Без памяти, – шепнул он.

Но память его была перегружена вдруг ожившими воспоминаниями.

К празднику Первого мая в школе готовился концерт. Разная мелюзга из начальных классов должна была показать свое умение петь, танцевать, читать стихи, вообще радоваться жизни. Тех, кто постарше, уговаривали сделать то же самое, а учеников выпускных классов загоняли для участия в концерте в наказание за какие-нибудь провинности – за курение в туалете, например, или же за отобранный у них на уроке журнал «Плейбой».

А сидеть в зале даже весело было, особенно наблюдать, как хор первоклассников радостно поет песенку о том, как прожорливая лягушка съела доброго кузнечика, или как девочки из пятого класса танцуют танец березок с зелеными веточками в руках, а самая главная березка – рыжая, конопатая и неуклюжая, зато полшколы знает, что папа ее – секретарь районного комитета КПСС. Картавый мальчик громко проорал поэму Маяковского «Ленин», потом объявили индийский танец, и девочка из 10-Б стала показывать самый настоящий танец живота, и хотя живота у нее особенного не было, но некоторые части тела под коротенькой маечкой дрыгались весьма впечатляюще. Правда, возмутились некоторые учительницы и потребовали прекратить номер. Музыка стихла, девочка убежала за сцену, откуда тотчас проник в зал гневный голос завучихи: «После праздников в школу без родителей не приходи!» Был еще номер с дрессированной болонкой, которую вывел на сцену ее хозяин – нервный мальчик лет десяти: собачка походила на задних лапках, потом немного на передних, а потом и вовсе подняла ногу на стену в углу сцены и оросила ее. Был еще традиционный для всех школьных концертов акробатический этюд. А потом семиклассница с огненным взором и красная от волнения прочитала стихи собственного сочинения, посвященные Родине:

Вы, знаю, не поверите,
Но страны есть на свете:
Вот, например, в Америке
Не ходят в школу дети.

Представлю я отчетливо,
Как трудно им в подвалах
Без хлеба и без топлива
Мечтать о самом главном.

А мне учиться вроде бы
Никто не запрещает.
Спасибо тебе, Родина,
За то, что ты – такая!

Все учителя громко аплодировали и подбивали зал на овации.

После чего конферансье объявил:

– Отрывок из Первого концерта Чайковского для фортепьяно. Исполняет Таня Тихомирова из 9-А.

Коля Торганов, сидящий в зале рядом с Серегиным, напрягся. А Валька сказал громко – так, что весь зал слышал:

– Когда только эта муть закончится?

На сцену уже выкатывали пианино, и Таня, вероятно, услышала эти слова.

Она опустилась на маленький круглый стульчик и начала играть. Зал замер, пораженный, только Серегин нетерпеливо ерзал на своем скрипучем кресле.

Торганов почувствовал, как кровь прилила к его лицу. Вот ведь как получается: такая незаметная девочка, а играет как настоящий виртуоз! А сам он, ничему не обученный, получается, полное ничтожество – эта тихоня уже что-то представляет собой, а он ничем ее удивить не может. А вдруг не сможет никогда и никого? Значит, он ничем не отличается от пустого человека и матерщинника Вальки Серегина, который, кстати, в отличие от Торганова, может выпускать сигаретный дым кольцами из носа.

Но эта девочка! Она играла так здорово, словно в мире не было ничего и никого, кроме ее самой и музыки, невозможно было даже понять, что прекрасней: музыка или сама девочка, творящее чудо из небесных звуков. Коля боялся вдохнуть, тишина зала обжигала ему лицо, а звуки, летящие со сцены, манили душу вырваться из груди.

Таня закончила играть, поднялась со своего стульчика и поклонилась. А когда подняла глаза, то столкнулась взглядом с Торгановым. Колька быстро отвернулся. Однокласснице поаплодировали – не так громко, как собачке, пописавшей на сцену, и уж, конечно, не так оглушительно, как девочке, восхвалявшей заботливую Родину, но все же.

Вскоре концерт закончился. До начала танцев было еще часа три. Серегин потащил друга в универсам, где стащил бутылку водки, и Торганов, глядя на него, тоже засунул бутылку за пояс брюк. Чтобы пройти через кассу, они взяли по двухлитровой бутылке пепси, а когда расплачивались, Николай стоял весь красный – ему казалось, что сейчас их поймают.

Водку пили под кустами акации на скамейке во дворе. Валька, правда, пригласил еще троицу знакомых пацанов, каждый из которых пытался сделать глоток побольше и захлебывался водкой. Торганову пить не хотелось совсем, тем более прикладываться губами к бутылочному горлышку после незнакомых ребят, но он, чтобы его не посчитали за недоделанного, подносил бутылку ко рту и делал вид, будто пьет – кое-что, конечно, попадало внутрь, но немного. После чего Коля морщился и вытирал губы рукавом пиджака. Когда водка закончилась, все начали курить. У Серегина пошли по лицу красные пятна, а трое незнакомых пацанов стали одинаково бледными. Один из них начал предлагать взять еще водки, а заодно и таблетки димедрола для большего кайфа. Все уже было согласились идти в универсам и в аптеку, но тут неожиданно стало выворачивать как раз того, кто предлагал вариант дальнейшего проведения досуга.

В школу Серегина не пропустили, но он проник внутрь через форточку мужского туалета на первом этаже. А там в это время пили портвейн мальчики из восьмого класса. Судьба улыбнулась Серегину пьяной улыбкой: или портвейн был плохим, или мальчики слабые, но и Вальке кое-что перепало: в результате он ввалился в сумрачный зал, не понимая, куда попал и почему вдруг стало темно в глазах.

А Торганов танцевал в это время с одноклассницей – той, что исполняла на школьном вечере Первый концерт Чайковского. Он пригласил ее, потому что все танцевали, а она стояла одна у стены и смотрела в сторону.

Он подошел и сказал:

– Пойдем, что ли? Чего так стоять?

Она посмотрела на него и улыбнулась. Ему почему-то казалась, что Таня откажется. Но она подала руку, и они вышли в центр зала.

Он держал ее за талию, а она осторожно дышала ему в грудь.

– Какая ты маленькая, – шепнул он.

– Я еще вырасту: у меня родители были высокие.

«Почему были?» – подумал он и вспомнил, что Таня живет с бабушкой. Кто-то говорил ему, что родители ее погибли, но где и когда, никто не знал точно.

– Ты в первый раз на танцах? – спросил Колька таким тоном, словно сам он только и делает, что посещает подобные мероприятия.

– Да, – тихо ответила она.

– А зачем?

– Тебя хотела увидеть.

У него похолодело внутри: ведь и он не собирался сюда приходить. Но внезапно возникло желание проверить – будет ли здесь Таня, а если придет, то что станет делать. Это было очень странное желание: Торганов тогда и сам понимал это, потому что каждый день видел ее на уроках и никогда не смотрел лишний раз в ее сторону.

Он поразился этому обстоятельству, но танец закончился, и они разошлись к противоположным стенам зала. Один танец они пропустили. А на следующий он поспешил пригласить ее снова. Пересекая зал, видел, как в ее сторону, напрягая торс, направляется десятиклассник. Соперник двигался не спеша, шаркающей походкой, уверенный в своей неотразимости, давая насладиться своим обаянием всем страдающим по нему ученицам школы. «Хоть бы не к ней!» – молил Бога Коля Торганов. Но первый красавец подошел именно к Тане и, усмехаясь, протянул руку. Девочки у стены напряглись. Но Таня покачала головой и, увидев замершего в ожидании Торганова, сама направилась к нему.

Они танцевали среди пар, и он не знал, о чем теперь говорить.

Но перед тем, как закончилась музыка, она шепнула:

– Ты мне очень нравишься.

Он кивнул и ответил:

– Ты мне тоже.

И понял, что не соврал.

Наступила тишина. Надо было снова расстаться, чтобы встать каждому у своей стены. Все пары расходились, но Таня, продолжая держать его за руку, потянула Колю за собой. Центр зала опустел, только на полу остался лежать пьяный Валька Серегин.

Глава десятая

Утром Торганов поехал в комиссию, взял дело Рощиной и выписал из него фамилию адвоката, составившего прошение о помиловании, адрес его конторы и телефоны. Он хотел связаться с ним немедленно, но тут встречу ему назначил издатель, пришлось мчаться, подписывать договор на новую книгу и получать деньги.

К полудню проснулся телефон Алисы. Николай в это время сидел в кабинете Григория Михайловича, а потому и Витальев, и присутствующий там же финансовый директор издательства наверняка слышали, как Алиса кричала в трубку: «Я скучаю, я не могу жить без тебя, я хочу тебя прямо сейчас!»

Он ответил:

– Я тоже.

Ответил тихо, давая понять, что он не один.

Алиса поняла и, не снижая голоса, крикнула:

– О’кей!

И добавила спокойно:

– Папа приглашает тебя к нам на обед. Сегодня в три дня я за тобой заеду.

Торганов посмотрел на настенный календарь с рекламой издательства: была пятница, а следовательно, встречу с адвокатом надо планировать на другой день – скорее всего, на понедельник.

– Я буду ждать тебя дома, – ответил Николай.

Вечером он намеревался заскочить к отцу, но и эту встречу придется перенести.

Пал Палыч внимательно смотрел на Николая и молчал. Паузой воспользовалась Алиса:

– Новую мою программу утвердили: концепция понравилась, только попросили сценарии первых выпусков. А где я их возьму, когда у меня все на импровизацию рассчитано. Отснимем побольше материала, а потом уж смонтируем красиво… – Она посмотрела на отца: – Папа, дай мне денег на собственную программу!

Они сидели на плетеных креслах под пальмами рядом с бассейном, почти на том самом месте, где стоял столик, за которым уединились Торганов с Витальевым в вечер дня рождения Алисы. Сюда она вышла из бассейна в мокром платье, именно здесь начиналась их любовь. В нескольких шагах от невысоких кустиков, на которые он сбросил свой смокинг, а затем и брюки. Алиса тогда едва успела шепнуть: «Плевать на всех! Теперь ты мой!» И вот Николай сидит совершенно по-родственному с ней и ее отцом. Алиса рассказывает Пал Палычу о своих планах, изредка оборачиваясь к Николаю, словно ища у него поддержки.

Шабанов не стал сразу ей отказывать, не стал отговаривать, он беседовал с дочерью, изредка поглядывая на Николая, словно проверяя его реакцию на просьбы Алисы. В какой-то момент Торганову показалось даже, что Шабанов произнесет сейчас: «Денег не дам, вот выйдешь замуж, проси у мужа!» И всем троим будет понятно, кто имеется в виду. В конце концов, они сидят втроем за одним столом. Отец и дочь – два самых близких друг другу человека. Мать Алисы умерла, обстоятельств ее смерти Торганов не знал. Алиса сказала ему об этом на следующий день после знакомства, а он не расспрашивал, что и как, чтобы не бередить ее рану.

– Мне не так уж много надо, – говорила отцу Алиса, – съемочное оборудование арендовать, свет поставить, офис необходим и помещение для съемок снять, транспорт, да еще зарплату людям выплачивать. Тысяч сто или сто пятьдесят долларов должно хватить. Но это реклама быстро окупит. И я тебе все верну.

Пал Палыч кивнул и опять внимательно посмотрел на Торганова, как будто именно Николай должен прекратить этот разговор, сказав, что сам даст денег любимой девушке. Без всяких условий, просто так. Но Торганов промолчал.

А Шабанов обернулся к дочери и кивнул еще раз:

– Хорошо, я инвестирую в твой проект. Не такие уж большие деньги.

Алиса обрадовалась, выскочила из своего кресла, бросилась обнимать отца, а тот, уворачиваясь от ее поцелуев, посмотрел на Николая:

– Так как идет работа в комиссии?

– Вхожу в курс дела. Изучаю материалы, читаю прошения.

– Нравится?

Торганов пожал плечами. Но надо было отвечать, и он сказал:

– Работа как работа, если нужно ее делать, то почему я должен отказываться? К тому же я получаю определенную информацию о системе судопроизводства в современной России.

– Уже какие-то выводы сделал?

– Заметил разницу между американским правосудием и российским.

– Разница, конечно же, существенная, – усмехнулся Пал Палыч.

– Не в этом дело, хотя задачи одинаковые: установление истины и наказание виновного. Но в Штатах решение принимает судья или суд присяжных. Решение нельзя оспорить, опротестовать, отменить. Порою по самым серьезным делам разбирательство бывает коротким и напоминает фарс. Подсудимый до суда может признать себя виновным, вступая в так называемую сделку с правосудием, и ему выносится приговор весьма незначительный. Вместо положенных двадцати лет тюрьмы, к примеру, он получает восемь, хорошо зная, что при примерном поведении отсидит лишь половину срока. Заседание суда длится несколько минут, и все довольны: прокурор, потому что преступник садится в тюрьму, судья оттого, что не надо долго мучиться, выслушивая показания свидетелей защиты и обвинения, не будет затягивания процесса, переносов заседаний. Рады адвокаты и сам преступник. А в России можно получить четыре года за кражу двух мороженых цыплят и выйти через три года по амнистии.

– Ты считаешь, там, где у нас трагедия, у них фарс?

Николай вдруг вспомнил свой бракоразводный процесс и усмехнулся.

– Моя бывшая жена готова была согласиться на развод при условии получения пятидесяти процентов от всех моих доходов, кроме того, требовала материальной компенсации за потерю красоты и молодости, отданных мне.

– Она сделала тебя нищим? – обрадовалась Алиса. – Какая прелесть!

– Судья спросила у нее, считает ли она себя некрасивой и старой. Джозефина возмутилась, после чего я получил развод, а ей в претензиях было отказано. И обжалованию это решение не подлежит. А в России девушка, застрелившая мужа, получает пожизненный срок, и возможностей оказаться на свободе у нее никаких. Мне попалось одно интересное дело…

– Я оставлю вас ненадолго, – сказала Алиса и вышла из-за стола.

Она отошла шагов на двадцать и стала разговаривать по мобильному.

– Все, все, – долетело до Торганова, – вопрос с финансированием решен. На следующей неделе можно будет приступать…

– Ты сказал «интересное дело», – отвлек внимание Николая явно заинтригованный Пал Палыч. – Кто кого убил и получил за это пожизненный срок?

– Татьяна Рощина. Слышали?

Шабанов кинул взгляд на Алису, потом снова посмотрел на Торганова, прищурился и спросил:

– Тебе нравится моя дочь?

– Я люблю ее.

– Это все, что я хотел знать. К твоему сведению, если ты сам до сих пор этого не понял, она к тебе тоже неравнодушна. Надеюсь, у вас все сложится хорошо, а не так, как в предыдущих ваших браках. И еще запомни. В России ты можешь быть хоть трижды гениален, но всю жизнь будешь никем и умрешь в нищете и безвестности. Но я хочу, чтобы вы с Алиской были счастливы. Ты понял меня?

– Я тоже этого хочу.

Торганов вдруг почувствовал себя неуютно оттого, что Шабанов так настойчиво предлагает свою дочь ему в жены. Причем убеждает Николая как юнца, которого можно запугать откровенными намеками и которому некуда больше деваться. Вряд ли Пал Палыч хочет спихнуть свою дочь кому попало: несомненно, он любит ее, но это его настойчивое давление настораживает. Может, Шабанов и самом деле считает, что лучше Торганова его Алисе никого не найти? Может, Торганов и впрямь – завидный жених, о чем и сам не подозревает? Почему-то Николай насторожился, удивившись: чего ему опасаться? Алиса нравится ему, он и сам недавно подумал о ней как о будущей жене, и это не было ему противно. Алиса хороша во всех проявлениях – все его привлекает, и то, какая она в жизни и на экране телевизора, какая – за рулем автомобиля и по ночам: она может быть нежной и страстной, ее улыбка завораживает, а поцелуи доводят Николая до неистовства.

– Я думаю о ней постоянно, – произнес Торганов, глядя на Алису, по-прежнему разговаривающую по телефону.

Произнес негромко. Не для Шабанова, а так, словно констатируя. А может, себя самого хотел убедить.

Алиса, почувствовав его взгляд, обернулась и помахала рукой.

– Значит, так, – сказал Пал Палыч, – если ты и в самом деле имеешь серьезные намерения, то нечего тебе в съемной квартирке мыкаться, перебирайся сюда и живи с Алисой. Я удалюсь, чтобы вам не мешать. Мне все равно в Москве сподручней находиться – на дорогу время тратить не придется. А вы тут уж сами решайте, что дальше делать – привыкнете друг к другу или, наоборот, поймете, что разные во всех отношениях и совместная жизнь не имеет смысла…

Алиса возвращалась к столу, и Шабанов замолчал. Обед продолжился, но не прошло и получаса, как Пал Палыч поднялся и сказал:

– Ребята, я спешу. Мне в командировку сегодня лететь. Так что вы тут хозяйничайте, что хотите делайте. Только без массовых тусовок, пожалуйста. Коля, проследи, чтобы все прилично было.

Все было более чем прилично. Почти три дня они провели вдвоем, да им и не нужен был никто. Днем плескались в бассейне и загорали возле пальм. Ночами засыпали, утомленные любовью, по утрам завтракали в постели, выбираясь из нее перед обедом. Никто им был не нужен, только в субботу съездили в какой-то модный клуб, где было выступление популярной группы и предстояла танцевальная программа. Ездили туда не отдыхать: Алиса была ведущей вечера, а Торганов скучал за столиком с какими-то ее друзьями. Собравшиеся в клубе люди очень хотели походить на молодежь, хотя большинству из присутствующих было далеко за тридцать. Сверкали бриллианты, и пахло дымом дорогих гаванских сигар. Веселья особенного не было: все эти люди привыкли к такой жизни и устали радоваться. Торганов, оглядывая зал, вдруг подумал о бывшей однокласснице Тане Тихомировой, вспомнил школьный вечер, мальчиков и девочек, стоявших вдоль стен и ожидающих скорых сказочных перемен в жизни, Вальку Серегина, решившего прикорнуть посреди сумрачного зала. Странно, ведь и Валька Серегин, и Андрюха Бородавкин, и другие, что были рядом с Николаем в детстве, а уж тем более бывшая одноклассница Таня достойны другой судьбы, а не той, что им выпала. Почему все так? Сейчас в ресторане клуба сидят люди – ровесники Торганову, Серегину, Тане, не представляющие даже, что может быть другая жизнь, с другими желаниями, да и вообще с проблемами. Кто-то мечтает купить ржавый микроавтобус, чтобы потом работать на нем сутками и получать едва ли достаточные для нормальной жизни деньги. Чтобы раз поужинать в этом клубе, Вальке пришлось бы месяца два вкалывать на своем автобусе. А эти люди, приятели Алисы, чем они заслужили право скучать, держа в руке бокалы дорогого шампанского?

– Сегодня на нашем вечере присутствует почетный гость, – объявила Алиса, – лауреат премии «Оскар», популярный во всем мире писатель Николай Торганов. Поприветствуем его!

Все начали аплодировать. Коля поднялся и раскланялся. А приятельница Алисы, сидевшая рядом, невзирая на присутствие собственного кавалера, придвинулась к нему еще ближе, чтобы лучи славы попали и на нее.

Кто все эти люди?

Видели они хоть раз закат на далеком озере, а на фоне багрового неба черный силуэт мрачного монастыря, превращенного в самую страшную тюрьму, из которой нет выхода?

Глава одиннадцатая

– Мне нужен Алексей Романович Шамин, – сказал Николай.

– Это я, – отозвался голос в трубке.

– Моя фамилия Торганов. Я – новый член Комиссии по помилованию при президенте России. Мне попало в руки прошение, которое…

– Я понял, – оборвал его адвокат. – Ни слова больше по телефону. У Белорусского вокзала есть кафе. Давайте встретимся у входа через два часа. Вам хватит времени, чтобы добраться?

– Хватит, – согласился Николай, – но почему…

Адвокат Татьяны Рощиной уже прервал разговор. Торганов набрал его номер еще раз, однако услышал лишь голос оператора, сообщивший, что абонент не отвечает или находится вне зоны действия сети.

Мчаться к вокзалу не входило, конечно, в планы Николая, но, во-первых, он уже находился в Москве, а во-вторых, с адвокатом Рощиной все равно пришлось бы встретиться. Жаль только, что этот Шамин оказался таким странным человеком. Проклиная себя за мягкотелость, Торганов направился к станции метро, спустился вниз, дождался поезда, хотел уже зайти в вагон, как снова зазвонил мобильник. Номер вызывающего был скрыт, но Николай все же решил ответить. Это оказался Шамин.

– Господин Торганов, – спросил он, – где вы сейчас находитесь?

– В метро.

– Очень хорошо. Тогда отправляйтесь на станцию «Ботанический сад». Через полчаса жду вас в вестибюле станции.

– А почему я? – возмутился Николай.

Но странный человек опять ушел от ответа.

На станции «Ботанический сад» Торганов был уже через двадцать минут. Предполагая, что у него в запасе есть какое-то время, решил выйти на воздух, когда кто-то взял его за локоть. Николай обернулся и увидел незнакомого мужчину лет сорока пяти в костюме и с щегольским шейным платком.

– Привет! – обрадовался незнакомец и широко улыбнулся. – Сколько лет не виделись! Надо же, какая встреча.

Он обнял Николая и полез с поцелуями.

– Простите, но вы обознались, – попытался отстраниться Торганов.

– Я – Шамин, – шепнул ему в ухо мужик.

Он совершенно по-дружески обхватил Николая за талию и потащил его к выходу.

Они вышли из метро, быстрым шагом проследовали по тропинке между деревьями, оказались у края дороги, где стоял припаркованный автомобиль. Адвокат с брелока отключил сигнализацию и поспешил к водительской двери.

Торганов подумал немного и тоже сел в автомобиль.

– Послушайте, Алексей Романович, – попробовал возмутиться Николай.

– Сначала вы меня выслушаете, а потом говорите сколько угодно.

Это было крайне невежливо, Николай решил даже выйти из машины, но не успел взяться за ручку двери, как автомобиль рванул с места.

– Что за игры в шпионов! – покачал головой Торганов. – И вообще, как вы меня узнали в вестибюле станции?

– Включаю иногда телевизор, а вы там частый гость. Впрочем, неважно, где вы любите проводить свое время, главное то, что наконец прошение попало к человеку, который поможет изменить ситуацию.

– Куда мы направляемся?

– Никуда, – покачал головой Шамин.

Произнеся это, адвокат слегка притормозил, но только для того, чтобы, почти не сбрасывая скорость, свернуть с дороги и влететь на огороженную металлической решеткой парковочную стоянку гостиницы «Турист».

– Выходим! – приказал он.

Оба быстро вышли из автомобиля и направились к зданию отеля. Торганов едва поспевал за адвокатом. Теперь он уже абсолютно не сомневался в том, что имеет дело с помешанным. Они вошли в узкую дверь запасного выхода из отеля, оказались в коридоре, миновали его, вышли в холл, проследовали мимо стойки регистрации и выскочили на парадное крыльцо, спустились по ступенькам, подошли к стоящей недалеко серой «девятке», которая откликнулась на сигнал брелока всхлипом и коротким миганием фар.

Шамин сел за руль, и Торганов, снова злясь на себя, полез в машину. И опять адвокат резко стартанул с места.

– Сейчас найдем тихое местечко, встанем и побеседуем без посторонних глаз и ушей.

– Отвезите меня домой, – попросил Николай, которому эта игра в шпионов надоела.

На самом деле и работа в комиссии стала надоедать: он дал согласие, потому что его попросили. Он может и не заниматься делами. Об этом ему не намекали, а прямо заявили. Тем более, что он – писатель, и у него есть дела поважнее. Уж если Бог наградил талантом, то зарывать его в землю и заниматься всякой ерундой – преступление.

Адвокат вез его домой. Ехали молча. Николай даже глаза закрыл, чтобы Шамин не докучал своими разговорами. Почему-то вспомнилось, как они с матерью отдыхали в Юрмале и как изменилась после этого отдыха их жизнь.

В разгар перестройки Торганов-старший неожиданно получил от Союза журналистов семейную путевку в дом отдыха на Рижское взморье. Латвия тогда казалась почти заграницей, советские люди, побывавшие там, восхищались чистотой улиц и качеством обслуживания. Ирина Витальевна удивилась неожиданному подарку судьбы и начала готовиться к отпуску. Александр Михайлович готовился тоже – купил себе новые кроссовки и соломенную шляпу с большими полями. Но тут как назло заболела бабушка – мать Александра Михайловича. Ее положили в больницу на обследование, и диагноз мог оказаться самым страшным.

В Юрмалу Коля отправился вдвоем с Ириной Витальевной, которая, опечаленная болезнью свекрови, при прощании на вокзале сказала мужу:

– Отпуск без тебя – не отдых. Я буду скучать.

Но на Рижском взморье сияло солнце, вода в заливе была теплой, люди вокруг радовались жизни. За окнами номера росли высокие сосны, сквозь их темные кроны блестела бескрайняя вода. Ирина Витальевна сразу же познакомилась с сорокалетней журналисткой из Москвы, у которой никогда не было мужа. Та отдыхала вдвоем с дочкой. Дочке исполнилось семь лет, девочка была очень смуглой, с темными курчавыми волосами, выдававшими тайну ее происхождения. Московскую журналистку звали Мариной, ее дочку Жанной, и жили обе в соседнем номере – точно таком же, в каком Ирина Витальевна с сыном. В столовой вчетвером сидели за одним столом и на пляж ходили вместе.

В доме отдыха проводила свои сборы команда Латвии по настольному теннису. Теннисные столы располагались под навесом неподалеку от пляжа, и Коля ходил смотреть, как мужчины в коротких спортивных трусах резкими ударами перебрасывают друг другу маленький звонкий шарик. Побеждал всегда один – крепкий мускулистый блондин.

Этот человек, увидев наблюдающего за игрой мальчика, вдруг подошел к нему и протянул руку:

– Арнольд Касперс, – представился он, – я – серебряный призер первенства СССР, член сборной команды страны.

Все это было произнесено с легким прибалтийским акцентом.

Мальчик смутился, но руку протянул.

– Коля Торганов, – ответил он.

– Ты здесь с мамой? – спросил член сборный.

Коля кивнул.

– Твоя мама – такая стройная шатенка? – уточнил Арнольд.

Коля опять кивнул. А потом развернулся и быстро побежал на пляж, где Ирина Витальевна играла в карты с московской журналисткой и зашедшим на закрытый пляж совершенно посторонним армянином.

– Ах, я опять проиграла, – улыбнулась печально Ирина Витальевна, увидев подбежавшего сына, – не везет мне в карты.

– Зато в любви повезет, – объяснил армянин, – прямо сегодня. Какой твой номер?

– Давайте не будем делать скоропалительных выводов, – попросила московская журналистка, закусив губу, – сыграем еще раз.

И посмотрела на дочку, лепившую формочкой куличики из песка.

– Ты где бегаешь? – накинулась Ирина Витальевна на сына. – Я тут волнуюсь, думаю, куда ты пропал?

– А ты, мальчик, еще побегай, – попросил армянин, – видишь, какой море сегодня хороший – теплый такой!

Вечером, когда ужин уже заканчивался, к столику, за которым вместе с детьми сидели Ирина Витальевна и московская журналистка, подошел Арнольд со своим приятелем, тоже настольным теннисистом и членом сборной Латвии.

– Привет, – кивнул он Коле, – хочешь научиться играть в пинг-понг, приходи завтра утром. Я тебе покажу.

А Ирине Витальевне объяснил:

– Я – серебряный призер первенства страны, член сборной. Меня зовут Арнольд Касперс.

– А я – Ирина, – представилась Колина мама, разглядывая белый пиджак спортсмена.

– А что у вас на сегодняшний вечер запланировано? – спросил Касперс.

Ирина Витальевна оглянулась на московскую журналистку, а та произнесла уверенно:

– Сегодня мы собирались отправиться в ресторан.

– Какое совпадение! – удивился Арнольд. – А мы с другом как раз столик заказали. Заранее, потому что там очень хорошая программа варьете и билеты надо заказывать вперед.

Друг Касперса внимательно посмотрел на московскую журналистку и согласился:

– Да, именно так! Составьте нам, пожалуйста, компанию.

– Я не против, – согласилась журналистка.

Ирина Витальевна просто кивнула.

Уже вшестером они вышли из столовой.

В дверях стоял армянин и держал в руках бутылку коньяка.

– Эх, – вздохнул он и посмотрел строго на Ирину Витальевну. После чего отвернулся и произнес, непонятно к кому обращаясь: – Придется такой хороший коньяк один сам с собой пить! Или другого красивого девушка искать.

Через час, когда Коля сидел в номере перед телевизором, а его мама перед зеркалом расчесывала волосы, в комнату вошли журналистка и ее смуглая дочка.

– Ты не против, – обратилась она к Коле, – если я Жанну у вас в номере пока оставлю? А то мы можем вернуться поздно, а Жанка еще маленькая, сама в постель не ляжет, а если и ляжет, ей будет страшно одной в темной комнате.

– Ну, ладно, – согласился Коля.

Мамы ушли. А ему пришлось смотреть с малявкой мультики. Когда мультики закончились, девочка сама забралась в постель, на которой обычно спала Ирина Витальевна, а Коля продолжал смотреть телевизор. Так и уснул в кресле. Проснулся в темноте, телевизор шипел и потрескивал, на его экране была черно-белая рябь. Коля отключил телик, посмотрел на светящийся циферблат настенных часов: было два часа ночи. Девочка тихо спала. Коля залез в свою постель, а когда лег, то услышал за стеной странные звуки. Что-то стучало негромко, и кто-то дышал тяжело и часто, словно не мог отдышаться после долгого бега. Ему показалось даже, что задыхалось сразу несколько человек. Он начал прислушиваться, чтобы понять, что же происходит в соседнем номере. Звуки продолжались, и Коля уснул под чужое громкое дыханье.

Он открыл глаза ненадолго, когда в комнате уже было не так темно, в окно пробирался серый предутренний свет. Московская журналистка взяла на руки свою дочку и ушла. Ирина Витальевна тут же сняла юбку и стянула через голову блузку. В полумраке ее тело показалось Коле бледным и даже мерцающим. Мать прошла совсем рядом, направляясь в ванную комнату. Коля ощутил резкий терпкий запах духов и зажмурился, чтобы не чихнуть. Тут же в туалетной комнате включился душ, струи сильно били по стенкам и полу ванной, а Ирина Витальевна что-то пела, но так тихо, что Коля не мог разобрать слов. Под пение матери он уснул.

Утром после завтрака к Коле подошел Арнольд и повел его к навесу, под которым стояли теннисные столы. Пару часов продолжалось обучение, потом мальчика отправили на пляж, где он ходил вдоль воды, пытаясь отыскать кусочки янтаря. Ирина Витальевна и журналистка Марина крепко спали на своих лежаках. До конца отпуска оставалось двадцать дней.

После той ночи маленькую Жанну еще дважды приводили в номер Торгановых, а в остальные ночи Ирина Витальевна ложилась в постель аккуратно причесанная. Дождавшись, когда сын уснет, она поднималась, осторожно выскальзывала из комнаты и тихонько стучала в дверь соседнего номера. Тетя Марина выходила, и они удалялись по мягким коврам, постеленным по всему длинному коридору этажа гостиницы.

Однажды поздним вечером, когда Коля смотрел телевизор с маленькой Жанной, из Ленинграда позвонил отец.

Он поговорил с сыном, поинтересовался погодой и его самочувствием, а потом попросил передать трубку маме.

– Она в ванной, – соврал Коля, – может быть, будет там очень долго.

Александр Михайлович не удивился, попросил передать, что диагноз у бабушки не подтвердился, она еще какое-то время полежит в больнице, а потом вернется домой, но уход за ней все равно нужен постоянный.

В Ленинград вернулись за неделю до начала учебного года, стали жить вдвоем, так как отец ухаживал за своей матерью, здоровье которой не спешило поправляться. А потом Ирина Витальевна объявила сыну, что папа домой уже не вернется – по крайней мере, в ближайшее время. Отец не вернулся в их квартиру никогда. Зато очень скоро из Риги к ним переехал Арнольд. Вместе с ним прибыл новый телевизор с большим экраном, видеомагнитофон и музыкальный центр.

Свадьба прошла в ресторане, народу было немного. Из столицы приехала тетя Марина, которая весь вечер пыталась не отходить от Яниса – того самого, что был вместе с Арнольдом на сборах в Юрмале. Янис стал свидетелем на свадьбе друга и потому танцевал не только с Мариной. Московская журналистка злилась, а потом при всех полезла к Янису драться. Ее оттянули в сторону, но она продолжала ругаться, пыталась пнуть ногой члена сборной Латвии по настольному теннису, а когда и это не удалось, громко заплакала.

Арнольд Касперс прожил в квартире Торгановых два года. Он не очень мешал Коле, который выходные все равно проводил с отцом и с бабушкой. Из состава сборной страны Арнольда вывели, в сборную Латвии не вернули, и он выступал теперь за сборную Ленинграда – правда, не очень успешно.

В своих спортивных неудачах Арнольд винил жену. Не ругал ее, а только смеялся:

– Если бы не ты, я мог стать чемпионом Европы!

– При чем здесь я? – удивлялась Ирина Витальевна.

– Я бы остался в Риге, а там условия для тренировок лучше, – объяснял Арнольд, – и потом, силы не проходилось бы растрачивать…

Касперс смотрел на Колю, а Ирина Витальевна злилась от того, что новый муж намекает на разницу в возрасте между ними.

Однажды Арнольд привел к ним в дом американца лет сорока. Тот вполне сносно объяснялся по-русски, так как уже три года жил в Ленинграде, работая корреспондентом какого-то американского журнала. Но Ирина Витальевна все равно болтала с ним на английском, Арнольд злился, потому что не все понимал.

– Это мне нужно для языковой практики, – объяснила мужу мать Николая.

– А на работе у тебя какая практика? – возмущался Арнольд и смеялся.

Он был очень выдержанным человеком. Даже когда жена объявила ему, что они с Дастином Кейном любят друг друга, не стал кричать.

Он даже улыбнулся:

– Ну, вот – теперь я могу спокойно вернуться в Ригу.

Через месяц они развелись. Арнольд забрал телевизор, музыкальный центр, а видеомагнитофон оставил.

– Это мой подарок тебе, – сказал Касперс Коле при расставании, – кассеты тоже теперь твои и моя ракетка, с ней я стал четырехкратным чемпионом Латвии.

Это было в конце апреля, как раз накануне того самого школьного вечера, на котором Николай танцевал с тихой девочкой-одноклассницей.

Арнольд исчез из жизни Ирины Витальевны и из Колиной, разумеется, тоже. Поначалу Николай надеялся, что отец вернется к ним. Спросил об этом мать, но та лишь посмеялась.

– А зачем нам неудачник? – сказала Ирина Витальевна. – Он все в той же паршивой газетенке трудится. Он даже матери своей на лекарства заработать не может. Такие мужчины ни одной женщине не нужны. Вот мистер Кейн тоже журналист; так он, не перетруждаясь, по три с половиной тысячи в месяц получает. Не рублей, разумеется. А квартиру ему оплачивает работодатель.

С мистером Кейном мать встречалась почти год, а потом они решили пожениться. Никакой свадьбы не было вовсе. Контракт с журналом у нового мужа Ирины Витальевны закончился, она посоветовала Дастину не продлевать его, и они улетели в Штаты. Квартиру мать продала. Коля переехал к бабушке и жил у нее. У отца к тому времени появилась другая женщина; Александр Михайлович обитал у нее в коммунальной квартире. Летом девяносто первого Николай отправился в Нью-Йорк в гости к маме. В августе в Москве была попытка чего-то, что потом назвали государственным переворотом. Попытка провалилась. Но все равно мать решила Николая в СССР не отпускать. Колю устроили в американскую школу, которую он и окончил через два года. А Дастин Кейн как раз получил наследство после смерти своего отца и на радостях обещал оплатить учебу пасынка в Колумбийском университете. А потом в жизнь Ника Торганова вторглась Джозефина.

Часть третья

Глава первая

– В два сорок ночи в дежурной части районного управления милиции города Мытищи раздался звонок. Женский голос сообщил: только что произошло убийство, преступники, возможно, еще рядом. Был назван адрес, куда тут же отправились две машины с группами захвата, а когда они уже были в пути, дежурный сообразил, что по этому адресу проживает депутат Государственной думы, известный в стране человек Михаил Юрьевич Рощин. Дежурный сообщил об этом начальнику милиции города, тот поднял с постели прокурора, мэра, и после того, как тот окончательно очухался, он приказал начальнику районного ГАИ выставить заслоны на дорогах, блокируя все выезды из города. Дежурный, естественно, сам это сделать позабыл. Потом он оправдывал свою промашку тем, что посчитал ночной звонок ложным вызовом или даже провокацией. Может, и так, но только начальство он все равно разбудил…

Шамин начал свой рассказ, сидя на стуле в гостиной квартиры Торганова, той самой, что предоставило ему издательство. Николай смотрел на адвоката, демонстрируя полное равнодушие. Он сам попросил Шамина отвезти его домой, что тот и сделал, не споря, но, когда они оказались у подъезда, адвокат вышел из автомобиля вслед за Николаем и сказал:

– Хорошо, поговорим у вас.

Когда поднялись и вошли в квартиру, Торганов из приличия предложил гостю чаю, но тот лишь потряс головой, отказываясь, а потом, дождавшись, когда хозяин усядется в кресло, стал рассказывать. Шамин выставил стул посреди комнаты и сел на него, словно собираясь перехватить Николая, если тот бросится бежать.

Торганов слушал поначалу тоже из вежливости, надеясь, что, если не задавать лишних вопросов, разговор быстрее закончится. Странный тип попрощается и уйдет, понимая, что другой встречи не будет.

…Прибывшие наряды увидели распахнутые ворота, светящиеся окна, но внутрь дома заходить не стали, они обошли строение и осмотрели участок, на всякий случай связались с пультом вневедомственной охраны и попросили подмоги. И только после этого позвонили в дверь…

Для ясности картины следует, разумеется, описать дом. Он был, впрочем, остается и по сей день, двухэтажным. В цокольном этаже размещался гараж на два автомобиля, мастерская, кладовая и зальчик, где стояли три спортивных тренажера и стол для настольного тенниса. Входа на другие этажи оттуда нет. В дом можно было проникнуть через единственную дверь, поднявшись на высокое крыльцо типа открытой веранды. На первом этаже располагалась небольшая прихожая, из которой вели две двери: одна – широкая арочная в глубь дома, а вторая – узенькая в каморку, где обитал телохранитель Рощина. За арочной дверью располагалась просторная гостиная с роялем, столовая, кухня, небольшая гостевая комната и кабинет. Кабинет этот, правда, использовался как детская комната. Сын Рощиных Святослав, или, по-домашнему, Светик, не привык находиться в своей комнате на втором этаже, потому что в самом раннем детстве несколько раз, выходя из нее, падал на лестнице, ведущей вниз. А на втором этаже располагались холл с бильярдным столом, спальня хозяев, кабинет Михаила Юрьевича и комната, предназначенная для ребенка, в которой, понятно, Светик бывал крайне редко. Но зато в ней иногда укладывали задержавшихся в доме гостей. В тот день гостей в доме не было. И гувернантка ребенка, которая иногда оставалась переночевать, тоже отпросилась уйти пораньше. Впоследствии она была опрошена и показала, что должна была встретиться с подругой по учебе в университете. Встреча, точнее, пьянка с присутствием молодых мужчин состоялась, о чем свидетельствуют фотографии, сделанные теми самыми парнями. Кстати, один из них оказался сотрудником московской прокуратуры.

Михаил Рощин со своим водителем, выполняющим заодно и обязанности телохранителя, находились весь день и вечер в Москве. Время возвращения хозяина домой известно лишь со слов его жены, впоследствии единственной подозреваемой по делу – Татьяны Рощиной, которая сообщила, что муж вернулся около двух часов ночи в состоянии весьма возбужденном. Чем было вызвано возбуждение, она не знала, но убеждена, что не алкоголем. Экспертиза показала: Михаил Юрьевич Рощин спиртного в тот день не принимал и, судя по всему, пару дней до своего убийства тоже.

Наряды милиции, прибывшие на место преступления, взошли на крыльцо, оставив внизу у дальних углов дома по человеку – так, чтобы каждый видел две стены на случай, если кто-то попытался бы выпрыгнуть в окно. Милиционеры позвонили в дом, никто не откликнулся, тогда они толкнули дверь, оказавшуюся незапертой, и ввалились внутрь. Прошли маленькую прихожую, заглянули в гостиную, увидели рояль и труп возле лестницы, ведущей на второй этаж. Убитым оказался охранник-водитель хозяина – Колосов Денис Сергеевич, двадцати шести лет, бывший старший лейтенант армейского спецназа, воевавший в Чечне и комиссованный из армии по ранению. Убит он был двумя выстрелами: в голову и в грудь – каждое ранение оказалось смертельным. Рядом с трупом Колосова лежал «АПС» – автоматический пистолет Стечкина, из которого бывший старший лейтенант не успел сделать ни одного выстрела. Двое из прибывших милиционеров направились по лестнице на второй этаж, а двое других решили обследовать комнаты первого и почти сразу оказались в кабинете, который, как вы знаете, использовался в качестве детской. Они вошли туда и увидели молодую женщину, сидевшую на кровати и направлявшую на них пистолет. Как выяснилось потом, это была жена убитого.

– Не двигаться! – приказала им Татьяна Рощина. – Медленно положите автоматы на пол и повернитесь к стене! Только без резких движений.

Конечно, обученные ребята из группы захвата не стали бы этого делать, но за спиной женщины они увидели ребенка и потому подчинились. Встали лицом к стене и подняли руки.

– Это я вызвала милицию, – сказала Татьяна Владимировна, – а кто вы такие, мне неизвестно.

Милиционеры стали громко объяснять и просить, чтобы их не убивали. Эти слова услышали двое других, вбежали в комнату и тоже положили автоматы на пол, потому что на них было направлено дуло пистолета. Вскоре прибыли начальник милиции города, прокурор и мэр, которого Рощина знала лично. Всем участникам группы захвата вернули автоматы, оперативники и следователи поднялись на второй этаж, где в спальне обнаружили депутата Государственной думы Рощина Михаила Юрьевича, застреленного тремя выстрелами в голову.

Был произведен тщательный осмотр дома. В результате обнаружили разгром в кабинете хозяина на втором этаже, а также свидетельства поиска чего-то в спальне и даже в ванной комнате второго этажа. Ценные вещи и деньги, по уверениям вдовы, не пропали. До утра в доме работала следственная бригада, дом охранялся. Во второй половине дня Рощину отвезли на допрос, после которого она была задержана в качестве единственной подозреваемой по делу…

– Погодите, – перебил рассказчика Торганов, – а что она могла показать такого, что вызвало бы подозрения, и какие факты свидетельствовали против нее?

– Татьяна Владимировна показала во время допроса, что муж ее вернулся домой около двух часов ночи, когда она с ребенком находилась на первом этаже. Михаил Юрьевич заглянул, сказал, что устал и отправляется спать. Она хотела подняться туда чуть позже, но заснула сама, а вскоре ее разбудили выстрелы. Она испугалась, но в доме было тихо, и тогда она решила выйти из комнаты, а когда открыла дверь, то увидела лежащий на полу пистолет и убитого Дениса. После чего вернулась к ребенку, который плакал… Это было первое несоответствие фактам. Оно насторожило следователя, ведь при осмотре дома были обнаружены еще три пулевых попадания в стену. Причем отверстия находились в комнате ребенка на первом этаже дома, где наряды милиции обнаружили Рощину. Как установила баллистическая экспертиза, выстрелы были произведены из того самого пистолета «ПМ», который Татьяна Владимировна держала в руке. Позднее она заявила, что один из нападавших открыл дверь комнаты и выстрелил в нее три раза, после чего бросил пистолет на пол и удалился, а она якобы подняла пистолет и решила обороняться…

– Один из нападавших? – переспросил Торганов. – Значит, убийц было несколько?

– Рощина говорила, что видела двоих в масках.

– А пистолет, который она подняла с пола, был заряжен?

Адвокат помолчал, а затем кивнул.

– Это вторая нестыковка в ее показаниях. В «ПМ» была вставлена полная обойма. Но Рощин и его охранник Колосов убиты именно из этого пистолета. То есть получается, что убийца застрелил двух мужчин, а потом, перезарядив пистолет, зачем-то отдал его Татьяне Владимировне.

– Обойму исследовали?

– На ней не было никаких отпечатков, а на самом пистолете обнаружены лишь отпечатки самой Рощиной.

– А патроны, которые находились в обойме, исследовались?

– С вами приятно беседовать, Николай Александрович, – усмехнулся Шамин, поправив платок, – вы профессионально подходите к делу, в отличие от следователей. Патроны никто не осматривал. И это было первое обстоятельство, насторожившее меня. Но следователь, принявший решение о задержании Татьяны Владимировны в качестве подозреваемой, обосновал свое решение тем, что только она могла убить мужа и его телохранителя. К тому же в доме были найдены документы, свидельствующие о том, что значительное состояние убитого – акции нескольких крупных предприятий и другие ценные бумаги, принадлежат не ему, а его жене, что было оформлено документально в нотариальной конторе Семиверстовой О. А. И это показалось следователям более чем подозрительным, так как согласно оперативной сводке о происшествиях в городе Москве за последние дни, конкретно – за день до покушения на Рощина, нотариус Семиверстова числилась убитой, а ее контора сгоревшей. А посему проверить реестровые книги убитого нотариуса на предмет наличия в них соответствующих записей не представлялось возможным. Сотрудники Семиверстовой показали, что убитый депутат несколько раз пользовался услугами их конторы, можно сказать, являлся постоянным клиентом.

– Насколько велико было состояние Рощина?

– Весьма значительно, – вздохнул Шамин, – можно сказать, огромно. Он владел пакетами акций нескольких крупных предприятий: алюминиевого завода, глиноземного комбината, металлургического комбината, судостроительной верфи… Всего полтора десятка различных предприятий – доля акций Рощина в них различна: от семи до пятидесяти трех процентов. Но общая стоимость составила, по оценке экспертов, порядка одного миллиарда американских долларов.

– Ого! – удивился Торганов. – И еще наверняка деньги на банковских счетах?

– Не такие уж большие. Уходя в политику, Михаил Юрьевич отдал часть своих личных средств на строительство онкологической больницы для детей, на возведение госпиталя для ветеранов войны, сколько-то выделил для приобретения квартир офицерам воинской части, в которой сам служил когда-то. Потом создал общественную организацию и вложил немалые средства. То, что осталось на счетах, разделил на три равные доли: полтора миллиона долларов положил на счет жены, полтора на счет сына Святослава, себе оставил столько же… Да, еще полмиллиона отдал своей младшей сестре Людмиле. Следствие пришло к выводу, что Татьяна Рощина была не удовлетворена и решила захватить все состояние мужа, для чего вступила в сговор с нотариусом, в конторе которой были образцы подписи Михаила Юрьевича и куда он не раз обращался, а потому подобная афера не могла бы вызвать никаких подозрений. Противодействовать мог бы сам Рощин, а потому Татьяна Владимировна, как решили следователи, захотела сначала избавиться от единственного свидетеля – нотариуса Семиверстовой, а потом убить мужа.

– Глупо как-то, – не поверил Николай, – нет смысла подделывать документы, вступать в сделку с нотариусом, потом убивать нотариуса, когда достаточно убить одного человека, а именно мужа, ведь по закону вдова – единственная наследница. Есть, конечно, и сын, но до наступления совершеннолетия он не смог бы распоряжаться имуществом. Может быть, Рощиным было сделано завещание, в котором Татьяна не была упомянута?

– Завещание было. Но в нем Татьяна Владимировна указывалась как единственная наследница. Михаил Юрьевич, по словам всех людей, близко знавших его, жену свою любил бесконечно. И очень похоже, что, уходя в политику, он решил вести себя так, чтобы его считали не мультимиллионером, а просто обеспеченным человеком. Наивное, разумеется, желание, но Рощин был порядочным и честным.

– Другими словами, его состояние не основывалось на каком-то криминальном бизнесе, а следовательно, месть криминальных структур как основной мотив преступления отпадает?

– Следствие посчитало именно так. Рощин был демобилизован из Вооруженных сил по ранению за полгода до вывода советских войск из Афганистана. В Ростове, где он жил тогда, Михаил Юрьевич стал одним из руководителей организации ветеранов Афганистана. Вскоре этим организациям дали возможность заниматься хозяйственной и коммерческой деятельностью, полностью избавив от налогов. Как и многие тогда, Рощин поставлял в Россию партии дефицитных в те годы товаров: компьютеры, видеоаппаратуру, импортное пиво в алюминиевых банках… Очень скоро начал экспорт из России того же алюминия, вкладывал деньги в развитие предприятий по добыче бокситов и переработке их в оксид алюминия, то есть в глинозем. Но тогда он уже перебрался в Москву вместе с женой.

– С Татьяной?

– Нет, – покачал головой Шамин, – Татьяна Владимировна была его третьей женой. С первой он развелся, когда еще служил в Афганистане, причем инициатором развода была жена. Со второй Михаил Юрьевич познакомился в военном госпитале в Ростове, где она работала медсестрой. Когда выписался, они поженились, и Рощин остался жить в Ростове. Он занимался предпринимательской деятельностью, жена поступила в университет, потом родился сын, жена взяла академический отпуск, затем восстановилась, но перевелась в Московский университет, потому что муж уже занимался серьезным бизнесом и надо было жить постоянно в столице, а не мотаться туда-сюда. Перевелась жена Рощина с потерей курса и оказалась снова на первом, где и познакомилась с молоденькой студенткой – ведь Тане на момент поступления даже шестнадцати не исполнилось.

– Я знаю, – произнес Николай.

И напрягся: ему показалось, что этими словами он выдал себя. Хотя что он мог выдать?

Но Шамин, судя по всему, не обратил на слова Торганова никакого внимания.

– Жена Рощина, – продолжил адвокат свой рассказ, – недомогала постоянно, у нее было больное сердце, ей и рожать-то было нельзя. Да и ребенок слабый. Она постоянно пропускала занятия, и молодая сокурсница часто заходила домой к Рощиным. Однажды жена сообщила Михаилу Юрьевичу, что у Тани в Афганистане погибли родители…

– В Афганистане? – переспросил Торганов, хотя прекрасно все расслышал.

– Да, они были врачами и работали в госпитале какого-то афганского городка – местных кадров не хватало, вот советские специалисты и трудились, делали операции и обучали местных эскулапов своему ремеслу. В городок вошли душманы и первым делом расстреляли местную администрацию и русских врачей. Михаил Юрьевич, оказывается, эту историю знал и потому стал относиться к сокурснице жены более внимательно. А может, и не только поэтому. Таня была очень красивой. Неудивительно, что, когда Ирина умерла, Рощин женился на Татьяне.

– Вы ее знали в то время? – догадался Николай.

– Видел, скажем так, – уклонился от ответа Шамин и пояснил: – Моя мать дружила с бабушкой Татьяны. Вот почему, когда случилось несчастье, моя матушка, абсолютно уверенная в невиновности Тани, попросила меня стать ее адвокатом.

– У вас был большой адвокатский опыт ведения уголовных дел, связанных с убийствами? – спросил Николай.

– Как раз наоборот: никакого опыта. Дело Рощиной было моим пятым и первым проигранным. Но до того, как податься в адвокатуру, я больше двадцати лет прослужил в следственном управлении ГУВД Москвы. А потому брался за дела, в которых инкриминированные подозреваемым преступления не подтверждались реальными фактами и все выводы следствия были шиты белыми нитками. С делом Рощиной сразу возникли проблемы: поначалу меня отговаривали защищать ее, видимо, зная о четырех выигранных мною процессах, говорили, что ей будет назначен другой, более опытный адвокат, потом не давали встретиться с ней, затем странным образом пропал мой ордер, который лежал в деле… Последнее обстоятельство и вовсе мелочь, но у меня возникли подозрения. Да и само обвинение в убийстве трех человек, включая нотариуса Семиверстову, а также обвинение в покушении на жизнь ребенка представлялись нелепыми. Зачем подделывать документы, когда… Впрочем, мы уже говорили об этом. Зачем пытаться убить семилетнего ребенка, который называет Татьяну своей мамой, потому что родную не помнит? Зачем вызывать милицию, а потом направлять на милиционеров пистолет? Все это похоже на поступки психически больного человека, но экспертиза установила, что Татьяна Владимировна Рощина абсолютно вменяема и в момент совершения преступления она полностью осознавала свои действия. Вот так еще до суда врачи вынесли свой приговор: Рощина – убийца, хотя подобных выводов никто от них и не требовал. Просто взяли и упомянули, что в момент совершения убийства… Это, кстати, весьма подействовало на журналистскую братию и на состав суда тоже. Хотя о составе суда поговорим чуть позже.

А пока вернемся к событиям той ночи. Следствие пришло к выводу, что Рощин в тот день узнал о подлости, совершенной женой, и, вернувшись домой, решил поговорить с ней на эту тему. Вполне возможно, что возник скандал, ведь речь шла о миллиарде долларов. Поняв, что в один момент может рухнуть все, Рощина схватила пистолет и выстрелила в мужа.

– Трижды? – уточнил Торганов.

– Так точно, ровно три раза. Причем с разных расстояний. Первый выстрел она произвела из коридора, подойдя к двери спальной. Михаил Юрьевич стоял у окна: пуля, пройдя навылет, разбила двойное остекление, ушла в темноту и на излете попала в раму окна первого этажа дома напротив. Пуля эта была найдена на рассвете. Второй раз Татьяна якобы выстрелила, войдя в помещение. Убитый первым выстрелом муж еще не успел упасть, он падал, когда вторая пуля попала ему в висок и, также пройдя навылет, попала в батарею парового отопления, располагающуюся под окном спальни. Третий выстрел был произведен в упор в лежащее тело.

Адвокат посмотрел на Торганова, ожидая его реакции, но Николай молчал.

– А теперь представьте, Николай Александрович, как надо владеть оружием, чтобы за две секунды, двигаясь достаточно быстро, с расстояния шести, а потом трех метров, выстрелить дважды в голову человека и оба раза попасть, да еще как!

– А почему вы считаете, что интервал между двумя выстрелами не превышал двух секунд?

– Потому что убитый наповал первым выстрелом Рощин не успел упасть.

– Ну, да, – согласился Николай, – как просто.

– Не так уж и просто, раз следователи не подумали об этом. Кроме того, за две секунды Татьяна Рощина проскочила три метра: или она вбежала быстро, начав стрелять еще из коридора, или же стрелял высокий человек с шириной шага никак не меньше восьмидесяти сантиметров. Трассологическая экспертиза точно установила места, откуда произведены выстрелы. На косяке двери остались микрочастицы порохового заряда, и на обоях в спальне тоже. Кроме того, экспертизой установлено, что пистолет во время выстрела находился оба раза на высоте около ста восьмидесяти сантиметров или около того. А если учесть, что стреляют обычно держа оружие перед собой на вытянутой руке, то каков должен быть рост предполагаемого убийцы, можете подсчитать сами. Если, конечно, убийца Татьяна Владимировна, то она применила для стрельбы уникальный прием, держа пистолет над головой. Для сведения, рост Татьяны – сто шестьдесят семь сантиметров. Но следователи посчитали, видимо, вероятным, что молодая женщина, никогда в жизни не державшая в руках оружия, могла быстро бежать, подняв над головой руку с пистолетом, и стрелять при этом со снайперской точностью. Третий выстрел был контрольным, хотя убийца знал наверняка, что Рощин мертв. А следовательно, убийца был…

Шамин посмотрел на Торганова, словно ожидая подсказки.

– Жестоким и наглым? – предположил Николай.

– Наверняка, – согласился адвокат, – но я о другом – он был раздражен. И само убийство не было подготовленным, а явилось результатом ссоры. В этом со следователями можно согласиться.

– Так, значит, все-таки Татьяна, – не понял Торганов. – А как же пистолет над головой?

– Вы не поняли меня, Николай Александрович, – вздохнул адвокат, – я просто высказал предположение, что убийца и его жертва были знакомы. Но давайте вернемся к событиям той ночи. Выстрел, выстрел, через пять секунд третий. Что делает в этот момент забытый нами телохранитель Рощина? Следствие предположило, что Денис Колосов спал, вероятно, одетым, потому что найден он был в костюме и в ботинках. Ну, предположим, ему нравилось не снимать обувь сутками и спать в пиджаке. Услышав выстрелы, Колосов вышел из своей комнатенки и получил тут же две пули: первую точнехонько в сердце, вторую в лоб. И обе в течение секунды. После чего Татьяна Рощина, если это действительно она, решает убрать последнего свидетеля – семилетнего Святослава, которого до этого момента любила как родного, заменяя ребенку и отца, и мать. Это так выразилась гувернантка, нанятая для того, чтобы следить за Светиком и обучать его английскому языку, в котором тот действительно преуспел. Мальчик потом уже отправил Рощиной в следственный изолятор письмо, написанное по-английски. Я его спросил потом, зачем он это сделал. А ребенок ответил: чтобы плохие дяди не смогли понять. Плохие дяди все поняли, и письмо Татьяне передано не было. Следователи даже предположили, что это закодированное послание от вероятных сообщников Рощиной. Письмо тщательным образом исследовалось, но ключ к шифру так и не был найден.

– А о чем говорилось в письме?

– Святослав сообщал, что у него все хорошо, учится он хорошо и в школе его хвалят. Тетя Люда, это младшая сестра Рощина, заботится о нем хорошо. А сам он очень скучает по маме. С нетерпением ждет встречи и очень-очень ее любит. Вот, собственно, и весь текст. Вы можете себе представить, что ребенок, в которого стреляет женщина, перед этим застрелившая его отца, через два месяца пишет ей, что очень и очень ее любит?

– Не могу, – признался Николай, – если, конечно, ребенок не дебил.

– Очень хороший и умный мальчик. К тому же вспомните, как он, обнимая предполагаемую убийцу, прижимался к спине Татьяны, а та, прикрывая его собой, готова была застрелить вооруженных милиционеров. И еще, если Рощина оказалась таким классным стрелком, то почему, войдя в комнату ребенка, она трижды выстрелила в него с двух метров и ни разу не попала?

– Не знаю, мне трудно предполагать.

– А вот следствие предположило, что убить беззащитного ребенка для женщины оказалось сложным делом с моральной точки зрения. И еще один вопрос, уважаемый член Комиссии по помилованию при президенте. Точнее, два вопроса. Откуда взялась в пистолете новая обойма? Ведь, как мы помним, до этого было произведено восемь выстрелов, следовательно, пистолет, что Рощина держала в руках, оказался разряженным. Так откуда взялась в нем обойма?

– Татьяна вставила.

– А откуда она взяла ее? Из кармана? Когда милиция застала Рощину в комнате ребенка на первом этаже, на женщине была длинная спортивная майка, на которой карманы отсутствовали. Можно, конечно, предположить, что Татьяна Владимировна бегала по дому, одной рукой держа над головой пистолет, а во второй руке запасную обойму. Не слишком ли много нелепых предположений?

– А может, она вставила патроны в старую обойму?

– Еще более нелепое предположение. Значит, вам кажется, что она носилась по этажам дома, сжимая в маленьком кулачке восемь запасных патронов? Нет, обойм было две. Теперь второй вопрос: где первая обойма, пустая? Следователи перерыли весь дом, но не нашли. Правда, они и не искали. Но я подсказывать ничего не стал. Приберег свои недоумения до заседания суда.

Теперь восстановим картину преступления. Рощин вернулся домой около двух ночи. Предположим, он не стал откладывать дело в долгий ящик и сразу приступил к серьезному разговору. «Родная моя, ненаглядная и единственная, – сказал Михаил Юрьевич, – мне стало известно, что ты наглым образом решила кинуть меня, развести, как лоха последнего, и заграбастать нажитый потом и кровью последний миллиард долларов. Ведь нехорошо это! Верни мне эти документы, которые и так не имеют силы, потому как они – липа. Вернешь документы, и я тебя прощу». Он говорил это шепотом, чтобы не мешать спать облаченному в костюм и ботинки охраннику Денису Колосову.

«Как ты мог такое про меня подумать? – еще более тихим голосом возмутилась Татьяна Владимировна. – У меня и в мыслях подобного не было!»

«А если я прижму нотариуса Семиверстову?»

«Нотариус, нотариус! Какой такой нотариус? – еле слышно удивилась Рощина. – Не знаю я никакого нотариуса!»

Минут пять они так побеседовали, после чего хозяин дома, ничего не добившись от жены, решил немного поспать, чтобы утром на свежую голову продолжить допрос. Он вошел в спальню и стал смотреть в окно, дожидаясь, пока обманщица-жена не сгоняет за пистолетом, а потом не прибежит к нему, стреляя из коридора. Потом Рощина начинает что-то искать в кабинете мужа и в некоторых других комнатах, а охранник Колосов стоит в гостиной первого этажа и прислушивается, размышляя – стреляли на самом деле или выстрелы ему приснились. Минут через пятнадцать-двадцать к лестнице, ведущей со второго этажа на первый, подходит хозяйка, держа в одной руке пистолет, а во второй запасные патроны.

«Ты чего здесь делаешь?» – спрашивает она Колосова.

«Так стреляли, – отвечает телохранитель ее мужа, – вот и стою. А вы, Татьяна Владимировна, случайно не знаете, кто это стрелял?»

«Так я и стреляла», – ответила убийца.

И, вскинув руку над головой, в долю секунды выстрелила дважды, с расстояния семи метров попав Колосову в сердце и в середину лба.

Потом она пошла убивать несовершеннолетнего ребенка, но трижды промахнулась с расстояния двух метров. После чего перезарядила пистолет и, подумав немного, позвонила в милицию.

С момента возвращения домой Рощина к этому времени прошло около сорока минут.

Наряды милиции примчались к дому еще через четверть часа, застав Рощину в положении, о котором мы уже не раз говорили. Присутствие посторонних или следов их пребывания в доме выявлено не было. После обеда в отдел милиции была вызвана вдова, которой не удалось поспать ни ночью, ни днем, она дала показания и тут же была задержана. Показания она давала и ночью, находясь у себя в доме. Зачем потребовалось вызывать ее повторно, да еще в такой спешке – непонятно.

Все эти вопросы пришли ко мне в голову, когда я впервые ознакомился с делом.

Теперь об орудии убийства – о том самом пистолете. «ПМ» не был нигде зарегистрирован и вообще считался похищенным из оружейной комнаты пограничной заставы на советско-китайской границе в Казахстане еще в 1991 году. На заставе пистолет числился за заместителем командира по политической части старшим лейтенантом Загороднюком, который утонул, купаясь в нетрезвом состоянии в реке Иртыш под городом Омском в 1994 году. Как пистолет оказался в руке Рощиной, непонятно. Она говорила, что его бросил один из убийц, она подняла его с пола для самообороны и не знала даже, заряжен пистолет или нет. Почему вдруг на суде решили, что пистолет принадлежал убитому Рощину, непонятно.

Когда, наконец, мой ордер на защиту Татьяны Владимировны Рощиной снова оказался в деле, я выехал на место преступления, чтобы попытаться отыскать свидетелей. Следователи, которые вели дело, свидетелей найти не смогли.

Первым делом я посетил семейную пару из дома напротив. В раму их окна угодила первая пуля. Это были пожилые люди. Ивану Васильевичу было на тот момент семьдесят четыре года, его жене чуть меньше. Иван Васильевич был ветераном войны, он сообщил мне, что на фронте его контузило и с тех пор слышит он не очень хорошо, а потому о событиях той ночи сказать ничего не может. Жена его, Клавдия Петровна, слушала наш разговор и кивала. После чего рассказала, что и у нее со слухом нелады, к тому же без очков почти ничего не видит. Сбегала и вернулась с очками для подтверждения своих слов. Иван Васильевич попросил жену принести и его очки тоже, что та и сделала очень быстро. Милейшие люди. Я беседовал с ними во дворе их дома, пил чай с клубничным вареньем, расспрашивал о детях и внуках, о каких-то памятных событиях на фронте.

«Михаил Юрьевич был хорошим человеком?» – спросил я тогда.

«Отличный мужик, – подтвердил Иван Васильевич, – и офицером наверняка был отличным».

«Хотели бы на фронте иметь такого командира?»

«Да у нас разные были, – ответил он, не задумываясь нисколько. – Трусы даже попадались. А за таким любой боец пошел бы в огонь и в воду. Жизнь бы за такого отдали, не задумываясь».

«Мы за его партию на выборах в Думу голосовали», – сообщила Клавдия Петровна.

«А сейчас-то зачем тогда его предаете?» – спросил я.

Поднялся, поблагодарил за чай и варенье и пошел к калитке.

Но дойти не успел. Иван Васильевич догнал меня.

«Послушай, – шепнул он мне, – я видел кое-что. Пойдем, расскажу, что знаю».

В доме никого не было – только хозяева и я. Но все равно Клавдия Петровна заперла входную дверь на ключ и на засов, наглухо закрыла все окна и даже в комнате, где мы продолжили разговор, прикрыла дверь.

И вот что они мне поведали.

В ту ночь старики спали, как вдруг что-то ударило в окно комнаты. Звякнуло стекло, долетел звук выстрела. Хозяева проснулись окончательно. Прислушались. Через несколько секунд – еще один приглушенный хлопок. Иван Васильевич определил, что стреляли в доме напротив, и сказал об этом жене. И тут сразу еще два – почти одновременно. Они подбежали к окну и стали наблюдать, что происходит. Сколько времени прошло, оба свидетеля не помнят, но потом один за другим прозвучали три выстрела. А через какое-то время из ворот дома Рощиных выехал черный внедорожник. Сколько людей находилось в машине, видно не было. Именно в этот момент Иван Васильевич посмотрел на настенные часы: ровно половина третьего ночи.

Часы были мне продемонстрированы, я сверил время со своими наручными: ветеранские были точны. А когда в ночь убийства подъехала милиция, а потом еще куча машин, старики решили пойти узнать, что же произошло, но им не дали даже выйти на улицу, сказали: «Понадобитесь, вас пригласят». И не пригласили.

«По документам вы оба числитесь понятыми при осмотре места происшествия», – напомнил я старикам.

«Так потом следователь приезжал и дал нам подписать какие-то бумаги, – объяснила Клавдия Петровна, – но мы ему решили сказать, что ничего не видели и не слышали».

«Решили или сказали?» – уточнил я.

«Сказа-али, – выдохнул Иван Васильевич, – это она меня заставила».

И показал на жену. У нас ведь знаете как: во всех проступках мужчин виноваты их жены. То, что осмотр места происшествия проводился без понятых, не может оказаться случайным нарушением установленного порядка. Только исходя из одного этого можно было бы выстраивать защиту на суде. А еще свидетели, разглядевшие автомобиль, выезжающий со двора дома Рощиных. Им бы, конечно, могли не поверить, но тот день не прошел для меня зря. Еще один человек видел ночью темный внедорожник, направляющийся к поселку Вешки, что совсем рядом с Кольцевой автострадой. Но тот свидетель показал, что в машине было двое людей, то есть слова Рощиной о том, что преступников было двое, подтверждались.

В районном управлении я попросил справку о происшествиях конца июля и почти сразу обнаружил сообщение о том, что неподалеку от Вешек на берегу озера в паре десятков метров от дороги был найден обгоревший мужской труп. Личность установить не удалось, хотя почти со стопроцентной вероятностью можно было утверждать, что убитому было не более тридцати лет: по крайней мере, при жизни этот человек ни разу не посещал зубного врача – не было нужды. Рост его не превышал ста семидесяти сантиметров, так что он не мог быть убийцей Рощина и Колосова. Неизвестный был застрелен выстрелом в затылок неподалеку от дороги, после чего его облили бензином и подожгли. В районном управлении милиции факт обнаружения трупа никак не связали с убийством депутата Государственной думы: мало ли в России трупов на обочинах дорог.

– А надо было связывать? – спросил Торганов.

– Конечно. В мире и без того все связано со всем. А тут конкретно: на весь район в среднем одно убийство в два месяца, а тут за ночь три трупа, причем неподалеку друг от друга: от дома Рощиных до окрестностей Вешек и пяти километров не будет.

Но все это, как я понимал, всего-навсего мои предположения, а ни предположения, ни даже косвенные улики судом рассматриваться не будут, хотя всякое сомнение должно истолковываться в пользу обвиняемого. Иногда так и происходит, смотря, конечно, кто обвиняемый. У правосудия и справедливости столько же общего, как у красоты и парикмахерской – смотря кого причесывать.

Шамин замолчал, а Николай, понимая, что это только начало длинной истории, ждал продолжения рассказа. Он решил позвонить Алисе и сказать, что задержится сегодня, хотел придумать причину задержки, но тут Алиса, словно почувствовав, что он думает о ней, сама позвонила.

– Ты где? – спросила она.

– У себя, работаю.

– Заканчивай. Я как раз мимо проезжаю. Минут через десять буду возле дома; спускайся – поедем к нам.

Николай отключил телефон, а Шамин внимательно смотрел на него.

– Кто вам звонил?

– Любимая девушка, – объяснил Торганов, – через десять минут она будет ждать меня внизу в машине, и мы поедем к ней домой.

– Тогда я попрощаюсь до завтра. А после двух приеду к вам.

Адвокат поднялся со стула и направился к выходу. У дверей он остановился.

– Простите меня за примитивное и занудное напоминание: никому не говорите о нашей беседе, а еще лучше вообще не говорите, что мы когда-либо встречались. Да, кстати, документы, подтверждающие передачу Татьяне Владимировне Рощиной всего состояния мужа, находились в его служебном сейфе, ключ от которого был только у Михаила Юрьевича. Другие экземпляры не найдены. Получается, что если Рощина совершила преступление, то почему компрометирующие ее материалы спрятала в сейф не она сама, а Михаил Юрьевич? А у нее не было даже копий. И если, как уверяли следователи, семейная ссора, приведшая к убийству, случилось из-за этих документов, то почему разгневанный Рощин не предъявил их как аргумент супруге-мошеннице?

Глава вторая

Алиса была весела и, как всегда, прекрасна. Николай поглядывал на нее, но думал о другой, которой теперь вряд ли удастся когда-либо увидеть не только Москву, но и какой-либо другой город, вообще ничего, кроме стен тесной камеры и унылых коридоров, ведущих из ниоткуда в никуда. Татьяна не услышит гула улиц, плеска речных волн, тихого шелеста листьев, звуков музыки и пения птиц.

День клонился к вечеру, в Москве были обычные пробки. Куда-то спешили автомобили и пешеходы, не замечающие красоты желтого, как осенняя листва, неба.

– Очень устала, – призналась Алиса, – сегодня обсуждали сценарии будущих передач. Разговор не окончен, но я всю группу пригласила к нам, чтобы и дело закончить, и отдохнуть.

«Хорошо работать, отдыхая», – подумал Николай и тут понял, что пропускает мимо ушей главное: Алиса в который раз произносит «к нам», говоря о собственном доме, то есть о доме своего отца, но Пал Палыч при этом не присутствует – не означает ли это того, что она и Торганова уже считает членом своей семьи? Это было приятно, но не более того, особой радости не доставляло, но тревоги и раздражения тоже. Свербила голову только одна мысль: как же та девочка? Но девочка осталась в далеком прошлом, а теперь есть осужденная за двойное убийство Рощина, чья жизнь теперь за горизонтом, не видимом никому, кроме тех, кто сам живет во мраке.

В резиденции Шабановых гостей ожидали накрытые скатертями сдвинутые столы с закусками и ведерками со льдом, из которых торчали горлышки бутылок шампанского и водки. Посреди всего изобилия в окружении блюдец с черной икрой возвышался большой самовар. Члены телевизионной группы, которой теперь руководила Алиса, не заставили себя ждать: они прибыли на двух микроавтобусах, предвкушая не деловую беседу, а веселую вечеринку – приятную тем, что она случилась неожиданно, да еще и в начале недели.

Коллеги расселись за столы, превращенные в один общий, и приступили к работе. Вскоре разговор перешел в крики и смех, а потом начались танцы. Одна из прибывших девушек, представившаяся Николаю как редактор программы, пригласила его танцевать. Торганов держал ее за талию, а девушка прижималась к нему почти ничем не прикрытой грудью и поглядывала через плечо Николая, чтобы удостовериться – не следит ли за ними Алиса. Но та была увлечена беседой с режиссером и оператором, которые беспрестанно курили, создавая дымовую завесу.

– Ах, – прошептала полногрудая редактор и прижалась к Торганову еще настойчивее.

Прижалась и немного потерлась, как будто проверяя – на месте ли ее грудь.

– Ах, – повторила редактор с томной тоской, – могла ли я себе представить, что меня будет обнимать за талию человек, который сжимал в объятиях саму Мишел Майлз!

– Мишел Майлз? – переспросил Торганов. – А кто это такая?

– Да будет вам, – прошептала редактор. – Мы про вас все знаем. Вы – герой нашей первой передачи. Алиса Павловна даже хочет пригласить Мишел в Москву и побеседовать с ней о вас. Представляете, какой ход! Две звезды в первом же выпуске программы.

– Ход я представляю. Только не понимаю, зачем это нужно?

– Как? Представляете, какой будет рейтинг! Я вам больше скажу: Алиса Павловна хотела, чтобы вы вызвали Майлз, но потом решила сделать вам сюрпрайз. Представляете: она ведет программу, беседует с вами в полутемном зале пустого ресторана, заходит речь о ваших голливудских увлечениях… и вдруг вспыхивает прожектор и его луч выхватывает в дальнем, самом темном углу фигуру Мишел Майлз во всем блеске бриллиантов! Гениально, правда? Мишел бросается к вам на шею…

– Почему вы решили, что она бросится ко мне на шею? Почему не на руки, например?

– В сценарии написано: М.М. бросается вас обнимать. Но если она бросится вам на шею, вы можете взять ее на руки. Делайте, что хотите, у нас импровизация приветствуется. Мы творческие работники и подходим ко всему с чувством и пониманием…

Грудастая коллега Алисы прижалась к Николаю с такой страстью, что он чуть не рухнул на спину.

– Осторожно, – предупредил Торганов партнершу.

– У меня просто ноги подкашиваются, когда я ощущаю вас…

«Ужас! – подумал Николай. – Какой она редактор, если не умеет не только правильно строить фразы, но и разговаривать без помощи бюста!»

И отстранился, отступив на шаг. Оказалось, что вовремя: Алиса как раз обернулась и посмотрела на них. Торганов помахал ей рукой.

А редакторше сказал:

– Скоро стемнеет, и вам придется танцевать с осветителем.

– Да ну его! – тряхнула прической коллега Алисы. – Чего с ним танцевать: он гей. Вот если бы вы его пригласили!

Тут она, судя по всему, представила подобную картину и захихикала. Захват ее рук ослаб, Николаю удалось выскользнуть.

Он вернулся к столу, поцеловал Алису в подставленную щеку и шепнул:

– Мне кажется, что ваша редактор – нимфоманка.

– Зато ее многие ценят, – улыбнулась Алиса. – Говорят, что она ко всему подходит творчески.

Воспользовавшись паузой, режиссер и оператор наполнили водкой бокалы для шампанского, быстро осушили их и стали закусывать черной икрой, причем каждый взял в руки по блюдечку с бутербродами.

– Вот, – объяснила Алиса, – обсуждаем с коллегами, как тебя лучше подать.

Оба коллеги одновременно кивнули, потому что с набитым ртом не могли произнести даже самое короткое слово.

– Как угодно подавайте, – подмигнул Алисе Торганов, – только не запеченного на вертеле.

И режиссер, и оператор, продолжая работать челюстями, снова кивнули с самым серьезным видом.

– Расслабьтесь! – приказала им Алиса.

И, взяв за руку Николая, потащила его в круг танцующих сопродюсеров, администраторов, редакторов, звукорежиссеров и ассистентов, гримеров и костюмеров, осветителей и водителей микроавтобусов. Теперь Алиса и Торганов стояли посреди этой толпы, она обхватила его руками за шею. Танцевать не хотелось, обоими владело одно желание – остаться наедине.

– Я тебя никому не отдам, – шепнула Алиса в самое ухо Николаю.

Но и эти слова лишь постучались в его сознание, не решаясь зайти и остаться в нем навсегда. А он сам, преуспевающий и популярный человек, замер в нерешительности и страхе, словно собираясь пройти по узкой и дрожащей в безвоздушном пространстве полоске вечерней зари, разделяющей его жизнь надвое.

Гремела музыка. Чему-то радовались незнакомые люди.

Вскоре с неба посыпались первые капли дождя. Перебираться в дом не было никакого смысла, потому что надвигалась ночь, а у каждого из присутствующих имелись собственные планы. Прощание было недолгим – уже вовсю моросило, и гости спешили к своим микроавтобусам. Когда обе машины, битком набитые, выезжали со двора, за стеной ливня уже невозможно было что-либо разглядеть. Дождь бил по деревьям, по крыше дома, вспенивал поверхность переполненного бассейна, лупил по столам с неубранной посудой, вымывая из блюдечек остатки черной икры.

Ночью Алиса сказала:

– Мы совсем не предохраняемся. Тебе что – наплевать на последствия?

– Какие последствия? – переспросил Торганов, хотя прекрасно понял, что она имеет в виду.

– Возможная беременность, – объяснила Алиса.

– Так дети – это лучшее, что нам может послать судьба.

– Я не готова. В мои планы не входит нежелательная беременность. Я хочу сделать нормальную карьеру, чтобы потом заниматься всем, чем захочу.

– Ты и так ни в чем себе не отказываешь. Разве что в материнстве.

– Я хочу раскрутить несколько программ, потом открою собственный канал или куплю уже действующий. Популярные передачи перейдут туда, канал станет рейтинговым, рекламное время у нас будет стоить дорого, но…

– А замуж не хочешь выйти?

– Можно и замуж, но без детей. И потом, знаешь, какие сейчас дети!

Она усмехнулась.

Или ему показалось, что усмехнулась?

– В другой раз поговорим на эту тему.

– Другого раза может и не быть, если откладывать подарки судьбы. Судьба может обидеться и станет дарить в лучшем случае красивые конфетки, набитые солью.

– Торганов, ты дурак? – спросила Алиса.

Накрылась одеялом и повернулась к Николаю спиной.

Так они чуть не поссорились. Ему долго не удавалось заснуть – он все вспоминал свое американское прошлое.

Бывшая жена Джозефина тоже не хотела детей.

– Беременность уродует фигуру, – повторяла она, – а потом, я морально не готова к такой обузе.

Но это она повторяла после свадьбы, а женила на себе Николая, сообщив ему со слезами счастья, что у них будет бэби. Торганов не обрадовался тогда и не расстроился, но особенно и не отбивался. Женился и женился, почти уверенный в том, что когда-нибудь разведется. «Когда-нибудь» пришлось ждать долго. Уже не живя вместе, они продолжали считаться супругами.

Коля женился, когда заканчивал второй курс юридического факультета в Колумбийском университете. Собственно, из-за женитьбы не смог продолжить учебу: узнав о браке сына, Ирина Витальевна заявила, что теперь он человек семейный, а следовательно, самостоятельный, и ее помощь, точнее, материальная помощь ее американского мужа, Коленьке больше не нужна. Пришлось устраиваться на работу. Но муж матери помог и в этом, пристроив Торганова в известную юридическую фирму «Страусс, Страусс энд Шумахер» помощником адвоката. Страуссы являлись друг другу родными братьями, а младший партнер Шумахер приходился им дядей по линии матери. В конторе трудились племянники и племянницы, а также секретарши, отнюдь не посторонние некоторым членам семьи. Коля Торганов не был ничьим родственником, а потому приходилось вкалывать за всех, получая столько, что его жена иногда плакала от жалости к себе.

Перед браком жена уверяла Торганова, что она чистый и доверчивый человек. Может, это так и было, только вот беременность оказалась ложной. Звали наивную девушку Джозефиной О’Нил-Торганофф. Колина фамилия прицепилась к ней только после свадьбы, разумеется, и молодая жена часто попрекала русского мужа этим обстоятельством.

– Какая же я дура! – говорила она, сидя перед телевизионным экраном.

Говорила так громко, чтобы Николай, находившийся на кухне и занятый приготовлением ужина, мог слышать отчетливо.

– Какая же я дура! – повторяла она еще громче и еще отчетливее, с еще большей печалью в голосе. – Взяла себе фамилию, которую сама и выговорить не могу.

Джозефина переживала не только из-за новой фамилии. Ее предками были ирландские переселенцы и мексиканские иммигранты. Волосы ее имели медно-рыжий цвет, а сквозь смуглую кожу проступали темные веснушки. Некоторые сокурсники Ника Торганова считали ее красивой и даже завидовали ему, когда Коля начал с ней встречаться. А потом те же люди посочувствовали ему, узнав, что он обязан жениться на мисс О’Нил. Видимо, они уже тогда догадывались, что под обличьем маленькой мексиканской собачки чихуа-хуа скрывается ирландский волкодав.

Но тем не менее прожили они почти четыре года. В один прекрасный день Джозефина ушла с визитом к стоматологу и вернулась лишь через неделю. За вещами. За своими и за некоторыми вещами Николая, прихватив заодно деньги, которые Торганов откладывал на новый автомобиль.

Она начала жить с дантистом и даже работала у него в кабинете ассистентом, получая истинное наслаждение от своего труда, так нужного людям. Она держала некоторых пациентов за ноги и слушала, как они стонут и кричат, пока им сверлят зубы. А Николай, оставшись один, бросил работу у Страуссов и Шумахера, решив заниматься исключительно литературным трудом, принесшим плоды в виде удачно проданного сценария. Жизнь начала удаваться.

Но тут позвонила Джозефина.

– Приветик, – сказала она, – ты у себя случайно браслетик мой не находил?

Поскольку Торганов не мог понять, о каком браслетике идет речь, объяснила:

– Хорошенький такой. С топазами. Мне его мексиканская бабушка на свадьбу подарила. От тебя ведь не дождешься даже самых элементарных знаков внимания. Я его обыскалась. А потом поняла, что забыла у тебя.

– Не видел я никакого браслетика!

– Ну-ну, – не поверила Джозефина, – как же! Красивенький такой. Я им так дорожила! А теперь его нет. Наверное, какая-нибудь из твоих шлюх прихватила. Но я все равно как-нибудь заеду и поищу сама.

Решив, что допрос окончен, Торганов хотел попрощаться, но не успел: бывшая жена спросила:

– А ты чего к нам в клинику не заходишь?

– Так у меня все зубы в порядке.

– Ну, это пока, – тоном знатока заявила Джозефина, – и потом, откуда ты можешь знать? Ты ведь, даже когда зубы чистишь, в рот никогда не смотришь. Думаешь о чем-то… Непонятно только о чем. Кстати, ты деньги мне когда вернешь?

– А я разве у тебя что-то брал? – удивился Николай.

– Но ты же получил за сценарий гонорар. Так вот, по закону половина этих денег принадлежит мне.

– Ну, так попроси помощи у закона, – посоветовал Торганов.

– Конечно, я именно так и сделаю. Только в этом случае ты оплатишь все судебные издержки.

Николай удивился, потому не отключил телефон сразу и услышал в трубке долгий поцелуй, за которым прозвучал бархатный мужской голос.

– Какая ты умная! – восхитился невидимый Николаю дантист. – Мы с твоего мужа больше половины его гонорара снимем. Я на эти деньги тебе, как и обещал, кольцо с бриллиантом куплю и норковую шубу.

Все-таки зубные врачи пытаются держать данное ими слово, правда, не все от них зависит.

Кстати, совет всем, а не только дантистам: проще держать язык за зубами, чем данное слово.

Джозефина в скором времени обратилась с иском в суд. А потом она явилась на заседание в трауре по потерянной любви подлого сценариста-изменщика. Ее поддерживал опытный адвокат, а под руку вел сорокалетний пухлый дантист, который, взглянув на афроамериканскую судью, посоветовал миссис О’Нил-Торганофф потребовать отвода судьи, объяснив, что та не может быть беспристрастной, так как именно данный дантист два года назад безуспешно попытался вживить ей имплантанты.

Шумахер, услышав такие подробности личной жизни служительницы закона, подошел к судье и пытался о чем-то договориться, но представитель американского правосудия притворилась глухой.

От мистера Торганоффа потребовали показать контракт с фирмой «Блю Синема продакшн» и налоговую декларацию за предыдущий год. А потом слово предоставили истице.

– Мне очень тяжело говорить, – вздохнула Джозефина и повторила: – Очень тяжело говорить…

– Зубы болят? – поинтересовалась судья.

– Нет, с зубами все в порядке, – опечалилась еще больше обманутая женщина, – мой близкий друг доктор Ашкенази постоянно работает с моим ртом. Но душа у меня растоптана.

Джозефина поднесла безвольную ладонь к глазам, словно пытаясь прикрыть невидимые миру слезы, а потом резко выбросила руку вперед и указала на Николая.

– Моя душа подло растоптана вот этим человеком! – гневно произнесла она. – Мало того, что этот подлец погубил всю мою молодость. Кстати, губил мою молодость на протяжении долгих четырех лет! А потом он еще обобрал меня. Все эти четыре года я рассказывала ему о своей жизни, а он подло записывал, а потом в качестве сценария продал то, что я доверила ему, только ему одному. А потому прошу, ваша честь, отобрать у него в мою пользу весь гонорар, полученный им обманным путем за сценарий, а также сто тысяч долларов за причиненный мне моральный ущерб, кроме того…

– Достаточно, – прервала судья. – Все ваши претензии перечислены в исковом заявлении. – Можете вернуться на свое место.

Потом судья внимательно посмотрела на ответчика.

– Вы можете предоставить суду текст сценария? – спросила она.

– Только краткий синопсис, – ответил Николай, – так как по контракту с продюсерской компанией я не имею право показывать третьим лицам то, что является собственностью компании и охраняется Конституцией Соединенных Штатов. Поправка номер…

– Не надо меня учить, – прервала Николая судья, – давайте сюда синопсис.

Краткое изложение фильма уместилось на одном листке. Судья быстро пробежалась по нему глазами, но за этот небольшой отрезок времени семидесятилетний адвокат истицы начал дремать и чуть было не погрузился в глубокий сон; Джозефина успела громко всхлипнуть и вытереть сухие глаза носовым платком дантиста. Всхлипом она вернула к жизни своего адвоката; тот встрепенулся и посмотрел на часы, проверяя, сколько времени он спал.

– Я хочу опросить истицу еще раз, – произнесла судья.

– Я возражаю, – вскочил со своего места адвокат.

Он обернулся и посмотрел на свою доверительницу. Джозефина кивнула, едва склонив голову.

– То есть я не возражаю, – согласился адвокат.

Миссис О’Нил-Торганофф подошла к кафедре и зачем-то облизнулась.

– Вы готовы ответить на несколько вопросов, касающихся вашей личной жизни, ставшей основой сценария?

– Разумеется, – кивнула головой Джозефина.

– Отвечайте «да» или «нет».

– В таком случае… – истица вздохнула, – да.

– Миссис О’Нил-Торганофф, ответьте суду. Вы проживали в конце двадцатых годов двадцатого века в городе Харбине на территории Китая?

– Нет. А какое это имеет…

– Миссис О’Нил-Торганофф, напоминаю, что здесь вопросы имеет право задавать только судья.

– Да, но…

– Истица, ваш отец был русским графом, а мать – княгиней?

– Что за бред? Нет, конечно.

– У вас есть младшие сестры Маша и Наташа?

– Нет.

– При каких обстоятельствах вы познакомились с Бакси Меллоуном?

– С кем???

Судья скривилась, но выдержала.

– Повторяю вопрос. При каких обстоятельствах и где вы познакомились со слепым миллионером гражданином Соединенных Штатов мистером Меллоуном?

– Я не знакома с ним. А разве бывают слепые миллионеры?

– Напоминаю вам, миссис О’Нил-Торганофф, о недопустимости вашего поведения.

Джозефина обернулась к своему адвокату.

– А что я такого сделала? Спросила только. Меня, выходит, можно всякой ерундой мучить.

– Хорошо, – согласилась судья, – не буду спрашивать ерунду: сейчас буду задавать серьезные вопросы.

Судья бросила короткий взгляд на мистера Ашкенази, и тот сделал вид, что мечтает.

– Истица, как долго продолжалась ваша связь с китайской мафией?

– Никакой связи не было. Я китайцев терпеть не могу, не то что связь с ними иметь. Я даже в китайские прачечные не хожу. А от их кухни у меня расстройство желудка случается. В прошлом году…

– Отвечайте только на поставленные вопросы!

– Я и отвечаю, – не могла успокоиться Джозефина, – в прошлом году или в позапрошлом я отведала утку по-пекински. Только кусочек маленький съела, чуть не умерла.

– Истица, как долго вы занимались проституцией?

Джозефина вытаращила глаза и посмотрела на судью.

– Повторяю вопрос: как долго вы, миссис О’Нил-Торганофф, занимались проституцией в Харбине или каком-либо другом городе?

– Да я вообще проституцией не занималась. Я с мужиков никогда ни цента не брала. Не надо мне от них ничего!

– И последний вопрос. Вы считаете себя привлекательной молодой женщиной?

– Конечно. Да вам это любой скажет, если он не слепой, конечно.

– Значит, ответчик не всю вашу молодость растоптал и не нанес никакого ущерба вашей внешности?

Чернокожая женщина посмотрела сурово на Николая, но тому вдруг показалась, что судья вот-вот подмигнет ему.

– Вопросов больше не будет, – обернувшись к Джозефине, кивнула судья, – можете занять свое место.

Суд был скорым, но справедливым.

Джозефине в иске было отказано. Оплата судебных издержек была возложена на истицу.

Глава третья

Расследование любого преступления начинается с вопроса «Кому выгодно?». Этот постулат, известный еще до появления римского права, до сих пор помнят некоторые следственные работники и даже отдельные журналисты – правда, последние используют сакральное знание исключительно для того, чтобы писать и говорить о преимуществах того или иного политика. А разговоров о выгоде всегда хватает, так как политиков – хоть пруд пруди.

Алексей Романович Шамин в бытность своей работы в органах начинал всякое расследование именно с этого вопроса, тратя порою несколько дней на выявление заинтересованных в преступлении лиц. Часто казалось, что ложный вывод о заинтересованности кого-либо заставлял его искать какие-либо случайные и ненужные факты в отношении лиц, никак не связанных с преступлением; и когда Шамин начинал выстраивать эти факты в определенном порядке, понимая, что копает под невиновного, и злился на себя за это, начинали работать законы формальной логики, причем лучше и надежнее, чем человеческая интуиция, без которой, правда, все равно никуда. Интуиция, кстати, это не дар предвидения, а, скорее всего, умелое привнесение эстетического в логическое. Почему вдруг странное решение какого-либо вопроса кажется единственно правильным? Да потому, что оно красиво! Может, в отношении работы следователя смешно так говорить, но всякая работа может быть красивой, если к ней относиться с любовью. Дело даже не в результатах, а в самом процессе. А с результатами у Алексея Романовича Шамина все оказывалось нормально: с раскрываемостью дел у него все обстояло более чем замечательно.

И все же он оставил свою работу, хотя его просили этого не делать и даже должность предложили более высокую. Он ушел, жалея о своем решении до того момента, пока не понял, что работа адвоката тоже предполагает установление истины. К тому же он никогда за всю свою адвокатскую практику не брался за дела, связанные с защитой подонков и мерзавцев. А из милиции ушел, решив, что его труд следователя не имеет смысла: зачем раскручивать дела, раскрывать преступления, искать доказательства вины подозреваемых, передавать материалы в суд, чтобы потом суд оправдывал обвиняемых? Иногда получалось и того хуже – дело даже не рассматривалось: прокуратура закрывала его до начала первого судебного заседания.

Как-то следователь Шамин выехал на место преступления. В своей квартире была убита пожилая женщина – бывшая балерина, а с ней и пришедшая в гости подруга – такая же старушка. Убийства были жестокими. Обеих женщин пытались сначала задушить. Пришедшая к бывшей балерине подруга погибла от удушения, а хозяйку добили ножом. В квартире царил разгром, но вещей пропало совсем ничего – по словам сына убитой, лишь драгоценности, которых было немного, и, по всей видимости, вся имеющаяся в квартире наличность – не более ста тысяч рублей. Обчистили даже карманы гостьи, так как при ней не обнаружили кошелька и вообще ни копейки. При первом же беглом осмотре Алексей Романович заметил, что, несмотря на разбитую преступниками мебель и стулья, самое ценное из обстановки осталось в целости и сохранности. Телевизор вполне современный, другая аппаратура, все на местах. Конечно, с тяжелой аппаратурой далеко не уйдешь, остановят, спросят или хотя бы заметят, что кто-то выносил из подъезда технику. Кроме того, на стенах висели несколько картин, которые можно было бы легко вырезать из рам и унести с собой. Обычно воры забирают даже плохие копии, так как даже их можно сдать перекупщикам. А тут – небольшой морской пейзаж Айвазовского, две картины Константина Маковского, эскизы театральных костюмов Константина Коровина – то есть то, что опытным ворам легко удалось бы сбыть. Значит, налетчики не были профессионалами. Коллекция бронзовых миниатюр: почти полсотни штук – середина девятнадцатого века. Шамин спросил эксперта: «Сколько каждая статуэтка может стоить?» И получил ответ: если по уму продавать, то до пяти тысяч долларов каждая, а если не поштучно, а всю коллекцию, то подешевле. Перекупщик краденого за коллекцию вряд ли даст больше десятой части ее стоимости, но и это – громадные деньги.

Следственная бригада обследовала место преступления на наличие посторонних отпечатков пальцев. Явных и хорошо сохранившихся не обнаружили. Но ясно стало то, о чем с самого начала подумал Шамин, – работали непрофессионалы. Воры на убийство не пошли бы, дождались бы, когда старушка уйдет в поликлинику или к сыну в гости отправится, и сделали бы все тихо, без мокрухи. Залетные грабители? Но и они не стали бы убивать: спросили бы у хозяйки, где ценности, заперли бы старушек в ванной, попросили бы не кричать, а потом быстро бы исчезли. Наркоманы? Но те хватают все подряд, и маленькие бронзовые скульптурки рассовали бы по карманам наверняка. Для начала Шамин определил круг знакомых старушки-хозяйки и выяснил, что та вела достаточно замкнутый образ жизни: изредка общалась с двумя подругами, а постоянно с сыном, невесткой и шестнадцатилетним внуком. Сын убитой занимался бизнесом, вероятно, успешно, потому что, узнав фамилию следователя, стал названивать Алексею Романовичу в день по нескольку раз, умоляя поскорее найти преступников, предлагая любую помощь и деньги за сведения о подонках, убивших его мать. «Я сам с этой сволочью разберусь, только вы мне укажите!» – говорил он.

А кому выгодно убивать беззащитную старуху, когда богатых квартир вокруг полно? И тут выяснилось, что свою жилплощадь бывшая балерина за месяц до своей гибели переоформила на внука. Трехкомнатная квартира в центре Москвы стоит теперь, да и в то время тоже стоила немало.

С трудом Шамин упросил начальство поставить мальчика на прослушку. Внучок оказался весьма разговорчивым: два дня пришлось читать распечатки лживой матерной белиберды о его сексуальных похождениях, пока наконец один звонок не привлек внимание следователя. Мальчик позвонил приятелю и спросил: «Крестик до сих пор у тебя? Выброси его куда-нибудь!»

Тем же вечером пришли с обыском к его дружку. Участковый вообще ничего не мог сказать о парне. Соседи, которых пригласили в качестве понятых, лишь пожимали плечами: мол, тихий мальчик, здоровается всегда. Но когда милиционеры вошли в квартиру, паренек растерялся, а когда попросили его выдать то, что он взял в квартире бабушки его друга, пацан и вовсе стал белым, как полотно, еле прошептал, пряча взгляд, что не понимает, о чем идет речь. Начался обыск, а его уже трясло от страха. Квартирка была малюсенькая, с двумя смежными комнатами, паренек обретался с десятилетней сестрой, а в проходной – замученная жизнью мать. Понятые жались в прихожей, смотрели на свою соседку, жалели ее, не понимая, что происходит.

– Проходите, – сказал им Шамин, – и внимательно наблюдайте за действиями сотрудников милиции: в конце концов, вы полноправные участники следственных действий.

Но тем хотелось исчезнуть поскорее, несмотря на любопытство. Подозреваемого колотил озноб, а его сестра в голос плакала.

Хозяйка квартиры схватила Шамина за руки:

– Объясните, что происходит!

Она так бы и держала Алексея Романовича, но тут были обнаружены бронзовая статуэтка, разорванная золотая цепочка с золотым крестиком и деньги – полторы тысячи долларов. Руки матери разжались, и она тихо сползла в обморок: судя по всему, такой суммы бедная женщина не видела никогда.

– Пиши признание и явку с повинной! – приказал парню Шамин.

Тот и написал. Корявым судорожным почерком сообщил, что четыре месяца назад проиграл однокласснику в бильярд пять тысяч рублей, отдавать было нечем, надеялся, что приятель простит, но тот потребовал вернуть долг с процентами – всего десять тысяч. Одноклассник угрожал, а потом сказал, что простит, если должник поможет ему убить бабушку. Обещал дать еще три тысячи долларов. По плану внука, должнику поручалось накинуть удавку старушке на шею и задушить, а сам он собирался держать свою бабушку, чтоб не рыпалась. Выбрали день и после уроков направились в гости к старушке, выпив перед этим пива и джина с тоником. Но бывшая балерина была не одна: у нее в гостях находилась подруга молодости. Обе обрадовались и предложили мальчикам чаю с пирожными. Тогда внук приказал: «Мочим обеих! Ты бабку, а я вторую». Одновременно накинули старушкам на шею: один – заранее приготовленную удавку, а второй бельевую веревку, которую снял с балкона. Внук справился со своей задачей быстро, а у приятеля не получилось. Бывшая балерина упала на пол, а он, продолжая душить, повалился вместе с ней, со стеллажа посыпались книги, какие-то вазочки, фигурка бронзовая упала. Приятель внука кричал от страха, а старушка хрипела. Тогда он схватил с пола статуэтку и ударил бабушку своего приятеля по голове несколько раз. Старушка затихла. Внучок подошел проверить – жива ли? А она пришла в себя и плакать начала. Внук достал из кармана нож и добил ее несколькими ударами. Потом для верности ударил ножом труп ее гостьи. А тот, что молотил бабушку бронзовой фигуркой, не помня себя, машинально сунул статуэтку в карман. Внучок наклонился, сорвал с шеи убитой бабушки золотую цепочку с крестиком и протянул приятелю:

– Это тебе за работу.

После чего внук осмотрел шкафы и ящики столов, нашел около четырех тысяч долларов и рублей тысяч тридцать. Рубли он поделил поровну, а вместо обещанных трех тысяч долларов дал своему подельнику только половину, считая, что тот не выполнил порученное дело.

В тот же вечер взяли и внучка. Брали в родительской квартире. Его родители присутствовали при этом. Мальчик матерился, угрожал, орал: «Менты поганые, я с вами с каждым разберусь! Урою всех!» Футболку со следами крови нашли в стиральной машине, нож – в верхнем ящике письменного стола. Под матрасом кровати – старую сафьяновую коробочку, в которой находились три колечка с камушками, пара сережек и браслетик с мелкими рубинами.

– Это мне бабушка сама подарила! – крикнул паренек.

– В моем присутствии, – тут же подтвердила мать.

– И потому ваш мальчик спрятал подарок под матрасом? – уточнил Шамин. – А майку со следами крови просто постирать не успел?

– У нас машина сломалась, – зачем-то объяснила заботливая мать, оглядываясь по сторонам, ища поддержки у мужа.

Но в комнате его не было: сын убитой старушки молча курил на кухне.

Еще пару сережек и колечко Алексей Романович потом отобрал у тридцатипятилетней кассирши универсама, с которой юный убийца сожительствовал несколько месяцев.

Убийца не долго отпирался: на втором же допросе сознался во всем и на кассиршу, которой подарил бабушкины украшения, указал тоже сам. Судя по всему, он переживал только из-за того, что у него отобрали похищенное. А то, что преступление раскрыли, его не волновало. На допросах он вел себя нагло и хамил.

– Ты меня все равно не посадишь, – говорил он Шамину, – потому что я несовершеннолетний!

Почему-то внучок считал, будто несовершеннолетние не отвечают за свои поступки. Квартиру бабушки он собирался продать и вести светскую жизнь: ходить на дискотеки, в клубы и казино.

Шамин передал раскрытое дело в прокуратуру. Стал работать над другими, почти сразу получил в руки новое дело – материалы на такого же пацана, только не школьника, а студента. Тот решил заняться бизнесом, разбогатеть, но стартового капитала не было, а самым простым и доступным для него способом заработать оказалась продажа наркотиков. Через знакомых он приобрел марихуану, таблетки экстази и отправился в одно ночное заведение. А там хватало и своих продавцов. Взяли его охранники заведения, попинали немного и вызвали милицию. На месте в присутствии понятых обыскали, обнаружили то, что потянуло бы на три года тюрьмы. Ему обстригли ногти, попросили пописать в баночку и отправили все это в лабораторию. Не прошло и недели, как выяснилось, что студентик и сам принимает амфетамины и покуривает травку.

Он во всем признался, раскаивался, плакал, уверял, что больше не будет заниматься этим никогда. Но можно плакать сколько угодно и обещать. Закон, как известно, суров. Папа студента, пока тот находился в следственном изоляторе, подловил на улице Шамина и, краснея от страха и унижения, предложил взятку, если дело будет закрыто. Нервно покачиваясь, он спрашивал, сколько надо, мол, не стесняйтесь – назовите сумму.

Алексей Романович попросил его больше не подходить с подобными предложениями. Но студента-дурака стало вдруг жалко. В тот день, возвращаясь домой, Шамин завернул в школу, где совсем недавно учились убийцы старушек. Зашел в кабинет директора для разговора, но легче на душе не стало. Пятидесятилетняя дама, поправляя крашеные волосы и поминутно поглядывая на часы, сообщила, что десятиклассники только что писали полугодовое сочинение. Из всех тем, предложенных городским комитетом по образованию, практически все ученики обоих десятых классов, не сговариваясь, выбрали одну – «Встречаются ли Раскольниковы в наши дни?». Их сочинения были почти под копирку: все назвали героя Достоевского лохом, а лохов, по уверению школьников, всегда хватало.

В тот день Шамин почти ненавидел свою работу.

Через какое-то время он случайно узнал, что дело убийцы собственной бабушки закрыто и передано в суд не будет. Решение принял прокурор района, приятель и сокурсник Шамина по юридическому факультету. Алексей Романович не поверил и попытался позвонить, чтобы выяснить, в чем дело, но секретарь прокурора ответила, что ее начальник будет только завтра.

И тогда Шамин решил заехать к бывшему сокурснику домой.

Дверь открыл одиннадцатилетний сын институтского приятеля, открыл и тут же убежал к компьютерной игровой приставке.

– Папа и мама поехали принимать ремонт в новой квартире. Скоро вернутся.

Поначалу Алексей Романович пропустил его слова мимо ушей, он снял ботинки, думая совсем о другом, но, когда вошел в комнату, удивился. Он не был в доме своего приятеля пару лет, и за его отсутствие здесь изменилось многое. Точнее, все. Другой стала планировка комнат, отделка квартиры – теперь вместо плешивого линолеума на полу лежал дорогой паркет, поверх которого радовали глаз пушистые ковры, текстильные обои на стенах и люстры из зеленого хрусталя под потолком; шикарная мебель и огромный телевизор присутствовали тоже, разумеется. Шамин прошелся по комнатам, завернул на кухню, где теперь располагалась барная стойка с подсветкой, оглядел полки с бутылками: большинство представленных обозрению напитков Алексей Романович и не видел никогда. Вспомнил вдруг, как с будущим прокурором в компании других сокурсников или вдвоем сиживали в пивных барах, подсчитывая мелочь – хватит ли еще на одну кружку. А вот теперь приятель, словно компенсируя нищее прошлое, устроил бар на дому.

Алексей Романович открыл дверцу холодильника, сразу же обнаружил среди хозяйского изобилия упаковку мексиканского пива, вынул бутылочку, поднес к губам и замер, вспомнив слова ребенка: какая еще новая квартира? Зачем человеку, живущему в подобной роскоши, еще один дворец благополучия?

Открылась входная дверь. Вернулся приятель с женой. Они долго шептались о чем-то, вероятно, ошарашенные внезапным появлением старого друга, обсуждали, каким образом объяснить внезапное преображение их жилища. Наконец на кухне возник приятель в прокурорском кителе, обнял гостя и спросил:

– Что будешь пить?

Шамин пожал плечами.

– А я вот, – вздохнул прокурор и показал рукой на все то, что было вокруг, – ремонт сделал. Бабка, понимаешь, умерла – так после нее наследство привалило.

Он врал и знал, что университетский приятель понимает это.

– Я, кажется, догадываюсь, о какой бабке идет речь, – произнес Алексей Романович. – Только зачем освобождать подонка? Теперь шестнадцатилетний урод будет уверен в безнаказанности любых своих действий, потому что можно купить прокурора. Вчера он родную бабушку лично замочил, а завтра закажет папу с мамой, но так, чтобы против него никаких улик уж точно не было. Неужели его папашка, наплевав на память о своей матери, купил тебя?

– Зря ты так. Скажи еще мне спасибо: его отец требовал, чтобы мы возбудили против тебя уголовное дело за то, что ты силой выбил признательные показания у невиновного мальчика. Но я отказал.

– Спасибо! – ответил Шамин. – А папаша не просил тебя отыскать настоящих убийц? Меня он умолял об этом, предлагал любые деньги. Хотел сам с ними разобраться. Кстати, а второго тоже освободили?

– Нет, тот взял все на себя. Только его признали невменяемым и отправили на принудительное лечение.

– А теперь слушай меня! Я скажу, что будет дальше: не пройдет и года, как второго подонка выпустят из клиники. Он будет уже сломан и, скорее всего, и в самом деле тронется умом. Он вернется к нищей матери и сестре, которые будут рыдать от жалости к нему. Его стоит пожалеть: не он придумал убийство, не он задушил старушку и зарезал собственную бабушку. Он соучастник, но не убийца. Он бы получил свое по закону. Его мучила бы совесть. Но теперь он проживет недолго – вряд ли больше недели после того, как выйдет из психушки. Труп пацана со следами самых страшных пыток отыщут в каком-нибудь подвале. Тот самый убитый горем папашка попросит об этом кого-нибудь. И смерть глупого ребенка будет уже на твоей совести.

– Его никто не заставлял идти на убийство.

Алексей Романович не стал задерживаться в гостях. Послал бывшего приятеля подальше и пошел домой. Но стало ему вдруг так тошно, что ноги сами принесли его в универсам. Шамин взял бутылку водки, подошел к кассе.

– А тебя, ментяра, я обслуживать не собираюсь, – сказала кассирша с пышной прической и крикнула: – Подходите! Следующий!

Алексей Романович узнал ее – это была любительница мальчиков. Именно эту темпераментную женщину он заставил вернуть вещдоки, пригрозив, что расскажет про ее похождения мужу и семнадцатилетнему сыну. Забирая сережки и колечко, Шамин посоветовал: «Хватит по мальчикам ударять – добром это не кончится!»

– Я их любви обучаю, знаешь, как это прикольно! – ответила она, улыбаясь и не спеша вынимая из ушей сережки с мелкими бриллиантиками.

Она и теперь улыбалась красиво и нагло.

Алексей Романович бросил на прилавок деньги, сунул бутылку в карман, но домой не пошел, вернулся в управление, подготовил документы на закрытие дела того самого студента, посчитав, что несправедливо сажать перетрусившего наркомана, когда освобождают убийцу собственной бабушки.

Через неделю возле парадной дома, в котором жил Алексей Романович, его поджидал отец того студента. Теперь он был спокоен, негромко поблагодарил за снисхождение и сунул в руки Шамина подарочное издание книги об истории Государства Российского. Следователь взял книгу за две обложки и потряс – изнутри ничего не высыпалось.

– Почитаю как-нибудь, – сказал Алексей Романович.

Но дома, сидя на кухне, давясь надоевшими пельменями, все же пролистал книгу. К некоторым страницам резиновым клеем, чтобы сидело прочно, но снималось без усилий, присобачены были банкноты по двести евро. Всего двадцать штук. Шамин не стал вынимать купюры, просто поставил книгу на полку между томом «Комментариев к Уголовному кодексу России» и старым учебником по криминалистике.

Наутро, придя на службу в управление, он подал рапорт об увольнении. А вечером из дома позвонил все же отцу того студента и поинтересовался, откуда тот взял столько денег?

– Продали машину «девятку» и гараж, – ответил отец студента, – за полцены отдали. Да бог с ними! Наживем… Спасибо вам за сына: он теперь совсем другим стал…

Глава четвертая

Для общества человеческая жизнь должна быть одинаково ценна независимо от того, у кого ее отобрали – у взлетевшего на космическую высоту политика или у опустившегося на дно человека. Хотя и с этим утверждением можно поспорить: от лживого и продажного политикана вреда больше, чем от нищего, выгребающего объедки из помоечного контейнера. Об этом и подумал адвокат Шамин, когда решил защищать Татьяну Рощину, зная, что в России тяжесть наказания определяется не личностью убийцы и мотивами преступления, а общественной значимостью жертвы. И с этого он начал свои рассуждения.

Кому выгодно убийство Михаила Юрьевича Рощина? Вероятно, очень многим. Может, конкурентам по бизнесу? Вполне, хотя Рощин отошел от непосредственного управления предприятиями, в которых участвовал как акционер или учредитель. Теперь за него работали опытные менеджеры, которых он даже не контролировал – не хватало времени. Разве не может случиться, что кто-то из этих управленцев заказал его, чтобы исключить даже саму возможность контроля? А кому Рощин мешал как политик? Опять же многим. Как депутат он не представлял никакой угрозы, но как руководитель оппозиционной партии был опасен чрезвычайно. «Народное вече», созданное как общественная организация, никем не воспринималось всерьез до тех пор, пока не заявило себя на выборы в Государственную думу. Казалось бы, что с того? В новой России даже партия любителей пива в свое время участвовала в выборах и набрала почти один процент голосов, что очень мало, учитывая всенародную любовь к этому напитку и финансовые ресурсы пивных корпораций. У «Народного вече» не было телевизионной рекламы, не стояли плакаты вдоль дорог, не висели растяжки над улицами городов, не сновали меж городами агитпоезда с обкуренными звездами эстрады, которые в перерывах между концертами и пьяными тусовками весело агитировали за кого-то – им все равно, кого представлять, лишь бы деньги за это приносили регулярно в картонных коробках из-под оргтехники. К слову, теперь всегда агитируют не за что-то, а за кого-то. А Михаил Юрьевич Рощин не агитировал и не призывал. Он приходил на теледебаты, где уже сидели тяжеловесные политические звезды и спорили о проблемах малого и среднего бизнеса, о необходимости укрепления демократии и правопорядка. Он приходил и молчал, а рядом с ним сидела старуха-крестьянка с черными мозолистыми руками. А когда, наконец, слово предоставляли общественной организации «Народное вече», он говорил без всякого агитационного пафоса:

– Я ничего не хочу доказывать этим людям. – Он показывал на аудиторию студии. – Но каждый из тех, кто слышит меня сейчас, знает, чего хочет он сам и что надо для этого делать. Я промолчу, но, поскольку эфирное время для нашей организации выделено, попрошу сказать человека, который мудрее вас всех, и меня в том числе. – И обращался к крестьянке: – Матрена Ивановна, скажи, родная, что-нибудь.

И старуха смотрела в объектив телевизионной камеры выцветшими глазами и просила тихо:

– Не ссорьтесь, сыночки! И водку не пейте! От злости и от пьянства держава наша рухнет и деток наших раздавит. Любите друг друга и каждого, кто крест на себе носит.

– Что за бред! – кричал в студии кто-то из оппонентов. – Это же пропаганда православия и мракобесия! У нас церковь отделена от государства. Лично я вообще некрещеный по принципиальным соображениям, и детей своих не собираюсь крестить.

А старушка тихо отвечала:

– Каждый крест носит: кто на груди, кто в душе своей, а кто на горбу своем.

Михаил Юрьевич поднимался, осторожно брал за талию старую крестьянку и говорил нежно:

– Пойдем, Матрена Ивановна, отсюда. Пойдем к народу нашему.

Поначалу Рощина приняли за клоуна. В газетах начали потешаться над ним. В другой раз он привез с собой слепого человека в инвалидном кресле, у которого не было ног и одной руки. Все вокруг ожесточенно спорили, и каждый доказывал, что именно за его партией правда. А когда Рощину предоставили слово, тихо стало не только в студии, но и, наверное, во всей стране.

А он произнес:

– Рядом со мной боевой друг. Мы вместе были в «полтиннике», то есть в пятидесятом полку. Я – капитан, он – рядовой. Мне повезло, ему – нет. Он сказал бы вам сейчас пару ласковых, но после тяжелой контузии уже десять лет говорить не может. Хотя как управлять государством, знает лучше вас. Вы уже семь лет у власти, ваши счастливые лица постоянно мелькают на экранах, за семь лет каждый из вас сколотил состояние. А Паша Иванов – кавалер трех орденов, теперь в Ростове на перекрестке Буденновского проспекта и Пушкинской улицы единственной рукой подаяние просит. Проще всего было бы подкатить к вашей Думе на танке и долбануть по всем вам и по «Мерседесам» вашим, но я не буду этого делать: просто приду туда и заставлю вас… Нет, Россию любить даже я не смогу вас заставить, но честно народу служить вы будете!

Сам Рощин был избран в Государственную думу по одномандатному округу, причем процент проголосовавших за него был самый высокий по стране. А вот его партия не перешагнула пятипроцентный барьер, необходимый для прохождения в нижнюю палату. «Народное вече» набрало всего три и семь десятых процента, хотя почти сразу стало доподлинно известно, что некоторые сельские районы почти полностью отдавали свои голоса «Вече». Во многих небольших городах, согласно опросу, не менее половины избирателей шли голосовать за новую партию. Понятно, что в крупных городах живут совсем другие люди, чем в остальной России, но не настолько уж.

Впрочем, в задачу Алексея Романовича как адвоката Татьяны Владимировны не входило выявление заказчиков убийства ее мужа: ему предстояло представить суду свидетелей защиты, в чьих словах не усомнился бы никто.

Пожилая соседская пара, видевшая сразу после убийства выезжающий из ворот дома Рощиных внедорожник, – хорошие свидетели: только кто может утверждать, что это не сообщники Татьяны Владимировны покидали место преступления? Еще один человек, милиционер, видел внедорожник на подъезде к Вешкам, и этот человек внушил бы доверие составу суда. Неподалеку от Вешек был найден обгорелый труп мужчины: милиция никак не связала между собой два преступления, но если удалось бы это сделать, то следствие двинулось бы в другое русло.

Шамин хорошо понимал, что все его догадки по поводу произошедшего в доме Рощиных той ночью, все раскрывшиеся перед ним подробности убийства двух человек останутся всего-навсего предположениями, если не будет найдена связь между всеми событиями той ночи. Если выяснится, что обнаруженный за обочиной дороги труп принадлежит одному из тех, кто побывал в доме Рощиных, – а в этом Алексей Романович не сомневался, – то станет ясно – убийца избавился от соучастника, зная, что больше никто теперь не сможет доказать виновность его самого. Вполне возможно, что одного из убийц могла опознать Татьяна, и потому этого человека убрали. Ее же саму могли пощадить по целому ряду причин, главная из которых, конечно, не та, что она женщина, а то лишь, что именно она теперь владела пакетами акций крупных предприятий и устранение ее могло напрямую вывести на заинтересованное в убийстве Рощина лицо или лишить заказчика возможности в скором времени получить доступ к управлению огромным капиталом Рощина. Политическую подоплеку убийства депутата Государственной думы Шамин не хотел тогда рассматривать, так как фракция партии «Народное вече» в Госдуме была самой малочисленной и влияния на принятие каких-либо важных решений не имела. До следующих выборов времени было много, и потому Рощин как политический противник никому не угрожал.

Алексей Романович размышлял об этом по дороге в Мытищи, куда направлялся навстречу со старшим инспектором патрульно-постовой службы ГАИ капитаном Рудаковым. Первая их встреча состоялась случайно: возвращаясь от соседей Рощиных, Шамин решил срезать путь, проехав мимо Вешек, и даже пожалел об этом сначала. Дорога ремонтировалась, слой асфальта сняли, и теперь на его место засыпали песок и гравий, чтобы положить сверху новое покрытие. Ехать пришлось медленно, к тому же сильный ветер поднимал песчаную пыль, которая покрывала лобовое стекло так, что адвокату приходилось прыскать на него стеклоомывателем и включать дворники, вследствие чего очень скоро из-за грязи ничего нельзя было рассмотреть. Из-за плохой видимости он едва не въехал даже в стоящую на обочине машину ГАИ. Тут же к автомобилю подошел инспектор, представился, как это положено, проверил документы, потом наличие аптечки и огнетушителя. С видимым огорчением на лице хотел уже отпустить Шамина, но тот предложил сигарету, а когда капитан взял ее, спросил:

– Кто ночью двадцать восьмого июля здесь дежурил?

– А что, собственно, произошло?

На самом деле Алексей Романович спросил просто так – наугад, прекрасно понимая, что среди ночи на дороге, где и днем-то движения почти никакого, сотрудники дорожной инспекции стоять не будут. И то, что инспектор пусть вопросом на вопрос, но все же ответил, насторожило адвоката.

– Ничего не произошло, – объяснил Шамин. – Просто когда меня остановили в ту ночь и я вышел, то обронил загранпаспорт, в темноте не заметил, а когда домой вернулся, обнаружил его отсутствие. Все в машине обыскал, но бесполезно.

Инспектор внимательно посмотрел на Алексея Романовича:

– Во сколько это было?

– Где-то без четверти три.

– В это время я черный «Гранд Чероки» тормознул. Из машины вроде другой выходил. Так вы что, внутри находились?

Инспектор еще раз внимательно оглядел Шамина.

– Да вроде и в «Чероки» другой сидел, хотя… А вы точно по этой дороге ехали?

– А кто его знает? – пожал плечами Алексей Романович. – Темно было, а я не местный. И потом, откуда у меня «Гранд Чероки»? Я на своей «девятке» катил. Но дорога поровнее была – это точно.

– Тогда вы свой паспорт на другой трассе обронили. Хотя вряд ли – если бы он на нашей территории валялся, то нам в отдел его уже давно доставили бы.

В этот момент напарник инспектора остановил еще одну машину; адвокату было велено гнать, не превышая, однако, скорости в тридцать километров. Что Шамин и сделал. Но фамилию старшего инспектора запомнил. И теперь Алексей Романович спешил в Мытищи, надеясь без труда отыскать этого самого Рудакова.

Чтобы не выдавать своей заинтересованности и не привлекать особого внимания к своей персоне, оделся как рыбак: напялил старые джинсы и ветровку, бросил в машину удочки и подсачник. Взял случайно, почти не задумываясь, но, как потом выяснилось, не зря.

В районном отделе ГАИ капитана Рудакова Шамин не нашел. Дежурный по отделу сообщил, что капитан отдыхает дома после дежурства. Когда Алексей Романович попытался узнать адрес, на него посмотрели с подозрением. Настаивать не имело смысла. Однако не все было безнадежно: во дворе отдела ГАИ Шамин увидел напарника Рудакова – того самого лейтенанта, что тогда стоял с ним на дороге.

Адвокат подошел к лейтенанту и сказал, что капитан Рудаков очень помог ему и теперь хотелось бы лично поблагодарить чуткого и внимательного сотрудника ГАИ.

– Толя в Москве сейчас, – сообщил лейтенант, – к сестре поехал, вечером вернется. А вообще он в Вешках живет. Спросите там любого, вам покажут дом.

Из этой простой информации Шамин сделал вывод, что капитан Рудаков находился в ту июльскую ночь на дороге не случайно: судя по всему, для него было обычной практикой выходить ночью на дорогу – не на большую, разумеется, а на самую что ни на есть проселочную, по которой обычно пытаются проскочить мимо постов ГАИ пьяные водители. Этот факт достаточно красноречиво характеризовал капитана Рудакова, и адвокат теперь надеялся, что наверняка сможет за определенное вознаграждение получить кое-какие сведения.

Но до вечера оставалось еще много времени, смысла дожидаться капитана в Вешках не имелось, и Шамин решил отправиться на берег озера. В одном месте дорога почти вплотную подходила к воде. Алексей Романович оставил автомобиль на обочине, достал удочки и подсачник, после чего пошел осматривать место: по его предположениям, обгоревший труп нашли где-то поблизости.

Вскоре он обнаружил среди густого придорожного подлеска обгорелые прутья кустов и выжженную до корней траву. Обходя это место, он внимательно глядел себе под ноги, но ничего не обнаружил. Да и что можно обнаружить, если местные сыщики наверняка все здесь тщательно исследовали? Конечно, еще лучше было бы найти свидетелей ночного убийства на берегу, но об этом не стоило и мечтать.

Подняв несколько небольших камней, Алексей Романович выковырял из влажной земли десяток жирных червей, бросил их в найденную тут же ржавую консервную банку и побрел вдоль воды в поисках рыбаков. Почти сразу наткнулся на парочку пятидесятилетних любителей рыбалки. То, что он встретил их среди бела дня, когда, как известно, рыба неохотно бросается на крючок, свидетельствовало, что у этих людей не было в жизни иной радости, как сидеть сутками на берегу какого угодно водоема, наблюдая за поплавком.

Адвокат встал в десятке метров от них, чем вызвал неудовольствие свихнувшихся на рыбалке людей.

– Ну, чего встал? – сказал один и махнул рукой. – Вали отсюда! Тебе что, озера мало?

– Не хочу далеко от машины отходить, – объяснил Шамин.

– Что нам твоя машина! – сказал другой. – У нас здесь место прикормленное.

– Не обижайтесь, мужики. Я просто так постою. А если и поймаю чего, все вам отдам. А потом и бутылочку с вами раздавлю.

– Что нам твоя водка! – проворчал первый.

Но гнать незнакомца перестали.

Очень скоро Алексей Романович, к своему удивлению, выловил одного за другим двух окуней и, чтобы не терять времени, решил отдать местным рыболовам.

Они оглядели его добычу снисходительно.

– На уху, может, и сойдет, – предположил один.

То, что они постоянно ловили в одном и том же месте, ясно стало сразу: вытоптанная площадка, посередине в круг сложены камни, а в центре «очага» – куча золы. Тут же стоял закопченный до сажи котелок, лежал пакет с молодой картошкой.

– Как хорошо тут у вас! – восхитился Шамин, оглядывая озеро. – Красиво и тихо. Вот если с ночевкой сюда приехать! Главное: спокойно и безопасно. Люди вокруг хорошие. Завтра же и прикатим с друзьями. Поставим палатку, костерок разведем, ушицу сварганим. Рыба тут имеется, как я погляжу.

Такой вариант явно не устраивал местных жителей.

– Не так уж тут и тихо, – проворчал один.

– А безопасности и вовсе нет, – добавил другой.

– А что тут может случиться? – продолжал радоваться красоте окружающего мира адвокат. – Я же не один буду.

Тут уж рыболовы, переглянувшись, решили запугать незваного гостя окончательно.

– Послушай, парень, тут плохое место. Тут людей убивают.

– Да ладно врать-то! Это вы специально говорите, чтобы я на ваше место не приходил.

Рыболовы разозлились.

– А чего нам врать? Как раз вот здесь рядом труп нашли. Кого-то убили, потом облили бензином и сожгли.

– А может, и не здесь убили, – беззаботно отмахнулся Алексей Романович, – может, в другом месте грохнули, а здесь только выбросили.

Местные жители опять переглянулись.

– Вот ведь какой Фома неверующий: мы ему говорим, а он за свое. Да мы сами видели, как его убивали.

– Сказки рассказываете!

Шамин даже не смотрел на собеседников, боялся переиграть, хотя его самого уже разрывало от неожиданного успеха. Надо же, почти сразу повезло нарваться на свидетелей. Обычно приходилось тратить уйму времени на поиски, а тут они сами с информацией.

– Никаких сказок никто тебе не рассказывает, а только то, что мы собственными глазами видели в конце июля. Мы как раз домой шли. Задержались в ту ночь, переметы… ой…

Рассказчик крякнул и обернулся к приятелю.

– То есть жерлицы решили проверить, – подсказал тот.

– Ну, да, именно жерлицы, – обрадовался рассказчик, – мы их иногда, крайне редко, на щук ставим. На живца ловим. Хотя какие тут щуки!

Рассказчик снова посмотрел на приятеля, и тот с печалью во взоре развел руки в стороны.

– Это мы ради эксперимента.

– Спортивного интереса, – подсказал Шамин.

– Во-во! Ради него. Один раз жерлицу всего и поставили – а вдруг какая дура заплывет? Так вот, посидели мы немного, а темно уж. Пошли. Только к дороге приблизились, шагов десять и осталось, как мимо джип проехал. И остановился там впереди. – Рассказчик махнул рукой в сторону обгорелых кустов. – Двери открылись, и вышли двое. Мы чуток притормозили. А куда нам спешить, мы и без того на рыбалке притомились. А у нас еще и ведра с рыбой. Вдруг эти отобрать захотят? Ведь всякое бывает. Нормальные люди на джипах не ездят. Вот у тебя, к примеру, какая машина?

– «Девятка».

– Ну, вот, значит, ты нормальный человек. А эти… Короче, видим, как один к машине вернулся, что-то вытащил из машины.

– Канистру, – подсказал второй рыболов.

– Ну, да. А через минуту ка-ак вспыхнет в кустах. Сначала хлопок, а потом пламя метра на три в высоту. Мы думаем: елы-палы, что, блин, за дела такие? Присели за кустиками. А джип укатил. Сколько народу в нем уехало – мы не видели. Да нам и знать ни к чему.

– Только джип не сразу уехал, – вспомнил приятель рассказчика. – Сначала этот вернулся и фонариком светил минуты три – от дороги к костру, а потом обратно. Может, искал чего? А потом уж он в машину сел.

– Ну вот, идем мы дальше, – продолжил рассказчик, – а уже вроде как шашлыками пахнет, и противно так. Спустились мы с дороги и тоже своими фонариками посветили. Мать честная, да там трупешник догорает – весь черный уже! Ну, мы по домам. Думали утром сообщить, куда следует. А утром уже мальчишка из Вешек на рыбалку пошел, обнаружил этого самого, домой прибежал и рассказал отцу, а тот позвонил в милицию. Вот такие у нас дела творятся. Так что, дорогой товарищ, придется тебе другое озерцо подыскивать. Ты не переживай: их здесь в районе много, все рыбные, в отличие от этого. А мы уж тут страдать будем.

– Как мальчик, наверное, перепугался! – вздохнул Шамин.

– Да не, – покачал головой рассказчик, – мальчик тот бойкий. У него и фамилия соответствующая – Юрков. Вовкой зовут. Он летчиком мечтает стать. Я его хорошо знаю: они через дом от меня живут. Мальчик очень шустрый: все норовит на нашем месте, прикормленном, лещей потаскать. А папашка у него сидел за драку. В прошлом году вышел.

– А что, здесь и лещи есть? – удивился адвокат, переводя разговор на другую тему.

– Да какие лещи! Подлещики, самые большие – с ладошку. Да и тех уже почти не осталось.

Алексей Романович поговорил с рыбаками еще немного, пообещав, что никогда не приедет на это озеро. В благодарность ему назвали другие местные озера, где рыбу можно руками ловить. Разговор на этом можно бы и закончить, но Шамин еще раз предложил любителям рыбалки распить бутылку водки. Они отказались. Оказалось, что один из двух друзей подшит, а второй не употребляет по идейным соображением – у него очень скандальная жена.

Прощаясь, адвокат спросил:

– А если не ловить рыбу, а купить? Кто-нибудь из Вешек продает?

– Так это к нам, – обрадовались друзья, – хоть каждый день приезжай. Мы ж ее на рынок в Мытищах сдаем. У нас и окунь хороший бывает, и щуки, и лещи. Килограммов по двадцать в день сможем тебе оставлять. Налимы бывают, но редко.

– А судаки?

– Откуда здесь судаки? Отродясь не было.

После чего Шамин пообещал новым знакомым брать рыбу только у них, занес адреса мужиков в записную книжечку и отправился в Вешки.

Дом старшего инспектора патрульно-дорожной службы Рудакова ему показал первый же попавшийся навстречу местный житель. У ворот дорожного инспектора стоял «Форд Скорпио», и Алексей Романович понял, что капитан дома и, по-видимому, только что вернулся.

Рудаков сидел на веранде и хлебал окрошку.

– Приятного аппетита, – сказал адвокат и спросил: – Помните меня?

– Конечно, – ответил он, не отрываясь от своего занятия, – у меня память знаешь какая! Чего пришел?

– Да я вам наврал тогда про паспорт, – признался Шамин, – просто тот джип меня в ту ночь долбанул в левое крыло, чуть в кювет я не улетел.

– Здорово помяли? – поинтересовался Рудаков, наслаждаясь окрошкой.

– Крыло под замену, бампер треснул, левая передняя фара разбита. Вот я и хочу с ними встретиться, чтобы уладить дела. Вы случайно не запомнили номер машины?

– А почему я должен тебе докладывать?

Капитан смотрел на Алексея Романовича строго и внимательно, но есть не перестал. Только, когда увидел перед собой купюру, задумался, держа перед ртом полную ложку, словно вспоминая или оценивая финансовые возможности просителя.

– Пойми, столько номеров проходит перед глазами каждый день. Вот если бы та машина в ориентировке была, может, я мог бы…

Он отправил содержимое ложки в рот, сделав это с некоторой грустью и печалью. Но громко. А Шамин положил на стол перед ним еще купюру.

– Номер был московский, – кивнул Рудаков. – Не областной. Начинался с восьмерки, других цифр не помню, да я и не присматривался особо. Только лучше тебе их не искать.

– Это почему?

– А потому, что это эфэсбэшники были.

– Правда, что ли?

– А зачем мне врать? Я прямо на дороге стоял, им меня не объехать было – ведь там все перекопано. Будь хоть самый крутой джип, но если с дороги свалишься, потом без трактора не выбраться. Они не доехали до меня, остановились. Потом вышел водитель, показал мне удостоверение, на котором золотыми буквами указано «Федеральная служба безопасности». Вот такое дело.

– А почему вы говорите «они»? В машине был еще кто-то?

Рудаков кивнул.

– Сидел на переднем пассажирском кресле еще один. Когда водитель выходил на дорогу, открыл дверь, ненадолго свет в салоне включился – вот я и увидел. И, когда обратно за руль садился, опять свет зажегся в машине.

– Внешность запомнили?

– Откуда? Это ж пара секунд и потом пара секунд. Но, кажется, крупный был мужчина.

– А тот, что выходил?

– Того разглядел хорошо. Роста невысокого – метр семьдесят, может, чуть выше, накачанный, в спортивном костюме и в кроссовках. Спокойный такой, уверенный.

Рудаков заглянул в свою тарелку, потом спрятал доллары в карман и добавил:

– Особых примет у него нет. Или…

Капитан закрыл глаза, вспоминая. Открыл.

– У него уши, как у борца. Знаете, когда хрящи переломаны. Так что можешь не искать: на фига тебе с ФСБ связываться. Денег с них не получишь, а неприятностей огребешь по самое некуда.

Алексею Романовичу оставалось только поблагодарить. Но сделал он это от чистого сердца. Полученные сведения – не просто информация: это ключ ко всему расследованию, ко всей линии защиты. Обгорелый труп принадлежал человеку, рост которого при жизни составлял сто семьдесят – сто семьдесят два сантиметра. Об этом Шамин узнал из милицейской сводки и от капитана Рудакова в частной беседе. Кроме того, на трупе были обнаружены сгоревшие кроссовки с расплавленными подошвами, предположительно в момент гибели на человеке был и спортивный костюм. Все совпадало. Выходит, одного из людей, побывавших в доме Рощиных, больше нет. Но стрелял все равно не он. У стрелявшего рост превышал метр девяносто. О крупном мужчине на пассажирском кресле «Гранд Чероки» сказал Рудаков. Выходит, теперь только этот крупный мужчина, разумеется, кроме самой Татьяны, знает точно, что же произошло в ту ночь.

Шамин медленно ехал по улице Вешек. Навстречу ему попалась группа мальчишек, и он спросил, где находится дом Юрковых, у которых сын Вовка.

Бойкий мальчик копал в огороде червей.

– Хорошее дело, – похвалил его Алексей Романович, – я тоже люблю половить. С твоим соседом, что через дом от вас живет, хожу иногда. К сожалению, нечасто. Я ж летчик-истребитель: служба, сам понимаешь. Ночные полеты, перехваты, бомбежка, взлет-посадка – на рыбалку времени не остается. В последний раз был у вас на озере недели три назад, кое-что обронил на берегу, потом как-то утром вернулся, чтобы поискать, а на том месте, оказывается, кого-то только что убили. Поехал в милицию узнать, может, они нашли, но у них ничего. Так что, Вова, верни мне то, что нашел.

На самом деле Шамин хотел просто спросить у мальчишки, что тот видел, но после того, как начал разговор, заметил, как бойкий мальчик напрягся и отводит взгляд, понял – ребенок что-то нашел, вполне вероятно, ценную вещь. Если убийца застрелил своего напарника, а потом оттаскивал его труп за ноги подальше от дороги, то из кармана убитого могло что-то выпасть; или часы, например, соскользнуть с запястья. В следственной практике Шамина и не такие вещи отыскивались: однажды Шамин обнаружил на месте ограбления мобильный телефон преступника, а в другой раз справку об освобождении из мест заключения. И сейчас пацан определенно что-то подобрал. Из-за дешевой одноразовой зажигалки или пачки сигарет, выпавшей из кармана, так не напрягаются.

– Вова, я тебя очень прошу.

– А на каких самолетах вы летаете?

«Вот ты и попался, милый друг, – обрадовался Алексей Романович, но виду не подал. – Ты не сообразил сразу отказаться, а раздумываешь: стоит отдать найденную вещь или оставить ее себе. Вот если бы сказал сразу, что ничего не нашел, то я, может быть, и поверил».

– На «МиГ-29».

– Я ничего не находил, – быстро произнес мальчик, шмыгнул носом и отвел глаза.

– Вова, я знаю, что она у тебя. Слушай, давай меняться. У меня в машине шведское телескопическое удилище из углепластика с безынерционной катушкой. Само удилище четыре метра длиной, но на тридцать метров можно спокойно забрасывать.

– Сколько весит?

– Сто пятьдесят граммов. Будешь хоть вечность ее держать, руки все равно не устанут. И подсачник тебе отдам с мелкой ячейкой. У него тоже ручка телескопическая.

Мальчик задумался.

– Ладно, Вова, – поторопил его адвокат, – соглашайся скорее, а то мне спешить надо: у меня завтра утром показательный воздушный бой…

Мальчик думал, глядя в банку с червями.

– Ну, что мне, Вова, к твоему папе за помощью обращаться? Давай меняться: за свою вещь я отдаю тебе свою шведскую удочку с катушкой, подсачник и десять долларов.

– Двадцать! – твердо произнес бойкий мальчик.

Тут Шамин понял, что торговаться с представителем подрастающего поколения бесполезно. Пошел к машине, вынул из багажника удочку и подсачник, из кошелька достал двадцатку. Вова осмотрел все внимательно, подлинность банкноты проверил на свет, развернул удилище, помахал им, покрутил катушку, попробовал забросить и зацепил крючком за ветку яблони.

– Ладно, – вздохнул он, – забирайте.

Сунул руку в карман штанов, достал оттуда что-то и протянул адвокату:

– Только они теперь все равно не ходят.

Это были часы.

Шамин не стал осматривать их при Вовке. Просто нацепил на запястье, а когда выехал из Вешек, снял.

Часы были японские, марки «Ориент». В титановом корпусе, с автоматическим подзаводом. Титановый браслет. Скорее всего, как предполагал бывший следователь, замок на браслете расстегнулся и часы соскользнули с запястья, когда убийца, выстрелив своей жертве в затылок, тащил труп за ноги в кусты, чтобы потом облить бензином и поджечь.

Но самой ценной частью японских часов была обратная сторона корпуса, на котором была выгравирована надпись.

«Капитану В.О. Суркису за образцовое выполнение задания от начальства».

То, что не от командования, а от начальства, подтверждало: некий капитан Суркис служил не в армейских частях, а в системе МВД или ФСБ. Второе скорее, так как он сам показал Рудакову удостоверение, за что и получил пулю в затылок и канистру бензина на грудь. А может, и не за это. Может, его судьба была решена в тот момент, когда он дал согласие посетить дом депутата Государственной думы Михаила Юрьевича Рощина. Впрочем, Шамин не задумывался, какие именно задания капитан Суркис выполнял образцово, все равно в доме депутата стрелял не он. Тот, кто совершил за один вечер три убийства, – человек, куда более опасный. Вполне возможно, капитан Суркис не предполагал, что его спутник будет убивать известного депутата Госдумы, а потому мог сдать убийцу, а тот ликвидировал его. Но часы с надписью – уже зацепка: теперь достаточно определить круг знакомых и сослуживцев покойного капитана и начать поиск. А черный «Гранд Чероки» – самая верная и надежная связь с убийцей. Тогда Шамину казалось, что достаточно просто узнать, у кого из окружения Суркиса есть такой автомобиль, и дело можно будет без труда раскрыть. Предварительно он посчитал, что, скорее всего, внедорожник принадлежит кому-то из непосредственных начальников капитана, раз тот человек приказал Суркису сесть за руль.

Вечером Алексей Романович позвонил приятелю – сотруднику МРЭО и попросил проверить по базе данных: выделялся ли в Москве регистрационный знак из номеров, предоставляемых ФСБ, для черного «Гранд Чероки». Такого автомобиля за ФСБ не числилось. Тогда Шамин попросил узнать: принадлежит ли подобный внедорожник гражданину или гражданке по фамилии Суркис? Ответ тоже был отрицательным.

– В Москве зарегистрировано почти пять сотен черных «Гранд Чероки», – обрадовал его приятель.

После чего адвокат попросил его добыть информацию о черном «Гранд Чероки», регистрационный номер которого начинается с «восьмерки».

Таких автомобилей на весь огромный город оказалось девятнадцать. Алексей Романович получил данные на всех владельцев, а также их адреса. Проверить надо было не так уж много, и если бы Шамин продолжал работать в следственном управлении, то через пару дней убийца уже сидел бы в его кабинете и давал показания, припертый к стене фактами и свидетельскими показаниями. Но теперь, зная, что следствие валит всю вину на Татьяну Рощину, за помощью в милицию вряд ли стоило обращаться.

Зато в городе было несколько частных сыскных бюро, в которых трудились в основном отставные ментовские сыскари. Отыскать знакомых Алексею Романовичу не составило труда, и он попросил одного из них проверить, нет ли среди владельцев интересующих его автомобилей или среди их ближайшего окружения крупного мужчины возрастом от тридцати лет – спокойного, хладнокровного, уверенного в себе. Бывший опер взял на все про все неделю и пятьсот долларов аванса.

Через семь дней на столе адвоката лежали листы с интересующей его информацией…

Он получил данные почти на сотню человек, связанных с владельцами восемнадцати «Чероки». Хозяева девятнадцатой машины уже долгое время находились в Нью-Йорке: глава семьи являлся сотрудником российского представительство в ООН. И муж и жена уже более полугода не появлялись в Москве. Их автомобиль находился все это время в закрытом гараже. Гараж бывший опер, а теперь уже частный сыщик вскрыл, осмотрел машину, но, судя по всему, автомобилем давно не пользовались. Так что этот «Чероки» пришлось вычеркнуть из списка. Зато из сотни выявленных лиц знакомых владельцев остальных восемнадцати машин, по крайней мере, два десятка подходили под описание убийцы. Все они тем или иным образом были связаны с криминальными структурами. Теперь Шамину пришлось вычислять, какие из этих структур имеют интерес к алюминию, судостроению, металлургии, то есть тем областям промышленности, где достиг определенных высот Михаил Юрьевич Рощин. Разработка была долгой, и это был ложный ход – только тогда Алексей Романович не знал об этом.

К тому же он именно тогда наконец получил разрешение на свидания со своей подзащитной.

То, что дело нечисто, Шамин понял сразу после ее ареста. А потом, когда выяснил, что Рощина содержится в Бутырке в камере с уголовницами, укрепился в своем мнении. Поначалу он написал прошение о замене меры пресечения: просил заменить содержание под стражей на подписку о невыезде – получил отказ, мотивированный тем, что подозреваемая, располагая неограниченным материальным ресурсом, может исчезнуть. Тогда Алексей Романович просил выпустить подследственную под залог – новый отказ был мотивирован и вовсе глупо: отказать ввиду большой общественной опасности Рощиной Т.В. Доказывать, что она не является рецидивисткой или членом преступного сообщества? Странно. Когда же адвокат попросил о переводе его подзащитной в следственный изолятор Лефортово, ему обещали рассмотреть этот вопрос.

Шамин записался на прием к одному из заместителей генерального прокурора. Встреча состоялась, Алексей Романович попытался объяснить, что у него есть все основания считать, что Рощина является не убийцей, а, наоборот, пострадавшей и возможным объектом нового покушения.

На что замгенерального прокурора, улыбаясь, ответил:

– Ну, вот и чудненько! Значит, ей в камере будет спокойнее. Пусть отдохнет в безопасности до суда, а там уж суд разберется, кто на самом деле убийца, а кто жертва.

Когда Таню привели в комнату для свиданий, Шамин не узнал ее сначала: думал, ошиблись конвоиры: доставили другую женщину. Но Рощина сама обратилась к нему.

– Как там Светик? – спросила она кротко. У Алексея Романовича все внутри перевернулась.

Он ответил, что видел ее сына только однажды, выглядел Святослав замечательно, Людмила Юрьевна следит за ним, ну и все такое прочее.

Но пришел-то он не за этим.

– Таня, – попросил Шамин, – расскажите, как все было, чтобы мне проще было выстроить защиту.

Она помолчала, раздумывая, а потом, как будто выученное наизусть домашнее задание, стала излагать то, что Алексею Романовичу уже и так было известно из материалов дела: ее муж, Михаил Юрьевич, отправился в спальную, сама она осталась с ребенком в комнате на первом этаже, потом услышала выстрелы, испугалась, тут отворилась дверь, на пороге появился человек, который выстрелил в нее трижды и не попал…

– Высокий человек или чуть выше вас ростом? – задал вопрос Алексей Романович.

– Не помню, – прошептала она.

– Рост у человека был какой? – настаивал адвокат. – Метр девяносто с лишним или метр семьдесят?

– Не помню.

Шамин покачал головой, а потом произнес:

– Тот, невысокий, уже убит, а второго я поймаю, если вы назовете мне его имя или хотя бы опишите внешность.

– Нет, – ответила она.

– Почему вы не хотите назвать убийцу вашего мужа?

– Я не знаю его.

– Кстати, фамилия второго Суркис.

Он назвал фамилию и постарался заметить реакцию Татьяны.

Но она молчала.

Тогда адвокат спросил прямо:

– Вы были знакомы с ним прежде? Видели когда-нибудь?

– Я ничего не знаю, – тихо ответила Рощина.

Так они беседовали еще какое-то время, точнее, Шамин пытался разговаривать со своей подзащитной. Но Рощина или молчала, или повторяла то, что говорила на следствии. Ничего нового адвокату узнать не удалось. Перед тем как попрощаться, он сказал, что если не узнает от нее хотя бы кусочка правды, то ему трудно будет ее защищать, и вся страна будет считать ее убийцей собственного мужа.

– Пусть, – сказала она. – Они сами не смогли его уберечь.

Она произнесла вслух то, о чем Шамин думал постоянно: ведь была же у Михаила Юрьевича служба безопасности! Ему даже было хорошо известно, какая именно структура прикрывала холдинг Рощина на самом верху. Капитан Суркис был как раз оттуда. Только имел ли он отношение к охране депутата Госдумы Рощина?

И он спросил:

– Вы знакомы с Владленом Оскаровичем Суркисом?

– Нет, – ответила Татьяна, но так спокойно, что адвокат не усомнился в ее ответе.

– Слышали когда-нибудь о нем?

– Не помню. Скорее всего, никогда не слышала.

– Кроме Дениса Колосова, кто еще охранял Михаила Юрьевича?

Татьяна покачала головой, но Шамину нужен был конкретный ответ.

– Денис был единственным охранником?

– Теперь да.

– Рощину кто-то угрожал?

– Не знаю. Он не боялся никого.

– У него была с кем-то назначена встреча на тот вечер?

– Не знаю.

– У кого из его знакомых был черный джип «Гранд Чероки»?

Татьяна опять потрясла головой.

Алексей Романович и сам не заметил, что сменил интонацию, начал допрашивать ее, как следователь, но она ничего не знала или не хотела говорить. Повторяла, что пистолет увидела на полу, когда хотела выйти из комнаты, подняла и тут же вернулась к ребенку, чтобы защищать Светика, если потребуется. То, что муж убит, не знала точно, но видела убитого Дениса и поняла, что расправились и с Михаилом Юрьевичем.

Возвращаясь из Лефортово, Шамин несколько раз прокручивал запись на диктофоне и с каждым разом все более убеждался в том, что ей известно многое – если не все. Вполне вероятно, она понимала, что ей никто не верит: ни те, кто допрашивал, ни тот, кто должен защищать. Но продолжала повторять то, что требовали следователи.

В первую встречу с подзащитной Алексей Романович ничего нового не узнал, во вторую тоже. Оставалась надежда на собственное расследование, но обе нити ни к чему не привели. Обе версии – о причастности к убийству некоего капитана Суркиса и о том, что преступники прибыли на черном «Гранд Чероки», – зависли, не находя никакого подтверждения. Шамин понимал, что его цель – не поиск убийц, а опровержение доводов следствия и представление суду убедительных доказательств того, что Татьяна не могла убить мужа и его телохранителя.

Он еще нескольких человек подключил к установлению возможной причастности к убийству владельцев «Гранд Чероки» или лиц из их окружения, но все тщетно. Адрес единственного зарегистрированного в Москве Суркиса В.О. установить удалось быстро. Оставалась надежда отыскать кого-нибудь из близких капитана Суркиса – жену, может быть, но покойный капитан был одиноким, по крайней мере, жил один, и частный детектив, побывавший в его доме, сообщил, что соседи самого-то Суркиса плохо представляют, видели редко, не могли вспомнить, на какой машине он ездил, но то, что не на черном внедорожнике, знали наверняка.

Впрочем, оставался еще один ход, представлявшийся Шамину надежным для использования в суде: слить часть имеющейся у него информации с тем, чтобы причастные к убийству думали, будто он располагает определенными уликами против конкретных лиц. Тогда его как адвоката постараются отстранить от ведения дела, вряд ли попытаются купить – скорее всего, просто ликвидируют. Опасная игра, конечно, Алексей Романович прекрасно понимал это, но только так он рассчитывал встретить врага лицом к лицу.

Однажды он заглянул к следователю, ведущему дело, и «проговорился», что его усилия по оправданию Рощиной не напрасны: на заседании суда будут приведены свидетели, которые не только опровергнут все выводы следствия, но и назовут имя непосредственного убийцы.

– Не верю, – усмехнулся следователь, – таких свидетелей не может быть.

– Предлагаю пари на любую сумму.

– Если вам что-то известно, вы обязаны сообщить это следствию.

– Но и я вам тоже не верю, – парировал Шамин. – Вы же прекрасно понимаете, что неопытная девушка не могла с такой легкостью застрелить двух человек. А ведь каждый ее выстрел был смертелен.

– В жизни случается всякое.

– Всякое, – согласился Алексей Романович. – Но только мужчина не может родить ребенка, а продажный следователь – здравую мысль.

Разговор был окончен. Но с той самой минуты Шамин точно знал, что теперь он под постоянным наблюдением. Следят не только за каждым его шагом или словом, сказанным по телефону, но и за ходом его мыслей.

Потом он еще подлил масла в огонь, когда обратился с запросом в управление ФСБ с просьбой сообщить: числится ли в кадрах управления капитан Суркис Владлен Оскарович?

Естественно, никакого ответа он не получил.

Все это Шамин рассказал Торганову.

Николай выслушал молча.

Алексей Романович поправил шейный платок и сказал:

– А теперь я расскажу вам, как чуть было не заподозрил сестру убитого Рощина – Людмилу Юрьевну.

– Простите, Алексей Романович, – перебил адвоката Торганов. – Мы встречаемся уже во второй раз, вы подробно рассказываете обо всем, но я до сих пор не понял – ведь столько фактов в защиту Татьяны, столько свидетелей, а результат нам с вами известен. Расскажите, минуя подробности, как так получилось?

– Вы куда-то спешите сегодня?

– Никуда, – ответил Николай.

Они вдвоем сидели все в той же квартире, предоставленной Торганову издательством. Было тихо, да и за окном тоже. Никто не мешал разговору, но Николаю все же не терпелось узнать главное: как получилось, что Шамин, проделав такую огромную работу, все же проиграл дело.

– Я не тороплюсь.

Алексей Романович взглянул на часы и поднялся.

– А я как раз спешу: как-то время пролетело незаметно, а мне надо готовиться к завтрашнему судебному заседанию. Я защищаю человека, который, увидев, как милиционер избивает дубинкой подростка, вступился, в результате был избит сам и оказался в следственном изоляторе.

– И все-таки.

– Я хочу, чтобы вы знали все подробности дела, потому что вам придется доказывать невиновность Татьяны Рощиной, а не мне. Ее прошение о помиловании даже не будет рассматриваться на комиссии – можете мне поверить. Но вы должны убедить членов комиссии и доказать, что она оговорила сама себя.

– В каком смысле?

– В самом прямом: на суде Татьяна Владимировна признала себя виновной по всем пунктам обвинения, кроме двух – покушения на жизнь ребенка и организации убийства нотариуса Семиверстовой.

– Как же вы…?

– А я не смог присутствовать на суде. Тане был назначен новый адвокат, который якобы пытался переквалифицировать статью об умышленном убийстве на статью «Убийство в состоянии аффекта». А потом уже, во время судебного следствия, убедил ее согласиться со всем, уверяя, будто бы суд учтет чистосердечное признание и раскаяние подсудимой, а потому назначит ей наказание ниже низшего предела, в худшем случае – восемь лет, из которых она отсидит лишь половину, после чего ее освободят досрочно. Но прокурор потребовал для обвиняемой пожизненное заключение, а суд с его доводами согласился.

Шамин протянул для прощания руку и, когда Николай пожал ее, произнес:

– Завтра я привезу все материалы по делу: письменные показания свидетелей, отчеты частных сыщиков, следивших за людьми, которых я считал причастными к убийству, протоколы судебных заседаний, аудиозаписи тех же заседаний. Вы увидите, что они не соответствуют друг другу. Есть даже видеозапись беседы прокурора с представителями средств массовой информации в перерывах между заседаниями, на которой прокурор советовал журналистам, как освещать процесс, на что обращать внимание и на что закрывать глаза. Прокурор называл Рощину злобной и коварной убийцей, сказал, что таких бы он лично расстреливал. А самое главное: сразу после суда этот дурак вышел на крыльцо Мытищинского районного суда, где проходили слушания по делу, с чувством исполненного долга достал из кармана мобильный и позвонил кому-то.

– Закончилось все, слава богу, – сказал прокурор, – она получила пожизненный срок без права помилования.

Мой человек заснял это все на видеокамеру, а направленный микрофон записал слова прокурора без посторонних шумов.

– А вы? – удивился Торганов.

– А я в это время лежал в больнице. За месяц до начала слушаний по делу на меня было совершено разбойное нападение в подъезде дома, где я проживаю. Меня ударили ножом в шею, а потом в правый бок. Выжил случайно. Из кармана пропали деньги и документы. Самое неприятное, что исчезла записная книжечка, в которой пусть и закодировано, но были занесены фамилии свидетелей защиты. Но заинтересованные люди все же вычислили их.

Глава пятая

Ночью Торганов проснулся: ему вдруг показалось, что он лежит на скрипучей кровати в своей тесной нью-йоркской квартирке. За стеной спальни раз в неделю гремит кабина лифта, а потом ломается. На кухне ждет ремонта тостер, а в холодильнике – недоеденная с вечера рисовая лапша с куриными нитями из китайской забегаловки. Он вспомнил свою прежнюю жизнь и содрогнулся: вдруг однажды придется вернуться туда, чтобы застрять навсегда, как в тюрьме без надежды на помилование?

Но рядом, прижимаясь к нему, спала Алиса. Она дышала ровно и спокойно.

Шестнадцать лет прожил Николай в Штатах. Больше половины жизни провел он там, научился ничему не удивляться и ничему не радоваться, принимая как должное все, что посылает судьба. Он стал думать на английском и жить в долг, как американец, он был бедным и безвестным, думал, что так будет всегда, но все же надеялся на лучшее, на удачу тоже. И не зря, как выяснилось.

Перед самым окончанием американской школы Николай написал свой первый рассказ и решил показать его Сергею Довлатову, теперь известному писателю. Несколько дней названивал по номеру, данному отцом перед отъездом Коли в Штаты, но телефон молчал. Наконец, когда Николай уже отчаялся дозвониться, хриплый мужской голос ответил:

– Кто?

– Это Коля Торганов, – произнес растерянный Николай, – сын Александра Михайловича.

– Какого Александра… Ах, да. Чего звонишь? Ты знаешь, который час?

– Половина первого.

– Половина первого чего?

– Дня, – прошептал Коля.

Он подумал, что Довлатов сейчас бросит трубку, но вдруг услышал:

– Как там Сашка, то бишь отец твой?

– Я его почти два года уже не видел: мы с матерью в теперь Нью-Йорке живем.

– О господи! – удивился писатель. – И за каким хреном вас понесло сюда?

– Не знаю, – честно признался Николай.

Довлатов вздохнул глубоко и спросил:

– Так чего ты хочешь, в конце концов?

– Да я рассказик написал. Хочу вам показать.

– Ну, ладно, давай завтра. Или прямо сейчас. Сколько тебе до Брайтон-Бич добираться? Часа хватит?

– Вполне, – ответил Коля.

– Тогда в три я буду в баре рядом с метро. Только рассказ свой не забудь.

Почему Николай написал этот рассказ, он и сам точно не знал. Да и был он совсем маленький – на четырех страницах. Назывался «Чемодан». В нем говорилось о человеке, выезжающем на постоянное место жительства в Штаты. Прибыв в Нью-Йорк, герой рассказа узнает, что чемодан с его вещами пропал: возможно, оставлен в ирландском аэропорту во время пересадки пассажиров и перегрузки багажа. Представитель авиакомпании предлагает герою составить список вещей, чтобы компания, в случае пропажи, могла компенсировать убытки. В чемодане из кожзаменителя перебирались в Штаты рубашки, носки, старые джинсы, несколько банок икры для перепродажи и две бутылки водки. Герой начинает составлять список утраченного и перечисляет: десять банок черной икры, две бутылки водки… А потом уже, ради шутки, продолжает: бутылка коньяка «Мартель», два мужских костюма от Армани, рубашки, брюки… видеокамера, бумажник с девятью тысячами долларов, а главное – пасхальное яйцо Фаберже. А когда его попросили оценить сумму ущерба, он пишет: «Один миллион тридцать тысяч долларов США». Представитель авиакомпании не удивляется и говорит, что пострадавший имеет право обратиться в суд, так как перевозчик не сможет выплатить подобную сумму. В Нью-Йорке у героя нет близких друзей, а прежние знакомые под различными предлогами уклоняются от встречи. Развлечения ради герой рассказа по телефону ежедневно связывается с офисом авиакомпании и угрожает судебными исками. Но однажды ему позвонили из аэропорта и сообщили, что чемодан найден. Зачем-то он едет в представительство компании, зная, что ничего хорошего, кроме унижения, не будет. Ему предъявляют для опознания чемодан. Хотя чемодан – не потертый, из советского кожзаменителя, а новенький, из воловьей кожи, герой признает его. Тогда его просят принять содержимое по описи: внутри находится все, что он описал – упаковка с баночками черной икры, костюмы от Армани, рубашки и брюки от Валентино, коньяк «Мартель», видеокамера, бумажник, в котором девять тысяч сто долларов, и сафьяновая коробка с пасхальным яйцом, изготовленным Фаберже для императрицы.

– А где моя водка? – разочарованно поинтересовался герой, уже понимая: на фига ему эта Америка?

– Полная мура! – сказал Сергей Донатович.

И сделал большой глоток из кружки с пивом.

Коля приехал на встречу на полчаса раньше. Стоял и ждал у входа в бар. Через сорок минут он начал волноваться, еще через двадцать – решил, что ошибся баром. Хотел уже уйти, но заглянул внутрь и сразу увидел за столиком высокого человека, перед которым стояли две кружки с пивом.

– Ты где шляешься? – спросил Довлатов. – Я тебя уже полтора часа жду.

И подвинул Коле кружку с оседающей шапкой пены. Отказываться было неудобно. Пока Николай пил пиво, Сергей Донатович читал его рассказ…

– Ну зачем тебе это?

– Вам не понравилось? – прошептал Коля, краснея от стыда.

– Я уже сказал. Могу повторить – полный кретинизм! Хотя и я сам про какой-то чемодан написал как-то. Тоже полная фигня. Но кому-то вроде нравится. Да и наша вся жизнь – кретинизм полный. Меня как-то взяли в эпизод какого-то фильма царя Петра Первого изображать. Переодели, а режиссер запаздывает. Ну, я прямо из павильона «Ленфильма» вышел на улицу и потопал к ларьку пиво пить. А там очередь с километр… Кстати, не возражаешь, если мы еще по кружечке?

Коля кивнул, а популярный русский писатель махнул рукой бармену:

– Сема, сделай нам еще по одной. И по сто пятьдесят «Столицы».

– О’кей, Сергей Донатович, – отозвался бармен, – усе будет в лучшем виде. Может, еще два бутерброда таки с килечкой?

– Ну, вот, – продолжил Довлатов. – Очередь такая, что до вечера стоять, а еще только начало дня. Но как мужики Петра Первого увидели, кричать стали: «Царю без очереди отпустите!» А в царских штанах, как назло, карманов нет, и денег, соответственно, тоже. Я деньги в своем дырявом пиджаке забыл. Но меня и так угостили. Часа через три на студию вернулся, и меня заставили реквизит сдать: оказалось, что, пока я пиво пил, другого царя нашли. Вот так в России обычно смена власти и происходит.

Николай пил с Довлатовым пиво, потом водку. Это было приятно, но все равно немного грустно: судя по реакции Сергея Донатовича, таланта у него, Николая Торганова, никакого.

Помещение бара постепенно наполнялось посетителями. Некоторые, проходя мимо столика, за которым сидели Довлатов и Коля, здоровались с писателем за руку. Это были разные люди: некоторые по виду уже давно живущие в США, а другие – приехавшие недавно, потому смотрели они на происходящее глазами, полными тревожного ожидания счастливых перемен.

– Несчастные, как и мы с тобой, – негромко произнес Сергей Донатович. – Надеются, что за каждым углом их ждет удача. А там ничего, кроме мерзости с дубиной.

Довлатов посмотрел внимательно на Николая и, немного склонившись над столом, произнес негромко, словно выдавая страшную тайну:

– Самое противное то, что каждый человек немножечко Бог.

Вокруг уже звучал гул голосов, в котором тонули слова, ругательства и смех.

Знаменитый писатель заказал еще по сто пятьдесят граммов водки. Вскоре Николаю стало совсем грустно, может быть, оттого, что и он верит в несбыточную мечту. Помещение бара наполнялось сигаретным дымом, все вокруг расплывалось и таяло в тумане.

– Ладно, – сказал вдруг Довлатов.

Он по-прежнему сидел напротив Коли, но голос его приплыл издалека.

– Опубликую я твой рассказ, только гонорара не жди. У меня с приятелем теперь журнал, только мы прогораем потихоньку. Денег нет даже за аренду офиса на Таймс-сквер платить. Слава богу, хоть в России меня начали издавать, но все деньги, что оттуда получаю, уходят на поддержание журнала.

Ирина Витальевна, увидев на пороге вернувшегося домой сына, всплеснула руками:

– Что с тобой?

– Все нормально, – ответил Коля и попытался улыбнуться.

– Ты себя видел?

– А где меня показывали?

– В зеркало посмотри на свое лицо.

Николай взглянул в зеркало, попытался подмигнуть своему отражению и чуть не упал.

– Я с Довлатовым встречался, – объяснил он, – Сергей Донатович обещал мой рассказ опубликовать.

– Да врет он все. Ему только повод нужен, чтобы напиться лишний раз. Надеюсь, не ты ему выпивку оплачивал?

Коля скрылся в своей комнате и, не раздеваясь, рухнул на кровать. Мгновенно уснул и пришел в себя только ночью. Голова болела, было обидно и горько от того, что мать, скорее всего, права.

Сергей Донатович обманул только в одном: гонорар он выплатил, дав Николаю сто долларов.

– Пиши, – сказал он, – как ни странно, твой рассказ людям понравился. Может, я еще что-то твое смогу опубликовать. А если на книгу хватит, то с русскими издателями познакомлю.

Сто долларов Николай отправил отцу в Петербург. В почтовом уведомлении сообщил, что эти деньги он заработал за публикацию первого своего рассказа.

Знакомство с Сергеем Донатовичем продолжилось, хотя встречался с ним Николай не так уж и часто. Узнав, что Коля начал сочинять на английском, Довлатов сказал ему:

– Ну и дурак. В Америке нет литературы. И не было никогда. Потому что души у них нет. Весь мир знает, что существует русская душа, хотя точно никто не понимает, что это такое. А где ты слышал, понятие «американская душа» или, скажем, «французская»? У них «душа» и «дух» – одно и то же слово. А у нас «душа» – индивидуальное, а «дух» – всеобщее. Понял?

Николай кивнул.

Довлатов посмотрел ему в глаза.

– Ни черта ты не понял, – сказал он. Махнул рукой и тут же процитировал: – Здесь русский дух, здесь Русью пахнет.

Он оглянулся. Они сидели в том же баре, где состоялась их первая встреча.

– А теперь понюхай! – приказал Сергей Донатович. – Учуял? Здесь не пахнет, здесь воняет! Пойдем отсюда.

Они шли по бесконечно длинной стрит. Потом Довлатов указал Коле на скамейку.

– Моя любимая, – сказал он, – почти такая, на каких я в Ленинграде любил сиживать. Возьмем, бывало, с твоим отцом портвешка. Или нет, Сашка домой обычно спешил. Но мы или с Бродским, или с Рейном, может, с Глебом Горбовским усядемся, из горла портвейн тянем и о литературе толкуем. А о чем, скажем, с Горбовским говорить? Он, как напьется, так сразу на пол ложится. Или на землю. Кто знает о нем? Хотя одна строчка его стихов в России известна каждому: «Когда качаются фонарики ночные…» Это уже счастье: сдохнешь, а после тебя что-то осталось. Мы часто на эту тему размышляли. Нищие и талантливые. А в этой румяной и пухлощекой Америке все писатели – графоманы.

– А Хемингуэй? – осторожно поинтересовался Николай.

– Как раз Хемингуэй самый вредный. В СССР как только его книги издавать стали, то все под него строчить начали. Фразы незаконченные, короткие, нет ни сложносочиненных, ни сложноподчиненных – так излагает, словно сбегал куда-то, подглядел что-то и пересказывает кому-то, не успев отдышаться. Вот и хиреть стала великая русская литература, хотя, если честно, литературный язык – не самое главное для творчества. Главное – твоя собственная душа и душа того, кто книгу твою читать будет. Ты ведь не для себя сочиняешь. За столом, когда сидишь и строчишь что-то, все равно в окно поглядываешь: потому что все, о чем пишешь, не внутри тебя, а снаружи. И душа твоя снаружи. Вот почему я сажусь на скамеечку и думаю о людях, которые мимо проходят. Здесь ли они идут или в другом городе – в Питере, например, мимо моих скамеек. У каждого своя жизнь и свои мечты, которыми никто не собирается делиться. Так что, если захочешь пообщаться, звони – будем на этой скамеечке встречаться…

Довлатов и умер на той скамейке, дожидаясь Николая, а Николай и не мог в тот день прийти: к нему как раз с первым визитом ввалилась будущая жена с початой бутылкой «Бифитера».

Глава шестая

Утром Алиса решила подольше поспать, а Николай стал собираться в город.

– Мне это уже надоело, – произнесла она, не отрывая голову от подушки, – ты мотаешься целыми днями неизвестно где.

– У меня работа, – объяснил Николай.

– Какая еще работа? Пиши книжки здесь! Или ты о своей комиссии говоришь? Забудь про нее!

– Но ведь и ты тоже до глубокого вечера порой пропадаешь.

– Не надо сравнивать – у меня ответственность за коллектив, за дело, которое я начала и которое, кроме меня, некому раскрутить.

– А зачем крутить дела? Достаточно любить свою работу, и тогда она ответит взаимностью. Если нужны деньги, возьми у меня, сколько тебе надо.

– Никогда я у тебя ничего просить не буду. По многим причинам: во-первых, не хочу быть от тебя зависимой, а во-вторых, столько, сколько мне нужно денег, у тебя никогда не бу-удет!

Последнее слово она протянула, уже сидя в постели и потягиваясь. Произнесла так буднично, словно Алиса заранее знала, была убеждена и теперь даже смирилась с тем, что Торганов всю жизнь останется нищим и никчемным человеком, который не сможет удовлетворять все ее потребности. Это больно кольнуло. Так, словно он вернулся в свою прошлую жизнь, где действительно была нищета и Джозефина, мечтавшая о богатстве.

Алиса поднялась с кровати. На ней был только черный шелковый топик на бретельках – коротенький, едва прикрывающий проколотый пупок, в котором поблескивала змейка из белого золота с бриллиантовой крошкой и рубиновой короной. Николай посмотрел на Алису. Трудно было оторвать взгляд, а еще труднее – долго обижаться на эту красавицу.

– Ну, чем я хуже Мишел Майлз? – шепнула она, обнимая и прижимаясь к Торганову всем телом.

Вдруг он вспомнил сисястую редакторшу, и снова обида кольнула сердце. Что они все так вцепились в Мишел! Вполне вероятно, что Алиса уже связалась с миссис Майлз и договорилась о ее визите в Москву, теперь она хочет сказать об этом и Николаю, но сдерживается. Сюрприз хочет сделать. Или, как преподнесла это редакторша, «сюпрайз».

– Задержись хоть на полчасика, – попросила Алиса.

Он остался на два часа, потому что утро еще только начиналось, а с утра у Шамина заседание в суде, которое продлится долго.

Потом Николай взял автомобиль Алисы, но не родстер, а ярко-желтый «БМВ», и направился в город. Когда он уже выскочил на оживленную трассу, позвонил Алексей Романович и сообщил, что слушание дела перенесли на два часа дня, потому что обвиняемого не смогли доставить из следственного изолятора, так как не было свободных машин с конвоем.

Времени оставалось предостаточно, и Торганов решил поехать в Мытищинский район.

Дом, в котором жили когда-то Рощины и где произошло убийство, принадлежал теперь другим людям. Торганов не стал выходить из машины, посмотрел на высокий забор из красного кирпича, на глухие металлические ворота – здания почти не было видно, только конек крыши торчал из-за забора.

Николай развернул машину, но не уехал сразу, решил посмотреть на противоположный дом – тот самый, где Шамин нашел первых свидетелей. Этот участок был огорожен решеткой из толстых металлических прутьев, и не похоже, чтобы за нею жили скромные пенсионеры. Дом, скорее всего, тоже продан и перестроен. Во дворе стоял молодой человек, точнее, не стоял, а без остановки поднимал над головой две гири. Увидев, что за ним наблюдают из дорогого автомобиля, опустил гири к плечам, подошел к решетке и обратился к Торганову:

– Что, братан, ищешь кого?

– Как к Вешкам проехать?

Молодой человек протянул руку вперед и гирей показал направление, явно довольный подобной демонстрацией своей мощи:

– Все время прямо, а потом два раза повернешь и на дорогу выедешь. А там мимо озера – вот тебе и Вешки. Усек?

Николай поблагодарил и отправился в указанном направлении. Когда за придорожными кустами начала проблескивать поверхность воды, Торганов остановил автомобиль и вышел, перепрыгнул через неширокую канаву и тут же попал на тропинку. Похоже было, что именно в этом месте дорога ближе всего подходила к озеру, а следовательно, где-то именно здесь был убит Суркис.

Ярко светило солнце, кричали и свистели птицы, ветер поднимал на озере мелкую рябь – все спокойно и совершенно по-летнему; только внимательный взгляд мог заметить редкий желтеющий лист на пышных березах, усталую высокую траву, склонившуюся к земле, и голые головки последних одуванчиков. Осень приближалась как неизбежность. Все повторяется, и все начинается вновь. Ничего не меняется – только времена года. Николай смотрел вокруг себя и представлял, как ровно восемь лет назад вот так же стоял здесь Шамин и смотрел на все это. Скорее всего, не стоял, а искал. Но теперь-то искать нечего. Раз так, то, значит, нет никакой надежды что-то изменить.

У воды на камне сидел молодой человек лет двадцати в пятнистой камуфляжной куртке с капюшоном. Когда Торганов подошел ближе, парень бросил на него короткий взгляд и тут же отвернулся к воде. Возле камня лежали несколько пустых пивных бутылок. А чем черт не шутит?

– Юрков! – позвал его Николай зачем-то. – Володя!

Парень обернулся и начал разглядывать Торганова, пытаясь узнать.

– Чего надо? – спросил он.

– Да, ничего, собственно, – пожал плечами Торганов, – просто смотрю.

– Смотри в другую сторону.

– Мне почему-то казалось, что ты летчиком стал.

– Да пошел ты, – бросил парень, глядя на воду.

Николай вернулся к машине, не понимая себя самого – зачем подошел, зачем пытался заговорить с человеком, которого не знал, что хотел выяснить, в чем убедиться? И что вообще он знает о мире, окружающем его?

В Вешках Торганов решил не задерживаться, проехал мимо домов, садов. Над заборами склонились ветви яблонь с мелкими бледными плодами. Потом дорога потянулась вдоль перелеска, вышла на открытое неровное пространство, над которым возвышалась полоса Кольцевой автострады. По ней тянулся поток машин. Николай заглушил двигатель и наблюдал молча за потоком, просто смотрел перед собой без всякой мысли, словно мимо проносилось время, до которого ему самому не было никакого дела. На капот «БМВ» опустилась сорока, покосилась на лобовое стекло, как будто пыталась разглядеть человека, сидящего за рулем, прыгнула и взлетела, унося с собой кусок вечности.

«Что я здесь и откуда? – пронеслось в голове Торганова. – Кому я нужен в этом мире, где все происходит не так, как хотелось бы мне? Почему я, еще недавно довольный своей жизнью, сижу в чужой машине, остановленной на пыльной обочине возле луга, на котором не растут цветы и над которым не летают стрижи и ласточки? Что потерял я в этом равнодушном пространстве?»

Та ли это страна, которую он мечтал увидеть и которую не узнал? Страна, не узнавшая его и не принявшая – словно старый дом детства, где знаком каждый угол и каждая ступенька, стоит теперь, пропахший гнилью и плесенью? В нем никто теперь не живет, он не хочет пускать на свой порог человека, готового задохнуться запахом своего прежнего счастья.

Мохнатый серый мотылек бился о стекло машины, и какая-то фраза стучалась в мозг Торганова – настолько знакомая и запавшая так глубоко в сознание Николая, что он пытался вспомнить специально, но всплывали отдельные слова, а не мысль целиком. Кто же высказал ее? Кто-то великий и мудрый – такой добрый человек, каким Торганову не стать никогда. Может быть, еще в детстве отец читал ему какую-то книгу, а он потом сам взял ее с полки, чтобы посмотреть в одиночестве, но ничего не понял и восхитился простотой мысли, от которой сдавило душу, а не сознание.

«Счастливую и великую родину любить – невелика вещь. Мы должны ее любить именно тогда, когда она слаба, мала и унижена, глупа, наконец, даже порочна. Именно, именно, когда наша «мать» пьяна, лжет и вся запуталась в грехе, – мы и не должны отходить от нее…»

Кажется, это написал Василий Розанов. Отец эти слова произнес вслух, повторил, а потом протянул книгу Коле: «Посмотри сам!»

Куда ехать теперь?

Процесс, на котором Шамин выступал в качестве защитника, продлился недолго. Перед началом заседания женщина-судья пригласила Алексея Романовича и прокурора в пустой зал судебных заседаний. Прокурор сказал, что не будет требовать сурового наказания. Но и Шамин не должен добиваться оправдательного приговора, так как в таком случае придется возбуждать уголовное дело против троих милиционеров за превышение власти и нанесение телесных повреждений средней тяжести.

– Но ведь они виновны, – удивился Алексей Романович.

– Согласен, – кивнул прокурор, – это не очень достойные люди. Но другие в милиции не служат. Где вы видели порядочных милиционеров? Они же не убили его, и ладно. Вот если бы забили дубинками до смерти…

– А если они забьют кого-нибудь другого, убежденные в своей безнаказанности? – спросил адвокат.

Напрасно спросил.

– Думайте скорее, – поторопила Шамина судья, – у меня на сегодня еще три заседания запланировано.

– Сколько? – спросил Алексей Романович у прокурора.

– С учетом личности подсудимого, принимая во внимание положительные характеристики и то, что это первая судимость, я попрошу год условно.

– Я назначу именно такое наказание, – поспешно согласилась судья.

– Но он уже пять месяцев провел в следственном изоляторе. Дайте полгода условно!

Судья посмотрела на прокурора. Тот засопел.

– Хорошо, – наконец кивнул прокурор. – Восемь месяцев условно, – с учетом времени, проведенного под стражей, наказание будет считаться исполненным, освободим в зале суда, а через три месяца судимость будем считать погашенной.

Шамин согласился.

У здания районного суда Николай припарковал автомобиль и стал дожидаться адвоката. Тот появился с человеком, которого защищал, и с молодой женщиной, судя по заплаканным глазам, женой подсудимого. Алексей Романович сел на переднее пассажирское кресло, а подсудимый с женой расположились позади.

– Сейчас мы вас домой отвезем, – сказал им Шамин, – но прежде давайте забудем все плохое.

Алексей Романович достал из своего портфеля бутылку водки и полиэтиленовый пакет с бутербродами. Наполнил водкой три пластиковых стаканчика, один поставил перед собой, а два передал супругам. Потом протянул им два бутерброда с семгой. Женщина взяла оба, потому что у ее мужа была всего одна рука.

– Мы бы вас домой пригласили, но угостить, к сожалению, нечем, – вздохнула женщина, – я просто не думала, что все так хорошо закончится.

Торганов отвернулся, он боялся встретиться взглядом с инвалидом. А тот, выпив водку, продолжал держать в руке пустой пластиковый стаканчик и откусывал от бутерброда, который его жена держала перед ним.

– Хорошего, скажем, немного, но закончилось, и ладно, – ответил Шамин, – сложно вам, только, думаю, в Афганистане было еще хуже.

Последние слова были обращены к мужчине.

– Еще водки налейте, если можно, – попросил тот.

Алексей Романович наполнил стаканчик, который инвалид ему подставил, до самого края.

– Простите, но сколько мы вам должны? – смущаясь, обратилась к Шамину женщина. – У нас денег немного, но мы по знакомым собирали, и вот…

Она протянула адвокату конверт. Шамин открыл его и за уголки чуть вытащил несколько стодолларовых банкнот.

– Здесь три тысячи, – прошептала женщина, – если этого мало…

– Сотни достаточно.

– Сотни чего? – не поняла женщина.

Алексей Романович достал сотенную и тут же вернул конверт.

– Поехали, – сказал он Николаю.

Когда ехали по городу, Торганов только один раз решился глянуть в зеркало заднего вида. Инвалид беззвучно плакал, прикрыв лицо ладонью, а жена медленно гладила его по плечу. Перед тем как выйти из машины, она сделала попытку все-таки пригласить адвоката и его друга в гости, но Алексей Романович отказался, сославшись на дела.

Женщина внимательно посмотрела на Николая и сказала:

– Вы очень похожи на писателя Торганова.

– Это он и есть, – сказал Шамин.

– Ой-ой! Погодите! Я мигом: мы на втором этаже живем.

Она вернулась с русским изданием «Тихого ангела» и попросила сделать какую-нибудь надпись.

Торганов написал на титуле: «Юле и Валере от автора с единственным пожеланием, чтобы они любили друг друга вечно!»

Глава седьмая

– Первым погиб старший инспектор дорожной патрульной службы капитан Рудаков, – сказал Шамин после того, как они вошли в квартиру. – Убийца, видимо, знал, что капитан может запомнить если не номер, то хотя бы машину. В моей книжке было записано «ГЧ-8…». Этого оказалось достаточно. Его подловили очень просто: видимо, Рудаков хотел взять попутчика и легко подзаработать, возвращаясь в свой выходной из Москвы. Труп со следами удушения нашли в придорожных кустах через три дня после покушения на меня. При нем не оказалось ни денег, ни документов. Машину обнаружили позднее – ее сожгли. Милиция посчитала, что капитан стал жертвой ограбления. Через день после нападения на Рудакова в Москве напали на соседей Рощиных, которые возвращались из квартиры дочери. То, что нападение, как и в случае с гаишником, произошло далеко от дома, свидетельствует, что за ними специально следили и ждали только удобного случая. Иван Васильевич и Клавдия Петровна шли к станции метро по тропинке через небольшой пустырь. К ним подошли четверо. Первым же ударом в лицо сбили с ног Ивана Васильевича, потом его просто прижали к земле, но так, чтобы он видел, как избивают его жену. Иван Васильевич кричал, звал на помощь, пытался вырваться, но сил не хватило. Ему объяснили, почему бьют его жену, и посоветовали молчать. Той же ночью он скончался в больнице от обширного инфаркта. Клавдии Петровне выбили зубы, сломали челюсть, лицевую кость, несколько ребер, она потеряла зрение на один глаз, но выжила. Умерла два года назад. Потом нашли убитым отца Вовы Юркова. Он был забит до смерти, скорее всего, ломом. Поскольку в его крови было обнаружено достаточно большое содержание алкоголя, следователь, которому поручили расследовать обстоятельства убийства, посчитал, что смерть наступила от последствий пьяной драки, и вскоре сдал дело в архив. Отец Вовы пострадал за три буквы «ЮРК» из моей записной книжки. Потом настала очередь двух любителей рыбной ловли. Как их вычислили, непонятно, скорее всего, они пытались еще кого-то отвадить от своего озера. Согласно официальной версии, оба отравились суррогатной водкой, хотя, если вы помните из моего рассказа, один был подшит, а второй не употреблял из идейных соображений. Обоих нашли на берегу озера возле погасшего костра. Рядом с трупами валялся вымытый котелок и две пустых бутылки, якобы выпитых ими. Экспертиза установила наличие капель жидкости со значительным превышением метанола. Меня больше удивило другое: отдельной кучкой лежала на берегу кожура от картошки и рыбьи потроха с чешуей, а следов ухи нигде не было. То есть отравили двух человек не паленой водкой, а просто что-то добавили в котелок, который болтался над костром. Потом тот, кто сделал это, дождавшись мучительной смерти рыболовов, вылил уху где-нибудь поблизости в озеро и, ополоснув котелок, вернул его на место.

Я провалялся в больнице почти три месяца, а когда вышел, то подавать апелляцию было уже поздно. Верховный суд оставил приговор в силе, и очень скоро Татьяну Владимировну отправили в Вологодскую область в колонию с романтическим названием «Серый лебедь». Условия содержания там самые жесткие: никаких свиданий, письмо – раз в месяц, да и то при хорошем поведении. В положенный срок я отправляю ей письмо, стараюсь поддержать – рассказываю сказки о ее будущем, она делает вид, будто верит. Иногда пишет и она, но каждое письмо на полстранички: это просто слова благодарности за поддержку. Кроме меня, ей присылает письма Святослав, который учится в Англии в закрытой школе для детей богачей. Но с каждым годом пишет все реже и реже, хотя по-прежнему называет Татьяну мамой. Больше у Рощиной никого нет: бабушка ее умерла через месяц после вынесения приговора. Мы с матерью хоронили ее. Акции предприятий Михаила Юрьевича унаследовал Святослав, но до своего совершеннолетия не может ими распоряжаться – весь пакет в управлении у Людмилы Юрьевны, которая так и не вышла замуж. Она живет на севере Франции, где приобрела поместье или замок – знаю об этом из прессы. Делами от ее имени занимается созданная ею управляющая компания, которой руководят опытные менеджеры, прибыль, судя по всему, огромна. Но это деньги Светика.

И вот еще что: в последнем письме Татьяна сообщила, что краем глаза на столе инспектора по режиму видела книгу Николая Торганова «Тихий ангел» и очень просила меня прислать ее, если получится. В следующей посылке отправлю.

– Может, я сам отвезу ей? – предложил Николай.

Шамин усмехнулся:

– Как вы это себе представляете?

– Не забывайте, что я – член Комиссии по помилованию при президенте России.

– Разрешение на свидание может дать только кто-нибудь из высокопоставленных чиновников Минюста, а те найдут кучу причин, чтобы отказать или просто затянуть с принятием решения. Вы будете ждать ровно столько времени, сколько вам потребуется, чтобы забыть о своей просьбе.

– Если я обращусь напрямую к заместителю министра Парфенову?

– А вы его достаточно хорошо знаете?

– Знаю, но не очень хорошо, а вот его жену Светлану…

Торганов понял, что проговорился ненароком, и замолчал.

– Для посещения колонии вам потребуется веская причина, – произнес Алексей Романович.

– Более веской, чем писательское любопытство, я не смогу придумать. И потом, я не буду говорить ему, что собираюсь повидаться с Рощиной.

– Парфенову писательское любопытство покажется забавным поводом. Молодому симпатичному писателю захотелось посетить с экскурсией колонию для самых страшных женщин страны!

Николаю показалось, что Шамин иронизирует, и потому сказал:

– Кроме того, заместителю министра известно, что мой отец – работник секретариата президента.

– Это действительно так? – не поверил адвокат.

Торганов кивнул.

– Тогда мы сможем поработать и в другом направлении, но только в таком случае мы рискуем уже не собой, а карьерой вашего отца. Мне кажется, что силы, нам противостоящие, гораздо могущественнее, чем наши собственные возможности и возможности всех наших родственников и друзей.

– Но вы же в одиночку пытались помочь Татьяне?

И тут Николая осенило. Ему вдруг стало ясно, почему Алексей Романович с такой страстью добивается справедливости.

– Только не обижайтесь, – произнес Торганов, – но я хочу задать один вопрос. Можете не отвечать, если он покажется вам бестактным. Простите, но вы влюблены в Рощину?

Шамин посмотрел внимательно в глаза Николая, словно раздумывая – отвечать честно или промолчать, а потом кивнул.

– Я люблю ее. Уже почти пятнадцать лет – с того самого мгновения, как увидел впервые. У матери был день рождения, пришли подруги, а бабушка Тани привела ее с собой. Я вошел в квартиру и услышал, как кто-то играет на пианино, причем здорово. Заглянул в комнату и увидел девушку, почти девочку. Вот с той поры и люблю. Мне казалось, что шансов никаких, потому что я старше ее на пятнадцать лет. А потом она вышла замуж за Рощина – моего ровесника, кстати.

Глава восьмая

Следующее заседание Комиссии по помилованию должно было состояться в сентябре. Впервые Торганов присутствовал бы на нем в качестве полноправного члена. Именно на этом заседании Николай решил поставить вопрос о помиловании Рощиной. Он планировал принести документы, свидетельствующие о ее невиновности, а главное, привести Шамина, который смог бы рассказать обо всем, произошедшем в ту летнюю ночь, подробно и убедительно. Правда, сам Алексей Романович считал, что никто ему выступить не даст.

Академику Локоткову решили пока ничего не докладывать. Как поведет себя Василий Ионович, неизвестно, но информация может просочиться, а потом начнется такое противодействие, что Николай проклянет тот день, когда дал согласие на участие в комиссии. Так сказал Шамин.

Все, что касалось этого дела, адвокат принимал близко к сердцу. Причина теперь Торганову известна. Хотя Николай понимал, что Алексей Романович несколько сгущает краски и порой случайные факты связывает в единую цепь. Ну, может, капитан Рудаков и был убит не случайно, хотя это не доказано. Рыболовы отравились – ну ведь была проведена экспертиза: наверняка она подтвердила наличие в желудках и крови погибших суррогатного алкоголя. Отца Володи Юркова забили ломом, но ведь он и прежде встревал во всякие пьяные драки. Если это заказное убийство, то почему бы не совершить его как-то иначе? Правда, как именно, Торганов не знал. Трудно было поверить, что по одной причине может произойти столько смертей. Очевидно, Шамин свалил все в кучу. И то, что на него самого напали – так это было разбойное нападение с целью завладеть деньгами адвоката, одного из тех, кого в народе и без того не любят. Конечно, Алексей Романович – хороший человек, замечательный даже, но Николай понимал, что в некоторых своих выводах он перегибает палку. После того, как Шамин признался в своей любви к Татьяне, Торганов, сочувствуя своей бывшей однокласснице всей душой, считая ее неспособной на убийство, решил, что виной тому, что дело не было пересмотрено, сам Алексей Романович: по всей видимости, он так носился с идеей заговора, что его начали считать сумасшедшим. Однако реальные факты у него на руках, и Торганов, признавая их убедительность, все же действовать решил иначе, а не так, как они договорились с Алексеем Романовичем.

Конечно, ко всем этим выводам Торганов пришел не сразу. Дня три он все тщательно анализировал, а время для этого было – теперь он безвылазно находился в доме Алисы, сидел за компьютером, работал, общался по телефону с Витальевым. Издательство решило выпустить и другие книги Николая – те, что когда-то были напечатаны русскоязычным издательством в Нью-Йорке. Теперь Григорий Михайлович Витальев не боялся рисковать – писатель Торганов вошел в моду. Николай, слыша доносящийся из телефонной трубки голос, тоже был немного доволен собой. Однако что-то не давало ему заслуженно радоваться жизни, вероятно, ожидание успехов еще более грандиозных. Хотя, скорее всего, этим «чем-то» было все-таки дело Рощиной. С ним надо заканчивать. И потому он решил поговорить с председателем комиссии вопреки договоренности с Шаминым.

Василий Ионович очень обрадовался, когда увидел его в своем кабинете. Перед Локотковым стояла бутылка французского коньяка.

– Как ты вовремя! – обрадовался академик. – А то тут у меня, понимаешь, юбилей, я уж хотел отметить, а одному как-то несподручно…

На самом деле бутылка была уже на треть пуста, и, если судить по блестящим глазам заслуженного человека, коньяк из нее испарился не сам собой.

– И сколько же вам стукнуло? – поинтересовался Торганов.

– Кого стукнула? – не понял Василий Ионович, разливая коньяк по рюмкам.

– Я о вашем юбилее говорю.

– А-а-а, – вспомнил академик. – Точно: ровно шестьдесят лет назад, когда мне было лет, как тебе сейчас, даже меньше, мы как раз проводили опыты с зарином – проверяли степень минимальной концентрации, при которой наступает летальный исход. Я же молодой был, все на себе испытывал. И что удивительно: крысы дохнут, а я живой… Давай за это выпьем!

Они чокнулись и выпили коньяк залпом, как водку. Правда, Николай не понял, за что они пили.

– За жизнь во всем мире, – объяснил Локотков, закусывая коньяк лимоном и не морщась при этом.

Он тут же наполнил рюмки по второму разу.

– Они дохнут, а я живу, – продолжил академик. – Правда, от сильного миоза страдал: это когда зрачки сужаются почти до полного исчезновения. А когда мы стали увеличивать экспозицию…

Василий Ионович прищурился и после паузы предложил:

– Давай за это по рюмочке!

Выпили за увеличение какой-то экспозиции.

– А потом, несмотря на все мое сибирское здоровье, скрутило меня: дышать не могу, рукой и ногой пошевелить тоже, ну и не вижу ничего. И такая головная боль! Терпеть мочи нет! Словно в тиски голову зажали и давят, давят…

Академик обхватил мощными пальцами свой лысый череп и, напрягаясь, стал демонстрировать Николаю, как боль сдавливала его шестьдесят лет назад.

– Я лечащему врачу и говорю: «Налей сто грамм спирта, чтобы не зря мучиться!» Он выполнил мою просьбу, а за компанию сам тоже выпил. Потом мы по сто пятьдесят приняли, потом еще… Потом еще – я и не помню сколько. Под утро просыпаюсь, голова болит, но уже не так, как накануне. А главное, вижу кое-что и слышу, как кто-то стонет. Поначалу подумал, что это я и стоню… то есть стону! Смотрю: на соседней койке мой лечащий врач лежит, и стонет как раз именно он! Ну, ничего, мужик крепкий оказался – выжил. И на том примере защитил докторскую диссертацию, как ликвидировать последствия запредельного отравления зарином. А я тогда поднялся с койки и к зеркалу – посмотреть на себя. Чуть мне опять плохо не стало, потому что не узнал я себя: все волосы у меня – и на голове, включая брови и ресницы, и под мышками – все за одну ночь и вылезли. Потом уж не восстановились, но я привык. Другой доктор тоже диссертацию на эту тему писал, только что-то у него обезьяны не обезволосивались. Может, он спирту жалел или не по назначению его использовал?

Академик вздохнул и взял в руку бутылку:

– Давай-ка за науку еще по рюмочке!

Николай понял, что трезвого разговора сегодня не получится.

– Так вот, – вспомнил Локотков, – сегодня как раз ровно шесть десятков лет, как я проснулся живым, но только лысым. А что? Лучше быть лысым академиком, чем волосатой макакой: это, друг любезный, теперь наукой доказано. На моем примере, как ты теперь можешь убедиться.

Торганов глянул под стол председателя комиссии: там стояла еще одна бутылка «Хеннесси». Только пустая.

– Ты чего туда смотришь? – поинтересовался Василий Ионович. – Ты не переживай: сейчас я Григорьеву скажу, он еще принесет.

Вспомнив о своем помощнике, Локотков поморщился и произнес укоризненно:

– Слушай, мне тут стало известно, что ты делом Рощиной интересуешься. Брось, ничего не выйдет: ее осудили без права помилования.

– А вдруг судебная ошибка?

– Никакой ошибки – запомни! Ее делом генеральная прокуратура занималась и лучшие следователи ФСБ! Такого мужика эта баба завалила! Герой! Умница! Афган прошел, а надо же, от бабьей руки погиб! Я сам за его партию голосовал и не пожалел ни разу. Как он в Думе выступал! Как всех там на уши ставил! Только вот с женой ему не повезло: она же романы направо-налево крутила, потом к деньгам его подобраться хотела.

– Какие романы? – насторожился Николай.

– Какие, какие, – усмехнулся академик, – обычные. Я не сплетник, но тебе скажу, что знаю от одного весьма информированного человека. Эта баба своими изменами так Рощина доводила, что он и сам хотел застрелиться. Но потом решил развестись, а для нее это полный крах. Вот она его и убила. А хахалей у нее было столько! С одним адвокатом даже крутила. Он ее потом защищать собирался, но против фактов не попрешь, как говорится! Он еще и сюда потом письма писал. Слава богу, угомонился этот гад: наверняка другую богатую бабенку себе нашел. Ох, и не люблю я адвокатов!

Николай понял, что Локоткову бесполезно что-либо доказывать. И сейчас, и в будущем, вероятно, тоже.

Академик пристально посмотрел на Торганова и поморщился, словно опять вспомнил про отравляющий газ.

– Послушай, друг любезный, – произнес он, – в этом деле давно поставлена точка.

Василий Ионович опять обхватил ладонью бутылку, но отрывать ее от стола не стал, а, наоборот, словно оперся о нее.

– Точка. Ты понял? А лучше сказать, запятая.

– Какая запятая? – растерялся Николай.

– Такая вот – с хвостиком.

Василий Ионович, продолжая опираться на бутылку, взмахнул левой рукой и выставленным вперед указательным пальцем нарисовал в воздухе запятую.

– Это как в предложении «Казнить нельзя помиловать». Запятую поставишь, и судьба человека решена. Так вот, в случае с этой бабой запятая уже стоит, и стоит как раз там, где надо.

Академик наконец оторвал бутылку от стола, поднял ее до уровня глаз и посмотрел на просвет.

Поставил пустую бутылку под стол, нажал на кнопку селектора и крикнул:

– Григорьев! Зайди ко мне!

После чего Василий Ионович посмотрел на Николая:

– Сезон открылся. Давай съездим как-нибудь на болото уток пострелять.

Вечером Николай ужинал у отца. Заехал специально, чтобы поговорить и посоветоваться, но передумал. Только перед тем, как уйти, попросил:

– Я хочу на выходных еще раз в Белозерск съездить на рыбалку.

– Без проблем, – согласился отец. – Только полетишь один: у меня много работы. Надо готовить материалы для выступления президента на встрече руководителей стран АСЕАН.

В последние дни Алиса возвращалась домой усталая, но в этот раз она была еще и раздражена.

– Сегодня встречалась с руководством канала. Они, в принципе, не против, чтобы ты был героем первой передачи. Но просили представить сценарии еще нескольких выпусков. У меня есть, конечно, наметки, кое с кем даже удалось договориться, но это все на перспективу, а они просят, чтобы еще до запуска у меня было несколько готовых передач. Так что запуск программы может затянуться.

– А меня когда снимать будешь? – поинтересовался Николай.

– На следующей неделе, – пообещала Алиса, – как только в Москву приедет…

Она чуть было не проговорилась, но Торганов и без того знал, какой его ждет «сюпрайз».

– Ты с Мытаревым знаком? – спросила Алиса.

Поскольку Николай даже не догадывался, о ком идет речь, объяснила:

– Это хоккеист наш. Двадцать два года ему. Здоровенный парень такой. Раньше за «Авангард» играл, а теперь уже два года за «Колорадо» выступает. В первый свой сезон был признан лучшим новичком НХЛ, а в прошлом году забросил больше всех шайб. Он контракт новый заключил. Знаешь, на какую сумму?

– Я вообще в хоккее не разбираюсь. На бейсбольные матчи ходил, на баскетбол пару раз.

– Эх, ты, – пожурила Николая Алиса, – героев надо знать в лицо! У него с «Колорадо» контракт на пять лет, в течение которых он получит сорок миллионов долларов. Да еще рекламные контракты! Это тебе не книжки сочинять!

Она засмеялась, довольная своей шуткой.

А потом снова стала серьезной:

– Я и про него передачу сделаю: Мытарев теперь кумир всех наших болельщиков. Вот узнаю в Федерации хоккея номер его телефона и позвоню ему, а может, слетаю в Канаду. Ты не против?

– Не против.

– А может, вместе? Прямо в эти выходные – чего тянуть?

– В эти выходные я должен слетать в Белозерск.

– Как знаешь, – вздохнула Алиса, – могу и одна.

Они лежали на кровати. За окнами стояла ночь. Во дворе светили неяркие фонари, и блики от бассейна отражались на потолке спальни.

– Чем твой отец занимается в Управлении делами президента? – спросил Торганов.

– Какими-то юридическими вопросами ведает. Я никогда не интересовалась.

– А если я его попрошу о помощи, точнее, об услуге небольшой?

– Попробуй, – ответила Алиса равнодушно.

Блики на потолке заплясали вдруг, прыгнули на стены – вероятно, порыв ветра пробежал по поверхности бассейна, поднимая волну. Скрипнули деревья за окном. Фонари за окнами вдруг замигали и погасли. В комнате тоже настала кромешная тьма. И ничего в этой тьме не было: ни пространства, ни мысли.

– Что-то тошно вдруг стало, – вздохнула Алиса, – безысходность какая-то. Как в тюрьме. – Она прижалась к Николаю и прошептала:

– Поцелуй меня!

Глава девятая

Светлана открыла дверь и в прихожей обняла Торганова.

– Я скучала, – тихо сказала она. – Что ж ты не звонил?

– Много работы было, – соврал Николай.

– Проходите! – произнесла Светлана уже в полный голос. – Муж ждет вас.

Заместитель министра юстиции Парфенов ожидал Николая в гостиной у накрытого стола. Торганов решил не говорить пока о деле, из-за которого он пришел сюда, опустился за стол и сказал:

– Устал за последние дни, а тут вспомнил, что есть одно замечательное местечко, где можно отдохнуть от работы.

– Где это? – удивился хозяин дома. – В тюрьме, что ли? Ха-ха-ха!

Он искренне радовался собственной шутке, а его жена улыбнулась, при этом посмотрев на гостя с печалью: дескать, видишь, родной, с кем приходится жить.

– В Белозерск хочу слетать и посидеть на озере с удочкой.

– Посидеть у нас завсегда можно, – согласился Парфенов, – местечко для этого имеется в нашем распоряжении. А как там Александр Михайлович поживает?

Николай сообщил, что, насколько ему известно, все в порядке.

– Да-а, – вздохнул заместитель министра юстиции, – хорошая у него служба: сиди, пиши, сочиняй, что хошь, а потом какой-нибудь приду…

– Угощайтесь, Николай Александрович, – громко провозгласила Светлана и грозно посмотрела на мужа.

Только сейчас Торганов заметил, что Парфенов пьян. Заместитель министра сидел у себя дома за обеденным столом в генеральском кителе, будучи в стельку пьяным. Обращаться с просьбой к пьяному Николай не хотел и уже начал жалеть о том, что пришел.

Хозяйка предложила тост:

– Давайте выпьем за все самое светлое в нашей жизни, за дружбу, за то, чтобы встречаться можно было бы и почаще.

Она смотрела на Николая, а Парфенов ничего не замечал – он старательно оглядывал тарелки и салатницы, выбирая, чем закусить. Потом решил выпить, не закусывая. Светлана наблюдала за мужем внимательно и даже пожурила его за то, что он выпил в одиночку, не дождавшись никого.

– Так я это… могу за любовь и дружбу еще одну махнуть… – обрадовался генерал юстиции.

Парфенов сам наполнил свою рюмку, чокнулся с Николаем и сказал:

– Светлана доложила мне о твоей просьбе. Так что пропуск тебе подготовлен. Он у меня здесь в кабинете лежит. Будешь уходить, напомни, чтобы я тебе отдал.

Но Светлана, видимо, хорошо знала своего мужа. Она предложила еще один тост, потом еще. Похоже было, что она хочет напоить мужа до потери пульса. Очень скоро заместитель министра начал клевать носом, и Светлана сказала ему:

– Иди ложись, дорогой, а то ведь завтра опять с больной башкой проснешься и на службу.

Парфенов резко оторвал подбородок от груди и, открыв мутные глаза, посмотрел на Торганова так, словно только сейчас обнаружил его присутствие в своем доме.

– Здравия желаю, а ты как на банкете оказался?

Затем обвел взглядом комнату, прищурился, разглядывая рисунок обоев на стенах, посмотрел внимательно на жену и кивнул:

– Сейчас тяпнем по последней, и в коечку.

Светлана отвела мужа в спальню и вернулась с пластиковой папкой в руках.

– Вот здесь твой пропуск. Давай теперь спокойно посидим. Парфенов теперь до утра будет спать как убитый. И вообще можно заняться, чем угодно.

И расстегнула три верхних пуговки на своем платье.

– В другой раз, – сказал Торганов.

Поднялся, взял со стола папочку и направился к двери.

– Так меня еще никто не оскорблял, – услышал он за спиной, – со мной лучше не ссориться.

Николай обернулся и посмотрел на жену заместителя министра.

– Я и в самом деле спешу.

– К Алисе Шабановой?

– Ну вот, ты и так все знаешь. Спасибо за помощь. Прощай.

И вышел в прихожую.

– Увидимся еще! – крикнула ему вслед Светлана.

Николаю предоставили все тот же бревенчатый коттедж, в котором он жил с отцом и в котором, после отъезда Александра Михайловича, провела ночь Светлана Парфенова. На этот раз Торганов тоже был не один: он приехал на базу вместе с адвокатом Шаминым. Только они не на вертолете прилетели, а примчались на машине Алексея Романовича.

Конечно, Шамин не собирался посещать колонию, хотя очень этого хотел. Сердце его рвалось за вечерний горизонт.

Приехали они поздно и ужинали в беседке.

– Не надо мне было сюда приезжать, – сказал Алексей Романович и повторил: – Не надо было. Здесь же у них служба безопасности, всех проверяют.

Он опасался, что своим визитом привлечет внимание людей, которые не хотят, чтобы Татьяна оказалась на свободе, и к Торганову. Он даже свою машину оставил за территорией базы отдыха, чтобы постараться остаться незамеченным. Но паспортов у них никто не спрашивал, так как Николая уже здесь знали, а на его спутника, казалось, никто не обратил особого внимания. Шамин уверял, что его старую «девятку» наверняка уже обнаружили, проверили номер и узнали фамилию владельца.

– Надо было на другой машине приезжать, – сокрушался адвокат.

Торганов не решился взять автомобиль Алисы. Впрочем, он хотя и подумывал о том, чтобы выгнать из гаража дома Шабановых «БМВ» или двухместный «Мерседес», отбросил эту мысль, зная, что Шамин все равно будет ждать его в своей «девятке» – не оставлять же машину адвоката на какой-нибудь случайной стоянке. И потом, мания преследования, слишком явно проявляющаяся во всех поступках и словах адвоката, уже начинала действовать Николаю на нервы. Вполне вероятно, что кому-то не хочется пересматривать громкое дело, решение по которому уже давно принято, и в общественном мнении твердо укоренилась мысль, что Татьяна Рощина – убийца. Но ведь существует Комиссия по помилованию, созданная для решения именно таких вопросов, а значит, есть не просто шанс, а весьма значительная вероятность ее освобождения.

Об этом думал Николай, когда лег в постель и пытался заснуть. Но сон не приходил, и непонятная тревога стучалась в сердце. Может, это была тревога ожидания встречи с маленькой девочкой, которую он знал когда-то и которой что-то пообещал, а теперь придется встретиться с ней, чтобы развести руками и сообщить, что ничего не получилось. Но ведь должно получиться. Торганов подумал об этом и сказал себе: «Все получится!» И понял, что пытается обмануть самого себя. От этого стало еще тревожней.

– Вы что-то сказали? – прозвучал в темноте голос Шамина.

Это было странно, потому что Торганов ничего не произносил вслух, он только подумал.

Пришлось отвечать.

– Локотков против помилования, – сказал Николай, – но, кроме него, в комиссии более двадцати человек, и если я смогу убедить всех… Если получится, конечно… Нужны доказательства, убедительные свидетельства. Но вас на заседание не допустят: теперь мне самому придется.

– Я дам папку со всеми материалами. Только до заседания комиссии спрячьте ее получше. На своей квартире держать ее не надо, и упаси боже прятать в камере хранения на вокзале, как в кино показывают.

– Я у отца ее оставлю.

Утром отправились в колонию. Проехали через Белозерск. По городу шли школьники, и Шамин вел машину осторожно, поглядывая по сторонам.

– Всегда завидую кому-то, – улыбнулся Алексей Романович, – мне уже далеко за сорок, а ни жены, ни детей. Очень хотелось всегда, но не сложилось.

– Не поздно еще.

– Может быть. Но мне почему-то кажется, что времени нет вовсе. Ведь надо с кем-то познакомиться, полюбить, а главное, чтобы и меня полюбили. А без любви – какие могут быть дети? Жениться лишь ради совместного проживания – зачем?

Не доехав до колонии, Шамин свернул в лес.

– Я здесь подожду, грибы пособираю, пока вы там будете. Зачем привлекать к машине внимание?

– Я – член Комиссии по помилованию при президенте России, – напомнил Торганов, – какая разница, на чьей машине я прибыл. И потом, вы же адвокат Рощиной: в том, что мы подъедем к воротам вместе, нет ничего подозрительного.

– Ничего, пешочком пройдетесь, – ответил Шамин, – осталось с километр, не более.

Идти долго не пришлось: очень скоро Торганова обогнал «уазик» и затормозил резко. Из машины вышел прапорщик с автоматом и направился навстречу.

Прапорщик сделал всего три или четыре шага, после чего остановился и приказал:

– Портфель на землю, руки за голову, и ко мне без резких движений.

Когда Николай подошел, прапорщик, глядя с ненавистью ему в лицо, произнес:

– Не опуская рук, мордой к машине!

Торганов повернулся к «уазику», прапорщик, обыскивая, крепкой ладонью похлопал его по бокам и груди, вынул из пиджака мобильный телефон и сунул его в свой нагрудный карман.

Потом приказал:

– Документы!

В машине, кроме водителя, находился еще кто-то. Человек этот даже не повернул головы, чтобы полюбопытствовать, чем же занимается вооруженный автоматом прапорщик. Торганов достал паспорт и сказал, что есть и другие документы, только они в портфеле.

– Тебе слово никто не давал! – прошипел прапорщик. – Отвечать будешь, когда тебя спросят.

Он пролистал паспорт, внимательно посмотрел на фотографию и, для того чтобы сличить ее с оригиналом, произнес:

– Мордой ко мне повернись!

Ему показалось, что подозрительный человек медлит, и он ткнул Торганова в бок автоматом.

– Мордой ко мне, я сказал!

Прапорщик ощупывал лицо Николая колючим взглядом, потом отправил его паспорт в свой карман, где уже находился мобильник Торганова, и спросил:

– Ты чего здесь делаешь, баклан?

– Я – член Комиссии при президенте России. Прибыл для встречи с вашим начальством.

– Какой еще член? – возмутился прапорщик. – Да я…

Тут он внезапно замолчал: до него дошло, наконец.

– Ты чего гонишь? – произнес он негромко, словно боясь, что его услышат находившиеся в машине люди.

– Документы, удостоверение и пропуск в кейсе, – объяснил Николай.

– Так чего ты… то есть вы их на дороге бросаете?

Видно было, что он растерялся. Вместе они подошли к оставленному на дороге портфелю, Николай достал удостоверение с золотым российским гербом и бумагу, подписанную заместителем министра юстиции Парфеновым.

– Дак, чего это… в смысле почему вы пешком-то? – удивился прапорщик, чуть не плача. – Мы бы такую встречу закатили!

– Не сомневаюсь, только…

Торганов не успел договорить; дверь «уазика» приоткрылась, из машины донесся голос:

– Редько, чего ты там застрял?

Прапорщик поспешил к машине, цокая набойками на подошвах о разбитый асфальт. Он подскочил к «уазику» и, засунув голову внутрь, что-то начал объяснять. Торганов не спешил трогаться с места. Но «уазик» задним ходом сам подкатил к нему. Тут же открылась дверь, и на дорогу, придерживая фуражку с неправдоподобно высокой тульей, вышел полковник.

– Здравия желаю, – обратился полковник к Торганову, – простите за бдительность, но у нас, сами понимаете, без нее никуда. – Он козырнул и представился: – Полковник Пятаков.

Николай назвал себя и показал удостоверение члена комиссии.

– Так вы что, от самого Белозерска пешком?

Торганов объяснил, что его везли на машине, но утро такое замечательное и такие красивые места вокруг, что ему захотелось пройтись немного, подышать свежим воздухом, насладиться запахами леса и поразмышлять.

– Да, – согласился Пятаков, – места у нас знатные! Я и сам иногда точно так же хожу и размышляю на всякие философские категории, когда время есть. А времени никогда не хватает…

Полковник распахнул пошире дверь «уазика» и озабоченно произнес:

– Так вы садитесь в машину поскорей! Что вам пешком стоять? Садитесь, садитесь! В ногах правды нет.

– А в том месте, на котором сидишь, есть правда? – поинтересовался Николай.

– Хо-хо-хо, – громко расхохотался полковник Пятаков.

– Бо-бо-бо-бо, – загрохотало в лесу гулкое эхо.

Глава десятая

Экскурсию по колонии проводил лично начальник. Пятаков водил Николая по этажам и коридорам, иногда останавливался возле железных дверей и говорил:

– Вот в этой камере содержится осужденная Виктория Семушкина. Четырнадцать убийств на ней. Знакомилась с мужиками, приводила к себе домой, занималась с ними, простите за грубое слово, сексом, а потом или во время этого занятия убивала их ножом. Четырнадцать убийств – это только доказано. А баба-то, между нами говоря, тьфу! Смотреть не на что. Длинная, тощая, ноги иксом и вообще на глисту похожая. Хотите посмотреть?

– Нет, – отказывался Торганов.

– Ну, хотя бы в глазок, – настаивал полковник.

– Не хочу: вдруг мне понравится.

Полковник напрягался, потом понимал, что это шутка, и смеялся на весь коридор:

– Хо-хо-хо.

Тюремное эхо не было таким же веселым.

Они шли дальше.

– А вот здесь – осужденная Евгения Коркина. Тоже, между нами говоря, не ахти. Хотя кому-то может и понравиться. Очень опасна. Два года назад еще при другом начальнике колонии чуть было не соблазнила младшего инспектора по режиму Крамаренко.

– А Крамаренко был женат?

– Ее уволили сразу, младший инспектор по режиму Крамаренко бабой была. А вы разве не заметили, что у нас все контролеры – женщины? Рослые, правда, но иначе нельзя. А Крамаренко так вообще под два метра. Кирпич рукой ломала. А в этом деле слаба оказалась.

– Вы так легко об этом мне рассказываете, – удивился Торганов.

– А к чему скрывать, все это – жизнь. А вы к тому же по совместительству еще и писатель: вам надо жизнь изучать во всех ее проявлениях, даже в негативных. К тому же факт попытки соблазнения Крамаренко документально зафиксирован и доложен начальству.

Торганов не говорил полковнику, что он писатель; похоже было, что Пятакова предупредили о возможном визите.

– А за что осудили Коркину?

– Будучи работником районного жилищного агентства, сколотила преступную группу, которую сама же и возглавила. Выявляла одиноких лиц, ведущих антиобщественный образ жизни: алкоголиков, наркоманов и просто пенсионеров. Предлагала обменять их квартиры на меньшие, но с очень хорошей доплатой. Люди выписывали доверенности, а потом пропадали, а квартиры, соответственно, продавались по рыночной стоимости. Двадцать четыре эпизода доказаны. Во как! Еле-еле вычислили ее. Внедрили в район под видом алкаша опытного оперативника. Только после этого смогли задержать преступницу с поличным. Оперативник, правда, погиб при исполнении. Его тело потом в озере нашли.

Они продвигались по бывшему монастырскому коридору, где когда-то были кельи монахинь, запертые теперь стальными дверьми с мощными засовами. Женщины-контролеры при появлении начальства вытягивались; многие из них и в самом деле были ростом с Торганова, а то и повыше. Пятаков смотрел на них с удовольствием.

– А как приемами рукопашного боя владеют! – улыбаясь, сказал полковник. – Вы бы видели.

– Крамаренко это не помогло.

– Да-а, – согласился, – начальник колонии. – Слабы еще наши бабы на это самое…

Он понял, что, вероятно, сказал что-то не то, и попытался замять, но получилось еще хуже:

– Просто зарплаты очень маленькие. Бабе прожить просто невозможно: особенно если ребенок есть, а муж куда-то делся.

– Куда, например? – попытался уточнить Николай.

– Ну, мало ли куда, – смутился полковник Пятаков и показал рукой на серую дверь. – А вот здесь как раз сидит наша самая известная осужденная. Татьяна Рощина. Слышали про такую?

Последние слова он произнес даже с некоторой гордостью.

Торганов почувствовал, как гулко забилось сердце, и попытался ответить спокойно. Получилось очень достоверно.

– Что-то не припомню.

– Ну, как же! – удивился полковник. – Ну, она еще мужа-депутата застрелила вместе с телохранителем!

– Что-то весьма смутное вспоминается, но увы…

Николай развел руки в стороны.

– Хотите посмотреть? Мы сейчас дверь откроем…

– Не надо, – попросил Торганов. – Я верю, что она там.

– Конечно, там, а куда же денется? Отсюда сбежать невозможно. Хотите в глазок посмотреть?

– Неудобно как-то. И потом, она, вероятно, тоже, как те, у которых ноги иксом и на которых клюют ваши контролеры.

– Как раз наоборот. Если не знать, что она убийца, вовек не догадаешься о ее внутренней сущности. На вид ангел небесный. Вы художника Рафаэля знаете?

Торганов пожал плечами:

– С творчеством знаком немного, а так нет.

– Мадонну его помните? Так вот эта мадонна есть вылитая убийца Татьяна Рощина. Глаза те-емные такие – на пол-лица! Носик аккуратный, и говорит тихо так и вежливо.

– Так у вас вежливости кого хочешь обучат. Тот же прапорщик Редько.

– Это точно, – согласился полковник Пятаков, – но мужчины у нас только по внешнему периметру, а внутри колонии одни женщины-контролеры. Но они тоже неплохо следят за порядком и за выполнением заключенными распорядка дня.

Начальник колонии помялся еще немного возле металлической двери, окрашенной серой краской, и вздохнул:

– Ну, если не хотите Рощину смотреть, то тогда я могу вам показать комнату отдыха личного состава и нашу столовую. А вообще у нас каждый, кто приезжает с проверкой или просто в гости, просит, чтобы мы показали убийцу того самого известного депутата. Она уже привыкла, что ее всем демонстрируют.

В кабинете Пятакова Николай достал из своего портфеля русское издание «Тихого ангела» и показал полковнику:

– Не читали еще?