/ Language: Русский / Genre:det_police / Series: Татьяна Устинова рекомендует

Желать невозможного

Екатерина Островская

Даже после трагической истории первой любви жизнь Елены Игнатьевой могла сложиться вполне счастливо, если бы не безумная ревность ее мужа. Чтобы сохранить остатки достоинства, Лене пришлось уйти от Бориса Флярковского – одного из богатейших людей России… Через несколько лет смерть постигла их обоих – его яхта была взорвана в открытом море, а она не перенесла операцию на сердце. Согласно завещанию Елены опекуном над ее маленьким сыном назначен Олег Иванов, тот самый человек, которого она так любила в юности. Согласно завещанию Флярковского все его имущество должно перейти к единственному сыну…

Литагент «Эксмо»334eb225-f845-102a-9d2a-1f07c3bd69d8 Островская Е. Желать невозможного Эксмо Москва 2011 978-5-699-51413-7

Екатерина Островская

Желать невозможного

Удивительный парадокс – желать невозможного»!

На самом деле меня невозможно остановить, когда я вознамериваюсь лететь в отпуск на теплое море – непременно в Турцию. Конечно, это не ново, не модно, не патриотично и вообще не подобает: нужно-то хотя бы в Камбоджу, а лучше к Францу-Иосифу, но я не хочу ни на родину Пола Пота, ни к северным архипелагам! Но так получилось, что в этом году я не была на море. И в прошлом тоже не была. А по мне лучшее средство от тоски – хороший детектив!

Я уже читала и рекомендовала вам книгу Екатерины Островской. «Темница тихого ангела» произвела на меня сильное эмоциональное впечатление. И я, ни секунды не сомневаясь, принялась за роман «Желать невозможного» – в надежде на это самое невозможное. Все сложилось так, что эта книга стала для меня чем-то вроде долгожданного отдыха на море. В нее погружаешься с головой, начиная с самой первой страницы! И никакого желания вынырнуть не возникает. У Островской получилось создать совершенно чудесную, как всегда быструю, захватывающую и очень оптимистичную книгу, в каждой странице которой однозначно читается мысль: все будет хорошо, ведь мир огромен и прекрасен. И достойных, сильных, великодушных, готовых прийти на помощь и поддержать тебя в самые трудные минуты людей на этом свете все еще и всегда будет предостаточно. И, конечно же, те двое встретят друг друга!..

А еще Екатерине Островской в этом романе совершенно играючи удалось ответить на, пожалуй, основополагающий вопрос, со времен Лермонтова будоражащий отечественную литературу, – «кто он – герой нашего времени?». И что этот самый герой появился именно в «Желать невозможного», для меня совершенно не удивительно, несмотря и вопреки тому, что детектив традиционно считается у нас легким жанром. Ведь детектив – в отличие от всей остальной литературы – отражает происходящее здесь и сейчас, вот в эту самую минуту нашей жизни, пусть и в чуть-чуть параллельной действительности. Ну а если «здесь и сейчас», то и герой тоже «здесь и сейчас» – в нашем времени. У автора получилось это почувствовать, схватить и записать. Хороший врач, бывший опер, талантливая певица, внезапно обретший популярность художник, медсестра, олигарх, таинственный серый кардинал – все они в равной степени герои нашего времени.

Да и сама детективная интрига по-прежнему остается на высоте: «Желать невозможного» стопроцентно держит марку!

Скоро я, может быть, все-таки поеду на теплое море. И тогда обязательно возьму с собой новый роман Екатерины Островской. С ней, я уверена, отпуск будет что надо!

Татьяна Устинова

1

Плохо, когда отпуск закончился, а лето еще продолжается. Надо спешить на работу, а голова переполнена воспоминаниями о теплом песке, согревающем живот и душу, о ласковых волнах, набегающих на берег, перекатывающих осторожно мелкую гальку, о вечернем ветре, приносящем с побережья ароматы шашлыков и крики счастливых людей. Самое противное, что, вернувшись домой, ощущаешь себя иным человеком, а родной город остался прежним – разве что стал еще более душным.

Олег вернулся домой поздно вечером. Двое суток трясся в переполненном поезде, сидя в купе, в котором не работал кондиционер и две пожилые попутчицы, везущие домой внуков, вели нескончаемый разговор о своих детях и болячках. У Олега хватило ума не проговориться, что он врач, а то дорога превратилась бы в настоящую пытку. Попутчицы, правда, были не такими уж и старыми, им едва ли исполнилось по пятьдесят. Обе, несмотря на духоту, облачены в джинсы и обтягивающие маечки. Их внуки носились по коридору в компании других быстроногих детей. Попутчицы пили домашнее красное вино, которым с избытком запаслись на обратную дорогу. Предлагали присоединиться к вакханалии и Олегу, но тот отказался, сославшись на слабое здоровье.

Одна из дам, в маечке с надписью «Я ненавижу ДОМ-2», внимательно осмотрела шорты Олега, потом его мускулистые ноги и спросила:

– А сколько вам лет, молодой человек?

– Тридцать пять, – признался Олег.

– Да-а, – протянула попутчица, – всего-то. А вот я, когда мне было тридцать пять…

Она задумалась над тем, что бы ей такого соврать.

Но Олег опередил ее.

– Я не сомневаюсь, – сказал он.

И вышел в коридор, где были приспущены стекла окон и ветер трепал блеклые занавески.

– Ты видела? – прозвучало в оставленном им купе. – Мы ему не компания. И вообще, в отпуск один ездил. Злой: видать, ничего ему там не обломилось.

– Да кому такой нужен!

Противно слушать, но это была правда.

С вокзала Олег добрался домой на такси, истратив почти все оставшиеся после отпуска деньги. Дома, оставив чемодан в прихожей, залез в душ, а потом в постель и, перед тем как заснуть, удивился тишине: не слышно что-то привычных воплей из ближайшего кафе, в котором женские голоса соревновались в исполнении караоке.

Хо-ро-шо! Все будет хорошо!!
Все будет хорошо,
Я это зна-аю…

Женщины всегда все знают наперед, непонятно только, почему они всегда ошибаются.

Хотя некоторым из них ошибаться, судя по всему, нравится. Только такие Олегу Иванову уже давно не попадались. О чем он иногда жалел.

2

В отделении ничего не изменилось, все так же пахло лекарствами, и запах этот показался Олегу родным и знакомым настолько, что у него защемило сердце. Он чувствовал, что вернулся в привычный мир, из которого не скоро теперь вырвется.

За стойкой дежурной медсестры сидела волоокая красавица Кристина и болтала шепотом по служебному телефону. Она была высокая, и вообще природа одарила ее с избытком.

– Ой, здравствуйте, Олег Богумилович, – обрадовалась Кристина, поднимаясь со своего стульчика.

Верхняя пуговка коротенького халатика как бы случайно сама собой расстегнулась. А может, и не случайно: одаренным природой людям очень сложно прятать свое богатство за пазухой.

– Ой, ну как вы отдохнули? – поинтересовалась медсестра.

Обращение к врачам-мужчинам, особенно к молодым, она всегда начинала с этого «ой!», причем произносила короткое междометие протяжно, с придыханием и вроде как удивленно. Для больных в ее арсенале было короткое и повелительное «ну!».

– Хорошо, – ответил Олег.

И положил на стойку колечко для ключей с брелоком в виде маленькой розовой ракушки.

– Это тебе, Кристина.

– Ой-й, – задохнулась от счастья медсестра, и уже вторая пуговка спешила расстегнуться, а может, и вовсе оторваться. – Спасибо. Какая прелесть!

– По служебному не болтай много, – посоветовал Олег.

В ординаторской за столом сидел дежурный врач Колыванов и пил чай. На блюдечке перед ним лежали кружки засохшего лимона и пара холодных хот-догов.

– Присоединяйся, – предложил Колыванов.

– Дома позавтракал, – ответил Олег.

– Ну, как знаешь, – вздохнул Колыванов.

И с отвращением протянул руку к хот-догу.

Больше дежурный врач ничего не сказал, ничего не спросил, как будто коллега не вернулся из отпуска и ему нечего рассказать о своих похождениях в теплых краях. Олег и ему дал колечко с брелоком-ракушкой. Колыванов кивнул, принимая подарок, более увлеченный разглядыванием холодного хот-дога, раздумывая, с какой стороны его лучше откусить.

– Что у нас нового? – поинтересовался Олег.

Колыванов задумался, припоминая, но, по-видимому, ничего вспомнить не смог, а потому молча пожал плечами. Вскоре стали заходить и другие прибывающие на работу врачи, и каждому Олег вручал по брелоку.

Не прошло и часа, как в ординаторскую заглянула заведующая отделением Куликова.

Увидев Олега, она кивнула ему:

– Зайдите ко мне, Иванов. Прямо сейчас.

Олег пошел вслед за Валентиной Дмитриевной, полез в карман халата за сувениром, но брелоки уже закончились. Он вошел в кабинет начальницы уже без особой уверенности и закрыл за собой дверь.

– Значит, так, – произнесла Валентина Дмитриевна, надевая халат, – сейчас пойдешь к главврачу и распишешься в приказе на замещение.

Это было неожиданно: обычно, когда заведующая отделением уходила в отпуск, ее замещал Колыванов. Неужели врач с двадцатилетним опытом теперь не заслуживает доверия? Но тут Олег вспомнил, что Куликова уже была в отпуске, и удивился:

– А кого замещать надо?

– Заведующего кардиологическим отделением.

– Грецкого, что ли? Чего я забыл в кардиологии?

Куликова вскинула брови:

– Иванов, я вас не понимаю. Вам оказывают доверие. Скажу больше: со мной уже советовались на предмет того, чтобы поставить вас в резерв на выдвижение. Вполне вероятно, что Грецкий уйдет на преподавательскую работу. Должность станет вакантной, а вы хороший врач, у вас прекрасные показатели – руководство просто хочет проверить ваши способности к руководящей работе.

– Я подумаю.

– Это никогда не помешает, – согласилась Куликова. – Только сейчас от вас этого и не требуется. Распишитесь на приказе и вперед в кардиологию!

Валентина Дмитриевна посмотрела на подчиненного, и Олегу показалось, что смотрит она на него тем же взглядом, какой был у попутчицы в поезде.

– Послушайте меня, Олег Богумилович, вам тридцать пять лет. Вы – прекрасный врач, но все, включая медсестер, называют вас промеж себя просто Аликом, а чаще и того хуже – Оби.

– Я знаю, – согласился Олег. – Оби – это аббревиатура от начальных букв имени, отчества и фамилии. Что тут обижаться – вас, например, и вовсе КВД называют.

Это он, конечно, зря сказал: Куликова – хорошая баба. Хотя и была замужем трижды. Нынешний муж моложе ее на семь лет, он даже младше Олега, получается. Счастливый молодой муж – тоже врач, у него частный венерологический кабинет.

3

Аркаша Грецкий собирался в отпуск.

– Мы с женой давно хотели в Италию. В Турции были три раза, в Испании – два. На Канарах в прошлом году побывали. Теперь вот выбрали Римини. А говорят, что неподалеку от Римини аэродром НАТО и вражеские самолеты летают прямо над пляжем. Что ты думаешь по этому поводу?

Грецкий явно издевался, зная, что Иванов за границей не отдыхает.

– Думаю, что вряд ли они будут бомбить свои же пляжи.

– Ну да, – согласился Аркадий, – но гудят все равно громко.

То, что замещать его прислали именно Олега, для Грецкого стало неожиданностью. Может быть, даже неприятной. Они учились на одном факультете, на одной кафедре, только на разных курсах: Грецкий поступил на год раньше. Но в компаниях за столом встречаться приходилось. Тем более что Грецкий в процессе учебы женился на Агате Шкловской, с которой у Олега был непродолжительный роман. И хоть Аркаша, как выяснилось впоследствии, оказался мужем неревнивым, Иванова он недолюбливал. Может, Агата как-нибудь невзначай проговорилась и сравнила, а может, по другой причине.

– К тому же в Италии обувь очень хорошая, – вспомнил Грецкий. – Я себе ботиночки прикуплю, может, даже две пары. Агате присмотрим чего-нибудь.

– Как она? – спросил Олег.

– Нормально, – равнодушно ответил Аркаша, – босиком не ходит.

У Грецких было трое детей, и все – мальчики.

Вернувшись домой, Олег занялся первоочередными делами: разобрал чемодан, все, что влезло, засунул в стиральную машину и сел курить на кухне. Смотрел во двор, который умывался розовыми лучами вечернего солнца, и вспоминал море. Негромко гудела машина, и вдруг Олег понял, что произошло сегодня. Ему не намекнули, а впервые в открытую сказали: жизнь вскоре изменится. Вполне вероятно, его могут назначить заведующим отделением, а это – не только значительная прибавка в зарплате, но и совсем другая жизнь, то есть жизнь останется прежней – она будет его собственной, как и была, по крайней мере внешне, но внутреннее содержание станет иным. И это обстоятельство, этот еще не свершившийся факт, сама возможность перемен взволновали Иванова настолько, что он открыл привезенную с юга бутылку «Лыхны» и не спеша выпил ее в одиночестве и в радостном предвкушении чего-то огромного, куда более светлого, чем простое повышение по службе.

Пятница должна была стать последним рабочим днем для Грецкого. Ранним утром в субботу он с Агатой уже улетал в Римини. Но пока только вторник, и у Олега оставалось четыре дня, чтобы принять дела, познакомиться с персоналом, осмотреть больных и вникнуть в истории болезни.

Во вторник утром Иванов пришел в отделение кардиологии. Полчаса, правда, пришлось ждать Грецкого, который, появившись в дверях, стремительно пролетел по коридору, кивнул Олегу и, уже открывая ключом дверь своего кабинета, восхитился:

– Сейчас во дворе видел сестру из твоего отделения: это что-то фантастическое.

Олег сделал вид, будто не понял, но Аркаша не поверил ему.

– Ну, Кристина! Чего ты притворяешься. Или у тебя что-то с ней было?

– Да ладно, – поморщился Иванов.

– По глазам вижу, что было. Может, и сейчас есть. Слушай, Алик, когда освободишь девчонку, скажи мне, а то ведь у нас орлов много – вмиг перехватят.

– Она и сейчас свободна. Особенно на работе. Даже слишком.

– Да-а? – усомнился Грецкий. – А я в отпуск, как назло. Будем надеяться, что за месяц ничего не изменится.

Вдвоем выпили кофе, принесенный сестрой-хозяйкой, поболтали немного, а потом пошли на обход.

Олег переходил из палаты в палату, слушая жалобы больных и то, что ему говорили лечащие врачи. Так продолжалось достаточно долго, обход затягивался, потому что новому начальству и новому врачу все пытались рассказать то, что до него и так уже всем надоело. Наконец они вошли в палату, где лежали две женщины.

– К операциям их готовим, – объяснил Грецкий. – Одну из операций будет делать сам Владимир Адамович Шумский.

Это он сказал не замещающему его врачу, а для больной, чтобы та поняла, какие силы бросает медицина на ее излечение. Олег это понял и произнес, глядя на пациентку:

– Считайте, что вам повезло: Владимир Адамович – самый известный в городе кардиохирург.

Сказал это, и ему показалось, что он и прежде встречал эту женщину.

А та улыбнулась и ответила просто:

– Я знаю. Спасибо вам.

– Я-то тут при чем, – пожал плечами Олег. – Лечащих врачей благодарить будете и Шумского, когда все закончится.

Нельзя так было говорить, но как-то само сорвалось, видимо, расслабился в отпуске. Но женщина улыбнулась еще раз, словно пыталась поддержать именно его, неуклюжего и излишне говорливого. Иванов посмотрел в историю болезни: врожденная, причем серьезная, патология сердечной мышцы. Возраст пациентки – тридцать пять, как и ему самому. Но выглядит моложе, несмотря на серьезный диагноз и время, проведенное в больнице. Глаза скользнули по каракулям, в которых с трудом прочитались имя и фамилия – Елена Игнатьева.

– Не переживайте, – кивнул он больной и направился к выходу.

Оказавшись в коридоре, Олег удивился:

– Не знал, что Владимир Адамович до сих пор практикует.

– Он уже два года к столу не подходит – это я его попросил. Случай сложный. Старик и на кафедру перестал приезжать: годы свое берут… Я, когда ему позвонил…

Только сейчас Иванов вспомнил, где он видел эту женщину. Не дослушав Грецкого, развернулся и быстро вошел в палату.

– Лена, прости, дорогая, не узнал. Просто не ожидал тебя встретить. Когда обход, больше слушаешь, чем смотришь. А если и смотришь, то в истории болезни, на разные там рентгеновские снимки.

– Да ничего, – опять улыбнулась Лена, – я и сама не ожидала. Лежу уже целую неделю, и вдруг ты…

4

Они сидели за одной партой. Лена появилась в их школе в середине учебного года. Он даже точно не помнил, как именно. Пришел в школу после болезни, неделю отсутствовал, и вот нате – сидит за его партой новенькая. Выбрала свободное место в лучшем ряду – ближайшем к окну. Хорошо хоть, догадалась сесть у прохода, оставив право созерцать школьный двор ему – Алику Иванову. Он опустился рядом, и новенькая шепнула:

– Меня Леной зовут.

А он ничего не ответил. И ничего уже невозможно было изменить. К концу девятого класса он точно знал, что любит эту девочку. Но они оказались совершенно разными: она, тихая и аккуратная, почти отличница, а он такой же, как и большинство мальчишек, меньше всего тогда он думал о будущем. Он даже не представлял, что станет врачом. Хотел с лучшим другом Серегой Васечкиным пойти в военное училище. Они с детства мечтали стать летчиками-истребителями и даже нашли достойное для себя училище в городе Ейске. Но Ейск далеко – за две тысячи километров, да и мечта к окончанию школы несколько потускнела. О небе и самолетах Алик думал гораздо меньше, чем о соседке по парте. Она казалась совершенно особенной, но отличалась от других девочек не только этим: Лена была освобождена от занятий физкультурой по болезни. Но что это за болезнь, не рассказывала.

Как-то, провожая ее домой, Алик поинтересовался:

– Чем хоть болеешь?

– Врожденный порок сердца, – ответила она.

Что это такое, Иванов не понимал и потому спросил:

– В каком смысле?

Лена промолчала.

– Ну, и что врачи говорят?

– Говорят, что где-то делают операции, но не у нас. А у нас таких специалистов нет.

После этих слов ему стало очень жалко ее, и, чтобы утешить, он сказал твердо:

– Значит, так! Потерпи немного. Я специально выучусь на врача и сделаю тебе эту чертову операцию!

Ляпнул просто так, успокаивая ее и обманывая себя самого. Но вот ведь как сложилось! Сказанное слово материально, за ним следует нечто независимое от желаний человека. Все закрутилось непонятным образом после случайного обещания, ставшего неосознанным желанием, бросившим Иванова в пространство, о котором он не мечтал и не знал ничего. Пустое обещание, сделавшее его тем, кем он сейчас является.

А Лена поверила тогда.

Посмотрела на Алика пристально, потом отвела глаза и прошептала:

– Хорошо, теперь я буду надеяться только на тебя.

Они были такими разными.

Короткий миг детства. Стремительное мгновение первой любви. Две разнополярные частицы прилетели из глубин Вселенной, чтобы столкнуться и снова оказаться на разных полюсах бесконечности.

Она посещала факультативы по литературе. Однажды Алик пришел туда, сам не зная почему, наверное, оттого, что соскучился, хотя они целый день просидели рядом за партой, только на физкультуре он один прыгал через козла, потому что на физкультуру она не ходила совсем. Дома было нечего делать, и он потащился на этот факультатив. Он даже взял с собой чистую тетрадку, куда записывал что-то о поэтах Серебряного века. Лена опять сидела рядом, и от этого соседства было спокойно и радостно. За окном стояла зима, стекла были загрунтованы ультрамарином, но сквозь глубокую синеву проблескивали бледные квадратики далеких окон.

Лена что-то усердно записывала, он смотрел, что пишет она, и кое-что заносил в свою тетрадку. Когда факультатив закончился и все стали собираться, Алик, торопясь закончить со всем этим, криво записал: «А вы ноктюрн сыграть смогли бы на флейте водосточных труб?» Но к кому это относилось, он прослушал. Лена ждала его, сидела рядом и улыбалась его стремлению постичь литературу.

Они вышли в коридор, потом на школьную лестницу. Стали спускаться вниз, и уже на первом этаже он вдруг обнял ее и прижал к себе. Рядом была стеклянная дверь в столовую, за которой блестели пластиковые столешницы, отражая свет уличных фонарей.

– Я не хочу тебя терять, – прошептал он, ища ее губы.

– Я люблю тебя, – коснулись его сердца тихие слова.

Они целовались недолго, чуть меньше вечности. Но все постороннее исчезло, умчалось в небытие, унесенное резвым коридорным сквозняком, пропахшим школьными обедами и ароматами приближающейся неизвестности.

Тот вечер сохранился в нем навсегда, но только хранил воспоминание Иванов так глубоко, что и сам не мог отыскать в минуты уныния и разочарований. Скорее всего, он и спрятал его так надежно для того лишь, чтобы забыть свою глупость и подлость. Всю зиму, а потом уж весну они верили в общее будущее, хранили эту тайну, не говорили о ней, а только читали в глазах друг друга. В конце апреля дала о себе знать Ленина болезнь. Иванов остался за партой один, Лена лежала в больнице. Алик собирался навестить ее, но Первого мая его пригласил в гости Серега Васечкин. Пригласил, конечно, не только его одного, а почти треть класса. Родители Васечкина и его старшая сестра уехали на все праздники за город, и потому можно было расслабиться, не опасаясь последствий.

Сначала, когда за окнами было светло, все сидели за столом, пили кислое сухое вино, закусывая наскоро приготовленными девочками пресными салатами. Одноклассниц на празднике свободы от родительских глаз было три. И все они выглядели совершенно иначе, чем в школе. Макияж и шпильки все-таки меняют женщин до неузнаваемости. Рядом с Аликом, тесно прижимаясь к нему бедром, сидела Милена Пыжова, считающаяся первой красавицей класса. Она говорила громче всех, не забывая подливать в бокал Иванову вина, при этом под столом прижималась к нему ногой. Когда совсем стемнело, свет решено было не зажигать и устроить танцы.

Когда музыку включили на полную мощность, Милена наклонилась к Алику, обхватила его за шею и крикнула в его ухо:

– Ну что, пойдем потанцуем, что ли.

В тесной комнатке места не было совсем. Пришлось прижиматься друг к другу. Милена обняла Иванова двумя руками. В коротком промежутке, пока меняли кассету в магнитофоне, Милена спросила:

– Алик, а ты умеешь целоваться?

– Разумеется, – ответил Иванов, у которого уже все кружилось перед глазами.

– А то давай научу, – предложила Милена.

– Да я сам кого хочешь…

– Тогда пойдем, – усмехнулось искушение и потащило Алика в коридор.

В соседней комнате на собственной кушетке уже вовсю целовался с кем-то Васечкин. Пришлось прикрыть дверь в комнату плотнее.

– Сорри, – извинилась Пыжова и потянула Алика за руку в сторону кухни.

Вдвоем они едва уместились на маленьком стульчике. Точнее, на стульчике сидел Иванов, а Милена у него на коленях. Рядом на кухонном столе стояли тарелки с остатками салатов и пустые бутылки. Но Пыжову это не смутило. Опустившись на колени к однокласснику, она обхватила его за шею и впилась в рот полными губами. Похоже, она не блефовала: опыт у нее действительно был. И не маленький.

– Не так, не так, – повторяла она, – нежнее надо. Языком попробуй. Сейчас покажу…

Музыка гремела во всю мощь, и все равно Алику показалось, что он услышал треньканье звонка. Но избавиться от Пыжовой не было никакой возможности. И все же он оторвался от Милены, когда понял, что кто-то уже вошел в квартиру. Не сразу, конечно, но отстранил Пыжову от себя. Отстранил, поднял глаза и увидел.

Лена стояла у входа на кухню и улыбалась. Улыбалась так светло и через такую боль, словно она жалела его, будто Алику гораздо хуже, чем ей самой.

Она улыбалась, а глаза были переполнены слезами.

– Прости! – прошептал Иванов.

И не услышал себя.

– Прости, – крикнул он вслед убегающей Лене.

Попытался подняться, но Пыжова придавила к маленькому сиденью.

– Чего ты, бегать за ней будешь, что ли? – рассмеялась Милена.

Он отпихнул ее и бросился вон из квартиры друга. Лифт увозил Лену вниз. Алик бежал следом, перепрыгивая через три ступеньки. А когда выскочил из парадного, во дворе уже никого не было. Он побежал к Лениному дому и долго звонил в квартиру, но никто не открыл.

Утром поехал в больницу и встретил выходящую из ворот Ленину бабушку.

– Не ходи туда, Алик, – сказала старушка, – очень тебя прошу, не ходи. Леночка вчера домой на праздники отпросилась. Ее отпускать не хотели. А она так просила, так просила!.. До дому даже не дошла, в соседнем дворе сознание потеряла. Знакомые увидели – «Скорую» вызвали и мне позвонили. Слава богу, «Скорая» быстро приехала. Сейчас Леночка в палате интенсивной терапии, ее нельзя беспокоить.

Лена в школе так и не появилась. Алик сдал экзамены и отнес документы в медицинский институт. К этому времени он уже знал, что Лена выписалась из больницы и уехала с бабушкой в санаторий. Уже учась на первом курсе, Алик решился сходить к Лене еще раз. Дверь открыла незнакомая женщина.

– Кого? – переспросила она. – Лену? Это, наверное, из тех, кто жили здесь прежде…

И это «прежде» прозвучало как «давным-давно».

– …Мы-то здесь третью неделю всего: по обмену вселились. А прежние жильцы, говорят, в Москву перебрались: у них кто-то там болеет, а в Москве клиники лучше.

Алик брел по улицам, и внутри него было пусто. Зачем-то зашел в магазин и купил бутылку водки. Одному пить не хотелось, хотелось выговориться, и он поплелся к Сереге Васечкину. А у того родители с сестрой были на все той же даче. Но Васечкин сидел дома не один, а с Пыжовой, которая появилась у него за пять минут до Алика с литровой бутылкой джина. Втроем выпили все, больше всех напился Алик. Серега побежал в магазин за продолжением. А когда он вернулся, то на его кушетке происходило то, что не должно было происходить…

Алик лежал на животе. Он не хотел смотреть, как Милена одевается.

– Нажрались, конечно, как свиньи, – подытожила она все произошедшее только что.

И хихикнула. Потом опустилась на кушетку и поцеловала Иванова в спину.

– Ну, если захочешь, заходи или звони. А ты ничего, мне нравишься – прикольный такой.

Дверь за ней захлопнулась. Иванов поднялся, оделся кое-как и вышел в комнату к Васечкину.

– Налей мне водки!

Эту ночь Алик провел у Сереги. Васечкин если и пил еще, то очень мало. Зато Иванов разошелся. Потом стало совсем плохо. Он едва успел добежать до туалета и склониться над унитазом. Его выворачивало наизнанку, выворачивало долго и муторно. Алик мучился и хрипел, слезы текли по его щекам. Какое-то время удавалось терпеть, но все же силы покинули Алика, и он разрыдался уже в голос. Рыдал от жалости к Лене и ненависти к себе.

5

Алик шел через больничный двор, когда увидел спешащего навстречу Васечкина.

– Слава богу, успел, – выдохнул Серега, – я наудачу зашел, а мне сказали, что ты теперь на другом отделении. А рабочий день уже закончился.

– Конкретно зашел? – поинтересовался Иванов.

Васечкин кивнул.

– Никогда тебя не просил, но сейчас во как надо!

Он провел ребром возле своего горла.

– Позарез!

– Чего тебе надо? – рассмеялся Олег.

– Этот, как его… – смутился Сергей, – больничный. Если я из районной поликлиники притащу, начальство не поверит. В ведомственной мне никто не даст. А так вроде я в больнице лежал. Будто бы у меня сердце прихватило, а еще лучше – печень.

– Печень не гарантирую, но с сердцем помочь смогу. Меня как раз бросили замещать заведующего кардиологическим отделением, так что я тебе листок о нетрудоспособности выпишу и сам потом закрою, в канцелярии печать поставлю. Но только я его с пятницы могу выписать. На какой срок тебе нужно?

– Недели хватит. В пятницу в самый раз. А то у меня по графику отпуск в сентябре, но в связи с очередным выговором отпустят не раньше декабря. А я который год обещаю к отцу на дачу приехать, чтобы за грибами с ним сходить, на рыбалку, да и вообще, в бане попариться.

– Странно, что такие проблемы у тебя на службе. Вроде ловишь кого-то, ордена тебе вручают, а такую мелочь, как отпуск, приходится тайком самому выкраивать.

– Это для тебя отпуск – мелочь, а для меня единственная возможность пожить личной жизнью. – Сергей вздохнул и спросил: – Ты, как я слышал, уже успел отдохнуть?

Иванов кивнул.

– Ну и где же ты пузо грел? – поинтересовался Васечкин.

– В Абхазии.

– Чачу хоть привез?

– Две бутылки.

– Молодец! – обрадовался Сергей. – Постарайся сохранить до пятницы. А я тоже что-нибудь притащу. И закуску организую.

– А не много нам на двоих будет?

– А почему на двоих? – ухмыльнулся Васечкин. – Пригласим кого-нибудь. Вот я у тебя в отделении девку видел. Такая, с коровьими глазами. «Ой, мужчина, зачем же в уличной обуви!»

– Кристина ее зовут. Кстати, не ты первый сегодня, кто ею интересуется.

– Первый, второй! Какая разница. Ты пригласи ее с подружкой. А там разберемся.

– Не собираюсь. Из другого отделения, может, и позвал бы кого. Хотя вряд ли. А из своего – тем более.

Они прошли ворота и начали прощаться. И только тогда Иванов сообщил:

– Серега, помнишь, в нашем классе Лена Игнатьева училась?

– Ну, – напрягся Васечкин.

– Я ее сегодня в кардиологии встретил. Лежит там, операцию ждет.

– Серьезная хоть операция предстоит?

– Очень. Надеюсь, все будет хорошо. Оперировать должен сам профессор Шумский.

Сергей подошел к стоящей у ворот ржавой «шестерке» и открыл ключом дверь. Перед тем как залезть в салон, он внимательно, словно оценивая, посмотрел на друга. Не попрощался, не махнул рукой, а просто сел за руль и уехал.

6

Владимир Адамович позвонил Грецкому и назначил начало операции на семь вечера. Это самое удачное для профессора время. Аркаша сказал об этом Иванову, и Олег пришел в палату сообщить весть Лене.

– Я в курсе, – улыбнулась она, – Аркадий Яковлевич уже доложил.

– Ну, тогда…

– Погоди, Олег, – остановила его Елена. – У меня к тебе серьезный разговор.

Иванов растерялся и посмотрел на другую больную, которая преспокойно листала журнал.

– Давай вечером загляну, – предложил он, – я буду свободен, и мы сможем подольше поговорить.

Весь день он носился по двум отделениям, забыв даже пообедать, но вечером, проводив домой Грецкого, зашел в палату. Лена спала. Иванов посмотрел на нее, спящую, и направился к выходу.

– Алик, – позвала его Лена.

Он обернулся и увидел, как она пытается приподняться и сесть в кровати.

– Лежи! – приказал он.

Подошел и присел на ее постель.

– Как себя чувствуешь?

– Прекрасно, – улыбнулась Лена, – только слабость небольшая.

– Это оттого что лежишь.

– Я бы с удовольствием побегала, но вряд ли получится.

– Лена, если ты хочешь поговорить об операции, то я вряд ли сообщу что-то новое. Владимир Адамович – прекрасный кардиохирург…

Лена покачала головой.

– Я о другом.

Она замолчала и посмотрела за окно, все так же улыбаясь.

«Почему она все время улыбается? – пронеслось в сознании Олега. – Неужели смирилась? Но с чем? Ведь все будет хорошо».

А что будет? На самом деле Иванов этого не знал. Профессор Шумский прооперирует, Елена полежит какое-то время в больнице, здоровье ее пойдет на поправку, и она вернется домой. Вернется к мужу. Хотя почему к мужу? С чего он решил, будто Елена замужем? Если бы это было так, муж сидел бы сейчас здесь, у ее постели. А к ней не приходит никто.

– У меня никого нет на свете, – произнесла вдруг Лена.

Сказала так, слово знала, о чем подумал сейчас ее бывший одноклассник.

– Никого, кто мог бы позаботиться о моем сыне. Моя болезнь наследственная, вероятно, то же было у моей мамы, но она умерла при родах. Мне повезло больше. Моему сыну уже пять лет. Ему нельзя остаться одному. У меня была бабушка, которая меня вырастила, а у Олежки не будет никого, кто позаботится о нем.

– Отец у твоего сына есть?

– Отец его жив и здоров, прекрасно себя чувствует, вероятно, но у него нет сына. Я бы очень не хотела, чтобы мой сын хотя бы секунду находился рядом с ним.

– Не хочешь, значит, этого не будет. Почему ты говоришь так, как будто тебя уже нет? В пятницу операция, а потом…

– Считай, что я просто страхуюсь на будущее. Как говорится, а вдруг…

– Вдруг не бывает ничего. Даже прыщик просто так не вскакивает, – попытался отшутиться Иванов.

И понял, что неудачно.

Но Лена опять улыбнулась:

– У меня, если ты помнишь, не прыщик. Ладно, давай не будем. Просто пообещай мне, что выполнишь мою просьбу.

– Смотря какую.

– Не торгуйся, Алик. Я плохого ничего требовать от тебя не собираюсь. Приведи мне в палату нотариуса.

Олег поднялся и изобразил недоумение:

– Зачем? Если ты хочешь составить завещание, то по закону достаточно заверить документ печатью больницы и подписью заведующего отделением. Завтра пригласи Аркадия Яковлевича: он в подобных делах сведующий человек.

– Я все знаю. Приведи нотариуса.

Иванов вздохнул, а потом кивнул:

– Завтра же нотариус будет здесь.

– Спасибо, – шепнула Лена и отвернулась к окну.

Олег снова опустился на постель Лены и погладил ее руку.

– Не надо думать о плохом.

– А я и не думаю. Все, о чем я думаю, тебе известно.

– Обещаю, что с тобой все будет хорошо.

Олег склонился к щеке Лены, хотел коснуться ее губами и совсем рядом со своими глазами увидел ее улыбку.

– Пообещай. Если что-то со мной случится, не оставляй Олежку одного.

– Договорились, – легко согласился Иванов и спросил: – У сына твоя фамилия?

Лена кивнула.

– А отчество? Прости, но это не простое любопытство.

– Борисович, – ответила Лена.

– Значит, Олег Борисович Игнатьев. Получается, он, как я, – Оби. Как не помочь родному человечку!

– Иди, – шепнула Елена, – и не забывай, что обещал.

Вечером Иванов позвонил знакомому нотариусу и договорился обо всем. Нотариус не удивился подобной просьбе, сказал только, что многие не доверяют больничным печатям и не хотят, чтобы родственники потом ссорились и судились друг с другом, оспаривая завещание. Олег не стал возражать, хотя знал, что родственников у Лены нет, как и миллионов, за обладание которыми кто-то станет бороться с кем-то.

Четверг прошел в беготне. Несколько раз Олег заскакивал в палату к Елене, но та спала или просто отдыхала с закрытыми глазами. Тревожить ее Олег не хотел.

7

Владимир Адамович Шумский прибыл за час до начала операции. Приехал со своими ассистентами и со своей операционной сестрой.

Грецкий вошел в палату и обратился к Олегу, сидевшему у кровати Елены:

– Заканчивай, Алик. Счет идет на минуты.

Аркаша явно спешил домой, чтобы успеть подготовиться к утреннему отлету в Италию.

– Быстренько целуемся, скоренько желаем друг другу здоровья и счастья и расстаемся до утра, – торопил он, словно руководитель туристической группы, подгоняющий провожающих.

– Погоди минутку, – попросил его Олег.

– А ко мне сегодня Сережа Васечкин заходил, – вспомнила Елена.

– Странно, что он не позвонил и не предупредил. Хотя мы и без того встречаемся вечером у меня.

– Он спешил куда-то.

– И о чем вы говорили?

– О тебе. Сережа сказал, что на тебя можно положиться.

– Алик, – взмолился Грецкий, – ну сколько можно? В другой раз наговоритесь.

Иванов наклонился и поцеловал улыбающиеся губы.

– Пока, – шепнул он.

– Помни, что обещал мне, – ответила она.

Если бы не встреча с Васечкиным, Олег остался бы в больнице до окончания операции, сколько бы она ни продолжалась. Но теперь он заспешил домой. Иванов не сомневался в том, что все закончится хорошо, а то, что тревога точила душу, – так это обычное волнение за близкого человека. А в том, что Лена близкий человек, Иванов уже не сомневался. И неважно, что связало их теперь: память о прошлом – то, что они сидели за одним школьным столом или целовались в продуваемом сквозняком коридоре, то, что он пообещал ей когда-то стать врачом и спасти ее. Он любил ее прежде – маленькую и тихую, любит ли он ее сейчас или только память о ней, доверчиво прижавшейся к нему когда-то очень давно, быть может, навсегда?

Войдя в квартиру, он начал накрывать на стол, но тут же бросил это занятие и опустился на диван, пытаясь вспомнить нечто очень важное. Теперь он ясно осознавал: что-то прошло мимо него сегодня, что-то значительное, но что, не мог понять. Закончился обычный рабочий день с осмотром больных, разговорами, болтовней, беготней – в этом не могло быть ничего, на чем стоило бы сосредоточиться и вспомнить. Определенно, проскользнувшее мимо памяти событие связано с Леной. Олег стал восстанавливать последний разговор, но разговор остался незавершенным. А до того, как Грецкий ворвался в палату, Лена говорила о сыне. Сказала, кажется, что у него все в порядке с сердцем, но волнует ее другое. А что? Этого Иванов вспомнить не мог.

Раздался звонок в дверь. Сразу другой. А когда Олег подошел к двери – третий, совсем короткий и робкий. Все звонки были разными, как будто поочередно на кнопку нажимали три разных человека. Иванов открыл и увидел стоящего на пороге Васечкина.

– А вот и мы! – радостно возвестил Васечкин.

И тут же из-за двери выскочили две девушки с напряженными улыбками на лицах. В руках они держали полиэтиленовые пакеты с продуктами и шампанским. Одна из девушек – Кристина, а вторую Олег видел впервые.

– Ты рад? – спросил Сергей, пропуская девушек внутрь.

– Безмерно, – ответил Иванов.

И пока девушки не видели его лица, сделал круглые глаза. После чего шагнул к другу и шепнул:

– Ты что, сдурел?

– Я знал, как тебе угодить, – громко похвалил себя Васечкин, доставая из кармана бутылку коньяка.

Пока Олег разбирал на кухне продукты, девушки старательно делали вид, будто пытаются отыскать в квартире холостяка домашние тапочки. Разумеется, Васечкин разрешил им не снимать босоножки и ходить по дому на шпильках. Радостные, они процокали на кухню и занялись приготовлением закусок.

– Ну, доставай чачу, что ли? – потребовал или предложил Васечкин.

Они выпили по рюмке, и Олег спросил негромко:

– Откуда ты их вытащил?

– Заскочил в твое бывшее отделение, после недолгого досмотра помещений обнаружил Кристину и передал, что ты приглашаешь нас в гости. Сказал еще, что ты просил, чтобы она подружку прихватила.

– Я попросил? – удивился Иванов.

– А ты что – против? Кристина постаралась для него: сестру двоюродную привела. Сестру, кстати, Настей зовут. Ты не рад?

Олег не стал спорить. А Васечкин опять наполнил рюмки.

– Лена сказала, что ты заходил к ней, – вспомнил Олег.

– Заходил, – признался Сергей, – очень хотел ее увидеть.

– Разговаривали о чем-нибудь?

– Практически ни о чем. Я просто взглянуть на нее хотел. Да, она сказала, что у нее есть сын и он сейчас на даче. А я ответил, что у меня никого: ни жены, ни детей. Давай выпьем за ее здоровье, чтобы операция удачно прошла.

Они осушили еще по рюмке, после чего Васечкин признался:

– Мне Ленка очень нравилась в школе. Но поскольку между вами что-то было, я скрывал.

– А я, как вспомню тот вечер в квартире твоих родителей, такой сволочью себя ощущаю!

– Ага, – согласился Сергей, глядя на стол, выбирая, чем можно закусить.

Девушки выставляли на стол тарелки с бутербродами.

– А можно чачу попробовать? – попросила Кристина. – Никогда в жизни не пила.

– Потом, – ответил Васечкин, – когда вы на кухне все закончите, то все вместе и попробуем.

Кристина не обиделась и поспешила на кухню.

– Если бы не Пыжова, – продолжил Олег, – моя жизнь иначе сложилась бы. Если бы не эта сисястая дура, я женился бы на Лене… Пыжова специально это подстроила. Надеюсь, Бог ее накажет.

– Жениться на Лене и сейчас не поздно. А что касается сисястой дуры…

Сергей прищурился, раздумывая, говорить или нет. И снова посмотрел на стол.

– Просто кто-то свою глупость хочет оправдать. Кому-то не следовало напиваться и доказывать, какой он опытный в амурных делах.

– Короче, сволочь я, – вздохнул Иванов.

– Ты это уже говорил, – напомнил Сергей. – А что касается Пыжовой… Короче, Бог ее наказал. И оказался очень жестоким.

– В каком смысле? – не понял Олег.

– В прямом. Нет больше Пыжовой.

– То есть… – растерялся Иванов. – В каком смысле?

– Что ты все о смысле спрашиваешь? Нет в жизни смысла: тебе, как врачу, это должно быть известно. Короче, после школы Пыжова челночить начала, моталась по Польшам и по Турциям, привозила шмотки и сдавала своей матери в магазин. Ее мать тогда была директором небольшого магазинчика. Тогда же они приватизировали эту торговую точку. Заправляла там Милена. Дела шли ни шатко ни валко. Но Милена не бедствовала. Наехали на них ребята с предложением своей «крыши». Пыжова и согласилась, считая, видимо, что все так делают. Но она же не такая, как все, она девушка эффектная была, если ты помнишь, конечно. На нее положил глаз главарь той группировки. Ну, и очень скоро стала наша с тобой школьная подруга с ним сожительствовать. А с Алиходжаевым дела тяжело было иметь – даже такие. Позвонила она мне как-то, встретились мы, и она попросила помочь. А я попросил ее сливать мне всю известную ей информацию, чтобы я смог побыстрее помочь. И двух месяцев не прошло, как взяли мы всю банду. Ну, тут, как водится, долгое следствие, потом суд. Все свое получили. Алиходжаеву дали пять лет: мало, конечно, но прямых улик, изобличающих его в особо тяжких преступлениях, не было. То есть они были и с избытком, но из материалов следствия все непонятным образом исчезли. Милена мне сказала, что подозревает следователя в сговоре с Алиходжаевым. Но как в такое можно поверить, тем более что этого следователя я знаю хорошо? Подлец, конечно, но на должностное преступление не пошел бы из трусости… Отсидел сожитель Пыжовой ровно половину срока и опять в городе появился. Позвонил Милене и сказал, что ему точно известно, кто сдал его ребят и его. А потому пусть готовится. Милена сняла квартирку и почти полгода там скрывалась. И вот звонит как-то в панике, говорит, что случайно в окно выглянула и увидела, как из машины вышел Алиходжаев – и прямиком в ее подъезд. А я как раз у отца сидел, у него день рождения был, и я рюмку-другую уже махнул. Позвонил тут же в РУБОП, сообщил адрес, а сам за руль и туда. Влетел во двор, из машины выбегаю, подскакиваю к парадному, тут открывается дверь, и выходит Алиходжаев. Лоб в лоб мы с ним столкнулись. Он тут же из-за пояса пистолет выхватывает, а я ему промеж глаз. Через минуту машина с бойцами подскочила, они-то его и спасли – оттянули меня от него. Сегодня суд, кстати, был. Думаю, влепили по полной.

– А что Пыжова? – тихо спросил Олег.

– Поднялись мы в квартиру. Дверь вскрыта, а в комнате на крюке от люстры Милена висит. Рот пластырем заклеен, чтобы соседи криков не услышали. Короче, перед тем, как ее повесить, он ее всю ножом изрезал. Так что крови в комнате было очень много.

– Ужас какой!

– Жизнь такая. А я тогда слово себе дал отомстить этому гаду. Сколько бы ни дали ему, куда бы на какую зону ни отправили, договорюсь с кем надо, чтобы и на зоне ему задницу жгло, чтобы он каждый день своей жизни проклинал. А когда выйдет, вот тут-то я ему… Девчонки, вы скоро? А то мы очень голодные.

– Идем уже, – отозвалась Кристина.

– Милена, кстати, очень переживала за тот случай у меня дома. Сказала, что ты ей нравился и она очень Лене завидовала. А зависть – это такая муть! На любое преступление толкнуть может. А она только поцеловалась с тобой. И ты, кстати, не возражал. Так что прости, друг.

В комнату вернулись девушки.

– Чачи хочу, – напомнила Кристина.

– Будет вам чача, – мотнул головой Васечкин, – только мы с другом Аликом сначала вдвоем выпьем за наших школьных подруг – одной во здравие, второй за упокой.

Девушки притихли. И только когда мужчины принялись закусывать, двоюродная сестра Кристины спросила:

– Уважаемые мужчины, если мы не ко двору, то можем уйти без всяких обид.

– Вы здесь как нельзя кстати, – ответил Васечкин, – вы пришли сюда повеселиться, значит, веселье сейчас будет. Расслабимся немного, но вы, девушки, можете не бояться за последствия, и за свою жизнь в том числе, так как рядом с вами известный всему городу опер и не менее известный врач.

– Я и не боюсь, – улыбнулась Кристина, – я вообще давно мечтала с опером познакомиться, всегда хотелось, чтобы рядом был надежный мужчина.

– Правда, что ли? – не поверил Сергей.

Кристина поджала губы и дважды быстро кивнула.

– Блин, – удивился Васечкин, – вот никогда не знаешь, где найдешь свое счастье!

– Правда, что ли? – улыбнулась Кристина.

– Угу, – ответил известный всему городу опер и тоже кивнул.

Иванов посмотрел на них и поразился: быстро они спелись! Даже Кристина сейчас не такая, как на работе. За все время, пока она находится в его квартире, ни разу не произнесла свои любимые «ой!» и «ну-у».

– А чача? – спросила Настя, чтобы напомнить о себе.

В этот момент в кармане Васечкина зазвонил телефон. Сергей достал его, посмотрел на экранчик и только после этого поднес к уху.

– Слушаю.

Ему что-то долго объясняли по телефону.

После чего Васечкин сказал:

– Я понял, товарищ полковник.

Отключил телефон и объяснил присутствующим:

– Завтра утром к начальству вызывают. Опять наградят, вероятно. А скорее всего, снимут ранее наложенное взыскание. Что тоже немаловажно. Кстати, Кристиночка, ты свой отпуск за этот год не отгуляла еще?

В этот момент Олег понял, что и ему необходимо позвонить. Он вышел на кухню и набрал номер кардиологического отделения. Представился и спросил, закончилась ли операция. Ему ответили, что пока нет, но, судя по всему, через час-полтора наверняка можно будет узнать результат. Он вернулся к столу, за которым шла увлекательная беседа.

– Кристиночка, – интересовался Васечкин, – вот ты говоришь, что дважды поступала на медицинский и оба раза недобирала баллов. А ты подумай, нужно ли тебе это? Давай в нашу школу милиции: баллов будет даже больше, чем нужно. Я гарантирую.

– Я хочу врачом стать. А поступить не смогла потому, что на бюджетное отделение слишком мало мест и все поступают по знакомству или за взятки. На коммерческом отделении обучение слишком дорогое – мне не по карману.

– Взятки, говоришь! Тогда подавай документы в Академию государственной службы. Я там два года назад одного деятеля именно за них и прихватил. Дело открывать не стал: он пообещал мне больше так не делать – значит, тебя бесплатно примет, если я попрошу. Ну, как?

Вопрос относился уже к хозяину дома.

– Часа через полтора будет результат.

Васечкин понимающе кивнул. Но понял не он один. Кристина посмотрела пристально на Олега, и тот спросил:

– Ты что-то хочешь мне сообщить?

– Хочу, хотя мне это по секрету рассказала знакомая по училищу: она как раз в кардиологии работает. Не знаю, можно ли?

– Если это касается Елены, то необходимо, – произнес Васечкин.

– Дело в том, что моя знакомая была свидетельницей того, как заведующий отделением… как его…

– Грецкий, – подсказал Олег.

– Ну да. Так вот, она присутствовала случайно, когда он уговаривал вашу знакомую на операцию. Говорил, что если будет делать операцию профессор Шумский, то стопроцентный положительный результат гарантирован. Только, как он сказал, это будет стоить денег. И даже сумму назвал – десять тысяч евро.

– Ого! – удивился Васечкин. – Ну и крыса этот профессор! Только откуда у Лены такие…

– Погоди, – остановил своего друга Иванов. – А дальше что?

– Ваша знакомая согласилась. А потом моя подружка слышала, как он уговаривал профессора по телефону, все повторял, что не бывает сложных операций, бывают плохие хирурги…

– Да-да. Именно так профессор Шумский нам когда-то на своих лекциях говорил.

– Так вот. Этот завотделением предложил профессору деньги, и тот согласился. Только Шумскому предложено было пять тысяч долларов.

– Я же сказал – крыса! – снова возмутился Васечкин.

– И Лена заплатила? – удивился Олег.

– Вероятно, раз операция сейчас проходит.

– Послушай, Кристина, а твоей знакомой можно верить?

– Думаю, да.

– Постой, – догадался Иванов, – твоя подруга спит, что ли, с Аркашей?

– Ну да. Уже полтора года. Почти сразу, как пришла в кардиологию. Он ей сказал, что если она хочет там работать и рассчитывает на карьерный рост…

– Я что-то не понял, – встрял Васечкин. – Какой карьерный рост может быть у медсестры?

– Стать старшей медсестрой, потом дополнительные выплаты за переработку, короче, по деньгам можно почти вдвое больше иметь… – отмахнулся Олег. – Что еще знает твоя знакомая?

– Она сказала, что профессор Шумский не практикует уже года три и переживает, что его, такого уважаемого специалиста, никуда не приглашают. А не приглашают, потому что… потому что… как вам сказать…

– Потому что у него были отрицательные результаты, – догадался Олег, – Вот почему Аркаша так спешил уехать в отпуск. Вероятно, он сам предложил мою кандидатуру на замещение. Если все пройдет удачно, то он с деньгами, а если нет…

– Тьфу-тьфу! – сплюнул через плечо Васечкин.

– …то отвечать буду я. Хотя служебных неприятностей никаких не будет. Скорее всего. С Лениным диагнозом. Ребята, вы тут веселитесь, а я в больницу поеду.

Иванов выскочил из-за стола, но за ним бросились Кристина и Васечкин.

– Олег Богумилович, миленький, – взмолилась девушка, – ну куда вы сейчас, чем вы сможете помочь?

– К тому же выпивший, – поддержал ее Васечкин. – Не будешь же потом объяснять, что у отца был день рождения. То есть… ну все равно потом замучают тебя объяснительными. Ты лучше позвони.

Олег взглянул на часы. Даже часа не прошло со времени его последнего звонка, но все равно он направился к кухонному столу, на котором стоял телефонный аппарат. Набрал номер. Трубку долго не снимали. Олег слушал гудки и ощущал гулкое биение своего сердца.

– Да, – ответила трубка.

Иванов выдохнул, предполагая самое худшее, раз так долго никто не подходил к телефону.

– Это Олег Богумилович. Как там дела?

– Операция закончилась только что. Все нормально. Больная еще не отошла от наркоза. Она теперь со стимулятором и под наблюдением дежурной сестры. А я только что провожал Владимира Адамовича до машины.

Иванов поблагодарил дежурного врача и положил трубку на рычаг.

– Ну что? – спросила Кристина.

– Да вроде все нормально.

– Ну, тогда вино и танцы! – обрадовался Васечкин.

– Ура! – поддержала его из комнаты Настя.

Тут же были открыты бутылки с шампанским, произнесены тосты, мужчины, как водится, выпили шампанское стоя, а дамы до дна.

Вскоре начались танцы, хотя танцевала только одна пара. Настя пригласила и Олега: он вышел было из-за стола, но тут же отказался:

– Не могу танцевать: у меня нога как деревянная. Отсидел, вероятно.

Чачу допили всю. Коньяка оставалось больше половины бутылки. Васечкин засунул бутылку во внутренний карман и начал прощаться:

– Ты извини, Алик, что мы рано уходим. Но мне завтра с утра в управление на ковер. Надо быть свеженьким, как огурчик.

– Хорошо, – согласился Иванов, – идите, а я с утра в отделение.

Олег у дверей провожал друга и вцепившуюся в Серегу Кристину. Голова кружилась, и хотелось спать.

– Настя, – крикнул Васечкин оставшейся в комнате девушке, – тебе, случайно, с утра никуда не надо?

– Нет, – отозвалась та, – до понедельника я совершенно свободна.

– Ну, тогда прибери здесь все! Порядок обеспечь.

Дверь распахнулась, и Кристина потащила Васечкина к лифту.

– Ладно, Алик, – махнул рукой Сергей, – ты уж тут не скучай. И прости меня, что рано ухожу, но меня на ковер утром… Так бы еще чуток посидели. А то в такую рань…

Дверь захлопнулась.

Лифт поехал вниз, увозя друга к счастью.

Времени было час ночи.

Настя убирала со стола. Иванов решил ей помочь, но разбил фужер.

– Настя, – попытался он объяснить свою неловкость, – дело в том, что у меня всего одна комната, хотя и два дивана. Но тем не менее я живу один. И к тому же… – А что «и»?..

Олег потерял нить своих рассуждений.

– Другими словами, мне важно знать, далеко ли ты… то есть вы живете. Такси я оплачу, разумеется. А бокал этот… Ну его к черту!

– Успокойся, Олег, – сказала Настя, – я много места не займу.

Она отправилась мыть посуду. Олег достал два комплекта постельного белья: один, давно не стиранный, бросил на свой диван, а второй положил на другой. После чего лег и сам, не раздеваясь. Какое-то время слышал, как на кухне льется вода, потом там же затренькал мобильник, и голос Насти сообщил кому-то:

– Посуду домываю. Алик уже, кажется, спит… Хорошо. Я рада за тебя. Хороший парень – видно сразу…

Больше Иванов не слышал ничего. Он заснул. Ненадолго пробудился, когда почувствовал, как кто-то залезает к нему под одеяло и обнимает его, спящего одетым.

– Удачи тебе, Серега, – прошептал он сквозь сон.

И повернулся лицом к стенке.

8

Васечкин шел по коридору управления, кивая встречным сослуживцам. Один из них остановился и протянул руку, здороваясь.

– К Бергамоту спешишь? – спросил сослуживец.

Сергей кивнул.

– Смотри не сорвись, – посоветовал приятель, – будь посдержаннее.

Васечкин кивнул еще раз. Хотел отойти, но сослуживец придержал его:

– А ведь какими друзьями были в школе милиции, а! Прямо неразлейвода. А теперь… Что между вами произошло?

– Ничего: обычные отношения. Он – полковник, я – майор. Он – начальник, я – дурак.

– Чего ты огрызаешься, я ведь по-дружески.

– Прости, я спешу, – отмахнулся Сергей.

На двери кабинета висела табличка:

«Заместитель начальника управления

полковник Э.Ю. Берманов».

Васечкин толкнул дверь и вошел.

– Стучаться надо, перед тем как врываться, – недовольно произнес Эдуард Юрьевич, торопливо прикрывая дверь служебного сейфа. Он обернулся и увидел Сергея.

– А, это вы. Проходите, товарищ майор. Присаживайтесь.

Берманов опустился в кожаное рабочее кресло и посмотрел, как Сергей, взяв стул за спинку, отошел от стола и сел посреди кабинета.

– Ну что вы, ей-богу! – поморщился заместитель начальника управления. – Прямо как подследственный. Садитесь поближе, товарищ майор. Разговор долгим будет.

– Так я, товарищ полковник, могу и в другой раз зайти, если вы заняты сегодня.

– Не придуривайтесь, Васечкин. Разговор неотложный, а другого раза может и не быть.

Берманов откинулся на спинку кресла и, прищурившись, уставился на Васечкина. И только после тщательного наружного досмотра Эдуард Юрьевич приступил к долгому разговору.

– Что-то не пойму я вас, майор: ведь сколько раз вас предупреждали, выговоры объявляли, неполное служебное соответствие влепили недавно, а с вас все – как с гуся вода.

– В чем дело? – не понял Сергей. – Что произошло?

Заместитель начальника управления резко поднялся из кресла и перегнулся через стол, хотел, видимо, возмущенно крикнуть, но вместо этого громким шепотом произнес:

– Вчера оправдан Алиходжаев. Освобожден из-под стражи прямо в зале суда.

– А я-то тут при чем? Я – опер, а если следак недоработал, я-то тут при чем? Алиходжаева я взял на месте преступления…

– А при том, – взорвался Берманов. – Вы его задержали во дворе дома, где было совершено убийство. На суде Алиходжаев показал, что в том дворе он оказался случайно. Зашел по нужде, а тут на него набросился не совсем трезвый мент, скрутил, а потом, связанного, избивал ногами. И пистолет, который в материалах дела значился как улика, тоже не его.

– Но я же изъял эту волыну у Алиходжаева!

– Без понятых? Без протокола? Вы восемнадцать лет в органах, считая школу милиции, а действовать согласно нормам закона и служебных инструкций не научились. И потом этот жаргон!.. Волына!

Эдуард Юрьевич поморщился.

– Мне иной раз кажется, что некоторые наши сотрудники ничем не отличаются от бандитов: тот же блатной язык и те же противоправные действия!

– Простите, товарищ полковник, но в протоколе задержания я подробно изложил, как это произошло. Уголовный авторитет Алиходжаев выхватил пистолет, но я успел выбить…

Заместитель начальника управления посмотрел на столешницу и покачал головой:

– И при этом были пьяны. Сколько в прокуратуру на вас жалоб поступало! Что за манера у вас, майор, кулаками махать? Вспомните Лисочкина! Его чудом врачи спасли.

– Это моя недоработка, – признался Сергей. – Я не думал, что его так быстро до больницы довезут. Но он же насильник, маньяк! Только доказанных шестнадцать эпизодов!

– Да кто бы он ни был, – перебил Васечкина заместитель начальника управления. – Мы служим закону, а не кровной мести. Это у них там вендетта, а у нас закон, который суров, невзирая на лица.

Полковник замолчал и прокашлялся в кулак. После чего вздохнул:

– Короче, принято решение о вашем увольнении из органов. Но служебного расследования никто не хочет, и я предложил… Короче, вы можете подать рапорт по собственному… по состоянию здоровья… по семейным обстоятельствам. Формулировку выберите сами.

– А если я откажусь?

– Вылетите со всеми вытекающими.

Берманов снова опустился в кресло, давая понять, что долгий разговор закончился. Васечкин поднялся со стула и направился к двери. Но перед выходом остановился и обернулся:

– Поскольку судьба моя решена, то скажи мне, Эдик, это ты мне за Анжелику мстишь?

– При чем тут моя жена?

– Да не ты ли мне пел все время: «Какая девушка! Какая девушка! Я так рад за тебя, Серега! Но только что она в тебе нашла?»

Берманов улыбнулся и развел руки в стороны, удивляясь:

– Когда я говорил такое?

И тут же снова стал серьезным.

– Мне известна правда. Анжелика все мне рассказала. Если мы и были с тобой в какой-то мере друзьями, то после того, что я узнал от нее..

– Что ты мог узнать такого?

Заместитель начальника выдохнул тяжело – так, словно он битый час беседует с идиотом, который не понимает, о чем идет речь, и все это время приходится терпеливо повторять одно и то же бессчетное количество раз.

– Ладно, скажу, хотя ты понял, о чем идет речь. Тогда, тринадцать лет назад, Анжелика пришла ко мне в слезах и призналась, что ты взял ее силой, против ее воли. А ей только-только восемнадцать лет исполнилось.

– Что-о? – поразился Васечкин. – Силой? Так мы почти пять месяцев без поцелуев обходились: разве что цветочки да кино с театрами. А когда решили пожениться, она переехала ко мне в коммуналку…

– Все, майор, отставить! Я не хочу это обсуждать.

– Да пошел ты!

Васечкин вышел в коридор, хотел хлопнуть дверью, но передумал. Перед дверью кабинета заместителя начальника управления стоял следователь Пименов, который неизвестно с какой радости улыбался.

Увидев Васечкина, он обрадовался еще больше:

– Привет, Серега. Слыхал, Алиходжаева вчера выпустили?

– Да пошли вы все!

9

С Анжеликой Васечкин познакомился, будучи курсантом. Правда, до выпуска оставалось всего два месяца. Была весна, вечер, и с неба капал нудный дождик. Сергей выскочил из метро на станции «Черная речка» и мчался мимо гостиницы «Выборгская». Он спешил, так как его ждала девушка. Может, и не ждала, конечно, но в гости пригласила. Ждала, не ждала, – теперь это выяснить было бы сложно, потому что свидание в тот вечер не состоялось.

У входа в ресторан гостиницы невысокая девушка пыталась отбиться от трех парней. Один держал открытую дверь, в которую вылетала в вечерний сумрак бухающая мелодия, а двое других тащили за руки девушку.

А та, испуганная, не кричала, а пыталась договориться:

– Мальчики, не надо, а. Ну я вас прошу! Я не могу сегодня. Меня мама дома ждет.

Ее уже подтащили к двери. Девушка пыталась ухватиться за ручку или упереться ногой в стену, что, впрочем, ничуть не задержало бы навязчивых кавалеров.

Васечкин проскочил мимо, но остановился и обернулся:

– Ребята, вы же видите, что девушка не хочет. Отпустите!

Сергей был не в курсантской форме. Он был одет так, что его можно было принять за студента, а потому для хулиганов он особой опасности не представлял.

Один даже шагнул к Васечкину и сказал:

– Чего хочешь? Разве не знаешь такого закона, что четвертый лишний? Так что вали отсюда, пока цел.

– Сейчас свалю, только вы девушку сначала отпустите.

– Чего-чего? – переспросил парень.

Он знал, что ему ничего не угрожает: во-первых, их трое против одного, а во-вторых, Сергей говорил негромко и вежливо.

– Не хочешь уходить? – спросил парень. – Значит, тебя сейчас унесут.

И ударил. Тут же, нарвавшись на встречный удар, упал на спину. Драка была недолгой. Двое противников, сбитые на землю, пытались подняться, а третий убежал сразу.

Сергей предложил девушке проводить ее до дома.

Она жила неподалеку – в общежитии института культуры, в котором училась на первом курсе, рассчитывая после успешного окончания стать режиссером народного театра. В тот вечер мама ее вряд ли ждала, потому что мама Анжелики жила в Вологде.

Сергей довел девушку до крыльца общаги и сказал:

– Ну все: моя миссия окончена.

– Даже не знаю, как вас благодарить, – задумчиво произнесла Анжелика и тут же придумала: – А давайте чаю попьем в нашей комнате?

В комнате жили еще три девушки, но по разбросанным предметам женского туалета можно было подумать, что их гораздо больше. Васечкину пришлось постоять какое-то время в коридоре, а когда его запустили внутрь, как раз и чайник вскипел. Чай пили до глубокой ночи, Сергей едва успел на последний поезд метро. Плановое свидание не состоялось, но Васечкин не жалел: Анжелика ему понравилась.

На следующий день они встретились на Невском проспекте.

Не зная, куда вести девушку, Сергей предложил попить кофе.

– Я так есть хочу! – тут же призналась Анжелика

Он повел ее в кафе. Пытались говорить о чем-то, но разговор срывался, вероятно, потому, что с ними рядом шел невысокий смуглый человек в кожаной куртке и громко повторял, поглядывая на Анжелику:

– Какой ты красивый! Вах! Хочишь дэнэг дам? А?

Это раздражало Сергея, но как поступать в подобных случаях, он не знал.

Когда они подошли к ресторану, навязчивый спутник вдруг вспомнил, что оставил дома кошелек, похлопал себя по карманам:

– Как обидна, да! Нету. Наверна, дома забыл.

И тут же побежал навстречу к другой девушке, говоря:

– Какой ты красивый! Вах! Хочишь… А!

Они стали встречаться. Сергей пригласил ее на торжественный вечер по случаю окончания училища, где и познакомил со своим другом Эдиком Бермановым. Бергамот смотрел на Анжелику во все глаза и, судя по всему, завидовал Васечкину. Только Серега в то время не обращал на такие мелочи никакого внимания. Он и тогда проводил Анжелику до крыльца общаги.

Прощаясь, она попросила:

– Поцелуй меня, пожалуйста.

Васечкин ее поцеловал в обе щеки. После чего Анжелика вздохнула:

– Не сегодня. Потом, когда эти три дуры уедут.

Но уехала сама через несколько дней, потому что летняя сессия закончилась, а в Вологде скучала мама.

По распределению Васечкин, может из-за фамилии, попал на Васильевский остров, в 30-е отделение, где был явный дефицит сотрудников уголовного розыска. Поэтому пришлось вкалывать от зари и до зари, и по ночам тоже. Анжелике в Вологду он звонил почти каждый день, но говорить подолгу не удавалось. К сентябрю студенческие каникулы закончились. Он встретил ее на вокзале и повез на такси в общагу на Черной речке.

Когда переезжали через Неву, Анжелика вздохнула:

– Так неохота туда возвращаться!

И тут же спросила:

– А почему ты до сих пор квартиру не снял? Сейчас бы ехали к себе домой.

На квартиру денег у опера Васечкина не было. Но комнату в коммуналке он снял. В квартире жили еще три семьи, постоянно воюющие между собой, хотя до настоящих разборок дело не доходило.

Неделю Сергей приводил в порядок комнату, прежде чем привести туда Анжелику. Как ни странно, но ей комната понравилась.

Так они стали жить вместе. Вполне счастливо, хотя и недолго. Сергей пропадал на службе, а когда приходил домой, то иногда заставал в комнате Бергамота. Но Эдик стал приходить все чаще и чаще, приносил с собой пиво или шампанское. Времени свободного у него было больше, он служил следователем – в отделении на Лиговском проспекте.

Но, однажды вернувшись после суточного дежурства, Васечкин не застал дома Анжелику. И вещей ее тоже не было.

На столе, придавленная заварным чайничком, лежала записка:

«Мне надоело притворяться счастливой. Думаешь, я не знаю, у кого ты проводишь ночные дежурства? Мне известно все. Живи, как хочешь и с кем хочешь. Прощай».

Сергей помчался в общагу, но и там Анжелика не появлялась. Названивать в Вологду и задавать глупые вопросы не хотелось. Позвонил только Бергамоту и сказал, что Анжелика исчезла и если что-то он узнает, то пусть…

– Конечно, конечно, – перебил его тогда Эдик, – постараюсь ее отыскать. Хотя я удивляюсь, что она в тебе такого нашла.

Через пару недель Васечкин обнаружил Анжелику. Случайно. В квартире Берманова. Он приехал к Эдику, позвонил в дверь, Анжелика и открыла. А увидев Сергея, даже не испугалась.

– Только давай без этого, – сказала она, – я свой выбор сделала. Не хочу провести свой век на коммунальной помойке. Не для этого я родилась.

Вышел Эдик с напряженным красным лицом.

– Ну что, – спросил он, повернувшись боком и дергая левым плечом в ожидании удара, – хочешь отношения выяснить?

Васечкин посмотрел на него, на любимую девушку и согласился:

– Да ладно, чего тут выяснять, и так ясно, что вы друг друга стоите.

– Вот только оскорблять не надо! – возмутилась Анжелика.

Васечкин начал спускаться и, только когда миновал пару лестничных маршей, услышал долетевший сверху крик Бергамота:

– Ты еще ответишь за свой базар!

Сергей вернулся к родителям в двухкомнатную квартирку, где после развода жила еще и старшая сестра с дочкой. Через пару недель после ссоры с Бергамотом случилась в городе очередная заказуха. Объявили план «Перехват». Васечкин стоял с двумя молодыми гаишниками на этом самом перехвате, когда на них выскочила машина с киллерами. Обоих гаишников положили сразу же из «калаша», досталось и Сергею – одна пуля раздробила ему левую ключицу, а вторая скользнула по виску. Уже с земли Васечкин высадил вслед улетающей «девятке» всю обойму и сам удивился результату: автомобиль развернуло на скорости и перевернуло пару раз. Водитель был убит сразу. Один из киллеров скончался по дороге в больницу, третий тоже был ранен, но не настолько, чтобы не дать показаний. Допрашивал его, кстати, Бергамот, который получил за это повышение по службе и внеочередное звание. Васечкину дали медаль и пообещали выделить квартиру. Квартиру и в самом деле предоставили, но только через полтора года, когда Сергей вернулся из Чечни с двумя орденами. Квартирка находилась опять-таки на Васильевском, окна ее выходили во двор-колодец. В комнатушке всегда было мрачно и затхло. Но Сергей был доволен: в благодарность за это можно было бы еще повкалывать в ментуре – не за ордена же с медалями служить, в самом деле. Не говоря уже о выговорах.

Но не сложилось.

10

Олег проснулся и не мог понять, почему он спал одетым. Потом вспомнил вчерашний вечер. Повернулся в постели – рядом никого не было. Зато с кухни доносились запахи приготовляемого завтрака, точнее, яичницы с ветчиной.

Он вышел на кухню и посмотрел на Настю, сидящую за столом в его банном халате. Рукава были ей длинны, и Настя их подвернула. Увидев появившегося хозяина квартиры, девушка поднялась с табурета.

– Привет, – сказал Олег, – давно проснулась?

– Только что. Душ приняла и вот решила тебя покормить.

– Спасибо за заботу. Только не вскакивай больше при моем появлении: мы не в школе и я не учитель.

Он подошел к телефону и набрал номер ординаторской. Телефон был занят.

Прежде чем сесть за стол, Олег постоял в душе, побрился и выбрался на кухню преображенным.

Настя это оценила.

– Совсем другой человек, – сказала она.

– Я вчера никаких глупостей не натворил? – поинтересовался Олег.

– Как раз наоборот: все было замечательно.

– В смысле?

– В том смысле, что все произошло так, как и должно при первой встрече. Я сюда не рвалась – Кристинка уговорила, ей Сергей с первого взгляда понравился, и она комплексовала: ей казалось, что она от волнения будет говорить глупости и такой серьезный мужчина в ней разочаруется. Поэтому я должна была взять на себя роль дурочки.

– С которой ты не справилась.

Олег присматривался к своей гостье и удивлялся тому, что не разглядел ее как следует накануне. Настя, видимо, и в самом деле была родственницей Кристины – они походили друг на друга, только Настя была утонченнее во всех смыслах.

– Вы с Кристиной – ровесницы? – спросил он.

– Ну что ты! – рассмеялась девушка. – Я намного старше: мне уже двадцать шесть. Дочке пять лет.

– Замужем?

– И в разводе пять лет.

Олег хотел спросить еще кое-что, однако промолчал, но Настя заметила.

– Тебя интересует, вероятно, с кем я живу, на кого оставила дочь и почему рассталась с мужем?

Иванов кивнул и добавил:

– Можешь не отвечать.

Девушка улыбнулась:

– Я сама хочу рассказать тебе. Дочка сейчас у свекрови, она, в отличие от бывшего мужа, нормальный человек и без ума от единственной внучки. А бывший мой муж – профессиональный шулер. Его не интересуют ни дочь, которую он никогда не видел, ни родная мать, ни я.

Завтрак закончился. Олег придвинул к себе телефонный аппарат и набрал номер.

– Да-да. Я узнала вас, – ответил незнакомый женский голос. – Вы не могли бы приехать?

– А что случилось? – спросил Иванов, чувствуя, как сжимается сердце.

После некоторой паузы женщина ответила:

– Та пациентка, которой Владимир Адамович сделал вчера операцию, скончалась.

– Как это случилось? – хрипло прошептал Олег.

– Просто не пришла в себя. Дежурный врач подошел к ней утром, подумал, что она спит, а на самом деле…

Олег положил трубку на стол. Отбойные гудки теперь звучали на всю кухню. Настя подняла трубку и осторожно положила ее на рычаг.

– Это я во всем виноват, – выдавил из себя Иванов. – Я ведь по специальности кардиохирург. Бросил свое дело и теперь вот положился на выжившего из ума старца, который уже лет двадцать повторяет, что нет сложных операций, а есть плохие хирурги. А Лена заранее чувствовала… Нет, она чувствовала, что на меня нельзя положиться.

Снова зазвонил телефон. Настя подняла трубку и тут же вернула ее на рычаг.

– Не вини себя. Ты был не первым врачом, к которому она обратилась.

– Она ко мне и не обращалась, но я был единственным, кто смог бы помочь ей.

– Как?

Снова зазвонил телефон. На этот раз Настя решила ответить. Она поднесла трубку к уху и шепнула в нее:

– Слушаю.

Из трубки вылетел счастливый голос Кристины:

– Привет. Как у вас дела? У нас все классно. Только я не выспалась. Сергей на работу пошел, а я ему рубашку погладила. Сейчас начну обед готовить…

– У нас все плохо, – шепотом перебила сестру Настя, – в больнице все плохо. Мы сейчас туда поедем.

Олег поднялся тяжело и пошел надевать костюм.

11

Тело уже отвезли в морг. Поэтому Олег, не задержавшись в отделении, направился туда. Ноги были ватными, в висках пульсировала единственная короткая фраза, щелкая, как треснутый колокольчик: «Как так? Как так?» Санитар подвел Иванова к столу, на котором лежало тело, накрытое простыней с размазанным больничным штампом. Солнце сияло прямо в окна, едко пахло формалином. Оставшись один, Олег откинул простыню и посмотрел на мертвое Ленино лицо. Потом наклонился и коснулся ее губ. Это был их второй поцелуй. Теперь уже последний.

Он вернулся в отделение и в коридоре встретил Кристину, увидел ее слезы и прошел мимо. Открыл дверь пустой палаты, постоял на пороге и только потом вошел внутрь. Сел на голый матрас койки. В палату вошла женщина – дежурный врач, имя которой Иванов не помнил или не знал.

– Акт о смерти мы уже составили, – сказала она тихо. – Надо связаться с родственниками, мы уже позвонили по домашнему номеру, но там никто не снимает трубку.

– У нее никого нет, – с трудом выдохнул Олег. – А похоронами займусь я.

– Мне можно идти? – еще тише спросила женщина.

Иванов слабо махнул рукой:

– Идите, работайте.

Когда дверь закрылась, он заглянул в тумбочку и обнаружил мобильный телефон и большой конверт. Телефон не был разряжен, и Олег проверил исходящие звонки. Все они были сделаны на один номер, и все входящие приходили с этого же номера. Других звонков не было. Рядом с цифрами номера светилось имя абонента: «Верочка».

Конверт был не запечатан. Открыв его, Олег обнаружил тонкую пластиковую папочку и лист с рукописным текстом. Взглянув на него, Иванов тут же зажмурился. Но все же открыл глаза и начал читать. Это было адресованное ему письмо:

«Олег, если ты читаешь мое послание, значит, меня уже нет. Жалко, конечно, но я счастлива. Счастлива оттого, что Бог послал мне тебя. То, что случилось, рано или поздно должно было случиться, но мне уходить легко и радостно, потому что ты рядом. Я любила тебя до того, как увидела, и не разлюблю после того, как уйду. Но теперь ты не единственная моя любовь. Помни, что обещал мне. Не бросай Алика. Оставляю тебе все, что у меня было в этой жизни. До встречи. Надеюсь, не скорой. Счастья тебе».

В тоненькой папочке лежали заверенные нотариусом документы: генеральная доверенность на имя Иванова Олега Богумиловича на право распоряжаться трехкомнатной квартирой общей площадью 67,7 кв. м, дарственная, по которой тому же Иванову О.Б. переходит летний дом в поселке Пятиярви с земельным участком площадью 0,12 га. Еще в конверте находились четыре листочка, скрепленных пластиковой зеленой скрепкой: оригинал свидетельства о расторжении брака между гр. Флярковским Борисом Евсеевичем и гр. Игнатьевой Еленой Вячеславовной, нотариально заверенный отказ от прав отцовства, в котором гр. Флярковский Борис Евсеевич отказывается признавать гр. Игнатьева Олега Борисовича своим сыном и от исполнения связанных с этим обязательств. Далее шло решение суда, согласно которому по обоюдному решению сторон гр. Флярковский Б.Е. не является более отцом несовершеннолетнего гр. Флярковского О.Б. Последним прикрепленным документом был лист с текстом, набранным на компьютере. Это было письмо Лене. «У тебя хватило ума не предъявлять мне никаких материальных претензий. Надеюсь, хватит мозгов не тревожить никогда своими посланиями». Под этими двумя строчками стояла аккуратная подпись «Фляр» с закорючкой и с расшифровкой «Флярковский Б.Е.».

Но это были не все документы. Самый важный остался в конверте, прижался к его боку, словно не хотел вылезать. Это было нотариально заверенное обращение гр. Игнатьевой Е.В. в органы опеки и попечительства, в котором она просит назначить гр. Иванова Олега Богумиловича опекуном своего несовершеннолетнего сына, так как именно Иванов О.Б. является истинным отцом ее ребенка.

Все бумаги Олег сложил в конверт, еще пошуровал в тумбочке и обнаружил связку ключей от квартиры и небольшую фотографию, на которой Лена держала на руках светловолосого мальчика. На снимке Лена улыбалась, а мальчик серьезно и внимательно смотрел в объектив.

Он сидел на кровати, на которой еще менее суток назад лежала живая Лена, и думал. И не верил. Трудно было представить, будто она заранее знала не только то, что уйдет из жизни, но и то, что встретит в последние дни его, который когда-то уже предал ее и, возможно, предаст еще раз. Или она знала его лучше, чем он сам? Давая обещание, Олег успокаивал живого человека, предполагая, что Лена будет жить еще долго и все тревоги ее напрасны. А теперь он должен взять на воспитание чужого ребенка? Хотя Лена зачем-то назвала именно его истинным отцом. Зная, что это неправда. Однако, обманывая органы опеки, она думала о сыне, о его благе. А будет ли гр. Иванов О.Б. благом? Вопрос более чем спорный. Мальчику пять лет, ему требуется постоянный уход и забота, внимание и любовь, наконец. А гр. Иванов, отягощенный работой, дежурствами и теперь вот заведованием, домой только ночевать приходит, и не всегда один. Хотя жизнь, казавшаяся ему еще совсем недавно такой сложной и запутанной, теперь превратилась в один маленький и незамысловатый узелок – имя которому Алик Игнатьев. Долгие годы Иванов презирал себя за подлый поступок, совершенный им на заре юности, долгие годы он надеялся искупить эту подлость, готов был сделать все, что угодно, чтобы Лена простила его, а теперь, когда жестокая судьба предоставила ему эту возможность, он сидит и размышляет. Отказаться – значит совершить еще большую подлость.

Открылась дверь, и в палату вошел Васечкин, за которым прокралась Кристина. Олег поднялся навстречу, и они обнялись.

– Что надо делать? – спросил Сергей. – Скажи: у меня теперь много свободного времени.

12

От больницы до поселка Пятиярви на машине Васечкина добирались почти полтора часа. Подъезжая, Олег позвонил с мобильного Елены по единственному записанному на нем номеру.

– Елена Вячеславовна? – отозвался женский голос.

– Вера, это вам звонит друг и одноклассник Лены. Я еще с одним нашим другом еду. Скоро будем у вас. Скажите, как дом отыскать?

– А что с Еленой Вячеславовной? Как операция прошла?

Иванов промолчал, но женщина, разговаривающая с ним, уже догадалась сама.

– Я поняла. Горе какое! Но она, видимо, предполагала, потому что оставила мне под диктовку кучу распоряжений. Простите, а вас не Олегом Ивановым зовут?

– Это я и есть.

– Тогда и в отношении вас есть распоряжения. С шоссе свернете к поселку, а потом второй поворот направо и увидите дом на высоком цоколе.

Вера встретила друзей у ворот. Олег с Васечкиным вошли на участок, поросший соснами. Олег покрутил головой, но мальчика не увидел. Вера предложила пройти в дом и сама шла впереди, рассказывая.

– Елена Вячеславовна купила этот дом весной. И на лето пригласила меня с дочкой пожить здесь. А когда в больницу на обследования легла, то я одна с детьми осталась… – говорила она.

«Почему Вера называет Лену по имени и отчеству? – подумал Олег. – Она моложе, но не настолько, чтобы называть подругу так официально».

Они поднялись на высокое крыльцо, вошли в дом. Обстановка и мебель – все напоминало городскую квартиру, в которой живут постоянно, а не приезжают на короткий срок.

– Бывший владелец проживал здесь круглый год, – объяснила Вера. – Очень комфортно: все удобства в доме, спутниковая антенна, а в цокольном этаже – гараж и сауна.

Пока она говорила это, Васечкин показал другу глазами на стойку для обуви, на которой рядом с детскими ботиночками стояли мужские кроссовки. На вешалке висела мужская куртка.

– А кто это у вас? – спросил Олег и показал на вешалку.

– Муж приехал на недельку, – объяснила Вера. – Мы ведь в Москве живем. Вроде как в отпуск.

– Счастливый человек, – вздохнул Васечкин.

– А сейчас он где? – спросил Олег.

– С детьми в лес пошел. Это метров сто отсюда. Там грибов много, черники можно набрать. Вчера белочку дети видели.

– Как Олежка? – поинтересовался Васечкин.

Вера оглянулась на него и промолчала.

– Как здоровье его, спрашиваю.

– Здоровье его хорошее, но он совсем не может жить без мамы. Если честно, мне непросто с ним. Он послушный, исполнительный и добрый, очень добрый мальчик. Но с того дня, как мама уехала, он почти ничего не ест и плачет по ночам. Не спит, а плачет, причем так горько и бесшумно, без всякого звука: вероятно, чтобы нас не потревожить. Мы его жалеем, стараемся отвлечь – играем с ним, учим читать. Сегодня ночью подошла к нему, гляжу: а он не плачет, не спит, правда, а сидит в кроватке. Я спрашиваю: «Что с тобой, Олежек?» А он мне в ответ: «А что, мама умерла?»

– Лена этой ночью умерла, – сказал Иванов.

– Я понимаю, – спокойно произнесла Вера.

Олег и Сергей снова переглянулись: уж больно легко встретила эта странная женщина известие о смерти близкой подруги. И она поняла это.

– Вы уж меня извините, – вздохнула она, – просто я ждала именно такого исхода, надеялась на лучшее, но Елена Вячеславовна меня все время подготавливала к самому худшему. А я к смертям привыкла, причем к самым страшным. Насмотрелась. Я же, когда Советский Союз распался, в Туркмении жила вместе с родителями. Отец военным был. Союз распался, а мы там остались. А куда нам ехать, если в России у нас ни дома, ни квартиры, да и работу как найти? В Туркмении тогда война началась, все воюют: кто с кем и за что – непонятно – воюют между собой, а все убивают почему-то русских. На улицу выйти нельзя. Сначала отца убили на улице, мы его похоронили. Потом мама пошла в магазин и пропала. Она не одна пропала, а с одной девушкой – женой лейтенанта, подчиненного отца. Этот лейтенант, Коля, тогда взял автомат, трех друзей уговорил, сели они в «уазик» и отправились на поиски. Через сутки нашли обеих, но уже мертвых, истерзанных. В горах, в каком-то селении, где одна из банд стояла. Коля вернулся, привез тела и мамы, и своей жены, и еще двух своих товарищей. Третьего друга ранили, но выжил. И главаря той банды привез, связанным и избитым. Сдал его местной администрации, а его самого арестовали наши же. Посадили под арест, а утром толпа местных собралась, требуют выдачи. Сотни местных пришли. В основном женщины. Женщины орут, дети камни бросают в окна, кто-то из автоматов палит. А главарь той банды впереди всех. Тогда Колю не сдали за то, что он с друзьями банду уничтожил. Но вечером, когда толпа разошлась, приехали представители местной администрации и забрали Колю для суда. Его выдало командование, хотя все знали, каким будет приговор. Казнили там публично на площади по мусульманскому обряду: отрубали голову, а потом на кол голову сажали для всеобщего обозрения. Но командование решило: лучше одним пожертвовать, чем ставить под угрозу жизнь других, в первую очередь женщин и детей. Можно было подумать, что мы и так в безопасности жили. Колю увезли и в яму посадили. Той же ночью один местный – его поставили яму охранять – Колю вытащил. Главарь, которого Николай захватил и которого местная администрация тут же отпустила, был кровником того туркмена. Ночью Коля пришел в квартиру, где я одна оставалась, сказал: «На сборы пять минут!» – и мы сбежали. Туркмен отвез нас километров за сто от города, Коля отдал ему почти все деньги, которые при нас были, и ключи от квартир – своей и нашей. Сказал ему: «Все, что в домах есть, – все твое». В благодарность, значит. Этого туркмена там и взяли. Это мы уже потом через полгода узнали, когда дозвонились до части. Выбирались из Туркмении долго, по дорогам старались не идти, ночью в основном пробирались. Денег не было. Удалось на товарняк запрыгнуть и добраться до Красноводска. Там случайно обнаружили рыболовное судно, которое шло до Астрахани. В Астрахани Коля нашел воинскую часть, показал документы, попросил помощи, чтобы до Москвы доехать, до управления кадров, ведь он военнослужащим тогда числился. Выдали нам проездные документы, офицеры денег собрали. Приехали в Москву. Я на вокзале осталась, а Коля направился в Министерство обороны, где его задержали и передали в комендатуру. Посадили под арест и стали решать, что с ним делать. Неделю держали, а я все это время на вокзале была. Попрошайничала, естественно. Меня милиция задержала, в спецприемник отправили, но я оттуда сбежала – и снова на вокзал. Потом меня цыгане хотели украсть, в машину запихнули уже, а тут как раз Коля появился. Спешит к вокзалу. Я его через окно увидела и как заору! Он подскочил. Началась драка. Коля меня отбил, но его два раза ножом пырнули. Убежали мы, недалеко, правда. Коля упал и сознание потерял. Я стою, реву, а люди мимо проходят, будто не слышат и не замечают. А зачем замечать? Я в лохмотьях, а рядом мужчина в выгоревшем камуфляже, весь окровавленный – бомж, наверное. Мимо «Скорая» проезжала, и я под колеса бросилась. «Помогите, – кричу, – там мой брат умирает!» Слава богу, успели в больницу. Коля там больше месяца лежал, а я при больнице жила, санитаркам помогала. Поправился он, и мы пошли работу и жилье искать… Поначалу на рынок устроились Коля помогал туркменским продавцам ящики с фруктами разгружать. Потом он другую работу нашел – водителем на маршрутке. Мы комнатку сняли. Соседи вскоре жалобы начали писать куда следует: дескать, извращенец с десятилетней девочкой живет. Раз меня увезли на экспертизу, потом другой. Все нормально, но врачам и разным чиновникам интересно, и они спрашивают: «А как вы спите? В одной ли постели? А ночью, что вы делаете? Как вы этим делом занимаетесь?» Отвел меня Коля в школу устраивать. И там встретили Елену Вячеславовну. Она тогда в институте училась и в школе английский язык преподавала. Коля начал ей все рассказывать, не выдержал и заплакал. А он, большой такой, сильный, стоит и плачет. Елена Вячеславовна взяла мои документы, пошла к директору и договорилась. Потом повела к себе домой и сказала: «Будете жить здесь!» У них с бабушкой тогда двухкомнатная квартира была. Так мы с Колей в одной комнате, а они с бабушкой – в другой. Коля тогда с раннего утра до глубокой ночи без выходных вкалывал. Все деньги до копеечки бабушке отдавал, она их принимала, потому что Николай отказов и слушать не хотел. Зато бабушка такой заботой меня окружила, мы с ней и в театры ходили, и в музеи, и одевала она меня так, что обеспеченные девочки в школе завидовать начали. Так мы вместе лет пять прожили. Я уже понимала, что люблю Колю без памяти, не так, как брата любят, а больше жизни. И знала, что он тоже любит меня и страдает оттого, что я маленькая такая. У него же после гибели жены никого не было, даже случайных женщин. Я однажды не выдержала и сказала ему: «Коленька, я тебя очень люблю, и хочу замуж за тебя, и детей хочу тебе рожать». Он заморгал и ответил, что сперва надо школу закончить. Ну, это ладно. А за Еленой Вячеславовной как раз начал ухаживать ее будущий муж. У нее ведь тоже никого не было. В гости начал приходить с цветами и шампанским. Продукты приносил. А когда бабушка заболела, то он ее в лучшую больницу устроил. А потом похороны организовал в Петербурге, потому что бабушка хотела рядом с дочерью лежать… Кстати, и Лена тоже мне написала, где это, чтобы и ее там же похоронить. Кладбище указала и номер участка… Так вот: после смерти бабушки Борис Евсеевич сделал Елене Вячеславовне предложение. Она подумала и согласилась. Мне сказала, что ей уже двадцать семь лет, а ухажеров нет, Борис Евсеевич любит ее и будет заботливым отцом, а она очень хочет детей. Свадьба была очень пышной. Правда, выходя замуж, поставила Борису Евсеевичу условие, что он и нас с Колей забирает к себе: Николая – водителем-охранником, а меня помощницей по дому. Мы переехали в Барвиху. Дом очень большой оказался, там даже бассейн был. После свадьбы они съездили в путешествие во Францию. А когда вернулись, мне показалась даже, что Елена Вячеславовна довольна. Но это она притворялась: Борис Евсеевич оказался очень ревнивым. Хотя Елена Вячеславовна все время дома находилась, он все равно устраивал сцены. А когда она забеременела, то он и вовсе взбесился: кричал на весь дом, что ребенок не его, потому что ему уже сорок пять, у него было тыща баб и ни одна от него не залетала. Елена Вячеславовна ответила как-то, что, видать, плохие женщины попадались. И тогда он ее ударил в первый раз. Потом стал бить постоянно. У нее синяки стали появляться на лице. Однажды Коля не выдержал. Он подвез Бориса Евсеевича к дому, Елена Вячеславовна вышла на крыльцо и поздоровалась: «Здравствуй, Коленька». Тут хозяин совсем озверел, заорал: «При мне бы хотя бы сдержалась. Без меня занимайтесь чем хотите! Мне плевать!» И ударил ее, беременную. Видимо, в этот момент ему в голову стукнуло, что Коля – любовник Елены Вячеславовны и ребенок от него. Может, конечно, он и раньше так думал. А Николай не вытерпел и ударил Бориса Евсеевича. Два раза. Не по лицу, разумеется. Тот упал, корчиться начал, кричит: «Охрана, мочите этого гада! Мочите немедленно, вся ответственность на мне!» А ребята из охраны стоят рядом. И молчат. Колю все уважали. Мы с Николаем собрали вещи, пошли прощаться с Еленой Вячеславовной. Она сказала только: «Погодите пять минут, я с вами ухожу». Мы ушли, никто нас не задерживал. Вернулись в ту квартирку, но жили вместе недолго. Бывший хозяин туда приходил и скандалил, когда Коли дома не было. Тогда Елена Вячеславовна быстро продала квартиру и уехала в Петербург. На деньги, вырученные за двухкомнатную московскую квартиру, она смогла купить в Петербурге трехкомнатную и теперь еще этот участок с домом. Вот такая история.

Она замолчала. Как раз в это время на дорожке, ведущей к дому, появился высокий мужчина, держащий на руках мальчика и девочку. Дети бережно прижимали к себе плетеные корзиночки. Вера поспешила навстречу мужу и что-то негромко сказала ему. Николай поставил детей на землю и подошел к гостям. Протянул руку Сергею и спросил:

– Это вы – Олег Иванов?

Очевидно, крепкий Васечкин более всего в его представлении походил на избранника Елены.

Сергей пожал его руку и представился. А потом показал на Олега:

– Иванов – это он.

Рукопожатие у мужа Веры было очень крепким. Олег ощутил это. Каково было гр. Флярковскому Б.Е., оставалось только догадываться. Тут подошла девочка и показала содержимое своей корзиночки, в которой лежало несколько мелких подосиновиков и ягоды черники. Мальчик подойти не решался. Иванов сам подошел к нему:

– Привет, меня Олегом зовут. А тебя как?

Мальчик промолчал и внимательно разглядывал Иванова.

– Не хочешь говорить – не надо. Потом скажешь. Я просто хотел узнать, много ли в лесу белочек, а то я собираюсь за грибами, а белок боюсь. Вдруг они ка-ак прыгнут.

Мальчик по-прежнему молчал. Может, принимал Иванова за идиота, а может, просто его научили не разговаривать с незнакомыми людьми.

– Ну ладно, – вздохнул Олег, – придется поход в лес отложить, а ведь так черники хотелось.

Мальчик поставил перед Олегом свою корзиночку, дно которой было покрыто черникой, и отошел в сторону.

– Вообще он сразу в сторону отходит при приближении посторонних, – объяснила Вера, когда Иванов вернулся на крыльцо. – Нас-то он с самого раннего детства знает, мы для него почти своя семья, и то он осторожничает.

– Такой нелюдимый? – удивился Васечкин.

– Подозреваю, что он очень умный, – произнес Николай. – Говорю без всякой иронии. Мне постоянно кажется, будто он человека насквозь видит и читает все его мысли.

– А у меня мысль одна, – сказал Олег, – оформить поскорее опекунство и забрать его с собой.

– Мы в курсе, – кивнул Николай. – Лена нас предупредила, что это будет именно так.

– Она тоже все наперед знала, – поддержала его жена и спросила: – А когда похороны? Мы бы Олежку с собой в Москву могли забрать, он нам не чужой, мы ему тоже. Но Елена Вячеславовна почему-то была против. Выбрала вас. Но если начнутся трудности какие с ребенком, то мы всегда готовы.

13

Народу на похоронах было немного: Иванов с Васечкиным, Кристина с Настей, Вера с Николаем, оставившие детей в квартире Лены. Перед погребением надо было что-то говорить, но все стеснялись. А без этого все выглядело бы не очень пристойно, словно несколько человек собрались лишь для того, чтобы поскорее закопать в землю какой-то посторонний и никому не нужный предмет. Конечно, Настя с Кристиной ничего не могли бы сказать. Иванов стоял, понимая, что все ждут слов именно от него, и только от него. Он шагнул вперед, но Николай уже встал у гроба.

– Лена, – сказал он, – ты самый близкий и любимый наш с Верочкой человек, была такой и такой останешься всегда в нашей памяти и в памяти наших детей, которые будут знать о тебе теперь, увы, только из наших рассказов. А мы уж не забудем рассказывать о тебе: мы с Верочкой потому и выжили, что ты была рядом. Мы и дочку свою в честь тебя назвали, и теперь воспитывать ее будем так, чтобы она была хоть немного похожа на тебя…

Олег поднял глаза и увидел Настю, которая прикрывала слезы ладонью. Кристина плакала. А он еще сомневался, стоит ли их брать с собой.

Вера подошла к мужу и, когда он замолчал, сквозь слезы сказала, что она помнит, как хоронили отца, как Коля привез домой убитую маму, которую она уже не успела похоронить, как она думала, что на всю жизнь осталась одна, но потом появилась Елена Вячеславовна, ставшая ей и мамой, и старшей сестрой, и лучшей подругой, и учителем…

Все это говорилось под шелест листвы кладбищенских деревьев и уносилось дыханием ветра куда-то далеко, где хранятся грустные воспоминания, потерянные надежды и несбывшиеся мечты.

Иванов знал, что все ждут от него каких-то слов, как будто словами можно что-то изменить…

– Это я во всем виноват… Прости меня, – только и смог выдавить он и отвернулся, чтобы никто не увидел его лица.

Ленина квартира располагалась в доме, стоящем в самом конце Московского проспекта. Когда-то здание это было престижным местом для проживания, на верхних этажах располагались просторные мастерские для художников. Лет сорок назад многие мечтали жить в таком доме, но теперь он ничем не отличался от остальных, а по сравнению с новостройками, сверкающими голубыми плоскостями застекленных лоджий, и вовсе казался стариком, скрывающим свое былое величие. Прежде чем сесть за стол, Иванов с Васечкиным рассматривали фотографии, висевшие на стенах, – на них были запечатлены Вера с Николаем и дочкой и маленький Алик. Возле одного снимка Сергей задержался.

– Это ты на Кавказе? – спросил он Николая.

Тот кивнул.

– Я тоже в Чечне без малого два года просидел.

– А я в Дагестане контрактником. Разве Вера вам не рассказывала?

– А у Сережи два ордена Мужества, – подсказала Кристина.

Пока девушки накрывали стол с нехитрыми закусками, Николай отвел Олега в сторону и негромко, так, чтобы не услышал мальчик, сказал:

– Мы тут с Верой подумали… В общем, ты пока Олежку не забирай. Сначала опекунство оформи. Да и мальчику сейчас тяжело придется, одному Богу известно, как он это переживет. В своей квартире он у себя дома, а менять обстановку для него будет лишним стрессом. Приезжай почаще, чтобы он успел к тебе привыкнуть.

Поминки были недолгими. Говорили мало, да и какие слова могут выразить боль безвозвратной потери… Даже не знавшие Елену Кристина и Настя сидели притихшие, ощущая общую атмосферу молчаливой тоски и подавленности.

Когда стало смеркаться, Васечкин поднялся из-за стола и сказал:

– Мы, пожалуй, поедем. Завтра рабочий день.

Гости начали собираться, их не пытались удержать, все всё понимали. Когда сели в машину, Васечкин спросил Олега:

– Ко мне заедем или ты сразу домой?

А Иванов даже не знал, что будет лучше: остаться одному или посидеть с другом, чтобы разделить с ним горе, которое только его, личное, и останется с ним навсегда – всегда будет напоминать о его предательстве и невыполненном обещании.

Все же он отправился домой, остался один, дождался темноты и долго сидел в кресле во мраке Вселенной, где уже не осталось звезд и надежд. Так в кресле и уснул. Открыл глаза только под утро, когда нетерпеливый дождь громко и равнодушно застучал по жестяному подоконнику. Олег поднялся и подошел к окну, за которым, укрытый пеленой дождя, спал город. Мир изменился, но что сделало его иным, Иванов не мог понять: все вокруг вдруг стало посторонним и ненужным, чего-то не хватало миру, не хватало и самому Олегу. Он зажмурился и вдруг понял, чего он лишился навсегда и чего уже никогда не вернуть.

– Нет, – прошептал он, не открывая глаз, – так не должно быть.

Сказал и понял, что ничего изменить уже нельзя и желать того, что никогда не сбудется, бесполезно. И открывать глаза, чтобы вновь оказаться один на один со слезами неба, тоже не хотелось. «Если мое желание не сбудется, то пусть ее осуществится», – подумал он.

И не поверил себе, словно только что пожелал невозможного.

14

– Что же вы только сейчас вспомнили, что это ваш родной сын? – спросила дама из органов опеки.

– Я и не забывал никогда, – ответил Олег. – Просто так сложилось.

Дама из органов опеки внимательно изучила все документы, которые Иванов принес. В том числе личное письмо гр. Флярковского своей жене и ее заявление, в котором она просила передать опекунство Олегу Богумиловичу Иванову.

– А почему вы не хотите усыновить мальчика? – поинтересовалась дама.

– Почему не хочу? Очень хочу.

На самом деле до этого момента Олег не задумывался об этом.

И сейчас сказал только по инерции.

– Просто думал, что с оформлением опекунства будет попроще, – объяснил он свои действия.

– И то, и то одинаково сложно, – вздохнула дама, – по крайней мере, вам придется собирать одни и те же справки: форму семь и форму девять, характеристику с места работы и по месту жительства от участкового, справку о доходах, справку о состоянии здоровья, от психиатра и от нарколога, согласие родителей… хотя с этим вы уже подсуетились…

Последнее слово вывело Иванова из себя, но он сдержался.

– А вы хотите, – произнес он, – отдать ребенка в детский дом?

– Я ничего не хочу, – с грустью заметила дама. – Я должна действовать согласно установленным правилам в интересах ребенка. А передать вам – неизвестно какому еще отцу – дитя, вверить в ваши руки будущее человека…

– Вообще-то я врач, – напомнил Олег, – и мне вверяют свои жизни люди, не требуя справок и характеристик.

– Это разные вещи, – возразила дама.

Ей было не более сорока лет. У нее были пышные мелированные волосы и розовые тени на веках. Она внимательно изучала сидевшего перед ней холостяка в расцвете лет.

– По закону такие вопросы решаются в течение года, – грустно вздохнула дама, давая понять, какое тяжелое испытание ждет всякого, кто обращается с подобными вопросами в органы опеки и попечительства.

– А может, как-то…

– Как-то не получится, – перебила Олега мелированная дама. – Если бы я решала единолично, то, вполне вероятно, учитывая ваши положительные характеристики и справки, и то, что вы являетесь биологическим отцом, я бы могла пойти навстречу… Но, увы, решение принимает комиссия, а в ее составе – разные люди. В том числе и… Как бы вам сказать…

– Не совсем бескорыстные, – догадался Иванов.

– К сожалению, – призналась дама. – Но и они действуют в интересах ребенка. Ведь без этого отказать никак нельзя.

– Значит, мне могут и отказать? – удивился Иванов. – Целый год ходить, мучиться, думая, как там ребенок в приюте… А потом отказ?

– Возможно, случится и другое: ваш ребенок может быть усыновлен другой семьей, у которой все будет в порядке с документами… И с финансами… Ну, вы меня понимаете.

Иванов понимал и потому спросил негромко:

– Сколько надо не совсем бескорыстным честным членам вашей комиссии, которые бы в короткие сроки приняли решение в пользу отца?

Дама взглянула на дверь, потом на окно, потом выдвинула ящик стола, словно и там искала ответ на вопрос.

– Только между нами…

Она перешла на шепот.

– Я не знаю точно. Потому что никогда не занималась подобными вещами и, естественно, не интересовалась, не опрашивала всех членов комиссии. Но думаю, что пяти тысяч у.е. вполне будет достаточно. Ведь зарплаты – сами знаете…

– Догадываюсь: у самого такая же.

– Вот видите, – согласилась дама, – как трудно вам будет воспитывать ребенка – а у нас ведь и свои дети. У некоторых даже не один. У меня, например, сын. Ему шестнадцать, и он занимается спортом. Всякие соревнования, сборы, за которые мне платить, не говоря уже о форме и об усиленном питании.

– Мой сын будет питаться хорошо, я гарантирую. А потому готов для этого внести необходимую сумму.

Дама посмотрела на свои наращенные ногти с французским маникюром.

– А вдруг вы женитесь? – поинтересовалась она, не поднимая глаз.

– Не исключено, – согласился Олег. – Я понимаю ваши сомнения, однако постараюсь выбрать достойного человека. Пусть даже моя избранница будет старше меня, пусть у нее будет свой ребенок, но зато с ее опытом и знаниями мы вместе сможем дать ребенку то, что необходимо.

Иванов ляпнул это не подумав, но, кажется, дама услышала именно то, что хотела услышать.

– А сейчас у вас есть кто-то? – спросила она, продолжая разглядывать ногти.

– Никого. Да и времени нет бегать, знакомиться.

– Хорошо, – кивнула дама и взглянула на Олега проникновенно. – Я подумаю, чем можно вам посодействовать. А вы со своей стороны…

Она выдержала паузу, в течение которой посетитель должен был догадаться.

– Я понял, – сказал он, – пять тысяч у меня есть.

– Меня Кларой Петровной зовут, – напомнила дама и протянула Иванову визитку с золотым тиснением. – Звоните. Не тяните с решением.

Вообще-то решение должна принять комиссия. Но Олег промолчал. Достал из кармана бумажник и вложил в него визитку, после чего осторожно вернул бумажник туда, откуда и достал, – поближе к сердцу.

– Можно называть меня просто Кларой. А для близких друзей я – Клэр.

Она заглянула Олегу в глаза и вздохнула:

– Но так меня давно уже не называли.

– А я – Алик, – признался Иванов и разозлился на себя за угодливость.

– Кстати, – вспомнила Клара Петровна, – там в документах промелькнула фамилия Флярковский.

– И что с того? – пожал плечами Иванов.

– Ничего, конечно. Просто спросила. Интересно узнать: не родственник этот Флярковкий известному олигарху?

– Однофамилец, – успокоил Клару Петровну Олег.

– Я почему спросила: вчера сообщили, что нашего олигарха Флярковского взорвали на его же собственной яхте в Средиземном море.

– Такая у них работа тяжелая, – согласился Иванов, – они часто сгорают на этой работе вместе со своими «Мерседесами» и яхтами.

– Жуть! – согласилась дама. – Вам не страшно?

– У меня яхты нет, – признался Олег.

Пять тысяч долларов у Олега были. Он собирал на машину. Хотел внести половину стоимости «десятки» при покупке, а на другую половину оформить кредит. Оставалось скопить совсем немного: на страховку и оформление в ГИБДД.

Теперь с мечтой об автомобиле приходилось расстаться лет на пять, но Иванову было не жалко. Хотя, конечно, было бы здорово возить ребенка на дачу на машине: Олежка сидел бы пристегнутый в своем детском креслице, внимательно разглядывал мелькающие за окном удивительные картинки еще не познанного им мира. Размышляя об этом, Иванов вдруг вспомнил, что он теперь вроде как и не беден, если принимать во внимание оставленное ему Леной наследство. Но это все равно принадлежит не ему, а оставшемуся сиротой ребенку. Квартиру и загородный дом продавать никак нельзя и сдавать в аренду, видимо, тоже. Вряд ли Олежка сможет жить на новом для себя месте – тем более в маленькой однокомнатной квартирке, доставшейся Иванову от умершей почти десять лет назад бабушки. Можно, конечно, перебраться в Ленину квартиру, а свою сдавать в аренду. Доход был бы неплохой – не громадный, разумеется, но при определенной экономии «ВАЗ» десятой модели можно было бы приобрести через пару лет и без кредита. У нотариуса Олег побывал, и тот сообщил ему, что в права наследования можно вступить через полгода: такой срок определен законом для того, чтобы другие наследники, если таковые отыщутся, смогли бы оспорить завещание. А пока Иванов собрал справки и характеристики, необходимые для усыновления ребенка, и, собрав, передал Кларе Петровне. Много времени на это не потребовалось: уже через два дня после визита к мелированной даме он сообщил, что бумаги все готовы. Она назначила встречу в кафе на Невском и попросила заранее заказать столик, так как по вечерам туда попасть проблематично – уж очень популярное место.

В популярном месте играла живая музыка. Джазовый квартет исполнял мелодии Гершвина и Эллингтона. Олега подвели к угловому столику, на котором стояли табличка «Зарезервировано» и подсвечник с тремя свечами. Табличку официант унес, а подсвечник оставил. Было ровно восемь вечера, то есть время, на которое Клара Петровна назначила встречу. Олег опустился на мягкий угловой диванчик и стал смотреть на входные двери, предполагая, что мелированная дама вскоре появится. Но минуты шли, а Клара Петровна не спешила. Сидеть просто так за пустым столом было не очень удобно, и Олег решил заказать кружку пива.

– Рекомендую «Дюнбир», – сказал официант, – нефильтрованное. Изготавливается в России, но по немецкой технологии. Очень качественное.

Пиво было мутным и, как показалось Иванову, кислым. Олег раскрыл меню и проверил цену. Кружка этого пива стоила здесь почти в десять раз дороже тех сортов, что он покупал обычно.

В начале десятого появилась Клара Петровна. Она подскочила к стулу и опустилась на диванчик рядом с Ивановым.

– Еле вырвалась, – устало произнесла она. – Вы не представляете, Алик, сколько приходится работать: совещание за совещанием, и все очень ответственные.

На ней было тонкое обтягивающее платье с глубоким вырезом и свежий вечерний макияж, сделанный, судя по четким контурам, в салоне. В руках она держала маленькую шелковую сумочку, усыпанную стразами. Вряд ли в таком виде Клара Петровна появлялась на работе и уж тем более на ответственных совещаниях.

Подлетел услужливый официант.

И Клара Петровна начала диктовать, а официант заносить в блокнотик.

– Мне, пожалуйста, французский салат, мясо по-французски…

Она даже не заглянула в меню.

– Потом сырное ассорти…

– Сыр только итальянский, – сказал официант, – французский «Порт салют» вчера закончился.

– Тогда не надо сыра.

– Паштета из гусиной печенки тоже нет, – с грустью в голосе произнес официант.

– Жаль, – опечалилась Клара Петровна, – мне очень нравится фуа-гра.

Она посмотрела на Иванова:

– У меня сегодня с утра маковой росинки во рту не было.

И тут же спросила:

– А что вы предпочитаете из напитков?

– Я вообще не пью, – поспешил Олег успокоить даму, – лишь изредка по большим праздникам, да и то немного.

Официант покосился на пустую пивную кружку, стоящую на краю стола, но промолчал.

– Тогда на мой выбор, – встрепенулась Клара Петровна, – бутылочку бордо, можно трехлетнего. И для моего спутника – сто граммов «Курвуазье».

Официант с достоинством умчался, а Клара Петровна спросила:

– Как наши дела? Документы при вас?

Иванов передал ее конверт, который все время, пока он сидел за столиком, находился у него на коленях.

Клара Петровна проверила документы и кивнула:

– Надеюсь, комиссию это устроит.

Оглянувшись и перейдя на шепот, поинтересовалась:

– А остальное?

Олег полез во внутренний карман, но дама остановила его:

– Потом отдадите. Когда посторонних глаз не будет.

– Простите, а когда будет вынесено решение? – наконец-то задал интересующий его вопрос Иванов.

– В ближайший четверг, – быстро произнесла Клара Петровна, сгибая вчетверо переданные ей документы, чтобы они уместились в ее сумочку. – Там делов-то…

Она осеклась, поняв, что проговорилась, но тут же нашлась что сказать:

– На самом деле не все так просто. К нам, в органы опеки и попечительства, часто обращаются иностранные семьи с просьбой помочь им усыновить какого-нибудь российского сироту, а то и несколько сразу. Как раз сегодня у меня была встреча с одной очень достойной семейной парой из Америки. Он – продюсер, а она тоже чем-то творческим занимается. Очень состоятельная пара! У них уже семеро детей. Вы представляете! И все приемные: есть из Мексики, двое из Намибии, пострадавшей от стихийных бедствий, есть с Филиппин…

– Пострадавших от цунами, – подсказал Иванов.

– Да-да, именно так, – закивала Клара Петровна с самым серьезным видом. – Так они сказали, что деньги для них не проблема. Тут же пытались мне всучить десять тысяч.

– Хорошо, что не все в нашей стране еще продается, – напомнил собеседнице Олег.

– Я с вами согласна. Но честные люди в наше время большая редкость. Согласитесь.

– Потому-то я и обратился к вам, – шепнул Олег.

Разговор с дурой-чиновницей начинал его раздражать, но приходилось приветливо улыбаться. Тут принесли бутылку вина и большой бокал, на дне которого светился янтарем коньяк.

После первого бокала вина лицо Клары Петровны порозовело, после второго – пошло пунцовыми пятнами.

«Запойная алкоголичка, – догадался Иванов, – сдерживалась, наверное, месяц, а теперь сорвется». Вдруг показалось, что все его усилия по скорейшему усыновлению Олежки могут оказаться напрасными..

– Хорошее вино? – спросил он.

– Попробуйте, – показала глазами на бутылку чиновница. В ее взгляде промелькнула тревога: а вдруг Олег выпьет все без остатка?

Олег наполнил свой бокал до половины, после чего слегка пригубил. Вино, как и пиво, тоже оказалось кисловатым. Иванову показалось даже, что точно таким же вином его угощала в Абхазии квартирная хозяйка, у которой он снимал комнатку. Только квартирная хозяйка делала его сама.

Клара Петровна ковыряла вилкой салат, похоже, аппетита у нее не было вовсе. Так же она поковыряла и мясо по-французски. Но вино выпила все.

После чего сказала:

– Уже половина одиннадцатого: нам надо спешить – ведь завтра трудный день.

Олег подозвал официанта, тот принес папку, в которой стыдливо спрятался счет. Популярное место оказалось очень и очень дорогим. За все заказанное Кларой Петровной следовало заплатить почти шесть с половиной тысяч. Иванов положил на стол семь тысячных купюр и придавил их подсвечником. Поднялся с диванчика и протянул руку Кларе Петровне.

– Я провожу вас, – произнес он.

– Разумеется, – игриво отозвалась она, – я, кстати, недалеко обитаю.

Она и в самом деле жила неподалеку, но ехали до ее дома на такси. Водитель взял тысячную и не спешил лезть в карман в поисках сдачи. Олег настаивать не стал. Помог Кларе Петровне выбраться из машины и подвел ее к парадной двери.

– У меня сейчас никого дома, – шепнула Клэр, – сын на сборах в Кисловодске. Он занимается спортивной ходьбой. При этом хорошо учится. Ой, как хочется, чтобы у него все в жизни сложилось!

– Не переживайте, – успокоил ее Олег, – с такой мамой ваш сын далеко пойдет.

– Я уж стараюсь как могу, – согласилась чиновница и прижалась к Олегу. – Поднимемся ко мне, кофейку попьем?

– Боюсь, что мне тогда не захочется уходить.

– Так в чем же дело?

– Если останусь, то вам не удастся поспать вовсе.

Олег нес эту ахинею: ему было противно от ситуации и стыдно за себя – такого угодливого и лживого.

– Да-а, – протянула Клара Петровна. – Завтра опять с самого утра надо быть на работе. А опаздывать нельзя. Подчиненные вмиг настучат. Как это мне все надоело! Давайте сделаем так: в четверг вы получаете документы, в пятницу встречаемся в том же ресторанчике, а потом уже ко мне. Ты согласен?

Она полезла целоваться, и Олег, чмокнув ее, произнес с обидой и страстью:

– Что вы со мной делаете? До пятницы я не доживу!

– Тогда в четверг, – обрадовалась Клара Петровна, – а в пятницу на работу можно и вовсе не ходить.

Про деньги он забыл, а Клара Петровна уже мечтала о другом. Олег уже хотел попрощаться, но опомнился и достал конверт, в котором лежали пятьдесят стодолларовых купюр. Клара Петровна пересчитала их на удивление быстро.

Иванов отворил дверь парадного, и чиновница впорхнула внутрь.

– Четверг не за горами-и, – пропела она и исчезла.

Пружина двери проскрипела так же радостно, и дверь хлопнула оглушительно, словно собиралась аплодировать Паваротти.

Олег плюнул себе под ноги, освобождаясь от привкуса кислого вина на губах. Все та же машина такси стояла рядом.

– Куда надо? – крикнул водитель в открытое окно.

– На метро доберусь, – махнул рукой Иванов.

На жетон у него должно было хватить.

15

Васечкин стоял на крыльце здания городского управления милиции и курил. Спешили на службу знакомые. Подходили, здоровались, протягивали Сергею руки для рукопожатия. Каждый спрашивал:

– Ты чего здесь стоишь? Ждешь кого-то?

В конце концов ему надоело. Васечкин спустился с крыльца. Отошел в сторону и увидел, как, не доехав пятидесяти метров до входа в здание, остановился сверкающий полировкой новенький «Мерседес». Из машины вышел Берманов, причем поднялся он с пассажирского места, и поспешил к крыльцу. У Берманова был служебный автомобиль «Волга», но, вероятно, машина была в ремонте или водитель заболел, а потому пришлось Бергамоту добираться на своем. Если, конечно, «Мерседес» принадлежал ему. Эдуард Юрьевич, вероятно, заметил Васечкина, так как старательно смотрел прямо перед собой, однако, проходя мимо Сергея, он немного сбросил шаг и бросил на ходу:

– Приказ подписан. Так что, товарищ бывший майор, можете оформлять увольнение.

То, что приказ подписан, Васечкин знал и без него, не знал только, что у Бергамота есть машина, которая стоит кучу денег. Идти в кадры не хотелось, Сергей достал еще одну сигарету. Щелкнул зажигалкой, а тут как раз подъехал тот самый покинутый Эдиком «Мерседес» и остановился рядом. За рулем сидела Анжелика. «Мерседес» поморгал фарами, но Сергей намека не понял, отвернулся даже, чтобы его не беспокоили. Потом он услышал, как открылась дверь машины, как простучали тонкие каблучки по асфальту.

– Ты что, со мной вообще общаться не хочешь? – прозвучал за спиной голос Анжелики.

Пришлось оборачиваться.

Анжелика стояла перед ним в коротеньком джинсовом костюмчике. Под курточкой был коротенький полосатый топик, из-под которого торчал проколотый пупок с навинченной на него золотой рыбкой. Или лягушкой.

– Привет, – сказал Васечкин.

– Эдик сказал, что тебя уволили, – вздохнула Анжелика. – Мне очень жаль.

– Да ладно, не бери в голову, – ответил Сергей и затянулся сигаретой. – Не переживай: во-первых, я сам увольняюсь, а во-вторых, эмоции надо беречь, кого-то действительно могут уволить.

– Ты очень злой стал. Эдик сказал, что тебя уволили за жестокость.

Васечкин промолчал. Не рассказывать же Анжелике, почему ее муж сделал такую блестящую карьеру. Она, судя по всему, и так знает, что за хорошие показатели в работе – у следователя Берманова была самая высокая раскрываемость преступлений. А знает ли Анжелика, как достигалась та самая высокая раскрываемость? Поначалу Бергамот даже делился с коллегами опытом: у него на допросах раскалывались даже самые стойкие рецидивисты. У Эдика был свой метод, скорее прием, который он сам и придумал, назвав этот метод допроса «противогаз». На голову подследственного или подозреваемого Бергамот надевал полиэтиленовый пакет и ждал, когда играющий в несознанку преступник начинал задыхаться от удушья и терять сознание. Пакет снимался, вопрос повторялся и в случае неправильного ответа надевался снова, и так определенное количество раз, пока протокол допроса с нужными показаниями не подписывался.

– Надо же, – удивилась Анжелика, не дождавшись ответа от Васечкина, – а я чуть было не вышла за тебя замуж.

– Радуйся пока, – огрызнулся Сергей.

– А ты не женился?

– Собираюсь, – соврал Васечкин.

– И кто она?

– Девушка. Добрая, умная, красивая, – сказал Сергей, – хорошая: теперь таких нечасто делают.

Но бывшая возлюбленная пропустила это мимо ушей.

– А у меня скоро день рождения, – напомнила Анжелика и уточнила для особо забывчивых. – Седьмого сентября.

– Заранее поздравляю. Вижу, Эдик тебе уже сделал подарок.

И рукой с сигаретой показал на сверкающий автомобиль.

– Да я этот «мерс» сама себе купила, – гордо, но не очень убедительно произнесла Анжелика, – у меня же свой собственный бизнес. Ресторан. «Колыма» называется. Ты наверняка слышал о нем. Заходи как-нибудь – для ментов пятнадцатипроцентная скидка.

– Я уже не мент, – напомнил Васечкин.

Говорить больше было не о чем. Анжелика направилась к машине, а Сергей снова отвернулся, чтобы не смотреть, как она повиливает узкими бедрами. Он, конечно же, помнил про день рождения, знал, что Анжелике исполнится тридцать один год, хотя выглядит она гораздо моложе. Впрочем, ему до нее дела нет: теперь Анжелика не волновала Васечкина. Удивительно только, как дочь библиотекарши и спившегося вологодского сантехника, начавшая свой трудовой путь секретаршей паспортного отдела затрапезного отдела милиции, смогла купить себе ресторан и теперь вот – дорогой автомобиль.

Сергей сидел в приемной начальника кадрового управления, а из непритворенной плотной двери доносились обрывки телефонного разговора.

– На какую еще учебу? Какое повышение кадров? Где я тебе людей найду? У меня… это самое… по всем отделам – недокомплект личного состава. И так штат не заполнен, а сотрудники увольняются в массовом порядке. Я их понимаю: за такие оклады, как у нас, никто работать не захочет, это самое… А в любой охранной структуре хорошему оперу сразу вдвое или втрое больше предложат. И никто его дергать не будет за показатели или еще за что…

«Все, – решил Сергей, – пойду в охранную фирму. Работа знакомая, платить за нее будут хорошо. Куплю новую тачку. Женюсь на Кристине…»

На душе стало немного спокойнее. Тем более он знал, к кому обратиться.

Когда-то давно, когда он отправлялся в долгосрочную командировку в Чечню, замещать его прибыл старший лейтенант Сошников. Позже Сошников стал капитаном и убыл на повышение в городское управление, но потом, как и многие, ушел, недовольный зарплатой или чем-то еще. Он открыл детективное агентство «Перехват», теперь известное в городе и процветающее. С Сошниковым у Васечкина отношения были более чем приятельскими. Именно Васечкин рекомендовал когда-то его в городское управление. С тех пор они встречались, правда, крайне редко, да и то случайно…

– Васечкин, заходите, – сказала секретарша.

Сергей зашел в кабинет. Подошел к столу начальника и остановился.

– Ваши документы готовы, – сказал начальник, – можете получить их и быть свободным.

– Спасибо, – усмехнулся Сергей.

Его усмешка не ускользнула от начальства.

– Постойте. Задержитесь на пару минут.

Можно было не сомневаться в том, что за этим последует.

– Послушайте, Васечкин, – строго спросило начальство, – объясните мне это самое… как вы докатились до жизни такой?

– До какой? – притворно удивился Сергей. – Взяток вроде не брал, секретарш не имею, задержанных преступников не отпускал, в быту морально устойчив, насколько это возможно сотруднику правоохранительных органов…

– Хватит паясничать! Пьянство, рукоприкладство, ненормативная лексика… это самое… курение на рабочем месте и распитие алкогольных напитков в своем кабинете. Вы вовлекали в коллективное пьянство своих подчиненных. Нам все известно! Даже больше! Это самое… Этого мало? Да мы за куда более меньшие прегрешения с треском выгоняем! Вам повезло еще, что не начато было служебное расследование. А то бы! Только принимая во внимание ваши былые заслуги, награды и прочее, руководство пошло навстречу, позволив вам уволиться без… этого самого… Сами знаете чего…

– Спасибо, – только и сказал Сергей.

После чего вышел из кабинета.

Служебное удостоверение Сергей вернул, но и без него прошел бы в здание управления, где на проходной его давно уже знали в лицо и никогда не интересовались документами. Только устраивать отвальную в бывшем своем кабинете не хотелось, и потому Васечкин назначил сбор своим бывшим коллегам в маленьком кафе на Моховой. Те, кто смогли, пришли. На шестерых взяли шесть бутылок водки и по паре кружек пива. На закуску из-за отсутствия средств – пару овощных салатов и тарелку с пережаренными охотничьими колбасками. В подвальном помещении было тесно и накурено. Сергей уже пожалел было, что выбрал это место, когда из двери, ведущей в подсобные помещения, вышел человек и направился к столу, за которым сидели опера.

Человек остановился возле Сергея и спросил:

– Вы капитан Васечкин?

– Майор. Теперь уже бывший, – ответил Сергей.

– Вы, наверное, меня не помните. У меня с приятелем на двоих было кафе на Петроградке. Как-то на нас наехали, а вы с другом тогда в зале случайно оказались…

– Помню, конечно. На Кронверском кафе располагалось. Мы тогда немножко посуды разбили.

– Бог с ней, с посудой. Просто я так вам благодарен, что…

– Забудьте.

– Не смогу при всем желании. Если бы люди забывали все доброе, что для них сделали другие, то в кого бы мы превратились? А сейчас позвольте мне пригласить вас в банкетный зальчик – там вам удобнее будет общаться. Через пять минут там для вас накроют стол.

Хозяин кафе хотел отойти, но задержался.

– А Константин Сергеевич иногда заезжает ко мне по старой памяти.

Константин Сергеевич, тот самый бывший капитан Сошников, ставший теперь учредителем детективного агентства «Перехват». А поскольку случайных совпадений не бывает, Васечкин решил: сегодняшняя встреча – лишнее подтверждение тому, что мысль о дальнейшем трудоустройстве, промелькнувшая ненароком в его мозгу утром, была не такой уж нелепой.

Вскоре все уже сидели в небольшом банкетном зале, за столом, плотно заставленным тарелками с закусками. Сотрудники обсуждали недавнее заказное убийство, произошедшее на яхте российского олигарха.

– Говорят, что Берманов хочет начать расследование, – сообщил кто-то.

– Но ведь это убийство в испанских водах произошло, – возразили ему, – а значит, под нашу юрисдикцию не попадает.

– Однако яхта российская и приписана к нашему порту, а значит, яхта – часть российской территории, на которой действуют наши законы. И к тому же жертва – российский гражданин.

– Там и другая жертва была – жена этого самого Флярковского. Так она, между прочим, гражданка Украины…

– Мужики, – прервал разговор бывших подчиненных Васечкин, – а ну их, этих олигархов с Бергамотами в придачу. У нас и без них забот полон рот. Если Эдику Берманову хочется в служебную командировку в Испанию смотаться, то пусть. Нам-то что!

Больше на эту тему не говорили. Да и не сидели особенно долго. С наступлением сумерек Сергей вернулся домой, где его ждала Кристина.

– Завтра начну устраиваться на новую работу, – сообщил он.

16

В четверг Олег, как и договаривался с Кларой Петровной, пришел за результатом своего обращения в органы опеки и попечительства.

Клара Петровна сидела за столом в строгом черном костюме. В ее кабинете находилась еще одна дама в деловом сером платье с глухим, как на мужских рубашках, воротничком с галстуком. Когда Иванов вошел в кабинет, дама поправляла этот самый галстук. Как видно, ей было не очень комфортно.

Но перед тем, как войти, уже через открытую дверь Олег услышал, как незнакомая дама, захлебываясь, говорила Кларе Петровне:

– …он такой хорошенький. Ты даже, Клара, представить себе не можешь, какой красавчик!..

Речь, по-видимому, шла о каком-то ребенке, и потому Иванов не задержался на пороге.

А дама в платье не смогла остановиться.

– У него та-акие мышцы! Особенно на животе…

Клара Петровна подняла голову и, словно не узнав Олега, спросила вошедшего строго:

– Вы записывались на прием? Как ваша фамилия?

Дама в платье тоже оглянулась и, поправляя галстук, принялась рассматривать Олега с ног до головы.

– Моя фамилия – Иванов, – назвал себя Олег, – я по поводу заявления.

– Иванов, Иванов… – начала вспоминать Клара Петровна.

Она посмотрела на потолок и сообразила:

– А, это по поводу усыновления собственного ребенка мужского пола?

Олег кивнул.

– Ваш вопрос решен положительно. Однако я должна подробно изложить вам не только ваши права, но и обязанности, возникающие при…

– Ну, я пошла, – сказала дама в платье, поднимаясь.

Она продефилировала мимо Иванова, но все же успела взглянуть ему в лицо.

Как только дверь закрылась, Клара Петровна улыбнулась приветливо:

– Что ты так поздно? Я уже все себе отсидела, тебя дожидаючись.

Из ящика стола она достала папку с документами и положила перед Ивановым.

– Ты не представляешь, какая битва была за твоего сына. Те американские продюсеры уже всех членов комиссии обошли. Даже мне предложили пятнадцать тысяч.

– Раньше они предлагали десять, – напомнил Олег.

– А теперь уже пятнадцать. Другая бы еще больше с них сняла. Но раз я тебе пообещала, то пришлось отказать им.

Иванов прекрасно понимал, что никакой чадолюбивой американской четы нет в природе, но все равно, беря со стола документы, поблагодарил Клару Петровну.

– Я ничего с этого не получила лично, – вздохнула та в ответ. – То, что ты передал, пришлось распределить между членами комиссии, которые еще и недовольными остались. Посчитали, видно, что я столько огребла на этом деле! А мне из своего кармана им добавлять, что ли?

Олег достал из внутреннего кармана пиджака бумажник и вынул из него все, что находилось внутри. Потом достал из кармана несколько смятых купюр. Положил все деньги на стол и сказал:

– Вот все, что есть. Здесь почти восемьсот рублей.

Клара Петровна даже не взглянула на деньги, но и не отказалась.

– Подожди меня внизу, я сейчас спущусь, а потом мы поедем куда-нибудь. Только мне домой заскочить надо – переодеться.

– Это уж, Клэр, без меня, – вздохнул Олег, – у меня теперь есть сын, и мне надо заботиться о нем. К тому же тратить по восемь тысяч за вечер мне не по карману. Прости и спасибо еще раз.

Клара Петровна посмотрела на него с удивлением:

– Пожалуйста, езжай куда хочешь. Но если считаешь, что на этом все закончилось, то ты глубоко ошибаешься. Комиссия дала свое согласие, но решение может быть пересмотрено. Есть испытательный срок, есть целый перечень условий…

– Я понял, – кивнул Иванов, – желаю приятно провести вечер.

Дама в галстучном платье стояла в коридоре и шептала другой такой же чиновнице в самое ухо:

– Сейчас он стриптизером работает, а вообще закончил академию внешней разведки. У него такие мышцы на живо…

Дама заметила проходящего мимо Иванова и окликнула его:

– Все вопросы решили?

Олег кивнул.

– А теперь куда направляетесь?

Это походило на допрос с пристрастием.

– Куда направляетесь? – повторила дама в платье с галстуком.

– Пресс качать, – ответил Олег.

Он заехал домой, набил чемодан, с которым ездил в Абхазию, своими вещами и отправился на Московский проспект. Войдя в квартиру Лены, сразу же набрал номер телефона Верочки.

– Все документы оформлены. Теперь я – законный отец Олежки, а не просто его опекун. Можете привозить его домой. А я уже сюда перебрался.

17

Ребенка привезли рано утром. Иванов уже собирался выходить из дома, когда позвонил Николай:

– Мы здесь. Сейчас во двор въезжаем.

С выходом на работу пришлось подождать. Олег смотрел в окно и видел, как к подъезду подкатила серая «девятка», из которой вышла Вера с дочкой, а потом Олежек. Мальчик поднял голову и посмотрел вверх, на окна своей квартиры. Иванов отпрянул за штору, и сердце его сжалось. Сейчас маленький мальчик поднимется домой, надеясь увидеть маму, а встретит его – чужого человека, который будет стараться понравиться ребенку, из кожи лезть, а результат все равно нулевой. Только сейчас, находясь в чужой квартире, Иванов понял: жизнь его не просто изменилась, а и вовсе закончилась. Теперь свободного времени, посиделок с друзьями на холостяцких квартирах, кружки пива после окончания рабочего дня в уличном кафе или в прокуренной забегаловке совсем не будет. Придется позабыть о нескором утреннем пробуждении по выходным и о скоротечных романах… Пригласить домой девушку тоже проблематично, то есть заманить кого-то в дом, может, и удастся, но оставить до утра – вряд ли. И вообще, какую семейную жизнь можно планировать: кто захочет выходить замуж за человека, воспитывающего чужого ребенка? Теперь даже те мелочи, на которые Олег прежде не обращал никакого внимания, приобретут особое значение: раньше он не обременял себя приготовлением обедов и уборкой квартиры – теперь же придется тщательно следить за питанием, за чистотой, заниматься стирками, ежедневно гладить свои брюки и рубашки, и не только свои. Но главное, что вошло в его жизнь, – это ответственность не только за свою жизнь или за жизнь вверенных ему больных, но и за жизнь маленького незнакомого мальчика. Ответственность за его здоровье и благополучие.

Прозвенел звонок в дверь. Иванов открыл. На пороге стояли Вера и Николай. Прежде чем войти, Николай слегка подтолкнул мальчика в спину:

– Заходи, Алик! Смелее, ведь ты же домой вернулся.

Мальчик зашел осторожно, огляделся и прислушался, ожидая, вероятно, встретить маму. На Иванова он не обратил никакого внимания, словно и не было в квартире незнакомого мужчины. Потом Олежка прошел по коридору и свернул в свою комнату.

– Мы ему сказали, что мама уехала далеко и долго не вернется, – объяснила Вера, – мне кажется, он не поверил. Не плакал, не спрашивал ничего. Кивнул только…

– Мне на работу пора, – ответил Иванов, – больные ждут. А вы, насколько возможно, задержитесь. Не надо спешить – поживите здесь. А то, боюсь, если вы уедете внезапно, то ему станет еще хуже.

Вера оглянулась на мужа, и тот кивнул.

– Неделю сможем, – произнесла она, – а потом нам надо в Москву возвращаться. У Коли работа теперь хорошая, да и я нашла неплохую, пообещала с начала сентября выйти. Если не сдержу слова, они другого человека найдут.

– Может, вы в Питер переберетесь? – с надеждой спросил Олег.

Супруги переглянулись, словно ожидали подобную просьбу, а потом Николай ответил:

– Мы думали об этом, но увы… Слишком многое теперь связывает нас с Москвой. Не только работа, хотя это в первую очередь, но и обязательства. Я в строительной фирме теперь работаю, оклад большой, только я получаю немного – все уходит на погашение стоимости квартиры, которую они оформили на меня. По условиям контракта я обязан отработать десять лет. Если уволюсь досрочно, то лишаюсь квартиры и денег, которые вносил. На квартиру и деньги можно было бы наплевать, но я слово дал.

– И потом, – вздохнула Вера, – страшно все опять начинать с нуля.

Олегу Богумиловичу тоже было страшно. Он тоже начинал с нуля. Теперь он должен заново прожить то, что с ним уже было однажды, но только он будет смотреть на свое будущее со стороны, увидит, как ребенок растет, листает книги, гоняет мяч во дворе, оборачивается вслед пробегающим мимо девочкам. Взрослый человек будет следить, как рушатся его собственные мечты, потому что все, о чем он мечтал когда-то, уже не сбудется. Мальчика жалко, безумно жалко маленького сироту, у которого теперь никого на свете, кроме чужого человека, вздыхающего о своем будущем, проскользнувшем мимо.

Олег продолжал размышлять об этом, когда ехал на работу в тесной маршрутке, когда обходил больных и когда сидел в кабинете за чужим столом. Он привыкнет к ребенку, возможно, даже полюбит его, и Олежка наверняка оттает, но станет ли он сам хорошим отцом? Вопрос, на который ответа у Иванова не было.

В середине дня кто-то подошел к двери кабинета и осторожно подергал ручку. Перед этим никто не постучал, и даже шагов подошедшего Иванов не слышал.

Потом прозвучал негромкий голос молодой медсестры, вероятно, той самой, с которой спал Грецкий:

– Заведующий отделением где-то здесь: я поищу его.

Иванов вспомнил, что запер дверь кабинета на ключ, и пошел отворять.

В коридоре стоял Владимир Адамович Шумский.

– А мне нужен вообще-то Аркадий, – произнес он негромко и обернулся вслед уходящей сестре, словно именно она виновата в том, что в кабинете завотделением находится посторонний человек.

– Грецкий в отпуске, – напомнил старику Олег, – вернется дней через двадцать.

– Да-да, – согласился Владимир Адамович, – он что-то такое говорил, но я, видать, запамятовал.

Он снова взглянул на перспективу больничного коридора, по которому в ожидании обеда бродили несколько больных. А затем произнес скороговоркой:

– Позвольте мне все-таки войти, молодой человек, не будем же мы на пороге беседовать, право слово.

Иванов посторонился. Шумский вошел в кабинет, быстро пересек его и опустился в кресло за рабочим столом заведующего отделением. Олег сел на стул для посетителей.

Владимир Адамович обвел кабинет быстрым взглядом и вздохнул. Выдержал паузу. Посмотрел на Олега и еще раз вздохнул.

– Я все-таки хочу вернуться к тому печальному случаю…

– Со мной не надо, – попросил Иванов, – вернется Грецкий, с ним и разговаривайте.

Они смотрели друг другу в лицо, и каждый не отводил взгляд. Олег поразился тому, как изменился Владимир Адамович с того времени, как он его помнил. Когда-то величественный, с гордой осанкой, неторопливый в движениях, теперь он казался маленьким суетливым старичком, которого уличили в краже варенья из чужого шкафа. Глаза Шумского выцвели, казались совсем прозрачными и слезились на ярком свете.

– Я ведь тоже здесь когда-то работал, – произнес Владимир Адамович, – пятьдесят с лишним лет прошло. Здесь такие хирурги были! Равикович, Штейнбок и еще… этот, как его… фамилию сейчас забыл… Михаилом Лазаревичем его звали. Такие я вам скажу, батенька, врачи! У них было чему поучиться: у всех огромная фронтовая практика была. Но потом стали в стране бороться с космополитами, и всех погнали. А еще врач Семенович был. То есть была, потому что она женщина. Ее тоже погнали. Меня сделали заведующим кафедрой… То есть отделением. Но я недолго здесь был. Год, вероятно…

Иванов взглянул за окно, где сияло солнце. «Зачем ты мне все это рассказываешь? Оправдаться хочешь или просто нашел собеседника, потому что дома скучно и никто из домашних тебя слушать не хочет: ты уже надоел всем своим домашним. Тебе восемьдесят лет, осталось немного, из ума выжил, но жить хочешь, как и все люди. А молодая женщина из-за тебя…»

– А ведь я вас хорошо помню, – произнес Шумский, – вас ведь Олегом зовут. Не так ли?

Иванов кивнул.

– Вот видите, какая у меня память! А кое-кому кажется, будто я вовсе из ума выжил.

– Я так не думаю.

– У вас еще отчество какое-то необычное, – продолжал мучить свою память Шумский, – Богорадович, кажется.

– Олег Богумилович.

– Вот, я же говорил, что память у меня прекрасная! Все потому, что правильно питаюсь и постоянно даю работу своему мозгу, а сознанию нашему тоже нужны нагрузки, без этого никак. А что касается питания, то побольше, мой друг, овощей и рыбы, а вот мяса поменьше. Особенно в нашем возрасте…»

«Я тебе не друг, – уже раздражаясь, подумал Иванов, – и потом, в каком это «нашем возрасте»?

– …Помню вас, помню, – продолжал Владимир Адамович. – Из вас получился бы очень хороший хирург. Кажется, я даже предлагал вам остаться при кафедре. А Грецкому отказал, хотя он очень хотел и за него меня в горздраве просили. Вы же с Аркадием на одном курсе обучались?

Олег промолчал.

– А он мне позвонил и сказал, что к нему обратилась женщина по поводу операции. И даже будто бы мою фамилию назвала, уверенная в том, что только я смогу ей помочь. Аркадий так просил меня, умолял Христом Богом! Я осмотрел больную, ознакомился с историей болезни – противопоказаний не было, тем более что ее в Москве в свое время собирались оперировать… Моей вины нет. Вы читали заключение о смерти?

– Я его подписывал.

– Значит, вы в курсе. Послеоперационный шок – это ведь такая штука непредсказуемая! Вы согласны, Олег Боголепович?

«Что ты несешь? – подумал Иванов. – Оправдаться хочешь?»

А вслух произнес:

– В жизни все бывает.

– А вы знаете, что Борис Годунов перед смертью постриг принял? Так он взял себе монашеское имя – именно Боголеп. Думал этим умолить Господа простить ему грехи…

– Мое отчество – Богумилович, – напомнил Олег.

– Ну да, – согласился старик. – А почему Богумилович?

– Мой дед на фронте командовал полком. Девушку, которую он полюбил тогда и на которой впоследствии женился, ранил немецкий снайпер. Дед довез ее до ближайшего сборного медицинского пункта. Думал, что доставил ее туда уже мертвую, а там, на их счастье, находился военврач, который сделал операцию. Звали врача Богумилом. Он был болгарином. И дед в его честь назвал так своего сына – моего отца.

Шумский слушал внимательно. Глаза его слезились еще больше. Олегу показалось, что старик и вовсе плачет. Когда Иванов замолчал, Владимир Адамович потрогал сморщенными пальцами влагу на своих веках, затем достал из кармана клетчатый платочек и вытер лицо.

– Мне, право, неудобно, – шепнул он, – мне ведь Грецкий денег посулил. А я принял. Он обещал пять тысяч американских, дал только четыре, сказал, что пациентка небогата и смогла собрать именно столько. А я взял зачем-то. Теперь вот они мне карман жгут.

Шумский достал из кармана конверт и положил его на стол.

– Заберите!

– Грецкому и отдайте, если он вам их вручил.

– Нет, – потряс головой Владимир Адамович. – А вдруг он их не передаст никому? Ведь та девушка совсем одинокая была. Так мне Аркадий говорил.

– Я не возьму. Из рук Грецкого брали, ему и возвращайте.

– Так вы, Олег Богумилович, сказали, что он через двадцать дней только вернется. А вдруг со мной что случится? Ведь у меня самого, чтоб вы знали, тоже сердечко пошаливает. И ой как пошаливает. А вы молодой. И потом, не бывает человека без родственников, вдруг они к вам обратятся: вот вы им деньги-то и отдадите. Согласны?

– Ладно, – кивнул Олег.

Взял конверт, выдвинул ящик стола и положил конверт рядом с шариковыми ручками и карандашами.

– Нет-нет, – замотал головой Шумский, – только не туда. Ведь это стол Грецкого. Вдруг он их обнаружит: тогда прощай денежки.

Владимир Адамович внимательно наблюдал, как Олег убирал конверт во внутренний карман. Потом старик поднялся:

– Я, пожалуй, пойду. Не провожайте: я дорогу знаю.

Но Иванов вышел вместе с ним. Они прошли по длинному коридору отделения, потом по лестнице спустились в больничный двор.

– А как тот врач, о котором вам дед рассказывал? Что с ним потом стало?

– Вообще-то он на фронте служил фельдшером, потому что по национальности был болгарином, а Болгария была союзником Германии. А так он был очень хорошим хирургом. После войны дед начал искать его и узнал, что тот арестован за шпионаж. Дед поехал в Москву к Судоплатову, которого немного знал…

– Это тот, что «Смершем» командовал? – уточнил Шумский.

Иванов кивнул.

– Дед добился его освобождения. А потом тот врач уехал на свою историческую родину и еще долго там работал.

– А ваш дед жив?

– Нет, – ответил Олег. – Когда он окончательно на пенсию вышел, то они с бабушкой купили домик в Сухуми и уехали туда. Там море, климат хороший, фрукты. Я школьные каникулы проводил у них. А потом Союз распался, в Абхазии началась война. Грабители в военном камуфляже шли по их улице и грабили дома, убивая тех, кто пытался защищать свое имущество. Пришли и к деду с бабушкой… Стали все ценное выносить, а когда нашли дедушкин парадный мундир с орденами, взбесились, решили заодно со стариками расправиться. Но у деда за поясом был именной пистолет. Троих, что в доме были, застрелил сразу. Бабушке сказал, вероятно, чтобы она убегала поскорее. Но куда же она от него? Пока в пистолете и в трех автоматах были патроны, они отстреливались. А потом их, уже раненных, выволокли во двор и добили. Дом сожгли. Теперь восстановили, правда. Я там был совсем недавно. Жил. Теперь у дома новая хозяйка. Она мне поведала то, что я и так знал, но она рассказывала эту историю как легенду. Я прожил в восстановленном доме почти месяц и не признался, что те люди, о которых в округе все помнят, – мои родные дед с бабкой.

Шумский опять достал платок и начал вытирать лицо.

– Простите меня, – сказал он и поспешил к воротам, за которыми шумел город.

Вернувшись в кабинет, Олег набрал номер мобильного телефона Грецкого, но Аркадий, судя по всему, находясь за границей, аппарат свой отключил. И тогда Иванов позвонил Насте.

18

Иванов знал, что она живет где-то неподалеку, но что настолько рядом, не представлял. После поминок Настя направилась домой, попросила ее не провожать. Дом Лены и тот, в котором жила Настя с дочкой, разделял только огромный двор, где разместились две школы и несколько детских площадок. Вечером, когда Олег с Верой и детьми вышли погулять, к ним присоединилась и Настя с дочкой. Сначала ходили все вместе, а когда дети начали испытывать на прочность старые качели, Вера стояла рядом с ними, а Олег с Настей расположились на скамейке.

Поначалу они обменивались ничего не значащими фразами, говорили о погоде и перемене климата, о том, что зимы теперь не такие, как прежде. Вполне возможно, что люди, выводящие своих детей на прогулку, ведут именно такие разговоры, однако у Олега не было подобного опыта, и он попросил Настю рассказать что-нибудь о себе.

– А то вроде как дружба у нас начинается, а я ничего не знаю.

Настя пропустила мимо ушей это «вроде как» и сказала, что она по специальности банковский работник, но пришлось переучиваться – теперь она работает в аудиторской фирме и проводит проверки разных предприятий. Платят неплохо, да и свободного времени хватает, чтобы заниматься с дочкой.

– Прости, а муж? – удивился Иванов. – Неужели вы с ним даже не встречаетесь. Ведь у него ребенок.

– Которого он ни разу не видел. Я познакомилась с ним, когда училась на первом курсе. Зашла с подружками в кафе напротив института. Мы часто туда заходили, даже на большой перемене. Стоило лишь через канал Грибоедова перебежать по мостику с грифонами – и мы там. Однажды к нам подошел высокий молодой человек и присел за наш столик. Мы разговорились. Он меня даже до дому проводил, попросил номер телефона. Потом стали встречаться. Я в семнадцать лет была очень доверчивой. А он сказал, мол, офицер-десантник, воевал в Чечне, был ранен и контужен. Теперь комиссован. Мы просто встречались, ничего между нами не было. Но мне он уже нравился, может, и была у меня детская влюбленность в героя, не знаю. Потом он пропал почти на полтора года. Ни звонков, ни писем. Когда появился, объяснил, что был по контракту в Чечне, чтобы заработать денег на нашу свадьбу. Вот таким образом сделал мне предложение. Мы подали заявление и стали жить вместе. Он познакомил меня со своей мамой, мы с ней понравились друг другу. Он и до свадьбы пропадал неизвестно где: мог не прийти ночевать, мог исчезнуть на несколько дней. Когда говорил, что у него дела, когда – что встретил боевых друзей. Обещал, что, когда мы поженимся, все изменится. Но потом стало еще хуже. Однажды после недельной отлучки он вернулся домой пьяный и начал говорить, что встретил товарищей по оружию: они делились воспоминаниями и своими проблемами, у многих жизнь на гражданке не складывается, он пытался им помочь. Он говорил, плакал даже, жалея друзей, вероятно, и сам в тот момент верил в то, что врал. А врал все – от первого до последнего слова. Я еще перед свадьбой это узнала. Не был он в Чечне, не был ни офицером, ни десантником. Почти два года он провел в тюрьме и на зоне, был осужден за мошенничество. Я не выдавала себя, делала вид, что верю, жалею его. А может, и в самом деле жалела. Да и неловко уличать во лжи близкого человека. Но в тот вечер от него так сильно пахло женскими духами, что я не сдержалась. К тому же ждала ребенка, о чем, естественно, он был осведомлен и радости особой не проявлял. Сидел на кухне, пил пиво и ныл:

– Ты не представляешь, сколько ребят полегло на моих глазах! Сколько инвалидами стали! Бросили нас в пекло, а потом забыли! Никому мы теперь не нужны! Это гребаное государство…

Я не выдержала и предложила ему лечь спать, но он все продолжал пускать слезу. Мне стало противно: здоровенный мужик, под два метра ростом, нигде не работающий, целыми днями шляется где-то, а возвращаясь домой, сочиняет сказки о своих боевых заслугах.

– При чем здесь государство? – сказала я. – Ведь я все знаю про тебя и про Чечню, в которой ты не был, и про колонию в Форносово.

Тогда он меня избил в первый раз. Бил жестоко и долго. Я боялась кричать, чтобы не слышали соседи. Хотела утром вернуться к родителям, но куда я поеду с синяками и разбитыми губами? Зачем расстраивать близких? Потом он стал меня избивать постоянно. Бил руками, ногами и даже военным ремнем с металлической пряжкой. Просто лупил им или же наматывал на ладонь, чтобы пряжкой попасть побольнее…

– Не надо, – попросил Олег, – не могу слышать.

– К счастью, Роман исчез еще до рождения дочки. Один раз после этого позвонил своей матери, и та сообщила ему, что он стал отцом. Видать, надеялась, что хоть это известие его изменит. Но он спросил только имя, а когда узнал, обещал меня порвать. Перед тем как исчезнуть, он продиктовал мне женские имена, которые я могу дать дочери. Но я специально назвала дочку Валерией, потому что такого имени даже близко не было в его списке.

– Будем считать, что все плохое осталось в прошлом, – сказал Олег. – У тебя замечательная дочь, хотя вряд ли стоит благодарить за это твоего бывшего мужа. Теперь у тебя другая жизнь, все лучшее впереди.

– А я всегда это знала, – ответила Настя, глядя на играющих детей. – Но боялась лишний раз об этом мечтать. К мужчинам пять лет боялась подойти. Славный мальчик, – добавила она. – Только очень застенчивый.

– Застенчивый – значит, совестливый, – ответил Олег. – Застенчивость – свидетельство того, что человек никогда не совершит подлого поступка. Застенчивый человек никогда не оскорбит и не унизит, не обманет и не предаст.

Дети играли на площадке, хотя резвились только девочки, а Олежка стоял и наблюдал.

– Я сразу поняла, что ты не такой, как все, – негромко произнесла Настя. – А после твоих слов на кладбище, когда ты сказал, что во всем виноват, и попросил прощения, я и вовсе считаю тебя самым порядочным человеком из всех, кого видела в своей жизни.

– Это не так, – произнес Олег.

И направился к детской площадке.

Ночью он спал плохо. Лежал в чужой постели и прислушивался. Ему казалось, что мальчик тоже не спит. Олег даже подошел к двери детской комнаты и замер, надеясь что-то услышать. Но за дверью все было тихо. Вернулся в постель, не успел лечь в нее, как вспомнил: Вера рассказывала, что маленький Алик плачет беззвучно. Тогда Олег вернулся к двери детской и осторожно вошел внутрь. Сначала ему показалось, что ребенок и в самом деле спит, но подошел и склонился над ним. Олежек плакал. Иванов поцеловал мягкие волосики на затылке.

– Спи, мой дорогой. Я люблю тебя и маму.

На следующий день в отделении появился Грецкий. Аркаша вошел в свой кабинет стремительно, видно, летел по коридору, стараясь не замечать сотрудников: а вдруг те начнут выпрашивать сувениры из Италии. Грецкий был загорелый, и загар этот выигрышно подчеркивал новенький светло-кремовый льняной костюм.

– Ну, как ты здесь? – спросил Грецкий.

– Живой пока, – ответил Олег.

– А я только вчера вернулся. Две недели в Италии – тоже тяжелый труд. Это как две недели суточных дежурств подряд в нашей больнице. Слава богу, что еще остались две недели, которые я использую по назначению, то есть на восстановление организма.

Олег молча слушал и смотрел на Аркадия.

– Вот башмачки себе прикупил, – похвастался Грецкий, выставив вперед ногу в бежевом ботинке. – Легкие такие, ты себе и представить не можешь! Качество кожи – великолепное! А вообще в Италии не все так складно. Сервис, конечно, на уровне, но когда Агата попросила настроить телевизор в номере на российские каналы, они потребовали за это дополнительную оплату. Все утряслось, разумеется. Я потом включаю телевизор, а тут как раз про убийство Флярковского по всем каналам. Стоило ради этого подключаться к тарелке! Ну чего молчишь: разве не слышал?

– Мне-то что?

– Ну как что? Ведь фармацевтический концерн Флярковского – крупнейший производитель лекарств и медикаментов в этой стране! Даже нашу больницу он снабжает. А еще у него заводы по производству пива и безалкогольных напитков и строительные фирмы. Недавно он землю скупил в Подмосковье… Я думаю, что из-за земли его и грохнули – дорогу кому-то перешел.

Грецкий рассказывал об убийстве незнакомого ему человека с азартом и радостной заинтересованностью. Но, заметив, что единственный слушатель не проявляет интереса, вернулся к основной теме:

– Мы с Агатой в Аскону съездили на экскурсию. Оказалось, что город Аскона – центр обувной промышленности Италии. Представляешь? Мы идем с ней по улице, а первые этажи домов – сплошь обувные магазины. Заходишь в магазин, смотришь, хочется взять сразу все, а войдешь в другой – там еще лучше. Ходишь, ходишь, глаза разбегаются, и не знаешь даже, что хватать. Мы эту улицу раз прошли, потом по другой стороне прошвырнулись – там тоже магазины. Мы снова начали… Короче, я себе купил вот эти ботиночки, потом еще на зиму, на выход взял шикарные совсем, и еще…

Аркаша понял, что начинает проговариваться, и лживо вздохнул:

– Две пары всего и купил – самых дешевых. Агата тоже себе босоножки взяла и тапочки для дома… Чего ты молчишь?..

– Вчера Шумский приходил, – объяснил Олег. – Извинился за ту операцию.

– А что такое?

– Больная Игнатьева умерла. Разве ты не знаешь?

– О-о, – покачал головой Грецкий, – как печально! Кто бы мог подумать. Такой заслуженный человек…

– Лена Игнатьева была вполне обычным человеком. А профессор Шумский если и был хорошим хирургом, то давно потерял квалификацию.

– Ты думаешь? – встрепенулся Грецкий.

Похоже было, что Аркаша уже нашел для себя оправдание.

Но Олег продолжал:

– Владимир Адамович приезжал, чтобы вернуть деньги.

Произнося эти слова, Иванов достал из внутреннего кармана конверт.

– Какие? – непонимающе удивился Грецкий.

Но руку к конверту все же протянул. И тут же отдернул.

– Деньги он вернул, – спокойно начал объяснять Олег. – Те, что получил от тебя, – все четыре тысячи баксов.

– Впервые слышу, – пожал плечами Грецкий, – какие четыре тысячи долларов?

– Из тех десяти тысяч евро, что получил от больной Игнатьевой, – три тысячи ты обменял на доллары, а семь оставил себе. На отпуск в Италии, вероятно. Только не надо театр устраивать: мне известно точно.

– Понятия не имею, о каких деньгах ты говоришь, и тем более не знаю, за что тебе их дал старый маразматик.

– Если Владимир Адамович – старый маразматик, то почему ты его просишь провести сложную операцию? К тому же о плате за операцию я знаю не только от Владимира Адамовича.

– Это гнусная ложь! – возмутился Аркадий. – Ложь и провокация. Если тебе сказала эта дрянь, то я с ней разберусь.

– Если ты дрянью называешь девушку, с которой спишь, то можешь успокоиться: мне Лена сама рассказала.

– Этого не может быть, – ехидно улыбнулся Грецкий, ловя собеседника на лжи. – Она не могла тебе рассказать: она мне слово дала…

И тут же понял, что проговорился. Все-таки отпуск, проведенный в Италии, расслабляет российских граждан, порой они теряют бдительность.

– Там не десять было, – попытался отговориться Аркаша. – И потом, кто докажет?

– Она оставила вместе со своими документами письмо на имя главного врача, где подробно все изложила. Да и уважаемый профессор Шумский подтвердит получение от тебя некоторой суммы. Не свои же личные ты ему давал. Так что, гражданин Грецкий, с вас еще семь тысяч евро.

– У меня нет.

– Понимаю, что ты не носишь с собой такие деньги, – согласился Олег, – но вечером я к тебе домой заеду, так что подготовь, пожалуйста.

– Давай разделим эту десятку, – решился предложить побледневший Аркадий. – Кому ты деньги отдашь – у нее же не было никого.

– У нее есть маленький сын. А что касается твоей медсестры, то мой тебе совет – оставь ее в покое. Зачем девочке жизнь ломать? К тому же вся больница знает, каким образом ты ее уговорил на связь с тобой.

– Не думал, что ты способен на шантаж, – скривился Грецкий.

Аркадий хотел еще что-то сказать, но вместо этого снова скривился. Резко повернулся и вышел из своего кабинета с искривленным лицом, хлопнув дверью.

Самое противное было то, что пришлось врать. Но иначе вряд ли Грецкий так просто сознался бы в содеянном. Хотя то, что Аркаша рожу скривил, могло означать все, что угодно, но не признание и уж тем более не раскаяние. Врать, конечно, нехорошо, но как еще можно убедить подлеца? Только напугав его. И все равно Олег не думал, что Грецкий так легко отдаст деньги. Ему казалось, что у себя дома Аркаша и вовсе изобразит оскорбленную невинность, начнет возмущаться и даже кричать, зная, что в квартире дети и жена, а главное, будет уверен: в его доме его никто бить не станет. Иванов и не собирался драться. Он даже, когда в метро ехал, предположил, что, скорее всего, не застанет Аркадия дома. Тот наверняка со всей семьей будет сидеть в квартире, слушать настойчивые звонки и ждать, когда же Иванову надоест давить на кнопку и он уйдет.

Дверь открыла Агата. Увидев на пороге бывшего сокурсника, она удивилась:

– Ты как здесь оказался?

– Случайно, – соврал Олег. – Мимо проходил и решил завернуть. Мужа позови!

Войти в квартиру все-таки пришлось. Агата отправилась звать Аркадия, который не спешил появиться. Агата тоже где-то застряла. Похоже было, что они вдвоем обсуждают сложившуюся ситуацию. Вероятно, Агата в курсе всех дел своего мужа, кроме романов с медсестрами, вероятно. Хотя кто знает? Среди знакомых Олега встречались и вполне раскованные семейные парочки.

Слышно было, как в одной из комнат играли дети. Скорее всего, они были увлечены компьютерной приставкой.

– Я тоже хочу поиграть, – ныл детский голосок, – дай мне. Ну-у дай!

– «Дай» уехал в Китай, остался один «Покупай», – ответил ломающийся мальчишечий голос.

– Тогда я родителям скажу, что, когда их не было, ты диски, что они в спальне прячут, смотрел. И ночной канал для взрослых тоже.

– Только попробуй, я тебя замочу тогда.

Квартира, в которой обитала семья Грецких, была большой. В просторной прихожей – только старая вешалка для одежды, под которой на полочке для обуви стояли лишь ботинки членов семьи, а тапочек для гостей не было. Видимо, всех приходящих сюда без приглашения заставляли стоять в дверях. Даже стула не имелось, на который незваный гость мог бы присесть.

Наконец в прихожую вышла Агата. Она была несколько напряжена.

– Сейчас Аркадий выйдет, – сухо произнесла она.

И попыталась исчезнуть в пространстве своего жилища.

– Агата! – окликнул Иванов свою бывшую сокурсницу.

Жена Грецкого обернулась с недовольным лицом и ответила зло:

– Чего тебе?

Разговаривать с женщиной, которая смотрит на старого знакомого с такой неприязнью, не очень-то и хотелось. И потому Олег ответил просто:

– Ничего. Просто хотел на тебя посмотреть.

– Посмотрел? Ну и…

Иванов не сомневался, что Агата хотела сказать что-нибудь вроде «И катись отсюда!», но сдержалась.

Она тут же ушла.

«Неужели между нами что-то было?» – подумал Иванов. Он даже помнил некоторые подробности. Например, что Агата любила громко кричать и материться в ответственные моменты, даже зная, что в соседней комнате за столом веселится вся их учебная группа. Тогда Агата была худенькой, носила рваные джинсы, а черная драповая куртка, в которой она отходила первые два курса, не застегивалась на пуговицы, а закалывалась огромными булавками. Ей очень хотелось, чтобы ее считали панком, она даже концы темных волос окрашивала в розовый цвет. Кто бы тогда мог представить, что к тридцати пяти годам Агата располнеет, будет переваливаться при ходьбе, носить халат в цветочек, а старых знакомых держать в прихожей…

Воспоминания Иванова прервал появившийся Грецкий в халате, надетом на спортивный костюм.

– Пришел все-таки, – недовольно выдавил он, – потерпеть не мог! Ты представить себе не можешь, как мне пришлось покрутиться, чтобы эти деньги достать. Из дома все вытянул, с карточки последнее снял, даже у соседей в долг выпросил…

– Прости, но я у тебя ничего твоего не прошу. Мне надо только, чтобы ты вернул чужие деньги.

Аркадий достал из кармана халата пухлый конверт и протянул Олегу.

– Вот!

Конверт был заклеен и обмотан скотчем. Вероятно, для того, чтобы Иванов не смог пересчитать. Олег сунул конверт в карман и повернулся к двери.

– Напрасно ты ссоришься со мной, – прозвучало у него за спиной.

Тихая фраза прозвучала как угроза.

Деньги Олег пересчитал дома. В конверте лежали и рубли, и евро, и доллары – для затруднения счета, вероятно. Олег пересчитал несколько раз: до семи тысяч евро немного, но не хватало. Иванов поначалу подумал, что Аркаша просто ошибся, но потом отогнал и эту мысль: жадные люди считают лучше всех остальных. Особенно чужие деньги.

19

Офис детективного агентства «Перехват» располагался в обычном жилом доме, занимая весь первый этаж. Васечкин поднялся на крыльцо, осмотрел бронированную дверь, потрогал глазок камеры видеонаблюдения и нажал кнопку переговорного устройства.

– Вы к кому? – прозвучал в динамике мужской голос.

– К Сошникову.

– Представьтесь!..

За бронированной дверью оказался просторный тамбур и еще одна металлическая дверь. Дверь открылась, и Сергей оказался в прихожей, где за высокой стойкой сидел охранник, за спиной которого висели ключи от кабинетов. Судя по ключам, кабинетов в офисе было больше, чем людей. А возможно, все сотрудники бегали по заданиям.

– По какому вопросу к Сошникову?

– По личному, – ответил Васечкин и протянул охраннику водительское удостоверение, чтобы он записал его фамилию в журнал учета посетителей.

– В двух словах скажите, что вам надо, и я направлю вас к специалисту, который вам поможет. Зачем лишний раз беспокоить начальство.

– У вас глазок камеры низко расположен, – заметил Сергей, – при желании его можно заткнуть жевательной резинкой. А то просто возьмет хулиган гвоздь и молоток…

Охранник вернул Васечкину удостоверение и подсказал:

– Налево в конце коридора приемная генерального директора.

Сергей подошел к двери, ведущей внутрь офиса, и дернул за ручку. Дверь не шелохнулась. Он посмотрел на охранника, а тот доложил кому-то в переговорное устройство:

– К Сошникову – Васечкин.

После чего дверь открыли изнутри.

Сергей шел вдоль ряда новеньких дверей с табличками, на которых стояли фамилии работающих в кабинетах сотрудников. Получалось так, что каждый кабинет был закреплен за одним человеком. И это поразило. Хотя у частной фирмы, вероятно, совсем иные, в отличие от ГУВД, представления об условиях, в которых должны трудиться сыщики.

Приемная генерального была небольшая. За секретарским столом сидела молодая женщина. Лицо ее показалось Васечкину знакомым.

Секретарь нажала кнопку селектора и сказала:

– Константин Сергеевич, к вам Васечкин пришел.

– Катя, ты, что ли? – не поверил Сергей. – А что к мужу на «вы» обращаешься?

– Уважаю очень, – улыбнулась жена Сошникова.

– Кто б меня так уважал, – вслух позавидовал Васечкин.

И толкнул дверь.

Сошников сидел за столом и просматривал видеозапись на экране небольшого телевизора. Когда в кабинет вошел Сергей, Сошников остановил запись и поднялся навстречу. Они обменялись рукопожатиями, и Константин спросил:

– С чем пожаловал?

– Да вот, подыскиваю новое место работы. Возьмешь?

Сошников, казалось, не удивился.

– Чего ж не взять. Мне рекомендательных писем не надо, резюме – тоже. Тебя всякий в моей фирме знает и уважает. Так что иди оформляйся.

– Так просто? – удивился Васечкин. – А какая должность? Оклад?

– Должность моего заместителя. Оклад небольшой, для начала пятьдесят. Кабинет есть свободный – рядом с моим. Так что будем бок о бок, если, конечно, тебя условия устраивают.

– Зарплата хорошая очень. Но кабинет не по мне. Я на земле привык работать, а штаны просиживать в любом другом месте можно.

– А кто тебя заставляет на месте сидеть? Бегай, где хочешь, только чтобы результат был. А потом, тридцать тысяч рублей – это только для начала. Плюс у нас премии приличные по конечным результатам. Кроме того, тебе еще и служебная машина положена. У меня как раз свободная «бэмка»-«пятерка» есть новенькая: возьми у Кати ключи и доверенность.

– «БМВ», говоришь? – задумался Васечкин, но только для вида. – Новенькая пятой модели? Мне такую сроду не купить. Что ж, я согласен. Только скажи конкретно, чем вы занимаетесь. И почему все подобные структуры охранными фирмами называются, а вы – детективное агентство?

– Потому что начали с расследований. К нам обращались с теми делами, на которых правоохранительные органы зубы обломали или когда не было резону пострадавшим обращаться в милицию. Хотя начинали с элементарной бытовухи: муж поручал следить за женой, чтобы уличить ее в супружеской неверности, жена – за мужем. Год так маялись, а потом подфартило. Следили мы… прости, следил я сам, так как нас было тогда в агентстве всего четыре сотрудника, включая Катю и бухгалтера, за одной бабенкой, которая вроде как изменяла мужу. Как-то сижу у нее на «хвосте», а она за город спешит. Летит по трассе на своей «Хонде», я едва за ней успеваю на своей старой «восьмере», она свернула с дороги – и по проселку к хорошенькому такому домику. Мужик ее встречает за воротами. Я отщелкал пленочку, дождался, когда она домой поедет, и опять же следом. День прошел, вечером проявляю пленку… Смотрю и глазам своим не верю: любовник той бабенки – бывший управляющий одного банка. Числится он в бегах, а на него повесили миллионов десять пропавших из банка денег. «Вот, – думаю, – его Интерпол по всей Европе ищет, а он здесь под боком устроился». На следующий день отправил я партнера за домиком следить, а сам к учредителям того банка. «Так и так, – представляюсь, – я такой-то и такой-то. Хочу вам помочь найти вашего бывшего работника. Заключайте со мной договор на его поиски».

Те хотели сразу меня выставить, но потом спросили на всякий случай:

«Сколько вы хотели бы получить за свою работу?»

«Вы же Интерполу десять процентов обещали и платите уже. И не только им. Так и я хочу столько же по результату».

«Нет, – ответили мне, – это очень дорого. Можете идти».

«Хорошо, – говорю, – тогда я предлагаю так. Я его нахожу в течение месяца, и вы мне платите миллион баксов. А если не нахожу, то через месяц я вам лимон должен».

Учредители – три мужика солидных – переглянулись и согласились, поняли, что у меня что-то есть. Вызвали юриста договор составить, а мне кофе предложили. Вышел я из банка, поехал домой, а на «хвосте» у меня «опелек» висит. Решили солидные мужики меня отследить и узнать то, что мне известно. Пусть, думаю, развлекаются. На следующий день навел справки об этих учредителях и такое о них узнал! Понял, что если отыщу им банкира, они его на куски порвут в своем депозитарии. Через два дня я приехал на эту дачку, встретился с банкиром… ну, ты все понял.

– Понятно, – кивнул Васечкин, – все объяснил доходчиво, он тебе половину отдал. Ты его перепрятал надежно, а через месяц вернул авторитетам один лимон.

– Так оно и было. Месяц я водил за собой несколько сменных машин с наружкой, издевался как мог. А потом позвонил в банк и сказал, что ничего не вышло, а денег у меня нет. Меня возле подъезда хорошо отметелили. Привезли в какой-то подвал, там еще били пару суток. Потом я, типа, сломался, сказал, что у меня есть бывший клиент, который всю сумму за меня вернет. Но только при гарантии моей безопасности. А мы с партнером уже группу людей с автоматами приготовили. Привезли те ребята миллион в кейсе, отдали кейс, а меня забрали. И с тех пор мы успешно развиваемся.

– А с тем банкиром что?

– Мы с ним дружим семьями. Он женился на той девушке, за которой я должен был следить. У него теперь свой собственный банк. А те десять лимонов, что он снял тогда со счетов, были им заработаны, ему эти деньги обещали учредители и кинули. Правда, троица солидных людей вскоре перессорилась. Двоих замочили, а третий, который их убийство заказал, где-то скрывается. А скорее всего, и его грохнули.

– Значит, теперь вы… то есть мы занимаемся не только расследованиями?

– Охраной предприятий, причем не только фейс-контролем на проходных, но и экономической безопасностью: проверяем надежность новых партнеров наших клиентов, их состоятельность и репутацию. Занимаемся физической защитой и даже открыли школу по подготовке телохранителей. Кстати, я сейчас просматривал видеозаписи наружного наблюдения, которые были сделаны возле банка, нами охраняемого. Ребята сказали, что заметили там Алиходжаева. Тебе, наверно, интересно это будет. Взгляни!

Костя снова включил телевизор, перемотал запись. Васечкин приблизил лицо к экрану и увидел, как из подъехавшей машины вышел человек в короткой кожаной куртке и в кепке-бейсболке, надвинутой на глаза. Человек подошел, судя по всему, к дверям охраняемого объекта, поглядел на вывеску, повернулся, сел в машину и уехал.

– Что думаешь? – спросил Сошников. – Лично я считаю, что это не он.

– На самом деле это и есть Алиходжаев Мурад Пашаевич, семьдесят пятого года рождения, уроженец города Батайска Ростовской области, образование – незаконченное среднее. Трижды судимый и однажды оправданный. А теперь – что я думаю по этому поводу…

Только теперь Сергей Васечкин понял, что пришел туда, куда и должен был прийти. Ничего не бывает случайного в этом мире.

– А думаю я вот что. Алиходжаев, или Алик Бешеный, как его называют, ничего просто так не делает и куда попало не приезжает. Он, в отличие от других наглых бандитов, далеко не трус и к деньгам относится просто. Есть они – хорошо, нет – тоже неплохо. Он презирает тех авторитетов, кто подался в коммерцию. Сам он даже крышеванием не занимался, считая, что это его унижает. Грабежи, рэкет, похищение людей с целью выкупа – это по его части. Он просто мог взять хозяина или директора любого крупного предприятия и назначить выкуп. Его люди связывались с «крышей» и выдвигали условия. Те, как правило, сразу соглашались. Им, разумеется, Алик Бешеный отстегивал. При этом он не считался беспредельщиком и вопросы на всех бандитских терках всегда решал в свою пользу. Его люди еще машины угоняли, потом звонили владельцам и предлагали найти за пять тысяч баксов, в залы игровых автоматов заходили запросто и забирали выручку, сообщали при этом о договоренности с хозяином и совали под нос дежурному администратору телефон с набранным номером владельца зала. Тот, как правило, подтверждал: с Алиходжаевым никто ссориться не хотел.

– Мне известно о его участии в наркотрафике, – подсказал Сошников.

– Постоянных каналов он не держит – подвернется возможность доставить, сделает и это. Реализацией его люди не занимаются. Даже для Алиходжаева это опасный бизнес. Могут и его, в случае чего, как поросенка. Если он сейчас оказался возле банка, то, значит, вскоре начнет действовать. Вероятно, по обычной схеме: похитит кого-нибудь из первых лиц или кого-нибудь из членов их семей.

– Но наше агентство не бандитская крыша: мы договариваться с ними не будем.

– Скорее всего, ему на нас плевать. Или же у него теперь иная схема. Может, он кого-то хочет внедрить в охрану, чтобы потом организовать налет. Или еще что-то. Чем наглее преступление, тем больше Алиходжаев нравится сам себе. У него никогда не было своей квартиры, снимает обычно самые простые в домах с самыми грязными лестницами, где обитают лишь алкаши и маргиналы; он никогда не покупал на свое имя машину или мобильный телефон…

Васечкин посмотрел на друга и начальника внимательно.

– Костя, поручи это дело мне.

– Считай, что оно твое. Оперативная группа в твоем полном распоряжении.

Они сидели и говорили о деле, в котором оба были неслучайными людьми. С каждой минутой разговора Сергей все больше убеждался в том, что пришел сюда надолго, словно всю жизнь искал именно это место работы. Здесь не будет запарки и спешки, а только холодный расчет и профессионализм. Главное, не будет нервных начальников, сытых и давно забывших, что такое настоящее дело.

– Ты сам ушел или тебя выставили? – спросил Сошников. – Если сам, то разрешение на ношение оружия сохранил, надеюсь.

– Да, но в конце года его придется продлевать.

– Не проблема. Я тебе и оружие выдам; только ты, как водится, представь справки от психиатра и от нарколога.

Открылась дверь, и в кабинет вошла жена Сошникова Катя, принесла кофе и бутерброды.

– Сережа, расскажешь как-нибудь, – попросила она, – как того маньяка взял, а то слухи всякие ходят.

– Да чего рассказывать: взял и взял.

Катя посмотрела на мужа, и тот показал глазами на дверь – потом, дескать.

– Все-таки, – попросил Константин, – мне расскажи, как это было.

Васечкин не стал отмахиваться и начал рассказывать:

– Случайно взял. То есть взял не случайно. А вот обнаружил – да, случайно. Ведь все наши фотороботы, как выяснилось, не совпадали с оригиналом. Да и распечатываются они сам знаешь как – ничего разобрать нельзя. Что бы там ни писали в ориентировках: молодой, мол, славянской внешности. А на распечатках старые негры получаются.

А тогда я вижу: идет мужик лет тридцати с девочкой лет семи. Отец с дочкой, думаю, а потом приглядываюсь, чую, что-то не так. Во-первых, отец дочку за руку бы держал, вдоль проезжей части идут как-никак. Потом мужчина частенько в процессе движения наклоняется к ней, будто шепчет. А зачем шептать, на улице можно громко разговаривать и головой не крутить, глядя по сторонам… Тем более когда с собственной дочкой. Но оглядывается тот мужик постоянно, словно опасается чего. Пристроился я за ними. Прислушиваюсь. Что мужик говорит, не слышу, а девочка интересуется, когда же, наконец, зоопарк будет, где медвежата родились? А зоопарк далеко, к тому же идут они совсем в другом направлении. И по ходу их движения как раз огроменный пустырь имеется, заросший густым кустарником. Рядом трасса и железная дорога, все вокруг шумит и грохочет. Там уж кричи не кричи – не слышно будет. Подошел я к мужику, удостоверение показал и попросил предъявить документы. Он сразу в карман не полез, а вижу, что растерялся, испугался даже, но на секунду, не более. А потом достал служебный пропуск для прохода в театр оперы и балета. Говорит: «Простите, но у меня только такой документ: я состою в труппе всемирно известного театра, а сейчас вернулись с гастролей, и я с ребенком решил погулять…»

– Да-да, я помню, – усмехнулся Сошников, – маньяк Лисочкин работал в театре сантехником.

– Тогда я девочку спрашиваю: «А тебя как зовут, красавица?»

Она подробно так: мол, меня зовут Марина Александрова, я учусь в первом «Б» классе школы номер пятьсот восемьдесят какой-то…

Девочка подробно так излагает, я за мужиком наблюдаю искоса, а нутром чую: он – тот гад, которого мы два года ищем, носом землю роем… Так заныло внутри… Ну, ты представляешь, как это бывает. Тогда девочку спрашиваю: «А как дядю зовут?»

– Дядя Владик, – отвечает она, – он работает в зоопарке. Сейчас мы идем смотреть новорожденных медвежат.

Тут он и рванул через дорогу, в его документе-то ясно написано: «Лисочкин Федор Альбертович». Я сказал девочке стоять и никуда не уходить. И за ним. Но он так бегал хорошо, ведь не курил и не пил, сволочь. Чувствую, что упускаю. Он в какой-то двор, я следом. Вбегаю и вижу двор проходной. Бабки стоят, разговаривают и со страхом на меня смотрят. Видимо, он успел сказать им, что за ним бандиты гонятся. Народ-то у нас добрый. Я задыхаюсь от бега, спрашиваю: «Где тот, что забежал?» Одна хотела через двор показать, но другая ткнула пальцем на самый дальний подъезд дома: «Там он!» А я в ближайший направился. Пока шел к подъезду, ребятам по мобиле позвонил. В подъезд вхожу и вижу вход в подвал. Но сначала пробежал на второй этаж и тихонечко спустился. Открываю – темно внутри, только со ступенек сошел – тут он меня обрезком водопроводной трубы как шмякнет! В плечо попал. Сильно заехал – он-то гадом неслабым оказался. Короче, скрутил я его. А вскоре и машины наши понаехали.

– Помню, как его показали по ящику, – рассмеялся Сошников, – лицо распухшее, синее, глаз не видно.

– Так его только через две недели журналистам показали. Хотя я бил в основном в причинное место. По его роже раза два и приложился всего. Может, три.

– Твой приятель Берманов интервью давал, я помню: «В результате оперативно-следственных мероприятий, разработанных специальным штабом по поимке особо опасного преступника, был задержан…»

– Так он этот штаб придумал и сам же возглавлял. Получил благодарность министра и в Москву ездил, где ему в Кремле орден вручили «За заслуги перед Отечеством».

– А тебе чего?

– А мне медаль в управлении дали и выговор сняли. Только это все мелочи. Для меня другая награда важнее. Сижу я в кабинете, а с проходной дежурный звонит. «Тебя, – говорит, – какие-то женщины спрашивают». Спустился я. В вестибюле никого вроде. Выхожу на улицу, вижу двух женщин – молодую и старую. А снег мокрый с дождем, ветрила такой задувает, слякоть на асфальте. Подхожу и представляюсь. Тут они обе бухнулись передо мной на колени, голосят не понять что, колени мои обнимают. «Встаньте!» – говорю. Они ни в какую! «Мы – бабушка и мама Мариночки Александровой. Если бы не вы…» Ну и так далее. Всучили мне какой-то пакет. В пакете открытка поздравительная к Новому году, девочкой подписанная, бутылка шампанского и пироги с черникой. Бабушка мне сказала, что они с внучкой специально для меня пекли. Хорошие пироги были, мы с ребятами их к вечеру все умяли…

Поговорив еще немного, решили на сегодня закончить. Васечкин пообещал со следующего дня приступить к работе, но ключи от машины ему выдали тут же. Сошников сам проводил его до автомобиля и даже посидел с другом в салоне, когда Сергей прогревал двигатель.

И, словно подытоживая сегодняшнюю встречу, Константин сказал:

– Ну, теперь ты все о нас знаешь. Работаем, как можем. На жизнь не жалуемся. Хотя если бы попалось крупное дело, можно было бы выйти на другой, более высокий уровень.

– Какое дело? – не понял Васечкин.

– Да любое громкое. Взять хотя бы убийство этого Флярковского. Я, кстати, его брата немного знаю: тот, когда в Питере филиал их концерна открывал, к нам обратился для прикрытия. Но мы недолго сотрудничали: потом они собственную службу безопасности создали – денег ведь у них немерено.

Сергей покатался немного по городу. С каждой минутой машина нравилась ему все больше и больше. Новая работа, разумеется, тоже. Васечкин вспомнил свою ржавую «шестерку», ползающую еле-еле, и посочувствовал себе прежнему – тому, каким он был еще вчера, усталому и загнанному. Вспомнил довольного и лоснящегося Бергамота, Анжелику и ее сверкающий «Мерседес». «Ладно, ребята, – подумал он, – живите, как хотите, а у меня все прекрасно».

Сергей заехал в больницу, причем в больничный двор его пропустили, даже не проверив документы и не спросив пропуск на въезд. А на «шестерке» его бы точно тормознули, даже с ментовским удостоверением. Вот что значит престижный автомобиль!

Кристина вышла из дверей здания, Сергей посигналил, но Кристина, увидев дорогую машину, шарахнулась в сторону. Васечкин вышел и, открыв перед девушкой дверь «БМВ», объяснил:

– Сегодня на новую работу устроился. Вот тачку служебную выделили.

– И что теперь? – спросила Кристина.

– А теперь кататься! – радостно выдохнул Васечкин, точно так же, как это делал лысый молодой человек – персонаж всем надоевшей телевизионной рекламы.

20

Илья Евсеевич смотрел сквозь тонкие шторки на пролетающие за темными окнами машины дома, и яркий летний день казался ему серым осенним вечером. И настроение было соответствующее. Десяти дней не прошло, как похоронили брата. На душе тягостно и тревожно. Тогда они с матерью возвращались с кладбища, и Дина Александровна, не проронившая ни слезинки у гроба старшего сына, вздохнула и произнесла с глубокой печалью и тревогой:

– Господи, ну как жить теперь? Что теперь будет с нами?

И тогда Илья вздрогнул, потому что вспомнил: такое уже было однажды, мать говорила то же самое и с той же интонацией когда-то давным-давно, и тот день стерся в памяти, а теперь вдруг всплыл неожиданно и так отчетливо, что Илья испугался – к чему бы это.

В тот далекий день они сидели втроем у телевизора: Дина Александровна, старший брат и он, Илюша, которому тогда и двенадцати не исполнилось. Брат, окончивший институт, был совсем взрослым – он жил отдельно с какой-то забытой теперь женщиной, но в тот день заскочил в родительскую квартиру, чтобы посмотреть трансляцию похорон. Хоронили Брежнева. Вся страна смотрела с содроганием. Ожидали страшных перемен. На Красной площади гремела траурная музыка, медленно катил орудийный лафет с гробом, вышагивали ряды офицеров, каждый из которых нес бархатную подушечку с каким-нибудь орденом покойного. Дина Александровна вздохнула так глубоко, что у нее выступили слезы, и прошептала:

– Господи, ну как жить дальше? Что теперь будет с нами?

Илья тоже хотел заплакать: ему тоже стало страшно.

А Борис произнес спокойно и даже с некоторым удовлетворением:

– Хуже не будет! По крайней мере, мне лично. Бэла поговорила с отцом, и тот обещал взять меня на работу в свое министерство.

Бэлой звали ту женщину. Ей тогда было под тридцать, она оказалась на пять лет старше Бориса, уже побывала замужем и неудачно, несмотря на высокопоставленного папу. Отец ее трудился в Министерстве здравоохранения. Министром он не был, но возглавлял Управление фармакологии и медицинской техники. А Борис по специальности был как раз фармацевтом. И дипломную работу писал под руководством Бэлы, которая была доцентом на кафедре.

Брежнева хоронили долго, но потом еще три дня не показывали мультиков по телевизору, чтобы дети запомнили эти дни на всю жизнь. А Илья забыл, вспомнил только сейчас. Хотя, как говорится, кто такой Брежнев и кто – старший брат? Две большие разницы. Борис многого добился в жизни. В министерстве высоко поднялся, завел нужные связи, а главное, успел поучаствовать в приватизации некоторых предприятий, которые подчинялись когда-то министерству и курировались Флярковским. Может, это и спасло их от развала. Другие предприятия рухнули в небытие, а если и дышат еще, то кое-как.

С Бэлой Борис прожил недолго – менее двух лет. Узаконить свои отношения с ней брат или не успел, или не хотел, а может, выжидал. Отца Бэлы отправили на заслуженную пенсию союзного значения, но Борис к тому времени успел уже стать в своем управлении незаменимым человеком, так что – прощай, Бэла. Потом, когда Илья учился в том же самом институте, Бэла Викторовна стала уже профессором и заведовала кафедрой. Илья сдавал ей какой-то экзамен. Предмет он знал плохо, нес какую-то чушь, а высокая и достаточно стройная женщина подошла к окну и высматривала что-то за окном. Потом повернулась, подошла к столу и расписалась в зачетке. Илья увидел оценку «отлично», и челюсть у него отвисла от нежданной радости.

– Как там брат? – спросила Бэла.

Илья пожал плечами и ответил:

– Работает.

И, чтобы оправдать оценку, соврал:

– Он один, у него ни семьи, ни детей.

Борис к тому времени был женат уже во второй раз. Старший брат женился быстро и легко разводился, почти сразу находя замену. Только с Еленой произошло иначе. За ней ухаживал долго и после развода долго не мог жениться. Или не хотел. Теперь вот нашел в Киеве Илону Марущак – самую популярную на Украине модель. Прожили вместе чуть больше года и не особо счастливо, зато умерли в один день. Илона погибла сразу при взрыве, а Борис через четыре часа на берегу в медицинском вертолете. Илона никогда не нравилась Илье, брату, вероятно, тоже; он женился потому, что она была красива и популярна. И лежать им теперь рядом до Страшного суда, если, конечно, брат и там с кем-нибудь не договорится, в чем Илья нисколько не сомневался.

Трубы Илья Евсеевич ненавидел с детства и потому сказал, чтобы на кладбище играл какой-нибудь скрипичный ансамбль. Ляпнул просто так, а потом два часа слушал скрипки и виолончели. Музыкантов вытащили из какого-то театра, отнюдь не затрапезного; они были во всем черном, и лица их казались напряженно траурными, хотя наверняка им трудно было сдерживать счастливые улыбки в ожидании близкого сумасшедшего гонорара.

Народу на кладбище было много, и речей говорили много. На похороны прибыли и украинские родственники: родители погибшей Илоны и ее младшая сестра. После кладбища их тоже посадили в лимузин и привезли на поминки в Барвиху, где в доме собрались только самые близкие.

Отец Илоны поглощал напитки и закуски в бешеном количестве, но все равно не мог дождаться окончания мероприятия.

Он подошел к Илье и шепнул ему на ухо:

– Где мы можем поговорыть?

У отца Илоны был сильный украинский акцент. Илья повел его в кабинет брата, но когда заметил, что следом идет убитая горем мать невестки и младшая сестра, свернул в бильярдную. Он предполагал, о чем пойдет речь.

– Но шо, Илюха, – сказал покровительственно гражданин Незалежной, – як мы будэм гроши делыть?

– Какие гроши? – не понял Илья.

– Ну, деньги, – уточнил тесть покойного брата, – ведь после твоего Бориса и нашей дони осталися гроши у виде наслэдства. Давай решать честно, по-людски: усе пополам. Половину тебе, половину нам.

– Половину чего? – не понял Илья.

– Так я же говору тобе, шо наследство пополам делыть надо…

– То, что принадлежало вашей дочери, я готов отдать без всяких возражений и без дележа, а почему я должен отдавать то, что принадлежало моему брату?

Тесть Бориса побагровел, но сдержался.

– У них була семья? – спросил он.

И, увидев кивок Ильи, продолжил:

– Значит, усе у них пополам было?

– Не знаю, – пожал плечами Илья, – надо брачный контракт их смотреть.

– Шо ты мне про эти контракты крутишь? – не выдержал тесть. – Ты скажи по-людски, як должно: пополам или як?

– Сейчас я позвоню юристу, – спокойно сказал Илья, – тому, кто составлял для Бориса и Илоны брачный контракт.

Он набрал номер адвоката Бориса и поговорил с ним, что оказалось нелегко, так как рядом ходил не очень трезвый и очень грузный мужчина, повторяющий как заведенный: «Якой такой урист? Шо ишо за контракты? Шо тута мене усе крутят? По-людски нельзя разе решить?»

– Объясняю, – сказал Илья, закончив разговор с адвокатом. – Брачный контракт содержит много пунктов, касающихся собственности супругов. Скажу главное: каждый владеет тем, чем владел до вступления в брак. В случае смерти одного из супругов другой вправе распоряжаться личными вещами умершего, что же касается денежных средств, ценных бумаг или иных материальных объектов собственности, то права на них определяются завещанием покойного.

– Ну! – поторопил Илью нетерпеливый отец покойной.

– Поскольку смерть вашей дочери наступила на четыре часа раньше смерти Бориса Евсеевича Флярковского, то именно мой брат является наследником Илоны, не нарушая тем самым права третьих лиц, претензии которых будут являться незаконными, – объяснил Илья.

И добавил:

– Вот вам и ну!

– Это шо? – не понял тесть Бориса.

– Это означает, что все личные вещи Илоны после ее смерти перешли в собственность моего брата, а после его смерти – его наследникам.

– К тобе, шо ли? – догадался отец Илоны.

– Ко мне и к моей матери, вероятно, – объяснил Илья, – так как других родственников у Бориса нет.

– Во как! – вскрикнула теща. – А як же мы?

А младшая дочь посмотрела на Илью с ненавистью.

– Ой, – тихо завыл тесть, – опять эти жидовские штучки-дрючки! Во, москали проклятущие! Мало им, шо усю Украйну поразграбляли, усе в Россию свою повывозыли, так они и наше ридное усе захапать хочут.

– Донечку мою сгубыли-и! – завопила теща. – Убыли мою красотулечку ироды москальские! Кровыночку ридную!

Младшая сестра пискляво завыла тоже:

– И-и-и-и…

– Усю Украйну повывозыли, – сокрушался тесть.

– Что вывезли? – не понял Илья

– Усе! – прекратив вой, хором крикнула семья Марущак.

– Усю промышленность, усе сельское хозяйство, усе наше народное достояние, – объяснил тесть.

– Что же вы отдавали-то? – еле сдерживая смех, спросил Илья.

– А кто же нас спрашивал? – всхлипнула теща. – Мы и не знали тогда ничево: вины по ночам процували.

– Москали тайно по ночам творыли свое черное дело, – объяснил тесть, – и теперь мы живем усе в дерьме.

– Я знаю другое: когда Кравчук объявил о независимости Украины, то сказал, что все, что находится на территории Украины, является собственностью украинского народа. И тут же патриоты вашего государства стали захватывать все, что попадалось им на глаза. Даже проезжающие по территории иностранные фуры с грузом задерживались и угонялись куда-то вместе с содержимым. Никто не хотел работать, все занимались приватизацией на улицах и дорогах. А если не работаешь, то и жить будешь плохо. Сейчас вы приехали сюда, чтобы, насколько я понимаю, разделить по-людски акции концерна «Фармаком».

– Ну, – сказали Марущак.

– То есть забрать половинную долю предприятия, к основанию и производственной деятельности которого ваша дочь не имела никакого отношения. Это по-людски?

– Як чистно будэт, – кивнул Марущак.

– Видимо, честность на Украине и в России понимают по-разному. Я уж не говорю про транзитные нефть и газ, воруемые из труб, проходящих по вашей территории. Но это так – к слову. Концерн «Фармаком» поставляет свою продукцию и на Украину, обеспечивая пятнадцать процентов потребности внутреннего рынка вашей страны. Мы имеем дело и с частными, и с государственными предприятиями. Почти все оплачивают поставки с длительными задержками или не хотят рассчитываться вовсе. И почти каждый раз приходится слышать: «Вы все у нас вывезли, а теперь денег ждете?» Государственные органы каждый раз в качестве оплаты намереваются всучить акции украинских государственных предприятий, которых давно уже нет или которые давно принадлежат не государству, а частным предпринимателям.

– Ну и шо? – спросил тесть. – Мы-то здесь при чем?

– Именно что ни при чем, – согласился Илья. – Личные вещи Илоны можете забрать. Не хотите – не надо. Захотите судиться, потеряете еще больше. Но я скажу, что одних бриллиантов, подаренных ей Борисом, там тысяч на двести евро. Шубы и прочее. Хотите – берите, нет – вас сейчас же отвезут на вокзал.

Марущаки забрали все, что можно было загрузить в чемоданы, свои и те, что остались после дочери в ее двух комнатах. Сняли даже шторы с окон супружеской спальни и завернули в них постельное белье. Илья хотел сказать, что следовало бы наоборот: цена штор неизмеримо выше простыней, но промолчал. Мародерство продолжалось.

Когда тесть с тещей выносили тюки, в которых сквозь тряпье что-то постукивало и звякало, к Илье Евсеевичу подошла младшая сестра Илоны.

– Илья, – промяукала она, – позволите так по-родственному называть вас? Я хотела поговорить. Дело в том, что у меня большие задатки модели. Можно сказать, талант. Даже Илона это заметила. Дело в том, что мне предсказано большое будущее. Цыганка нагадала. Еще она сказала, что это скоро сбудется и я встречу одного человека.

Девочка, имя которой Илья не мог вспомнить, зазывно заглядывала ему в глаза; взгляд ее был похотливым и наглым.

– А почему вы мне это говорите? – спросил Илья Евсеевич.

– Этот человек – вы. Я сразу поняла. Как вас увидела, так с первого взгляда догадалась. И вот я решила: я остаюсь в этом доме, а вы помогаете мне сделать карьеру. У меня, как я сказала, талант, даже Илона немного завидовала, потому что я могла ее превзойти во всем. Она начала работать на подиуме, когда ей было пятнадцать. Мне тоже скоро исполнится пятнадцать, и я внутренне готова к славе.

– Твоя сестра в пятнадцать спала со всеми подряд, баловалась травкой, договаривалась с бандитами, чтобы те калечили ее соперниц. К двадцати трем уже не могла жить без кокаина. Ты такой жизни хочешь?

Глупая девочка улыбнулась и поспешила успокоить Илью:

– Мне не надо ни с кем договариваться – у меня не будет соперниц. Травку я пробовала – мне не понравилась. Кокаин – это для идиоток, а что касается мужчин, то обещаю, что не буду вам, Илья, изменять.

Илья Евсеевич выглянул в окно, где возле набитого чемоданами и тюками микроавтобуса страдали от нетерпения родители этой дуры.

– Возвращайся домой, – сказал он, – я уже содержу парочку моделей. Кроме того, раскручиваю вокальную группу. Там три девочки. А ты, если встретишь ту цыганку, плюнь ей в рожу.

Девчонка побежала вниз. К Илье Евсеевичу подошел начальник службы безопасности питерского филиала концерна «Фармаком» Менжинский.

– Как вы их только терпели столько времени? – удивился он.

– Надеюсь, что больше не увижу. Скажи этим идиотам, что микроавтобус я им дарю. Выпиши им генеральную доверенность на машину, и пусть катятся ко всем своим украинским чертям!

21

Илья Евсеевич смотрел сквозь шторки на окнах лимузина, когда его мать вздохнула:

– Господи, ну как жить дальше! Что теперь будет с нами?

Илья хотел ответить так же, как и его брат четверть века назад: «Хуже не будет. По крайней мере, мне».

Но промолчал.

Сейчас они ехали к нотариусу на вскрытие завещания старшего Флярковского. Волноваться не было причин: текст Илье известен – все, чем владел Борис, доставалось ему с обязательством выплачивать матери до конца ее жизни по пять тысяч евро в месяц. Хотя Дина Александровна, никуда не выезжающая из дома, вряд ли могла потратить и десятую часть этой суммы. В завещании была упомянута и Илона – ей определялось совсем мизерное содержание. Жена Бориса в свое время тоже была ознакомлена с текстом и взбесилась.

Она попыталась устроить сцену, но Борис вполне резонно заявил ей, что только так он может быть уверен в том, что жена не желает ему смерти. Илона хоть и дурой была, но сообразила: ссориться нет смысла. Но теперь ее нет, и можно не вспоминать о каких-то долях и возможных судебных исках по оспариванию завещания. У Бориса было шестьдесят девять процентов акций ОАО «Фармаком», фактически он – единоличный владелец концерна. Семь процентов у Ильи. Остальные у миноритарных акционеров, которых почти полсотни. Но семь процентов акций концерна – единственное достояние Ильи Флярковского, а вот у старшего брата еще пивной завод, начинающий приносить очень даже неплохую прибыль, завод безалкогольных напитков, строительная фирма и сорок гектаров земли под Москвой, где олигарх собирался начать строительство жилых домов. Кроме того, у Бориса были пакеты акций и других прибыльных предприятий: «Газпрома», «Роснефти», «Связьинвеста»… Вполне возможно, Илья не обо всех даже знает. А про автомобили, дома и квартиры можно не вспоминать, так же как и о едва не затонувшей яхте, стоящей теперь в ожидании ремонта. Сколько на личных счетах Бориса, младший брат не знал наверняка, но мог догадываться – вероятно, около ста миллионов евро. Впрочем, скоро все станет известно.

Все изменится. То, что брат вел свои дела в Москве, а его отправил создавать филиал в Петербурге, Илья воспринимал как унижение, хотя в Питере он имел больше самостоятельности, чем было бы в Москве. И все же Петербург для него чужой город.

«Бентли» остановился возле здания, где располагалась нотариальная контора. Охранники из сопровождающих машин подошли, помогли выбраться из лимузина Дине Александровне и, прикрывая ее своими спинами от взглядов прохожих, подвели к распахнутой двери. Следом в помещение вошли Илья и Леня Менжинский – начальник его службы безопасности. Леонид, отставной полковник ФСБ, теперь наверняка рассчитывает пойти на повышение и перебраться вместе со своим боссом в столицу.

В помещении нотариальной конторы было пусто, нотариус отпустил на сегодня весь свой технический персонал, чтобы информация по завещанию, не дай бог, не достигла посторонних ушей. Он предложил свой локоть Дине Александровне, медленным шагом сопроводил мать покойного олигарха в свой кабинет и помог ей расположиться в мягком кожаном кресле. Рядом с Диной Александровной в точно такое же новенькое кресло опустился Илья. Нотариус для проформы принял их паспорта, но даже не стал заглядывать в них, сказал только, что все знают, с какой целью здесь собрались, а потому попросил разрешения ознакомить присутствующих с завещанием покойного Бориса Евсеевича Флярковского.

Что бы он сделал, если бы кто-то возразил? Илья уже начал раздражаться: зачем тянуть, если все и так ясно. Но нотариус вскрыл конверт, в котором оказалось несколько листов с текстом, и начал читать. Первое, что удивило Илью, – дата составления документа. Борис подписал его почти месяц назад, вероятно, перед отъездом в Испанию. Нотариус произнес дату вслух и быстро взглянул на сидящих перед ним людей, как видно, понимал, что об этом варианте ни мать, ни младший брат ничего не знают. Сначала шла преамбула, а потом – перечисление наследуемого имущества. Борис, судя по всему, хотел быть точным в деталях, опасаясь активной деятельности Илоны. А потому составил подробный список акций, ценных бумаг, движимого имущества. Старший брат указал в завещании и квартиру в Питере, на Шпалерной улице, в которой сейчас проживал Илья, и загородный коттедж в Комарове. Потом Борис указал счета в четырнадцати банках – российских и зарубежных.

– Счета в банках России: «ВТБ», «Сбербанк», «Уралсиб», – перечислял нотариус, – в банках Великобритании: «Барклайсбанк», Испании: «Сатандер», «Бильбаобанк», «Каха ди Валенсия»… Германии: «Дрезденер банк» и «Дойче Хандельс банк», США: «Сити банк», «Чейз Манхэттен банк», «Нью-Йорк Сити банк»… а также «Королевский банк Канады»… Во Франции «Кредит Лионелль»…

Илья нетерпеливо дернул ногой, и крючкотвор заметил это.

– Здесь есть и банковские выписки по состоянию на первое июля. Если хотите, можете ознакомиться с суммами, хранящимися на счетах.

Илья молча протянул руку и взял листки, пробежался по ним глазами и с трудом сдержал улыбку: общая сумма средств, лежащих на личных счетах покойного брата, превышала триста миллионов долларов.

– …Единоличным наследником всего своего движимого и недвижимого имущества, денежных средств, хранящихся на банковских счетах, акций и иных ценных бумаг объявляю…

Нотариус сделал паузу, а Илья напрягся. Он знал, чье имя сейчас будет произнесено, и все равно под ложечкой тревожно заныло.

– …объявляю моего единственного ребенка, сына от моего брака с гражданкой Игнатьевой Еленой Вячеславовной…

Это показалось бредом. Илья подумал вдруг, что это наверняка какой-то телевизионный розыгрыш. Сейчас, прямо сейчас выскочат из-под стола люди и заорут:

«Вас снимает скрытая камера!!!»

– …Игнатьева Олега Борисовича.

Илья Евсеевич почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он хотел расхохотаться, но не смог – судорога свела челюсти. Вдруг он понял так отчетливо, так явственно и с такой ненавистью к старшему брату, что это не розыгрыш! Все кончено – в одну секунду он стал нищим. Борис предал, унизил, за что-то отомстил ему. Но за что?

Он хотел что-то спросить, но не мог, хотел подняться, но не чувствовал ног. Похолодела спина. Ужас пробежал по позвоночнику.

Откуда-то из запредельного небытия долетел недоуменный голос матери:

– Это он Лениному сыну оставил, что ли? А нам? Почитайте дальше: там должно быть указано.

– Больше там нет ничего, – ответил нотариус. – Борис Евсеевич, как мне кажется, все подробно изложил.

– Чушь какая! – произнес Илья.

А получилось «шушь», потому что в горле пересохло.

Он попытался проглотить слюну, но ничего не получалось.

– Там не все указано, – наконец выдавил он, – ведь есть еще автомобили и…

– Все движимое и недвижимое, – напомнил нотариус и пожал плечами. – Все ясно и так. Но вы можете опротестовать завещание и заявить свои права на все наследство или на его часть.

Тут снова очнулась Дина Александровна:

– А я прослушала: дом в Барвихе он кому отписал?

Илья поднялся из кресла и подал руку матери:

– Дом в Барвихе тоже Ленке, а мы с тобой с сегодняшнего дня будем жить на улице.

– На какой улице? – переспросила Дина Александровна.

Похоже было, что и у нее снесло крышу.

Они вышли из кабинета, навстречу им шагнул Менжинский, который, заглянув в лицо босса, догадался – что-то не так.

– И все равно я ничего не поняла, – недоуменно посмотрела на Илью мать. – Что случилось?

Но поскольку сын молчал, она обратилась к Менжинскому:

– Ленечка, может, вы мне объясните: почему Боря все оставил посторонним людям?

Всю дорогу, возвращаясь в Барвиху, ехали молча. Дина Александровна задремала, Илья хотел проснуться, чтобы избавиться от кошмара, а Менжинский не решался заговорить первым. Незадолго перед тем, как въехать в резиденцию, Дина Александровна открыла глаза и объявила всем, о чем, видимо, размышляла только что:

– Я поняла, почему он так сделал. Потому что Борис знал, что я тебя люблю больше. Вот он и отомстил. А я тебя люблю больше потому, что ты – мой младшенький. И от любимого мужчины.

Отцы у Бориса и Ильи были разные. Евсей Давыдович Флярковский – родной отец Ильи – усыновил Бориса, дав ему свою фамилию и отчество. А отец Бориса был арестован по подозрению в спекуляции черной икрой в особо крупных размерах, но до суда не дожил – ночью поскользнулся на полу в камере следственного изолятора и ударился виском о шконку. Следствие закрыли, и суда не было: своих подельников отец Бориса не сдал.

Когда вошли в дом, Илья бросил Менжинскому:

– Жди меня в кабинете!

Какое-то время он провел с матерью, уложил ее в постель и накапал в рюмочку двадцать капель валерьянки.

Дина Александровна выпила лекарство залпом и поморщилась.

– Какая Ленка на самом деле оказалась! А ведь тихоней притворялась!

Понятно было, что Елена здесь ни при чем, и все равно Илья почувствовал резь в груди, словно кто-то невидимый и жестокий подкрался внезапно и полоснул по сердцу острым кривым кинжалом.

– Ну, ты понял, – произнес Илья Евсеевич, стремительно войдя в бывший кабинет брата, а теперь непонятно чей, – понял, да? Ничего Борис нам не оставил. Ни копеечки – ни матери, ни мне!

– Кто же наследник? – спросил Менжинский.

– Бывшая жена Елена… То есть нет: официальный наследник – сын Бориса от брака с Еленой, Олег: ему сейчас лет пять или шесть.

– Поскольку мальчик несовершеннолетний, то управлять всем будет бывшая жена, – подсказал Менжинский.

– Как ты это себе представляешь? – взорвался Илья Евсеевич. – Чтобы девчонка со вшивым педагогическим образованием руководила концерном, чьи активы превышают два миллиарда баксов?!

Он сказал «девчонка» и вспомнил, что Лена почти ровесница ему – младше на несколько лет. Потом вспомнились триста миллионов на счетах Бориса, и стало совсем тошно.

– Если бывшая жена – не дура, а зная немного Бориса Евсеевича, смею предположить, что дуре он не оставил бы все свое состояние, то, следовательно, она понимает, что ей не справиться со всей этой махиной…

– К тому же это чужое, а не ее, – подхватил Илья Евсеевич, понимая, к чему клонит начальник его безопасности, – вероятно, мне следует предложить ей отступного. Такую сумму, чтобы она задохнулась от счастья. Сказать, что у концерна сейчас сложные времена, долги, необходимость перевооружения производства, забастовки работников, проблемы с налогами, наезды бандитов, происки конкурентов и прочая муть. И за все отвечать будет номинальный владелец. Если хочет взвалить на себя гору неразрешимых проблем, то пожалуйста. А так она получает пару миллионов долларов…

Илья посмотрел на Менжинского, который прищурился недоверчиво.

– Хорошо, предложим пять миллионов. Будет ломаться, дадим десять, но ни копейки больше.

Таких денег у Ильи не было, и Менжинский об этом знал.

– В счет наследства отдадим квартиру в Питере и дом в Комарове, – продолжил Илья Евсеевич, – а пять миллионов я как-нибудь наскребу. Хотя будем начинать с малого. Она согласится и на пару.

Флярковский замолчал, выдохнул воздух – стало немного легче.

– Вот что, Леня…

Илья Евсеевич посмотрел на Менжинского.

– Сколько времени тебе потребуется на то, чтобы разыскать Елену?

– Через час буду знать, где она зарегистрирована. А реальное пребывание – к вечеру.

– Займись. Она, насколько я знаю от Бориса, перебралась в Петербург в свое время. Может, и сейчас там живет. Поищи и не тяни – встречайся и сделай так, чтобы она согласилась. Только много не сули.

22

Они возвращались с прогулки. Олег вел Алика за руку. Настя с дочкой шли рядом. Подойдя к подъезду, увидели стоящий у крыльца черный автомобиль с тонированными стеклами. Когда проходили мимо машины, Иванову показалось, что за ними внимательно наблюдают.

С Настей Олег встречался теперь ежедневно. Она работала на дому и брала Олежку к себе на целый день; из больницы Иванов заезжал к ней, они выходили на прогулку, после которой возвращались в Ленину квартиру и ужинали. Вернее, ужинал один Олег, а дети пили молоко или чай. Вот и сейчас Настя разогревала еду, а Иванов наблюдал и слушал, о чем переговариваются дети в комнате. До кухни доносился лишь голосок маленькой Леры, а что отвечал Алик, слышно не было, хотя смысл разговора был понятен.

– Я бы тоже собаку завела, – говорила Лера, – да мама не хочет, она их очень боится. А чего их бояться – собаки ведь только преступников кусают.

После небольшой паузы девочка сказала:

– А твой папа собак не боится. Эх, мне б такого папу!

Олег услышал, и ему стало приятно. Выходит, дети и о нем говорят. Хотя обычно, оставаясь наедине с ним, Олежек почти все время молчал и на все вопросы отвечал только кивком или тихими «да» или «нет».

Но с собакой и в самом деле надо что-то решать.

В этот момент в дверь позвонили.

Олег открыл и увидел перед собой крепкого мужчину лет пятидесяти в хорошем темном костюме. Виски у мужчины были седыми, а взгляд цепким.

– Я бы хотел поговорить с Еленой Вячеславовной, – сказал незнакомец.

Олег растерялся и ответил первое, что соскочило с языка:

– А ее нет.

Незнакомец не поверил и посмотрел за спину Иванова, в глубь квартиры, откуда доносились детские голоса и запахи ужина.

– Позвольте, я пройду.

Мужчина шагнул вперед, но на его пути встал Иванов.

– Нет, – твердо произнес Олег.

– Вы боитесь? – усмехнулся мужчина.

Усмехнулся нехорошо, будто заранее знал, что в квартире все равно окажется.

– Нет, – ответил Олег, – но в квартиру вас не пущу. Во-первых, я вас не знаю, а во-вторых, Елены нет – она умерла.

– Но я же вас только что видел с ней… – начал было человек, но осекся. – А мальчик? Олег жив? – встревоженно спросил он.

– Господь с вами!

Незнакомец достал из кармана визитку и протянул Олегу, который принял ее, но разглядывать не стал.

– Олег дома? – спросил мужчина.

Иванов кивнул, и вдруг ему показалось, что перед ним бывший Ленин муж.

– А вы кто ему? – спросил тот.

– Я – опекун, – ответил Иванов и добавил: – И отец.

– Давно Елена Вячеславовна умерла?

– Скоро месяц будет.

– Мои соболезнования, – произнес человек.

Не прощаясь, он повернулся и начал спускаться вниз по лестнице, хотя кабина лифта, на которой он поднялся, стояла на этаже.

Олег вернулся на кухню, и Настя спросила:

– Кто приходил?

Ему захотелось ответить: «Неприятности», но ответил просто, что ошиблись. Посмотрел на визитку, которую держал в руке:

«Санкт-Петербургский филиал концерна «Фармаком»

Менжинский

Леонид Иванович

Начальник отдела безопасности».

Название концерна было ему известно, да и фамилия показалась знакомой. Но думать об этом не стал, спрятал визитку в карман, а вскоре приступил к ужину. Потом уложили спать Олежку, после чего Настя с дочкой отправились домой, а Иванов пошел их провожать. Довел их до дверей квартиры, где Настя, прощаясь, чмокнула его в щеку.

Он возвращался к ребенку через детскую площадку, присел на скамеечку, достал сигарету, чтобы не дымить в доме, и затянулся. Настя во всем помогала ему. Если бы не она, Иванов просто не знал бы, что делать. Отдать ребенка в детский сад, а потом мчаться за ним после работы, готовить еду, играть – на все это его бы точно не хватило. И потом, вряд ли в детском саду Олежек чувствовал бы себя уютно. Иванов думал о Насте, прекрасно понимая, что кроме чувства благодарности у него к ней есть еще кое-что, в чем пока не хотелось признаваться. Он хотел подняться и идти домой. И тут к скамейке подошел человек одних лет с Ивановым, держащий в руках две бутылки пива.

Человек поздоровался запросто, так, как будто они были давно знакомы:

– Привет, сосед!

– Добрый вечер.

Человек опустился на скамью и предложил:

– Пива хочешь? А то я две купил, а мне столько не надо. Дома пить не хочу, а на воздухе в самый раз. Пока тепло, пока лето, почему бы не глотнуть? Бери у меня одну бутылку. Хорошее пиво, я тебе скажу! «Дюнбир» называется – у нас делают, а лучше всякого импортного.

– Спасибо, не хочу.

– Зря, – не обиделся мужчина, – а ведь мы соседи. Моя парадная рядом с твоей. Я часто вижу, как ты с ребенком гуляешь. Еще девушка с тобой такая симпатичная ходит. Тоже с ребенком. Подруга твоя?

Олег промолчал.

Тогда сосед протянул ему руку:

– Меня Анатолием зовут. Я на станции техобслуживания мастером работаю. Если нужно машину отремонтировать или еще чего – обращайся.

Иванов пожал протянутую ему руку и тоже представился, сказал, что он врач и к нему тоже можно обращаться в случае чего.

– Не, – сказал Анатолий, – лучше я здоровеньким помру, чем к врачам ходить.

На том разговор и закончился.

Утром, когда Иванов пришел в отделение, первым, кого он встретил, был Грецкий. Странно – Аркаше оставалось отдыхать еще несколько дней. А теперь он разгуливал по коридору в белом халате, явно дожидаясь Олега.

– Ты опоздал почти на десять минут, – строго и громко, чтобы слышали окружающие, произнес он.

Сам он никогда не приходил вовремя, но теперь, вероятно, что-то изменилось. Они шли по коридору к кабинету заведующего отделением, и Грецкий продолжал вещать:

– Если бы я знал, что ты так к работе относишься, никогда не предложил твою кандидатуру на замещение. А ты для скорости передвижения купил бы себе машину, что ли: деньги у тебя теперь есть…

Похоже было, что фраза о деньгах на машину была главной в этом обличительном монологе: Аркадий рассчитывал, что те, кто слышал это, быстро разнесут сплетню по всей больнице. Возможно, он уже и сам провел подготовительную работу в этом направлении. Оказавшись в своем кабинете, Грецкий перестал обличать и говорил уже вполне нормальным голосом. Однако, расставаясь, напомнил:

– Я подлостей не прощаю. Скоро ты поймешь это, Оби!

Иванов промолчал: бесполезно спорить и доказывать, и оправдываться нет смысла – Олег не считал себя виноватым. Вскоре он вернулся в свое отделение, зашел к Куликовой, та как-то странно на него посмотрела, но вопросов не задавала. День прошел как обычно, только в конце дня Иванова вызвали к главврачу.

Главный врач спросил Олега, как ему работается в больнице, не собирается ли он уходить в другое место.

– Пока меня никто в никакие другие места не посылал, – ответил Олег.

Он понял, что происходит, но ему стало все равно.

Главврач сказал, что хотел было провести служебную проверку по факту смерти больной. Ему сообщили, что, как только заведующий отделением ушел в отпуск, замещающий его врач Иванов решился на рискованную операцию. Не безвозмездно, разумеется. Но не стал ее проводить сам, а вызвал профессора Шумского, чтобы в случае неудачи прикрыться именем заслуженного человека.

– Против операции я действительно не возражал, – согласился Олег, – потому что мне было сказано, что это последняя надежда для больной.

И спросил:

– Письменное донесение вы, вероятно, получили вчера или позавчера от молоденькой медсестры из кардиологического?

Главный врач промолчал: видимо, так дело и обстояло.

– Не наказывайте глупую девочку, – попросил Олег, – она очень боится потерять работу.

– Я никого не собираюсь наказывать, – ответил главный врач. – Я проверил дату проведения операции и день, когда Грецкий ушел в отпуск. Понятно, что вы не смогли бы все так быстро организовать. Ответьте мне только на один вопрос, Олег Богумилович: правда ли, что вы, используя служебное положение заведующего отделением, составили завещание от имени умершей в свою пользу?

– Завещание составлял приглашенный нотариус. Я действительно являюсь наследником Елены Игнатьевой, потому что знаю ее больше двадцати лет и у нас с ней общий сын.

Олег достал из кармана паспорт, раскрыл его и показал главному врачу больницы вписанное в него имя ребенка.

– Идите, – сказал главный врач, отвернувшись.

– Куда? – не понял Олег.

– Домой к сыну! Только завтра не опаздывайте, пожалуйста.

«И об опоздании Аркаша доложил!» – удивился Олег.

Он направился к выходу, но главный врач произнес:

– Постойте!

Иванов остановился, а главврач сам подошел к нему:

– Я позвонил Владимиру Адамовичу, чтобы узнать обстоятельства, и он взял всю вину на себя. А по поводу вас профессор заявил, что вы отличный человек и только из таких людей получаются самые лучшие врачи. Что касается Грецкого…

Главврач сделал паузу, размышляя, как видно, стоит ли Иванову знать то, что он собирается сообщить, а потом продолжил:

– Грецкий уходит на преподавательскую работу в университет имени Павлова. Вернее, хотел уйти. Но сегодня я позвонил на кафедру и отозвал данную мною характеристику. В ответ мне сообщили, что и Владимир Адамович Шумский тоже категорически против того, чтобы Грецкий обучал студентов. Мне кажется, и у нас он не останется: сейчас много частных клиник, где платят гораздо больше, чем в нашей больнице. В связи с этим подумайте о том, чтобы возглавить кардиологическое отделение.

– У меня теперь сын, – напомнил Олег.

– У всех дети, – ответил главврач.

23

Илья Флярковский стоял у окна и смотрел на Таврический сад, на дворец князя Потемкина, на голубую колокольню Смольного собора и слушал, что за его спиной говорит Менжинский.

– …Информацию о смерти Игнатьевой проверили, – докладывал тот. – Могила на Южном кладбище – ее тоже мои люди посетили, сделали снимки. Если хотите, могу продемонстрировать.

Илья Евсеевич махнул рукой и спросил:

– Кто этот человек, что проживает сейчас в квартире Елены?

– Иванов Олег Богумилович, тридцати пяти лет, работает врачом. Мой человек подходил к нему на улице, предложил выпить пива. Иванов отказался.

– Значит, плохое пиво предлагали.

– Пиво «Дюнбир» нашего завода, то есть принадлежащего теперь вам, Илья Евсеевич. Утром Иванова до работы сопровождал другой сотрудник, который и навел о нем справки в больнице.

– Надеюсь, он не засветил наш интерес к этому Иванову?

– Обижаете, Илья Евсеевич. У меня опытные кадры подобраны.

– Теперь расскажи о ребенке.

– На вид ребенок здоровый. Гуляет часто. Весь день с ним проводит некая Настя – знакомая, а скорее всего, любовница Иванова. Вчера ночевать у Иванова она не оставалась.

– Мне плевать, с кем спит Иванов и эта… как ее… Вы за ребенком следите, чтобы ничего с ним не случилось.

– Рядом постоянно наши люди, Илья Евсеевич.

Флярковский отошел от окна. Солнце заливало светом всю комнату.

– Задерни шторы, – приказал Илья Менжинскому.

Тот поспешил исполнить приказание.

– Мне непонятно только одно: как мой племянник оказался у этого врача?

– Выясняем, – ответил Менжинский, – возможно, Игнатьева сожительствовала с ним, возможно, был факт усыновления.

Флярковский поморщился и повторил:

– Был факт!.. Леня, узнайте все точно и в самое ближайшее время. Если этот Иванов каким-то образом и усыновил ребенка, даже если Лена официально дала согласие на опекунство, что вряд ли, все это можно опротестовать в суде. У ребенка есть любящая бабушка, которая страдает в отсутствие единственного внука. И родной дядя, в конце концов, тоже. Любящий дядя, который готов сделать для мальчика все. И имеет для этого куда больше возможностей, чем посторонний человек с низким уровнем достатка. Действуйте быстрее, все разузнайте, а потом поговорите с этим нелюбителем нашего пива: намекните, что ребенка у него и так отберут, но если он откажется от опекунства сейчас, то получит деньги и хороший автомобиль. От «БМВ» ни один мужик не откажется, к тому же ребенок ему чужой.

– Значит, автомобиль и деньги предлагать. А сколько денег-то?

– Сколько мы Елене собирались отстегнуть за отказ от завещания? Пять миллионов? Так вот, предложите в десять раз меньше: для него это фантастическая сумма за отказ от хомута на шее. С пятьюстами тысячами долларов этот докторишка сможет делать все, что захочет. Может даже в Африку отправиться – лечить больных обезьян.

– Тем более мы вполне можем помочь ему в этом, – подхватил Менжинский.

Но Илья Евсеевич словно и не услышал его.

– А параллельно подайте иск в суд, – продолжил он. – Найдите свидетелей, которые покажут, что Иванов плохо обращается с ребенком, приводит домой женщин, ведет аморальный образ жизни… И вообще, отработайте все связи этого врача. Мне, что ли, вас учить?

24

У ворот больницы Олега поджидал Васечкин. Он схватил друга за руку и потащил к новенькому «БМВ», в котором уже сидела Кристина.

– Сейчас вмиг тебя до дому домчим! – пообещал Сергей.

– Ну у тебя и тачка! – восхитился Олег.

– Это служебная, – объяснила Кристина, – здесь даже камеры установлены. Можно не оборачиваться и в зеркала не глядеть: все на экране видно.

Кристина показала на монитор.

– А есть камера, которая впереди снимает. Можно включить запись и как кино смотреть потом, кто за нами ехал, кто перед нами.

– Машина Джеймса Бонда! – поразился Олег. – Ну, хоть посижу в ней. Мне за всю жизнь на такую не накопить. Да мне и не надо: мне бы попроще.

Они неслись по улицам города. Сергей легко обгонял попутные машины, ловко лавируя в потоке.

– Помнишь, я к тебе за больничным приезжал? Хотел в отпуск на недельку, хотя бы таким способом, а теперь ни рыбалка, ни грибы – ничего уже не манит.

– А как же твоя баня?

– Так мы с Кристиной уже смотались на дачу. Я отцу машину показал и Кристину с родителями познакомил. И с баней познакомил.

Услышав о бане, Кристина изобразила ужас на лице.

– Я там чуть не умерла: Сергей меня веником так отхлестал!

– Зато три кило минус, – напомнил Васечкин.

Они въехали во двор и остановились у подъезда.

– Как-то упустил, – сказал Сергей Олегу, обернувшись назад, – но мне кажется или нет: та машина, что во двор сейчас вкатила, за нами от самой больницы шла?

Иванов пожал плечами.

– Ничего – я потом запись прокручу.

Кристина увидела Настю с детьми на площадке и поспешила к ним.

Оставив друзей и детей во дворе, Олег поднялся в квартиру переодеться. Он спешил поиграть с Олежкой, а когда направился к выходу, раздался звонок в дверь. Думая, что это за ним заскочил Васечкин, открыл дверь и увидел человека, приходившего два дня назад – того самого, оставившего визитку с названием известного фармацевтического концерна. Фамилию визитера Иванов, разумеется, не запомнил, да он и не думал, что увидит его снова.

– Сегодня позволите мне войти? – спросил человек. – У меня к вам серьезный разговор, а в квартире все равно никого: дети, как видел, под надежным присмотром Насти.

– Проходите, конечно, – растерялся Олег и пропустил его в квартиру. – А откуда…

– Откуда я знаю Настю? – переспросил человек. – Уверяю вас, я незнаком с ней, хотя вижу, насколько она прекрасный человек. А главное, гармоничный: хороша и душевно, и внешне. Меня просто интересует, как живет Олег Игнатьев и кто его окружает.

– Простите, но почему…

– Меня Леонидом Ивановичем зовут, – напомнил визитер. – Олег интересует меня потому, что он сирота, а между тем у него есть родная бабушка, которая его любит и скучает по нему. Еще есть дядя, у которого нет своих детей, и он бы хотел заботиться о племяннике.

– Я о них никогда не слышал.

– Неудивительно, – улыбнулся Менжинский. – Вы ведь совсем недавно впервые увидели ребенка?

– Да, – согласился Иванов, – но я его отец.

– Формально, – уточнил Леонид Иванович. – И эта формальность может быть легко устранена, как только органы опеки узнают правду.

– Какую? – растерялся Олег.

Человек, пришедший к нему во второй раз, застал его врасплох. Этот Леонид Иванович так вел беседу, что Иванов не знал, как возразить, но ведь возражения и не требовалось: Олег и сам желает понять, что хочет посланец известного концерна. Леонид Иванович прошел на кухню и уселся на стул. Олег вошел следом и опустился на другой.

– Вас интересует правда? – переспросил Менжинский. – Так вот: правда в том, уважаемый господин Иванов, что пять с половиной лет назад в результате недоразумения Елена Вячеславовна ушла из дома человека, который любил ее больше жизни. У Бориса Евсеевича был действительно тяжелый характер, он не прощал предательств и измен.

– Но Елена не изменяла ему!

– Он это понял. К сожалению, не сразу, а потом он устыдился признаться в своей неправоте. Но смею вас уверить, что до самого последнего дня жизни он продолжал любить ее и своего сына.

– Он умер?

Менжинский удивленно вскинул брови, причем сделал это так непроизвольно, словно его только что спросили о чем-то, известном всему миру. И тут Олег понял все: олигарх Флярковский, о гибели которого до сих пор трубили на каждом углу, и муж Елены Игнатьевой – одно и то же лицо. Странно, что он только сейчас догадался, ведь Флярковский – не такая уж распространенная фамилия: не Иванов, это точно. Мог бы и пораньше сообразить.

А визитер продолжал:

– Это горе перечеркнуло все. Теперь Дина Александровна целыми днями призывает внука, а Илья, младший брат Бориса Евсеевича, только и думает, как вернуть мальчика в семью.

– Но у мальчика уже есть семья!

– Уважаемый Олег Богумилович, вполне вероятно, что вы за месяц успели полюбить ребенка, да и Олег к вам привязался, но почему вы считаете, что ему будет хуже с родными людьми? И потом, его у вас не отбирают навсегда: вы сможете навещать его так часто, как захотите… можете постоянно приезжать…

Менжинский посмотрел на Олега, и тот попытался возразить:

– Но…

Иванову не дали договорить.

– Понятно, что вы изрядно потратились, но все расходы будут компенсированы и даже больше. Назовите любую сумму… Кстати, сегодня вас подвезли к дому на замечательном автомобиле. Если хотите, получите такой же: завтра с утра выйдете во двор, а такой же… нет, «БМВ» шестой модели с открытым верхом и пятилитровым двигателем будет стоять у вашего подъезда. Деньги вы получите тоже. Назовите приемлемую для вас сумму…

Лучше бы Леонид Иванович этого не говорил. Теперь все начало походить на сделку, на куплю-продажу, на бартер, на подлость, на предательство..

– Дело в том, что Олежек…

Иванов замолчал, думая, говорить ему или нет.

– Продолжайте, продолжайте, – поторопил его Леонид Иванович. – Вы хотите сказать, что мальчик вам очень дорог? Его родные ждали именно такого ответа и уполномочили меня сделать вам предложение. Вы можете получить роскошную квартиру на Шпалерной улице почти напротив Таврического дворца, коттедж в Комарове с участком земли в пятидесяти метрах от залива и, конечно, средства, позволяющие вам до конца дней жить на проценты с основного капитала… Кроме того…

– Вы меня не поняли. Дело в том, что Олежек – мой настоящий сын.

– В каком смысле? – спросил Менжинский.

Иванов усмехнулся, вспомнив, что когда-то очень давно сам любил так переспрашивать. Эта привычка долгое время была чертой его характера, когда он пытался добраться до сути, и пропала, когда он потерял смысл собственной жизни, еще не догадываясь, кем была для него одноклассница.

– В каком смысле сын? – снова спросил Леонид Иванович. – В юридическом?

– В юридическом, в духовном, в биологическом…

– То есть вы готовы пройти и генетическую экспертизу для установления отцовства?

– Разумеется. Чтобы доказать тем, кто вас послал, что я более близкий родственник ребенку, чем они, думающие, что смогут купить любовь ребенка за деньги.

– Миллион долларов, – спокойно произнес Менжинский. – Соглашайтесь, и завтра на руках у вас окажется куча денег и возможность видеться с ребенком хоть каждый день. Откажетесь – потеряете его навсегда и останетесь нищим.

– Я спешу, – сказал Олег, поднимаясь со стула.

– Очень жаль, – вздохнул Леонид Иванович. – Мы ничего не имели против вас. Наоборот, даже благодарны были, что вы взвалили на себя заботу о ребенке в тяжелое для него время.

Они вышли на площадку. Пока Олег закрывал дверь в квартиру, Менжинский вызвал лифт. Кабина подошла, двери раздвинулись.

– Поехали, – предложил Леонид Иванович.

– Я пешком, – ответил Иванов и начал спускаться по лестнице.

Когда он вышел во двор, то автомобиля, на котором прибыл посланец семьи Флярковских, уже не было. На площадке играли дети, и Настя махала Олегу рукой, подзывая его.

Вечером с наступлением темноты Иванов, как обычно, пошел провожать Настю. В этот день они засиделись дольше обычного, и Олегу пришлось нести на руках маленькую Леру, которая заснула дома.

– Ты весь вечер сегодня не такой, как обычно, – заметила Настя. – Словно где-то далеко.

– Я рядом, – ответил Олег, – даже ближе, чем ты думаешь. Просто сегодня произошла неприятная встреча.

Он рассказал о визите начальника службы безопасности концерна.

– А что они могут сделать? – спросила Настя. – Ведь ты признан отцом ребенка.

– Обратятся в суд. Правда, конечно, на моей стороне, но на их стороне большие деньги. Знаешь ведь поговорку: с сильным не борись, с богатым не судись. К тому же в одиночку сражаться с этой машиной…

– Ты не один, у тебя есть я, – напомнила Настя.

– Спасибо, но они очень сильны.

– Если мы будем вместе, у них нет шансов.

Настя остановилась и посмотрела на Олега, на спящую на его руках девочку.

– Если хочешь, я останусь сегодня у тебя. На сегодняшнюю ночь или навсегда – как скажешь.

– Хочу, конечно, но не сегодня. Мне нужно обдумать, как действовать дальше.

– А я для себя уже все решила.

Настя замолчала на мгновение и добавила с улыбкой:

– Я люблю тебя.

Возвращаясь домой, Олег перебирал в памяти разговор с Менжинским, вспоминал свои слова и то, как он растерялся вначале, узнав, что у мальчика есть близкие родственники. Как откровенно его покупали! Только сейчас он понял, что будет биться до конца: до победы или до поражения, но до самого конца. Потому что дело уже не в нем, а в его обещании умирающей Лене стать ребенку отцом. Если она не хотела возвращения Олежки в тот дом, значит, на это были более веские причины, чем простая прихоть.

Иванов шел через пустынный и темный школьный двор; ему казалось, что за ним кто-то идет. Определенно, какой-то человек двигался в одном с ним темпе, не догоняя и не отставая. Не слышно шагов, не видно тени. Дважды Олег оборачивался, но никого не увидел. Потом развернулся, быстро зашагал в обратном направлении и почти сразу увидел Анатолия – соседа по дому.

– Привет, – обрадовался Анатолий, – а я иду и гадаю, кто это впереди: ты не ты?

– Пива не буду, – сразу отказался Олег.

– Да я и не предлагаю, – обиделся Анатолий, – я от своей девушки иду. У нее, кстати, подружка есть, симпатичная и одинокая. Хочешь, познакомлю? Ей девятнадцать лет всего, ноги от ушей – тебе понравится.

– Не надо, у меня есть девушка.

– Будет две. Хорошего никогда не бывает слишком много.

Иванов покачал головой, отказываясь. Анатолий не обиделся. Улыбнулся даже:

– Ну, как знаешь.

Они подошли к крыльцу подъезда, в котором находилась квартира Лены, стали прощаться, и тогда Олег разглядел у стены какой-то комок. Шагнул к стене и понял, что это щенок. Взял его на руки, щенок дрожал от страха и холода.

– Чау-чау, – определил Анатолий. – Месяца два. Или три.

Сосед погладил щенка.

– Ошейника нет, но собачонка чистая – видать, помыли недавно. Щенка подбросили, чтобы добрые люди подобрали: не мог же он сам из квартиры сбежать – не кошка. Что делать будешь?

– Домой возьму, – ответил Олег.

И вошел в парадное.

25

– Сколько ты ему предложил? – удивился Флярковский. – Миллион? И он отказался? Сколько еще дураков в России – не пересчитать! Правильно говорят: страна непуганых идиотов. Если докторишка думает, что мы отвалим больше, он глубоко ошибается. Теперь мы возьмем ребенка даром и по закону, что обойдется гораздо дешевле, хотя и дольше.

– Процесс можно форсировать, – подсказал Менжинский. – Мы подаем исковое заявление, извещение суда отвозим на почту, ставим штамп на конверт, а потом берем почтальона, отвозим его на дом к Иванову, который расписывается в получении, и заседание суда можно назначить хоть через пару недель.

– Через неделю! – приказал Илья Евсеевич. – Я не могу долго ждать.

Менжинский не стал спорить, хотя и две недели – нереальный срок. Но заканчивать на этом разговор не следовало: потом будет не оправдаться перед начальством за срыв сроков.

– Кстати, – вспомнил он, – вчера докторишку подвезли домой на новом «БМВ». Я пробил номер по базе. Машина принадлежит детективному агентству «Перехват».

– О-о! – удивился Илья Евсеевич и повернулся к собеседнику: – Выходит, наш Айболит примочен бандитскими связями. Так это меняет дело! Тогда все решаем с его «крышей».

– С ними не получится: они с криминалом никаким боком не связаны. Скорее всего, знаком он с кем-то из сотрудников, может, лечил кого. Я уточню. Но все равно надо быть осторожными.

Флярковский посмотрел на него с недоумением:

– Почему я должен быть осторожным? Кого я должен опасаться и почему? Чем мне могут помешать доморощенные детективы? Я на законных основаниях хочу вернуть бабушке внука, а себе племянника, которого присвоил себе посторонний человек!

Он снова посмотрел в окно на Таврический дворец, к которому съезжались автомобили участников очередной конференции межпарламентской ассамблеи.

– Вон сколько бездельников развелось! Здесь одних автомобилей миллионов на пять баксов. Районную больницу на эти деньги оборудовать можно. Ну ладно, пусть развлекаются, а нам работать надо. Сейчас махнем в офис, а вечером девочки меня на свой концерт пригласили в какой-то клуб.

Илья Евсеевич не обманывал младшую Марущак, мечтавшую пойти по стопам Илоны, – он действительно помогал раскручивать трио девочек. И группа «Цацки» постепенно становилась популярной. С основной солисткой, которую звали Соней, Илья Евсеевич уже полгода спал, с двумя другими пока еще нет. Но жизнь тем и удивительна, что в ней не бывает ничего невозможного.

Вечером он посетил клуб, послушал, как девчонки слаженно и весело пищат про несчастную любовь. Вокруг бесновалась обкуренная двадцатилетняя детвора, и лазерные лучи рисовали изумрудные восьмерки на стенах и на обтянутых рваными джинсиками задницах.

Он возвращался домой уже после полуночи, и Соня, прижимаясь к Флярковскому на заднем сиденье «Бентли», пела ему в ухо:

Последний поцелуй тебе подарит август,
Пусть губы холодит вечерняя заря.
Я все-таки тебе когда-нибудь понравлюсь,
И ты придешь в начале сентября…

– Что за белиберда! – скривился Илья Евсеевич, сбрасывая со своей груди руки Сони. – Чушь какая!

– Это я сама стихи сочинила, – объяснила солистка «Цацек», – и музыку сама написала. Сейчас аранжировку делают. Хитом будет.

– Когда будет хитом, тогда и ты молодцом будешь, а пока не приставай.

Почему-то Илье Евсеевичу показалось, что вместе с Сониными пальцами к нему за пазуху залезла тревога.

Утром Соня попыталась осторожно выбраться из постели, но Флярковский уже и так проснулся и наблюдал, как она собирает по комнате свою разбросанную по углам одежду, смотрел на ее круглую попку, на маленькую грудь, на растрепанные волосы, закрывающие лицо и половину спины. Соня смахнула волосы с глаз и увидела, что он разглядывает ее. И тут же прикрылась комком одежды.

– Опусти руки! – приказал он.

Она послушалась и зажмурилась.

Он продолжал смотреть, а она кусала губы.

– Что-то случилось? – спросил он.

Соня кивнула.

– Что?

– У меня задержка.

– Давно?

Соня опять кивнула, теперь уже глядя на него умоляюще.

– Какие проблемы? – зевнул он. – Сейчас это легко делается и безболезненно. Утром к врачу сбегаешь, а вечером опять на сцену.

Илья Сергеевич нашел взглядом свои брюки, отдыхающие на спинке кресла, и показал на них глазами:

– Подай!

Она поднесла, продолжая прикрывать руками живот и грудь. Флярковский пошуровал по карманам, достал из них какие-то купюры и протянул Соне:

– На!

Девушка опустила голову совсем низко, так что волосы закрыли ее лицо. Она потрясла головой, отказываясь, но все же взяла деньги и продолжала стоять.

– Что еще? – недовольно спросил Илья Сергеевич.

– У меня вчера бабушка умерла, – прошептала Соня и заплакала.

26

Утром Олежек проснулся, вышел в коридор и увидел спящего на подстилке щенка. Мальчик замер, удивленный. Разглядывал щенка во все глаза, обернулся и, посмотрев на подошедшего Иванова, прошептал с восторгом:

– Это кто там?

У Олега все внутри замерло: впервые мальчик сам обратился к нему, а прежде только едва отвечал на несложные вопросы.

– Это твоя собака. Теперь у тебя есть друг, который вырастет и будет тебя охранять.

– А когда он вырастет? – снова шепотом, чтобы не разбудить щенка, спросил Олежка.

– Через два года будет большим.

– Долго ждать, – вздохнул мальчик. – А как его зовут?

– Сам придумай.

– Олегом его можно назвать?

– Можно, конечно, но тогда у нас в доме будет три Олега, и другие люди начнут путаться, кто есть кто. А путаница нам не нужна.

– Да, – согласился мальчик, – тогда я другое имя придумаю.

Иванов приготовил завтрак: сосиски и кофе для себя, кашку и какао для ребенка, творожок для щенка. Люди ели за столом, щенок завтракал на полу. Он был серым и пушистым. «Вполне возможно, что это и в самом деле чау-чау, если, конечно, бывают чау-чау серого окраса», – подумал Олег.

– Какой кругленький! – удивился в этот момент мальчик. – Прямо как шарик.

– Ты хочешь назвать его Шариком?

– Нет, – потряс головой Олежек. – Все собаки Шарики, а наш должен отличаться. Я назову его Кубиком. Можно?

Иванов удивился логике ребенка и согласился. И тут же поразился детскому мышлению, которое связывает геометрические фигуры с чем-то живым и любимым, о чем можно мечтать и чем можно восхищаться.

Вскоре пришла Настя с дочкой, и, как бы ни хотелось Олегу остаться рядом с ними, все равно пришлось мчаться на работу сломя голову.

Днем он позвонил Васечкину и все рассказал: и о том, что Олежек оказался сыном олигарха Флярковского, и о том, что из концерна «Фармаком» приезжал человек, предложивший деньги, и о том, что, получив отказ, человек этот сказал, будто ребенка заберут и так. Сергей выслушал, потом заявил: сейчас он занят, но дело, судя по всему, серьезное, хотя расстраиваться пока не стоит, он заедет вечером в гости, и они все обмозгуют. Но появился в больнице в самом конце дня. Васечкин сказал, что просто обязан доставить друга до дому, к тому же в машине сидят еще друзья, которые обещали помочь.

На переднем пассажирском кресле сидел новый начальник Олега – Константин Сергеевич. Человек, расположившийся на заднем сиденье, – Геннадий Павлович, адвокат.

Олег подробно все рассказал им.

– Судя по всему, предстоит судебное разбирательство, – сказал адвокат, – я готов помочь, только дайте мне все документы и опишите подробно историю усыновления и опекунства.

Сошникова интересовало другое.

– Я чисто из профессионального интереса слежу за делом об убийстве Бориса Флярковского, – сообщил он. – Там все так просто, что ничего не понять. Во-первых, расследование каждого преступления, в первую очередь убийства, начинается с постановки вопроса «Кому выгодно?». Олигарха убили за границей, хотя вряд ли у Флярковского были недруги-иностранцы. Российские конкуренты? Тоже вряд ли, так как российский рынок производства и реализации лекарств давно поделен между отечественными производителями и на сегодняшний день стабилен. К тому же «Фармаком» – крупнейший производитель, никто не пожелает с ним связываться. Бытовое убийство отпадает сразу из-за способа его совершения: яхта взорвана в море, а следовательно, работал профессионал. Заказуха на почве неприязненных личных отношений отпадает, потому что от таких богатых людей терпят все. Если и не прощают, то сдерживаются. Убили далеко от дома. Это важно. Вполне вероятно, что заказчик – близкий покойному человек. Жена, которой была бы выгодна его гибель? Но она погибла вместе с ним. Младший брат? Но он, насколько мне известно, полностью зависел от Флярковского. И своих денег у него более чем достаточно, да и погибший не был жадным – мог обеспечить удовлетворение всех потребностей близкого родственника. Конечно, от возможности получить в руки пару миллиардов долларов у любого может снести крышу. И все же.

– В этом плане непонятен интерес семьи Флярковских к ребенку, о котором они никогда прежде не вспоминали, – заметил адвокат.

– Вполне вероятно, что ребенку достался солидный кусок наследства, – предположил Константин.

– А есть возможность проверить, не пересекались ли интересы концерна или самого Бориса с интересами криминальных структур? – спросил Васечкин.

– Маловероятно. Флярковский, создавая предприятие-монстр, большое внимание уделял вопросам безопасности. Его бизнес охраняла мощная структура из бывших сотрудников правоохранительных органов, – ответил Сошников.

– Фамилия Менжинский никому ни о чем не говорит? – вспомнил Иванов.

– Менжинский? – переспросил Геннадий Павлович. – А при чем здесь он? Менжинский с 1926 года был председателем ОГПУ.

– Я слышал как-то эту фамилию, – вспомнил Васечкин, – кажется, такой работает в прокуратуре.

– Он – сотрудник ФСБ, но уже бывший, – уточнил Сошников. – Полковник Менжинский в свое время активно проталкивал идею о внедрении сотрудников ФСБ в бандитские группировки и выдвижении их на первые роли в преступных сообществах путем физического устранения реальных главарей. Он предполагал таким образом иметь полную информацию о действиях и планах бандитов, а также перевести подконтрольные криминальным авторитетам предприятия и фирмы под контроль ФСБ. Что-то, по-видимому, успел сделать, так как его уволили.

– Вспомнил, – перебил его Васечкин. – Полковник Менжинский – приятель Эдика Берманова.

Они проговорили всю дорогу до дома, и время в пути пролетело незаметно.

Настя с детьми и щенком носились по двору, а за ними бегали солнечные блики.

Олег посмотрел на них – радостных от того важного дела, которым они занимались, и ему страстно захотелось быть рядом с ними. И вообще, самые важные дела на свете – те, что доставляют радость.

Вздохнув, Олег повел гостей к парадному, и тут на него, словно из-за засады, выскочила суровая женщина-почтальон.

– Вы Иванов из семидесятой квартиры? – строго спросила она.

Олег кивнул, удивляясь, как это: по внешнему виду человека разве можно узнать номер квартиры, в которой он проживает?

– Вам заказное письмо, – сказала женщина, сдвинув брови. – Распишитесь!

Иванов расписался в бланке извещения, взял конверт, а женщина с чувством исполненного гражданского долга поспешила к арке, выходящей на проспект, чтобы поскорее исчезнуть.

В письме находилась копия искового заявления и повестка в суд с назначенной датой заседания. Олег передал документы адвокату.

– Спешат, – спокойно произнес Геннадий Павлович. – Рассчитывают, что вы не успеете подготовиться.

27

Васечкин чувствовал, что Алиходжаев в городе, пытался обнаружить след, но тщетно. Преступления в городе совершались, и немало, но связать какое-либо из них с Аликом Бешеным оказалось сложно. Скорее всего, к тому, что произошло за последний месяц, Алиходжаев не имел никакого отношения: не случилось разбойных нападений с похищениями денег или ценностей на крупные суммы, заявления о пропажах людей присутствовали, но никто не требовал за них выкупа. Сергей озадачил своих бывших подчиненных, чтобы они передавали ему всю информацию, которую можно было бы связать с Алиходжаевым, но и они пока ничего не могли установить. Отрабатывалась и версия о возможном нападении на банк, который охраняла фирма Сошникова. Константин еще раз проверил личности всех, кто был задействован на внутренних постах банка, но и здесь стояли люди, проверенные неоднократно. Кроме того, трудно представить, что бандит может совершить такой налет, даже имея сообщников. Ночью на постах находились трое: если даже один из нападавших нейтрализует двоих, то он не сможет отключить сигнализацию. В тот же момент сработает сигнал на центральном пульте вневедомственной охраны, и к банку тотчас направится как минимум пара дежурных машин с группами захвата. Даже если они и опоздают минут на десять, то за это время вскрыть банковские сейфы и исчезнуть с похищенным никому не удастся.

Единственное, что сообщил Сергею Сошников, – то, что три месяца назад из следственного изолятора был освобожден один из членов группировки Алиходжаева, с которым они когда-то проходили по одному делу. Тогда Алику Бешеному присудили пять лет, но вышел он досрочно, а приятель его, получив столько же, отсидел по полной. Вышел и почти сразу попался на новом преступлении.

– Представляешь? – рассказывал Константин. – Не успел освободиться, как пришел к директору рынка и попросил денег. Тот не стал даже к «крыше» своей обращаться, а сдал просителя милиции. Через три недели, правда, явился этот торговец и забрал свое заявление, сказал, что ошибка вышла: он действительно кому-то денег должен был, а потом этот человек пришел, а он не понял, потому что русский язык очень плохо понимай.

– Когда этот несправедливо обиженный в «Крестах» отдыхал, не было ли возможности его контакта с Алиходжаевым?

– В том-то все и дело, что они в одной камере три недели провели.

– Ну вот, – успокоился Васечкин. – Вот он, хвостик ниточки, за который можно потянуть… Что хоть за человек?

– Зовут его Денис Кравченко. Когда-то, когда мы только открывались, он приходил к нам на работу устраиваться, но, во-первых, тогда средств не было брать новых сотрудников, а во-вторых, мне он не понравился. Тихий такой, но разговаривает так, словно огрызается. И нос у него, как у боксера, набок свернут. Однако, когда я стал расспрашивать о его опыте работы в структурах, подобных нашей, он сообщил, что был сверхсрочником и входил в состав группы по борьбе с диверсантами и террористами, прошел специальную водолазную подготовку, участвовал в каких-то секретных операциях и сейчас имеет дома водолазное снаряжение, часто совершает погружения, чтобы не терять квалификацию. У меня в архиве остались даже копии его документов и фотографии.

– Кажется, помню его. А когда этого аквалангиста выпустили?

– Понял вопрос. Месяца за два до убийства Флярковского. Но я проверял: визы он не оформлял и за границу не выезжал. Зарегистрирован в Питере, но в квартире, где прописаны еще три десятка человек, фактически проживающие неизвестно где. Обычная схема: сейчас полно фирмочек, предоставляющих подобные услуги.

Васечкин и сам это понимал, но найти единственного человека, который смог бы вывести его на Алиходжаева, было просто необходимо.

– Он мог спокойно отправиться в страну, с которой у России безвизовый режим, а оттуда с чужим паспортом, с проставленной визой – куда угодно. По месту регистрации Кравченко искать бесполезно. На всякий случай надо проверить: приобретал ли он что-нибудь в последнее время – квартиру, машину. Скорее все это он мог оформить и по доверенности, но проверить следует. Если он в городе, то наверняка общается с Алиходжаевым.

Сошников из профессионального любопытства собирал всю информацию о покушении на Бориса Флярковского, которую только можно было получить из сообщений прессы и Интернета. Взрыв произошел ночью, причем на тридцатиметровой яхте были установлены две мины. Одна на переборке возле спальной каюты владельца, где он находился в этот момент с женой, вторая – возле топливных баков. Минеры, один или двое, скорее всего, подобрались к яхте под водой, иначе лодку обнаружил бы вахтенный матрос, который впоследствии был найден мертвым – его убили гарпуном из подводного ружья, выстрелив в сердце. Вряд ли бы кто еще выжил на яхте, сработай мина, установленная возле топливных баков. Оба взрывных устройства были радиоуправляемыми, но сигнал прошел только на одно. Несработавшая мина была более мощной, и к тому же топлива в баках имелось более полутора тонн. Если бы солярка вспыхнула, то через пять минут от яхты на поверхности моря остались бы только головешки. А так всего один взрыв: Илона погибла сразу, а Бориса Флярковского удалось доставить на берег, успели даже погрузить его на медицинский вертолет, на борту которого он и скончался. Расследование вела испанская полиция и Гвардия Севиль, в помощь им на неделю был откомандирован опытный следователь из России. Как сообщала пресса, полковник Эдуард Берманов имеет одни из лучших в стране показатели раскрываемости и к тому же был лично знаком с погибшим. В Испании Берманов дал пару интервью, текст которых Сошников отыскал в Интернете. Эдуард Юрьевич заявил, что по характеру совершенного преступления сложно судить об исполнителях, но для России такой способ убийства не типичен. К тому же, если у Флярковского имелись недруги на родине, они могли бы спокойно расправиться с ним и дома, так как покойный являлся человеком открытым и пренебрегал своей безопасностью. Это была первая явная ложь в его заявлении. Еще Бергамот сообщил, что Илона Марущак, погибшая вместе с мужем, имела многочисленные связи с украинским криминалитетом, и Флярковскому стоило огромных усилий и средств, чтобы отгородить ее от этих контактов. Это был явный намек на то, откуда могли прибыть убийцы и по чьему указанию они действовали.

Убийство Флярковского Васечкина не интересовало вовсе: он занимался повседневной работой и даже поиски Алиходжаева вел больше по своей инициативе – без того хватало дел. Ночных дежурств не было, и это добавляло в его жизнь определенные счастливые моменты. Теперь Кристина окончательно перебралась к Васечкину, сообщив родителям, что собирается замуж. С родителями ее Сергей познакомился, и те, увидев его мощную фигуру, спорить не стали. Кристина оказалась девушкой хозяйственной и домовитой. Теперь и по утрам Сергей сытно ел, что было весьма непривычно, но он терпел; приезжал на работу в отглаженных рубашках и в брюках со стрелками.

Утром, глядя, как Васечкин ест, Кристина сообщала ему новости. Это казалось немного странным, потому что накануне вечером она о них забывала. Но можно было ее понять – перед сном у них не оставалось времени на разговоры.

– Мама вчера звонила: приглашает в воскресенье на обед.

– Чего б не сходить, – соглашался Сергей.

– Настя с Олегом и детьми собираются на выходные в зоопарк.

– Можно и в зоопарк, – кивал Васечкин, – если я фейсконтроль пройду.

– А почему? – удивлялась доверчивая Кристина.

– Меня там должны помнить: в детстве без рогатки я в зоопарк не ходил.

– У нас заведующий кардиологическим отделением увольняется. Все говорят, что назначат Иванова.

Эту новость Васечкин знал и от самого Олега, но все равно интересовался:

– И как коллектив к этому относится?

– Все только «за». Прежний завотделением Грецкий противный был.

Сергей тоже радовался, что жизнь у Олега переменилась. Здорово еще было, что они с лучшим другом нашли себе девушек – не только лучших подруг, но и родственниц. Выходит, и они с Аликом тоже станут немного родственниками. А то дружат уже больше четверти века, а в последнее время встречались редко, да и созванивались нечасто. Зато сейчас едва ли не каждый вечер видятся.

– Настя счастливая очень, – докладывала Кристина, – боится, что все может закончиться.

– Чего бояться, куда ж Олег от нее теперь денется?

Иванов и Настя уже двое суток жили вместе. Олег тоже был счастлив, тревожило его только приближение судебного заседания. Васечкин пытался успокаивать его, говорил: «Чего ты, Алик, мандражируешь? Суд гражданский, а не уголовный: в любом случае тебя не посадят».

Иванов кивал, соглашаясь, и вздыхал.

Адвокат, с которым встречался Олег, тоже был спокоен. Геннадий Павлович до того, как пойти в адвокатуру, двадцать лет отработал следователем, и Васечкин его хорошо знал.

– Алик, успокойся, – говорил Васечкин другу, – Гена не подведет.

Но Иванов потому, вероятно, и нервничал, убежденный: если все уверены в победе, то наверняка случится что-то противное.

Поэтому Сергей и считал необходимым посещать друга почаще, чтобы поддержать его. Они выпивали по маленькой бутылочке пива и разговаривали. Кристина с Настей обменивались новостями, которые все же появлялись. Потом детей укладывали спать, и гости тоже стремились побыстрее оказаться дома. Олег брал щенка и шел провожать друзей. После того как машина увозила их со двора, Иванов какое-то время гулял с Кубиком, дожидался, пока тот не сделает все свои дела, и возвращался.

Однажды вечером, когда Олег шел к дому, а щенок плелся следом, в темноте скрипнули качели. Иванов подошел и увидел мальчика лет восьми.

– Ты почему не дома? – спросил Олег. – Уже двенадцатый час ночи!

Мальчик пытался отговориться, что не знал времени, но это было более чем странным – прогулка в одиночестве по темному двору вряд ли доставляла ребенку удовольствие.

– Где ты живешь? – строго спросил Иванов.

Мальчик показал на дверь одного из подъездов и тут же направился туда. Олег взял на руки Кубика и пошел следом.

– Постойте! – раздался мужской голос.

Олег обернулся и увидел милиционера с погонами старшего лейтенанта.

– Куда это вы ребенка тащите? – строго спросил страж порядка.

– Вообще-то я тащу щенка, а мальчика просто сопровождаю, чтобы убедиться в том, что он домой пошел.

– Не надо ни в чем убеждаться! Кто вы такой, чтобы убеждаться? Мы это еще проверим, – выдал тираду милиционер.

После чего он обратился к ребенку:

– Ты где живешь?

– Та-ам, – заныл мальчишка и показал рукой совсем в другом направлении.

– Быстро домой, а не то заберу тебя и к бомжам в обезьянник посажу! Быстро, я сказал!

Пацан рванул через двор, а старший лейтенант посмотрел внимательно на Иванова.

– Документы предъявите!

Олег ответил, что вышел гулять с собакой и потому документов с собой не взял.

– Тогда пройдемте в опорный пункт охраны порядка для установления вашей личности, – предложил милиционер. – Заодно выпишу вам квитанцию штрафа за административное правонарушение. Почему выгуливаете собак в неположенном месте? Разве не знаете, где находится собачья площадка?

Иванов не знал, но интересоваться не стал.

Спросил только:

– А штраф крупный?

– Восемьсот рублей.

Олег полез в карман и обнаружил в нем купюру в пятьсот рублей.

– У меня при себе только пять сотен, – сказал он.

Старший лейтенант забрал деньги из его руки и вздохнул примирительно:

– Ладно уж. Квитанцию вам выписывать не стану и на работу сообщать не буду. Вы, кстати, где и кем работаете?

– Врачом в больнице.

– Вот видите, какой пример больным подаете, – покачал головой страж порядка, – так что в другой раз выгуливайте своего щенка там, где положено.

Старший лейтенант потрепал Кубика по голове:

– Хороший кавказец.

– В каком смысле кавказец? – не понял Олег.

– Кавказская овчарка. Вот в каком. Породистый, сразу видно. Вот у него и ушки уже купированы. Я ж пять лет кинологом оттрубил, а потом только в участковые пошел.

– А мне сказали, что это чау-чау.

– Обманули. Но кавказец еще лучше. Вот подрастет он еще немножко, вы его сами бояться начнете. Зато за квартиру спокойны будете: никто к вам не залезет, а залезет, то ему ваш парень вмиг башку откусит.

– Спасибо, успокоили.

Иванов вернулся домой расстроенным.

– Что случилось? – встревожилась Настя.

– Участкового встретил, он сказал мне, что Кубик наш – кавказская овчарка. А они злые, говорят.

– А ты сам не видишь, какой Кубик? Он целый день по двору с маленькими детьми играет. Они его обнимают, тискают, целуют, а он их лижет, хвостиком от радости виляет. И потом, собака обычно копия своего хозяина, а ты у нас до-обрый.

28

В офис Флярковского примчался Ваня Афанасьев – продюсер группы «Цацки». Он сидел в приемной и ерзал в нетерпении по коже дивана. Наконец из кабинета вышел очередной посетитель, и секретарь Флярковского, сорокалетняя обаятельная Вика, нажав кнопку селектора, произнесла:

– Илья Евсеевич, к вам Афанасьев

– Чего хочет? – долетел до Вани голос Флярковского.

Афанасьев сразу вскочил с дивана и начал шепотом уговаривать секретаршу:

– Викочка, родненькая, скажите Илье Евсеевичу, что неотложное дело на пять минут

– Пусть заходит, – тут же отозвался Флярковский.

Секретарь осмотрела Афанасьева и поморщилась. Как обычно, нерасчесанные волосы, несет одеколоном и ментоловой жевательной резинкой, сквозь эти ароматы на выдохе пробивался запах виски.

Виктория поморщилась еще раз.

– Ну ладно, заходите, но только недолго. У Ильи Евсеевича скоро очень важная встреча.

Афанасьев проскользнул в кабинет

– Ну, что скажешь? – встретил его Флярковский.

Илья Евсеевич из-за стола не поднялся и не предложил сесть.

– Так это… – растерялся Иван, не зная, как сообщить неприятную весть, и наконец решился: – Сонька сбежала. Вчера на выступление не явилась – девчонки вдвоем под фанеру отработали. А сегодня я ее по телефону достал. Так она мне заявила, что уходит из коллектива.

Флярковский молчал.

– Так и сказала. Еще говорит, что надоело ей все… И вообще, говорит, будто беременная и собирается рожать…

Ваня взглянул на Илью Евсеевича, а тот продолжал молчать.

– Как вы себе это представляете? – хихикнул Афанасьев. – Она рожать будет в своих Великих Луках.

– Как со сборами? – спросил Илья Евсеевич.

– Нормально. За месяц двадцать выступлений по пятерке. Еще четыре выездных на корпоративки по десятке. Всего сто сорок получается. Из них двадцать ушли на охрану, двадцать надо было заслать на каналы, чтобы крутили нас почаще. Остается чистая сотня. Десять процентов – девочкам по договору. Пятнадцать тысяч музыкантам и пять – накладные расходы.

– Какие еще накладные расходы?

– Ну, типа подарков администраторам клубов. Косметика для солисток, парфюмы разные. А, еще оплата квартир девочкам.

– Это из твоей доли. Короче, считаем от сотни. Моих шестьдесят процентов, как договаривались, твои сорок.

Афанасьев кивнул, и лоб у него вспотел.

– Как там девушка в ластах? – поинтересовался Флярковский.

– Власта, что ли? Нормально. Старается вовсю.

Власта Курочкина – вторая солистка группы «Цацки». Она была самой старшей в коллективе – ей уже исполнилось девятнадцать – и самой высокой. Обувь носила сорок первого размера, что не мешало ей, однако, хорошо двигаться на сцене.

– Я спросил, как у нее со здоровьем. Есть ли ухажеры?

– Со здоровьем у нее дай Бог каждому. А романов никаких. Я же им сказал: как только у кого-нибудь кто-нибудь появится, то из коллектива выставлю сразу. Они знают, замену я быстро найду. Я им постоянно твержу, что в случае чего таких, как они, на любой помойке полный мусорный бак стоит.

– Сегодня есть выступление?

– Сегодня в «Конти».

– Я подъеду. Приготовь мои шестьдесят тысяч. А девушке в ластах скажи…

Афанасьев изобразил внимание, но Флярковский не спешил.

– Поедешь в Великие Луки, дашь Сонькиной матери, сколько требуется, чтобы она ее из дома выставила. Двухсот тысяч рублей с головой должно хватить. Соню притащишь сюда и сразу на аборт. А потом я решу, куда ее: на помойку или обратно на сцену. Новая солистка – дополнительные расходы.

– Вот и я думаю…

– Ступай! Деньги не забудь.

Дождавшись, когда за продюсером закроется дверь, Илья Евсеевич набрал на мобильнике номер телефона и поднес аппарат к уху.

– Леня, зайди ко мне. Доложишь, как идет подготовка к судебному заседанию. В понедельник, когда все решится, начнем собираться для окончательного переезда в Москву.

Девушка в ластах дышала часто и хрипло. Потом стала стонать и кричать. В страсти она мотала головой, чтобы длинные темные волосы ритмично и красиво колыхались из стороны в сторону.

– Башкой не крути! – приказал Флярковский.

– Не буду, простите, – прошептала внезапно переставшая дышать и орать Власта.

Сбросив с себя девушку, Илья Евсеевич сказал ей:

– Сбегай в гостиную и принеси шампанского. За барной стойкой стоят во льду две бутылки. С красной полосой оставь, а «Мерсье» сюда тащи. И фрукты посмотри: виноград, персики должны быть.

Власта вскочила с кровати.

– Замри! – остановил ее Флярковский и спросил: – Ты где живешь?

– На Комендантском.

– Ну, чего стоишь – тащи шампанского!

Девушка в ластах прошлепала по вишневому паркету, потом где-то открылась дверь холодильника. Флярковский закрыл глаза и представил Соню, вспомнил ее поцелуи, ласковые слова и осторожные пальцы.

Флярковский сел в постели и посмотрел на часы – без четверти три. Он нажал кнопку переговорного устройства и связался с постом охраны в вестибюле парадного.

– Слушаю вас, Илья Евсеевич, – отозвался хриплый спросонья голос дежурного.

– Вызовите такси прямо сейчас. Надо девушку на Комендантский отправить.

– А мосты? – напомнил дежурный.

– Мосты сведут: я договорился.

29

Заседание назначили на утро понедельника. К половине десятого Иванов подъехал ко входу в здание суда, где его дожидался Геннадий Павлович с портфелем в руке.

– Готовы? – спросил адвокат.

Олег кивнул.

– Только не волнуйтесь, – посоветовал Геннадий Павлович, – на все вопросы буду отвечать я. Если к вам обратятся, отвечайте только то, что и как было на самом деле. Но не спешите. Вопросы могут быть каверзными и провокационными.

Они выкурили по сигаретке, потом поднялись наверх и отдали девушке-секретарю суда свои паспорта. Ровно в десять двери зала судебного заседания открылись, и они вошли внутрь. Через минуту в зал влетел пожилой человек в светлом двубортном костюме и в галстуке цветов российского триколора.

– Это Акрошкин, – шепнул Геннадий Павлович Олегу, – известный адвокат, пройдоха еще тот. Он представляет истцов.

Тут же в зал вошел высокий темноволосый мужчина.

– А это, судя по респектабельности, сам Илья Флярковский.

Илья Евсеевич с достоинством опустился на первом ряду. Он сидел в полутора метрах от Иванова, и Олег уловил тонкий аромат дорогого мужского одеколона.

Акрошкин подошел к секретарю суда и стал что-то шептать ей, показывая глазами на Флярковского. Иванову показалось: они о чем-то договариваются, и ему стало неуютно.

– Спокойно, – шепнул ему Геннадий Павлович, – они хотят вывести вас из равновесия, чтобы вы подумали, будто у них все уже заранее решено.

В зале появился судья – мужчина лет пятидесяти со значком заслуженного юриста. Он занял свое место за столом. Тут же к нему подошел адвокат Флярковского. Опять он начал с улыбкой говорить что-то. Судья кивнул ему и показал рукой на место в первом ряду.

Олег сидел ни жив ни мертв. Оттого, наверное, что страх перед судом у русского человека передается с молоком матери, сидит где-то глубоко внутри и прячется до того момента, пока человек не окажется в зале, где решаются судьбы – его ли, других ли людей; там, где судят одного человека, а страшно всем. От сегодняшнего решения зависит не только его жизнь, но и будущее еще одного человека – маленького человечка, который не может постоять за себя и сам решить свою судьбу, не знает, что ждет его, а только верит: взрослые люди разумны и добры.

Иванов закрыл глаза и прошептал про себя:

– Отче наш, иже еси на небеси…

И услышал в ответ:

– Слушается дело в рамках гражданского судопроизводства по иску граждан Флярковской Дины Александровны и Флярковского Ильи Евсеевича о признании акта об опекунстве гражданина Иванова Олега Богумиловича над несовершеннолетним гражданином Игнатьевым Олегом Борисовичем незаконным и об отмене решения об усыновлении гражданином Ивановым гражданина Игнатьева как противозаконного, принятого без учета наличия у несовершеннолетнего гражданина Игнатьева близких родственников.

Судья перевел дух и посмотрел на присутствующих.

– У сторон есть для суда какие-нибудь добавления, предложения или ходатайства?

– Нет, – произнес Геннадий Павлович, поднимаясь.

– Нет, – подтвердил адвокат Акрошкин.

– Тогда позвольте еще раз ознакомить присутствующих с исковым заявлением.

Судья начал читать. Флярковский слушал спокойно и, казалось, совсем равнодушно, а Иванов начал волноваться. А вдруг судья поверит в то, что состряпал адвокат Флярковского: ведь не сам же Илья Евсеевич сочинял эту чушь. А судья монотонным голосом продолжал излагать версию истцов о том, что гражданин Иванов Олег Богумилович, замещая заведующего отделением кардиологии, используя служебное положение, уговорил больную Игнатьеву Елену Вячеславовну на рискованную операцию, а также фактически вынудил ее составить завещание в свою пользу под предлогом дальнейшей заботы над ее несовершеннолетним сыном Олегом; в результате гражданин Иванов О.Б. получил от гражданки в пользование трехкомнатную квартиру в престижном доме, комфортабельный загородный дом с просторным участком в заповедной зоне Карельского перешейка и наличные денежные средства в размере десяти тысяч евро.

Судья закончил чтение и посмотрел на Иванова, словно проверяя его реакцию. Олег не возмущался и старательно делал вид, что все сказанное лично к нему не относится.

Слово предоставили адвокату истцов.

Акрошкин вышел, посмотрел на Олега и скривился.

– Ваша честь, в заявлении коротко, в конспективной, так сказать, форме все сказано точно. Я не буду говорить, насколько аморален этот поступок советского… простите… российского врача и под какие статьи уголовного кодекса он попадает.

Адвокат Флярковского сделал паузу, вдохнул и вскинул руку:

– Вспомним известные и уважаемые нашим народом имена врачей Николая Ивановича Пирогова, Ивана Петровича Павлова или, к примеру, Сергея Петровича Боткина, самоотверженно изучавшего катаральную желтуху…

Он произносил эти слова с таким пафосом и страстью, как будто выступал на многотысячном митинге.

Судья постучал по столу. Адвокат Флярковского замолчал и удивленно посмотрел на него.

– Адвокат Акрошкин, – произнес судья, – я призываю вас высказываться только по существу дела.

– А я и говорю по существу: эти великие люди в гробу сейчас перевернулись, когда узнали, какой у них есть, с позволения сказать, коллега.

– Адвокат Акрошкин, я лишу вас слова!

– Ваша честь, просто я негодую, находясь в одном помещении с этим человеком, дышать с ним одним воздухом невыносимо.

– У вас все? – спросил судья.

– Нет, конечно, – вздохнул адвокат Флярковского, – но я не буду растекаться мыслию по древу, а предоставлю слово фактам. И чтобы не быть голословным, попрошу пригласить в зал судебного заседания заявленных нами свидетелей. Прошу начать с Грецкого Аркадия Яковлевича.

Секретарь суда подошла к двери и, приоткрыв ее, крикнула:

– Вызывается свидетель Грецкий!

Аркаша осторожно вошел в зал, видимо, сразу заметил Иванова и стал смотреть на судью.

Его попросили назвать себя и место проживания. Потом предупредили о даче заведомо ложных показаний.

– При чем тут это? – удивился Грецкий. – Ведь мы не в уголовном суде.

Олег заметил, что Аркадий явно нервничает.

Судья разрешил Акрошкину задавать вопросы своему свидетелю.

– Расскажите суду, Аркадий Яковлевич, об обстоятельствах рассматриваемого сегодня дела.

– О деле я ничего толком не знаю. Скажу только, что находящийся в этом зале гражданин Иванов Олег Богумилович замещал меня на должности заведующего отделением в период моего пребывания в плановом отпуске. Я ему передал все дела, познакомил с историями болезни и показал больных. И он встретил больную Игнатьеву.

– То есть вы хотите сказать, что они и прежде были знакомы?

– Видимо, были, хотя при первой встрече не узнали друг друга. А потом врач Иванов вспомнил, что они с ней в школе учились, но после школы не виделись больше.

– Находящийся здесь Иванов проявлял еще как-то интерес к больной?

– Точно сказать не могу. Скорее всего, он проявил интерес к исходу операции, потому что несколько раз спрашивал, насколько вероятен летальный исход. И…

Аркадий умолк, не решаясь, видимо, выдавать чужую тайну.

– Скажите правду, не скрывайте, – воодушевленно подсказал Акрошкин.

Грецкий произнес с грустью в голосе:

– Он интересовался: будет ли действительна доверенность или завещание, если ее заверит не заведующий отделением, а лицо, его замещающее?

Это была ложь. Олег никогда не спрашивал Аркашу об этом. И сейчас в волнении он схватил Геннадия Павловича за руку, но тот шепнул ему:

– Успокойтесь: пусть врет дальше.

– Вы уверены? – воскликнул адвокат Флярковского, обращаясь к Аркадию, глядя при этом на судью.

– Честное слово даю, – вздохнул Грецкий.

И, повернувшись к Иванову, сказал:

– Прости меня, Алик, но я совсем не умею врать.

– Все-таки завещание было составлено, подписано и заверено подписью Иванова и печатью больницы? – уточнил Акрошкин.

– Да, – негромко произнес Грецкий и опустил голову, – составлено и заверено. А еще у больной Игнатьевой были десять тысяч евро наличными, которые она передала Иванову.

Грецкий вскинул голову и обернулся к Олегу:

– Прости меня, Алик, но я тебя предупреждал, что надо работать честно.

– У меня больше нет вопросов к свидетелю! – громко объявил Акрошкин.

Судья посмотрел на Геннадия Павловича и спросил:

– У адвоката ответчика есть вопросы к свидетелю?

– Нет, – спокойно пожал плечом Геннадий Павлович, – я хотел бы выслушать всех свидетелей истца.

Грецкого попросили присесть на свободное место, и он опустился рядом с Флярковским. Илья Евсеевич по-прежнему делал вид, что сидит в одиночестве.

Акрошкин попросил пригласить в зал свидетельницу Клару Петровну Мозгалеву. Клэр вошла в зал в тонком трикотажном платье черного цвета, с траурными тенями вокруг глаз, преисполненных печали, и черной бархатной сумочкой в руках. Все как на кладбище, если бы не черные чулочки сеточкой.

Она назвала себя и сообщила, что работает в органах опеки и попечительства председателем комиссии по усыновлению.

– То есть это ваша комиссия приняла решение, которое теперь обжалуется на нашем судебном заседаниии? – спросил судья.

– Каюсь, – вздохнула Клара Петровна, – но ведь члены комиссии тогда не могли знать всех обстоятельств. Я пыталась возражать, но их ведь больше. В том смысле, что состав комиссии против голоса одного человека – то есть меня.

– Вы хотите сказать, что гражданин Иванов сразу вам не понравился?

– Сразу или нет, я сейчас точно не помню. Дело в том, что обвиняемый Иванов слишком активно…

– Здесь нет обвиняемых и потерпевших, – поправил свидетельницу судья. – Присутствующий здесь гражданин Иванов является ответчиком по данному делу. Адвокат истцов, задавайте ваши вопросы свидетелю.

Акрошкин был суров.

– Клара Петровна, я не хотел касаться этой темы, но скажите, какие действия предпринял находящийся здесь гражданин Иванов для того, чтобы добиться положительного решения спорного вопроса?

– Понимаете, когда он появился впервые с документами, я ничего не заподозрила. Документы на первый взгляд были в порядке. Я приняла их и пообещала рассмотреть на ближайшем заседании комиссии. Но потом, когда я попыталась вникнуть в суть, он стал… как бы вам сказать?

– Скажите, как было, – посоветовал адвокат Акрошкин.

– Он стал ухаживать за мной как за женщиной.

Клара Петровна положила руки на талию и, не удержавшись, провела ладонями по бедрам. Тут же опомнилась, отдернула руки и обернулась, на всякий случай проверяя реакцию присутствующих мужчин. Все оценили: фигура у нее была и в самом деле хорошая.

– То есть он стал оказывать вам знаки внимания?

– Ну, я не знаю. Пригласил меня в дорогой ресторан, сорил деньгами, предложил довести меня до дому, а потом пытался проникнуть в мою квартиру.

– С какой целью? – поинтересовался судья. – Он хотел вас ограбить?

– Не знаю. Но ответчик, как услышал, что мой сын… я ведь живу с сыном, которому почти шестнадцать лет, и он, между прочим, призер первенства города среди юниоров… Так вот, я проговорилась случайно, что сын на спортивных сборах, так после этих слов гражданин Иванов словно с цепи сорвался, стал мне говорить комплименты, обнимать и даже лезть с поцелуями.

– Вы не пробовали обратиться за помощью к кому-нибудь, позвать прохожих, например? – спросил судья.

– А вы что, мне не верите? У меня свидетель есть – водитель такси. Машина рядом стояла: таксист все наверняка видел и слышал. Но я сама вырвалась и убежала. Номера такси не помню, потому что у меня голова кругом пошла от наглых приставаний.

– И после всего этого помогли ему с усыновлением? – удивился судья.

– Ну, в комиссии еще есть женщины, может, Иванов их обаял – я же не одна решала. Между нами говоря, обаять тех женщин несложно. Одна уже в возрасте, другая старая дева, а третья сама на мужиков вешается.

– Каков ответчик удалец, – покачал головой судья, – прямо Казанова!

– А то, – согласилась Клэр. – Вы же понимаете…

В их беседу вмешался адвокат Акрошкин:

– Ваша честь, позвольте и мне задать вопрос свидетелю.

Судья кивнул, и представитель истцов спросил у свидетельницы:

– Помимо того, что гражданин Иванов пытался добиться от вас интимной близости…

– Господин адвокат, – прервал его судья, – попрошу обойтись без предположений и намеков.

– Помимо попыток вас обаять, что-то еще обещал вам гражданин Иванов? – поинтересовался адвокат Акрошкин.

– Он предложил мне взятку.

Клара Петровна так легко произнесла это слово, словно речь шла о шоколадке из соевого заменителя.

– Вы хотите сказать, что он, то есть присутствующий здесь гражданин Иванов, предложил вам деньги?

– Да! – коротко и звонко произнесла Клэр.

Она обернулась и бросила быстрый и веселый взгляд на Олега.

– И сколько же он вам предложил? – поинтересовался адвокат Флярковского.

– Десять тысяч евро. Но я отказалась.

– Вы не путаете: именно десять тысяч евро?

– Да, – так же звонко и весело повторила Клара Петровна, – не путаю: он даже достал и показал мне… В смысле деньги показал.

– Ваша честь, только что свидетель, находящийся под присягой, заявил, что гражданин Иванов с целью решения вопроса об установлении опекунства над несовершеннолетним Игнатьевым предложил должностному лицу, а именно председателю комиссии по усыновлению, десять тысяч евро. Прошу занести эти показания в протокол.

– И то, что я отказалась, тоже занесите, – подсказала Клара Петровна, – обязательно!

– У меня больше нет вопросов, – сказал Акрошкин.

– Адвокат ответчика, задавайте свои вопросы.

– Я повторю, что хочу выслушать всех.

Судья посмотрел на Иванова и отвернулся. Олег почувствовал, что у него от напряжения свело челюсти. Он хотел спросить своего адвоката, почему тот молчит и не опровергает ложь, но не мог открыть рта.

– Тогда позвольте вызвать в зал третьего заявленного свидетеля – участкового инспектора милиции Воропаева.

В зал вошел старший лейтенант – тот самый, что оштрафовал Иванова за выгул щенка в неположенном месте.

– Я – участковый инспектор старший лейтенант милиции Воропаев Николай Тихонович, – представился он, – на моем участке находится дом, в котором без регистрации проживает гражданин, который находится в этом зале.

И милиционер пальцем указал на Олега.

– Гражданин Иванов Олег Богумилович, – подсказал Акрошкин.

– Так точно, – подтвердил старший лейтенант Воропаев.

– И что вы скажете об этом человеке?

– Я по долгу службы обязан осуществлять постоянный контроль за вверенной мне территорией путем обхода. Так вот, гражданина Иванова я заприметил давно. Он постоянно пасется возле детских площадок и мест массового скопления несовершеннолетней детворы. Но, понимая, что при мне ему не удастся осуществить задуманное, он сменил тактику. Но я был начеку. Однажды поздним вечером, в темное время суток, я заметил, что гражданин Иванов крадется за маленьким несовершеннолетним мальчиком лет шести-семи. И уже хотел он схапать этого ребенка и затащить в темное помещение подъезда, где было предварительно отключено освещение, но я воспрепятствовал. Мальчик был отбит и отправлен домой.

– Гражданин Иванов оказывал вам сопротивление? – поинтересовался судья.

– Попробовал бы он! – скромно произнес участковый Воропаев. – У меня первый разряд по борьбе.

– Почему вы обратили на Иванова такое внимание? – спросил Акрошкин у свидетеля.

– Точно и сам не знаю. Вероятно, опыт подсказал. Я этих педофилов носом чую. Знаете, как собака. Подходит к ней обычный человек, один, другой, третий подходит, а она спокойна. А потом, когда четвертый подошел, она сразу рычать начинает и бросаться. А все потому, что у тех трех были хорошие мысли в уме, а у этого всякие гнусности замыслены. А потом мне доложили знающие люди, что Иванов мальчика усыновил чужого. У меня так сердце заныло, ой, думаю, влип паренек! Так парня жалко стало, что невмоготу. И кто же, думаю, такое решение несправедливое вынес, чтобы живого ребеночка, не достигшего к тому же своего совершеннолетия, в лапы этому извергу отдавать.

Воропаев обернулся и взглянул на Клару Петровну. Хотел посмотреть сурово, но не получилось.

– И что вы думаете предпринять? – спросил адвокат истцов.

– А чего тут думать: начну профилактическую работу, буду постоянно посещать квартиру с целью выявления антиобщественных действий подозреваемого против личности и здоровья ребенка, обращусь с заявлением в органы опеки с требованием отменить факт усыновления…

Судья обратился к Акрошкину:

– Еще вопросы к этому свидетелю?

– Вопросов больше нет.

– Свидетелей, как я полагаю, тоже нет? – спросил судья и посмотрел на Геннадия Павловича: – Ну, сейчас-то у вас появились вопросы?

– Немного, правда, но да. Только я хотел бы в порядке появления свидетелей. Начнем с Грецкого.

Участкового отправили посидеть на стуле. Воропаев прошел мимо Клары Петровны, закинувшей ногу на ногу, посмотрел на нее еще раз внимательно и оценил.

– Свидетель Грецкий, – произнес судья, – попрошу вас к кафедре.

Аркадий вышел, еще раз взглянул на Олега, словно заранее извиняясь.

– Свидетель Грецкий, – обратился к нему Геннадий Павлович, – ваши показания против ответчика, случайно, не были вызваны личной неприязнью?

– Я ничего не имею личного против гражданина Иванова.

– Даже зная, что он совершил такие неблаговидные поступки, как подделка завещания и вымогательство денег у умирающей бывшей одноклассницы?

– Нет, это – нехорошие поступки, и я их осуждаю.

– Назовите ваше нынешнее место работы.

– Я устраиваюсь старшим преподавателем на кафедру общей хирургии в медицинский университет имени Павлова. Я кандидат наук, надеюсь, что до конца года буду на ставке доцента.

– Кто после вас станет заведовать кардиологическим отделением больницы?

– Я этот вопрос не решаю.

– За что вы предложили и передали четыре тысячи долларов известному кардиохирургу профессору Шумскому?

– Впервые слышу: я никому ничего не передавал.

Геннадий Павлович открыл свой портфель и достал из него какие-то листы.

– Попрошу приобщить эти документы к делу. Здесь характеристика на бывшего заведующего кардиологическим отделением Грецкого А.Я., данная ему главным врачом больницы. Вот подпись и печать. В характеристике сказано, что врач Грецкий уволился по собственному желанию, но если бы этого не сделал, то был бы уволен за крайне низкий профессиональный уровень и за еще более низкий уровень моральных качеств. На него неоднократно жаловались больные, были и обвинения в вымогательстве. Могу зачитать характеристику до конца, но не считаю нужным это делать.

– Не считаете нужным, значит, не надо, – согласился судья.

– Второй документ из медицинского университета имени Павлова, в котором говорится, что в замещении вакантной должности старшего преподавателя Грецкому отказано из-за низкой квалификации его как хирурга и преподавателя, а также крайне сомнительных личных качеств.

Геннадий Павлович продолжал неотрывно смотреть в лицо Грецкому, и тот съежился. Адвокат поднял над головой еще один лист бумаги.

– Вот приказ о назначении Олега Богумиловича Иванова заведующим отделением кардиологии вашей больницы. У меня еще есть характеристика, данная Олегу Богумиловичу руководством. Читать не буду, чтобы не вогнать в краску скромного человека. Уверяю присутствующих, что гражданину Грецкому такой характеристики вовек не получить при всем старании и связях. Теперь повторяю вопрос свидетелю. За что вы передали Владимиру Адамовичу Шумскому четыре тысячи долларов?

Грецкий стоял багровый и молчал.

– Вы не хотите повторить свой прежний ответ?

Аркаша замер, боясь пошелохнуться.

– Я заявляю протест, – вскричал адвокат Акрошкин. – К чему все это? К рассматриваемому делу личность свидетеля никак не относится. Сейчас не тридцать седьмой год!

– Протест отклоняется, – ответил судья. – Если мы принимаем во внимание показания свидетеля, то должны быть убеждены, насколько он честен.

– Тогда скажу я, – произнес Геннадий Павлович, – точнее, профессор Шумский: у меня есть текст его обращения в адрес суда, в котором он подробно излагает…

– Не надо, – взмолился Аркадий, – я сам скажу. Больная Игнатьева просила меня, чтобы я договорился с профессором Шумским на операцию и чтобы я предложил ему от ее имени четыре тысячи долларов. Больше у нее не было.

– А десять тысяч евро, о которых вы упомянули?

– Сам не знаю, почему я это сказал: на Алика, то есть на гражданина Иванова, разозлился, наверное. Меня поперли, а его – на мое место. Обидно! Что я им всем плохого сделал?

– Заверял ли Иванов Олег Богумилович завещание своей знакомой?

– Нет, в его отсутствие это сделал по просьбе Игнатьевой приглашенный нотариус.

– Вы отказываетесь от своих прежних показаний?

– Да, – прошептал Грецкий. – Я просто очень устал за последнее время и не знал, что говорю. Переутомление у меня.

– Вопросов больше нет, – произнес Геннадий Павлович.

– Раз свидетель отказывается от своих показаний, то они будут удалены из протокола заседания. Считаю, что представленные стороной ответчика документы тоже могут не приобщаться к материалам.

– Я не настаиваю, – согласился с судьей адвокат Олега.

Судья пристально посмотрел на Клару Петровну, которая улыбнулась ему в ответ. Тогда судья перевел взгляд на адвоката Олега.

– Теперь, насколько я понимаю, вы хотите повторно допросить свидетеля Мозгалеву?

– Очень хочу, страшно, нестерпимо даже, – без тени улыбки ответил Геннадий Павлович. – Но если ваша честь не против, я прежде расскажу один случай по теме. Много времени мой рассказ не отнимет.

Судья посмотрел на Акрошкина, который подсел к Кларе Петровне и что-то шептал ей на ухо.

– Защита не возражает, – ответил адвокат Флярковского и тут же поправился: – Сторона истцов не против рассказа.

– Две минуты отниму у вас, не более, – предупредил присутствующих Геннадий Павлович. – Дело в том, что один мой хороший знакомый на днях направился в одну из районных комиссий по усыновлению, имея желание удочерить свою дочь, рожденную вне брака. Документы у него все были в порядке, но председатель комиссии сказала ему, что за положительное решение вопроса надо заплатить пять тысяч евро.

– Это гнусная ложь! – крикнула Клара Петровна.

Но Геннадий Павлович, казалось, не слышал.

– Самое удивительное, что он просил согласие на удочерение не какой-то сироты из детского дома, а своего собственного ребенка, проживающего с ним в одной квартире, так как мой приятель совсем недавно узаконил отношения с матерью своей дочери.

– Ложь! – снова выкрикнула свидетель Мозгалева. – У вас нет доказательств!

– Не надо так нервничать, – успокоил ее адвокат Олега. – Все дело в том, что мой приятель слышал о нравах, царящих в этой комиссии, и, как человек опытный, прихватил с собой на эту беседу небольшую, но очень качественную цифровую видеокамеру, которую включил перед входом в кабинет. Камера была у него в портфеле. Изображение получилось просто шикарное, звук тоже прекрасный. Умеют же в Японии делать качественную технику! Кстати, в моем портфеле сейчас находится видеоплеер, в который заряжен диск. Если суд сочтет нужным, могу продемонстрировать запись.

– Не надо, – попросила Клэр.

– Вы дважды обвинили меня во лжи, Клара Петровна, – вздохнул Геннадий Петрович. – Будет ли у вас желание встретиться со мной в суде уже уголовном? Я честный человек и хочу, чтобы мой статус честного человека был подтвержден материалами судебного разбирательства. А пока прошу вас ответить на вопросы по существу настоящего дела.

Клара Петровна поднялась, шагнула к кафедре и оглянулась на адвоката Акрошкина.

– Я не буду отвечать на вопросы.

– То есть вы отказываетесь от ранее данных показаний?

– Да, отказываюсь. Я пошутила насчет десяти тысяч евро, которые якобы Иванов мне предлагал. Меня заставили так сказать…

– Что же это за изверг, заставивший такую милую женщину говорить неправду? – поинтересовался Геннадий Павлович.

Клара Петровна обернулась к Акрошкину, который не мигая смотрел в окно. После чего она вернулась к своему месту, хотела сесть, но передумала и присела подальше от Акрошкина.

– А теперь свидетель Воропаев, – со значением произнес адвокат Олега и похлопал по своему портфелю.

Участковый инспектор поднялся, понимая, что там и на него имеется компромат, а какой именно, он не представлял и потому начал потеть сразу.

– Свидетель Воропаев, вы готовы отвечать? – спросил судья.

Геннадий Павлович похлопал по своему портфелю, что не укрылось от глаз адвоката Акрошкина.

– Я протестую! – закричал он. – Представитель ответчика постоянно давит на свидетеля.

– Каким образом? – не понял судья.

– Он стучит по своему портфелю.

– Могу и не стучать, просто открою и положу рядом с собой.

– Все равно я протестую!

– Протест отклоняется, – сказал судья.

Участковый инспектор милиции напрягся и посмотрел на судью:

– Я могу отказаться на основании Закона о милиции? – спросил он.

– Что? – переспросил судья. – При чем тут Закон о милиции?

– Я же по закону имею право не свидетельствовать против своего непосредственного руководства.

– Кто вам сказал такую чушь? – рассмеялся судья. – Отвечайте на вопросы представителя ответчика или…

– Я отказываюсь от ранее данных показаний против гражданина Иванова и признаю, что меня заставили их давать.

– Кто заставил? – не понял судья. – Повторите, пожалуйста.

Воропаев покашлял в кулак, покосился на портфель и произнес быстро:

– Признаю, что меня заставили оговорить гражданина Иванова. Начальство приказало. Сказали, что оставят на службе и повысят в звании.

– За что вас решили уволить из органов? – спросил Геннадий Павлович.

– Так это… за пьянку.

– А точнее?

– Ну, типа того, что якобы под угрозой применения табельного оружия склонял гражданку. А чего ей верить: она вообще наркоманка!

– Не будем называть фамилию несовершеннолетней гражданки, – сказал Геннадий Павлович, – тем более что уголовное дело по данному факту не возбуждалось по договоренности сторон.

Он махнул рукой участковому инспектору, призывая его вернуться на место, а потом обратился к судье:

– Ваша честь, свидетели меня мало интересовали. К тому же вы сами убедились в их искренности. На самом деле я хочу обратиться непосредственно к одному из истцов – к присутствующему здесь уважаемому Илье Евсеевичу Флярковскому.

Илья давно уже сидел неподвижно: ему надоел этот цирк, он ждал только одного – выйти отсюда и расправиться с Акрошкиным. Сегодняшнее заседание проиграно. Но потом будет апелляция, пересмотр дела, тогда поработают уже десять, двадцать адвокатов, сколько потребуется, столько и станет работать. Ведь Менжинский, представляя ему придурка Акрошкина, сказал, что этот человек – лучший в подобных делах. Поначалу Илья и сам так подумал, когда ему рассказали о концепции – смешать с грязью докторишку. Но не прошло.

– Истец, – обратился к Илье Евсеевичу судья, – вы готовы ответить на вопросы представителя ответчика?

Флярковский кивнул и поднялся, хотя ему не хотелось. Почему он должен что-то объяснять в присутствии всех этих клоунов? Почему он, умный и образованный человек, владелец и руководитель крупнейшего в своей отрасли концерна, должен стоять и оправдываться, как школьник, не выучивший урок и скрывающий свою тупость? Илья подошел к кафедре и вдруг понял, отчетливо осознал, что сейчас решается все. То есть он сам сейчас все решит. Решит раз и навсегда. Убедит всех этих идиотов в своей правоте, в своей любви к единственному родственнику, который у него есть на этом свете. Мать тоже есть, разумеется, но сколько ей осталось?

– Я готов, – произнес он.

И почувствовал, как притихли все. Значит, поняли, кто есть кто в этом затрапезном помещении, пропахшем хлоркой и чужими слезами.

– Илья Евсеевич, – начал адвокат Иванова, – я внимательнейшим образом ознакомился с вашим исковым заявлением. В нем все написано правильно и красиво, с пафосом даже. О вашей любви к ребенку…

– Вопрос, пожалуйста, – перебил адвоката Флярковский.

– Сейчас задам вопрос. Сначала закончу мысль. Там написано, что у вас больше возможностей уделить ребенку внимание и заботу, дать мальчику самое лучшее образование.

– Вопрос! – потребовал уже Илья Евсеевич.

Геннадий Павлович залез в свой портфель и достал из него конверт, из конверта вынул пачку фотографий и положил их на стол судьи.

– Илья Евсеевич, если вас не затруднит, – попросил адвокат, – подойдите сюда!

Флярковский шагнул к столу, а адвокат тем временем аккуратно раскладывал снимки.

– Перед вами фотографии детей. Покажите, на какой из них, может, на нескольких, изображен ваш племянник.

Илья Евсеевич посмотрел. Везде были разные дети, разных возрастов, по-разному одетые, с разными прическами. Несомненно, в просьбе адвоката был какой-то подвох. Флярковский брал в руки то одну фотографию, то другую. Пытался угадать, вспомнить что-то, потом подумал: раз брат был брюнетом, значит, и его сын должен быть таким же. Ничего похожего он не видел перед собой. Фотографий было двадцать или более. И вдруг Илья Евсеевич понял, на чем его ловят. Причем делают это примитивно и глупо.

Флярковский осторожно положил снимки на стол.

– Здесь нет фотографии с изображением моего племянника, – произнес он, улыбаясь.

Адвокат Иванова кивнул, словно соглашаясь, а потом тихо произнес:

– Может быть, и нет. Однако на этих снимках один и тот же мальчик – тот, на которого вы сейчас заявляете права.

– Но я…

– Когда вы видели своего племянника в последний раз? А бабушка Дина Александровна – когда она встречалась с любимым внуком?

– Мы никогда его не видели, – признался Флярковский. – Елена, то есть бывшая невестка, не хотела этого.

– Бросьте лукавить, Илья Евсеевич. Какие бы отношения ни были между мужем и женой, любящая бабушка всегда бы нашла способ увидеть внука. А вам кто мешал – вам, проживающему в Петербурге постоянно?

Адвокат Иванова, держа в руке свой раскрытый портфель, подошел к Флярковскому вплотную и смотрел ему в лицо не мигая.

– Сейчас вы хотите оформить опекунство на себя, обосновывая это любовью к единственному племяннику. Кроме любви, у вас есть иные мотивы для усыновления?

– А разве одной любви мало?

– Я прошу отвечать мне по существу.

– Цель у меня одна – воссоединение семьи.

– Каков размер вашего личного состояния?

– Вам что, предоставить декларацию?

– Отвечайте по существу.

– Это конфиденциальная информация.

– Сколько на ваших счетах? Десять, двадцать миллионов долларов?

– Гораздо меньше.

– Один-два?

– В этих пределах, – равнодушно соврал Илья.

– А состояние мальчика?

– Я не понимаю.

Адвокат Иванова опять полез в свой портфель и достал из нее пластиковую папочку.

– Позвольте всех присутствующих ознакомить с одним документом, содержание которого хорошо известно уважаемому Илье Евсеевичу. Это текст завещания его старшего брата. Я не поленился и съездил в Москву в нотариальную контору, которая обслуживала покойного Бориса Евсеевича Флярковского.

– Я протестую, – закричал адвокат Акрошкин, – это конфиденциальная информация!

– Однако она напрямую касается несовершеннолетнего Олега Борисовича Игнатьева.

Судья взглянул на Илью Евсеевича и устало произнес:

– Протест отклоняется.

Тогда Геннадий Павлович продолжил:

– В исковом заявлении вы сообщили, что имеете больше возможностей для обеспечения нормальной жизни ребенка. А гражданин Иванов – нищий и является к тому же аморальным типом. Но, как было установлено в процессе судебного заседания, Олег Богумилович – уважаемый обществом человек, прекрасный специалист. Что же касается его доходов, то они наверняка меньше ваших. Но для воспитания ребенка их вполне хватит. Сейчас у него хорошая зарплата, а скоро будет новая должность, и зарплата увеличится значительно. У него есть доставшийся от Игнатьевой дом и ее квартира, отнюдь не тесная. Есть и собственная квартира, которая может приносить определенный доход, если сдавать ее в аренду. Но речь не об этом. Илья Евсеевич, вам знаком текст завещания вашего брата?

Флярковский молчал.

– Так знаком или нет?

– В общих чертах.

– Странно, ведь именно вы и ваша матушка Дина Александровна были на вскрытии завещания и даже получили его копии.

Геннадий Павлович оглядел всех присутствующих и произнес:

– Я не буду зачитывать текст завещания: это действительно конфиденциальная информация.

Он замолчал, а потом посмотрел на Олега. После чего произнес заключительные слова:

– Истцы утверждают, что хотят переоформить на себя опекунство над ребенком ради его собственного блага, исходя из любви к нему и мотивируя тем, что они достаточно богаты, чтобы обеспечить ему достойную жизнь, возможность получения приличного образования. Но сами они прекрасно знают, что мальчик богаче их всех в тысячи раз, следовательно, желание истцов вызвано одной лишь целью – получить в управление его деньги: иначе зачем надо было скрывать текст завещания Бориса Флярковского, который перед самым своим концом понял, кто ему дороже всех на свете… Истцы сокрыли от единственного наследника завещание, рассчитывая бесконечно долго пользоваться уже не принадлежащим им имуществом, присвоив его. А это уже является уголовным преступлением.

Но всего этого Илья Евсеевич уже не слышал, он вышел из зала. Вышел стремительно и, выходя, пнул ногой дверь.

30

Судья вынес решение в пользу Олега. Геннадий Павлович поздравил его, а Иванов стоял оглушенный, понимая, что произошло, но не верил. Перед тем как уйти, адвокат Акрошкин подошел к ним и, не глядя на Олега, обратился к Геннадию Павловичу:

– Доволен, да? Думаешь, всех обдурил? Но ты же понимаешь, что на этом дело не закончилось. Мы подадим апелляцию, будет новое решение, и тогда ты поймешь, кто на этом свете хозяин.

Олег, услышав это, понял: ничего не кончилось. И все же это первая победа.

Они с Геннадием Павловичем остались в зале вдвоем, если не считать судьи, который, открыв окно, курил, смешивая дым с дыханием приближающейся осени. Олег подошел к нему:

– Спасибо вам огромное.

– Мне-то за что? Дело простое. Послезавтра в канцелярии получите решение суда и живите спокойно. Только не забудьте в Москву смотаться: нотариусу отвезти все свои документы и сегодняшнее решение суда обязательно. Через полгода мальчик будет полноправным хозяином состояния.

– Но они же апелляцию подадут.

– Пусть. Из материалов суда ничего выброшено не будет. Любой суд, ознакомившись с протоколами заседания, узнав о подкупленных свидетелях, грязных и подлых, не пойдет истцам навстречу. К тому же они срежутся уже на городском суде.

– Хотелось бы надеяться.

– Надейтесь. Надежда – хорошее чувство.

– Спасибо.

Иванов протянул руку судье. Тот пожал ее и, продолжая удерживать, спросил:

– Вам фамилия Дмитриев ни о чем не говорит?

Олег пожал плечами.

Судья отпустил ладонь Олега и полез за новой сигаретой.

– Вообще-то, Дмитриев – это председатель городского суда, который утвердит решение по вашему делу. Но я спрашиваю об Антоне Дмитриеве. Не помните такого?

Олег опять пожал плечами.

– Семилетний мальчик перебегал по льду Фонтанку и провалился. Двое пацанов увидели и спасли его. Кому-то из них пришлось даже под лед нырять, чтобы достать мальчика.

– Что-то помню, – улыбнулся Олег, – нам с Серегой Васечкиным тогда по двенадцать лет было.

– Антон Дмитриев – сын председателя городского суда. Игорь Сергеевич помнит вас с Васечкиным.

– А как Антон сейчас? – спросил Олег.

– Антон погиб десять лет назад в Чечне. Сразу после училища, первый бой. А вы, ребята, живите подольше и помогайте хорошим людям. Хороших людей достаточно в нашем мире, они должны держаться вместе и помогать друг другу – тогда зла на земле будет меньше.

31

– Ну как? – спросил Менжинский.

Он мог бы и не спрашивать: по каменному лицу Флярковского и так все можно было понять.

Илья Евсеевич молчал и смотрел прямо перед собой. Перед ним стояла чашечка с остывшим кофе.

– Подадим апелляцию, – начал подсказывать Леонид Иванович. – Здесь, потом в Верховный суд. Но мы и здесь добьемся своего.

– Здесь мы не добьемся ничего. Здесь мы уже все проиграли!

Флярковский с размаху хлопнул ладонью по столу. Хлопнул с такой силой, что плоский мобильник, лежащий на столешнице, подпрыгнул и звякнул, ударившись о кофейное блюдечко.

– Понадеялся на идиотов! Обещали надежных свидетелей, а кого привели! Таких же идиотов. Да у них на рожах написано, кто они: один закомплексованный неудачник, другая – алкоголичка и нимфоманка и в придачу продажный участковый, за бутылку пива готовый сдать даже свое начальство. С придурком Акрошкиным, Леня, сам разбирайся – это твой человек, ты его нашел. А дальше будешь действовать так, как я скажу. Каждый шаг согласовывай со мной.

Флярковский поднялся и начал расхаживать по кабинету.

– Как грамотно они нас развели! Какие молодцы эти ребята! Красиво работают.

– Этот их адвокат Худяков Геннадий Павлович – бывший следователь, очень опытный в подобных делах.

– Ты и про Акрошкина говорил, что он опытный, а что вышло? Тут другое, тут поработала хорошая команда… Как, ты говорил, контора детективная называется?

– «Перехват».

– Молодцы ребята! Просто восхищаюсь! Появятся деньги, первым делом перекуплю их, в долю войду, сколько бы это ни стоило! Ты понял, Леня, с кем тебе состязаться в ближайшие дни придется?

– Илья Евсеевич, не стоит беспокоиться: у нас тоже профессионалов хватает. И потом, пути к победе могут быть разные и методы – тоже.

– Начинайте прямо сейчас. Пусть все твои профессионалы вкалывают. Мало людей – из Москвы забери, сколько нужно. Пока я в Питере обитаю, значит, они должны быть рядом!

Менжинский ушел. А Флярковский взял чашечку кофе, глотнул и поморщился. Кофе был холодным. Илья Евсеевич нажал на кнопку селектора:

– Вика, принеси еще кофе. Покрепче и с корицей.

– Да, конечно…

Секретарша не отключилась, и Флярковский понял, что в приемной кто-то есть.

– Ну что еще?

– Илья Евсеевич, тут Афанасьев просит разрешения войти.

– Да пошел он!

Флярковский отключил селектор, вспомнил утреннее заседание суда и хлопнул по столу ладонью, но на этот раз тише.

– Сволочи все!

Он снова включил селектор:

– Ванька там еще?

– Сидит на диване, ждет.

– Пусть зайдет.

Продюсер протиснулся в дверную дверь боком.

– Здрасте, – прошептал он, боясь подходить поближе.

– Чего приперся? – спросил Флярковский и махнул рукой, подзывая к себе.

– Так это… Был я Великих Луках. С матерью Сонькиной встречался, денег ей дал: двести пятьдесят тыщ рублей, портвейном накачал, она дочку и выгнала из дома, а когда портвейн закончился, еще и прокляла на прощанье. Короче, привез я Соню, как вы просили.

– Ну и…

– Сразу в больницу, как приказывали, на аборт. Потом домой доставил. Позвонил Власте Курочкиной, чтобы она приехала, типа поддержать подругу. Та приехала, дверь заперта, музыка в квартире гремит. Ну, Власта соседям позвонила, а там мужик – сосед… Короче, взял он монтировку, дверь в пять минут открыл. А Сонька в ванной лежит. Вскрыла себе вены…

Флярковский почувствовал, как похолодело его лицо. Поднялся и шагнул к стоящему в нерешительности Афанасьеву.

– Что?.. – прохрипел Илья Евсеевич.

– В больницу ее повезли, пока живая вроде. Да чего вы переживаете? Другую найдем, а пока девочки вдвоем под фанеру… впервой, что ли?

Афанасьев заглянул в лицо приближающегося Флярковского. Смелости это ему не прибавило. Он начал пятиться.

– Другую Соньку найдем. Вы же сами… Что у нас, помоек мало?

И тогда Флярковский ударил. Без размаха, коротким от плеча. Ванька пролетел через кабинет и рухнул на пол, стукнувшись затылком о дверь.

– Ой! – всхлипнул он и попытался подняться. Из носа шла кровь, губы тоже были разбиты. – Зачем вы…

Но не успел договорить. Флярковский подошел и ударил его ногой. Потом еще и еще. Поначалу Афанасьев пытался прикрываться руками, сжался в комок, закрыл ладонями лицо. Илья Евсеевич бил носками ботинок по этим ладоням, по губам, по груди, по бокам, по ребрам… Он не целил, просто бил куда придется…

В кабинет ворвалась Вика, повисла на Флярковском, быстро говорила что-то.

Флярковский и ее хотел сбросить с себя, но вдруг включился звук в ушах, донеслось то, что говорила сейчас повисшая на нем секретарша, гладя быстро ладонями по лицу и волосам:

– Илья Сергеевич, миленький, хорошенький, ведь вы добрый, не бейте этого дурачка! Ведь убьете… а вы ведь добрый, я знаю.

Флярковский отстранил от себя Вику, вернулся и сел в кресло. Секретарша смотрела на него, ее трясло от страха. На полу скулил Афанасьев, он и не пытался подняться.

– Где мой кофе? – напомнил Илья. – А этому придурку стакан коньяка. И пусть утрется, а то кровью здесь все перепачкает, подонок.

Он откинулся на спинку кресла и попытался успокоиться. Впрочем, он уже был спокоен, только в мозгу пульсировал ток, и чей-то механический голос повторял, как часовой механизм:

– Со-ня, Со-ня, Со-ня…

32

Радостное событие решено было отметить. По этому случаю Васечкин хоть и приехал на своем «БМВ», но с водителем. И с Кристиной, разумеется.

Сели за стол, детей усадили. Васечкин открыл шампанское.

– За что выпьем? – спросила Настя.

– За успех! – предложил счастливый Иванов.

– Тогда за нас с Кристиной, – сказал Сергей и подмигнул своей девушке.

– Мы с Сережей в субботу поедем заявление подавать, – объявила Кристина.

– А почему без нас? – удивился Олег. – Мы тоже с вами поедем. И тоже подадим заявление. Ведь правда, Кубик?

– Тяв, – подтвердил из-под стола щенок.

Когда Олег с Васечкиным вышли покурить на лестничную площадку, Сергей сказал:

– Это хорошо, что и вы пожениться надумали.

– Вам можно, а нам, выходит, нельзя? – не понял Иванов.

– Я о другом. У маленького Оби теперь и мама законная будет в случае чего.

– Ты думаешь, что сегодняшним заседанием ничего не закончилось?

– А кто так просто от деньжищ отказывается? Многие вполне нормальные люди и за в миллион раз меньшую сумму могут пойти на преступление. Хотя любой преступник уже ненормальный.

– Ты хочешь сказать, что они смогут выкрасть Алика?

– Могут и выкрасть, если идиоты. Только что они с ним потом делать будут? Пропавший человек через три года объявляется умершим, и тогда все имущество, оставшееся после Бориса Флярковского, – твое, как наследника первой очереди. Но даже эти три года имеешь полное право распоряжаться всем имуществом. Я боюсь другого.

– Того, что они меня могут физическим образом устранить? – догадался Иванов.

– Не знаю, на что они пойдут. Была сделана попытка всучить тебе миллион, потом они решили через суд действовать и здесь тоже лоханулись. По идее, они еще раз должны выйти на тебя и попытаться договориться, но уже сумма отступного окажется огромной.

– Алика я им не отдам ни за какие деньги. Лучше откажусь от наследства, от чего угодно, но пусть ребенок останется со мной.

Васечкин покачал головой, потом загасил окурок о подошву и выбросил окурок в мусоропровод.

– Флярковские не поверят. К тому же по достижении совершеннолетия мальчик может потребовать вернуть себе все, так как опекун действовал в период его недееспособности. И любой суд признает это. Проще, чтобы не было тебя вовсе, а еще лучше, чтобы вас обоих.

– Но они не смогут что-то сделать с ребенком?

– Будем надеяться, – подбодрил друга Васечкин.

Они вернулись к столу, где продолжалось веселье, только на душе у Иванова было неспокойно. За окном сгустились сумерки, и в вечернем небе копошилась тревога. Сергей с Кристиной стали собираться. Олег по привычке вышел их провожать, взяв на руки сонного Кубика.

Они спустились во двор и увидели стоящего у крыльца участкового.

– Здравия желаю, товарищ майор! – поприветствовал тот Сергея, улыбаясь во весь рот.

– О! – удивился Васечкин. – Ты что, меня знаешь?

– Конечно, кто же вас не знает! А я участковый местный. Воропаев моя фамилия. Вот он… – Старший лейтенант показал на Олега: – Он меня хорошо знает. Но я искуплю.

– А что ж у дверей здесь стоишь?

– Так я решил, что-то вроде поста здесь сделать. Ведь знаете, сын кого здесь живет?

– Кого? – не понял Сергей.

Воропаев растерялся, но тут же нашелся:

– Сын честного человека.

И он показал глазами на Иванова.

– Ага, какой шелковый стал, – усмехнулся Олег, когда они с Васечкиным отошли. – А на суде он и вовсе меня педофилом назвал.

Сергей с Кристиной уехали, Иванов еще какое-то время выгуливал Кубика вместе со старшим лейтенантом Воропаевым. Они бродили вдоль кустов и разговаривали. Старший лейтенант Воропаев жаловался на свою жену и время от времени отгонял от Кубика кошек.

Васечкин возвращался домой, сидя на заднем сиденье «БМВ», обнимал Кристину, молчал и слушал. Кристина хотела говорить о своей любви к Васечкину, но стеснялась при водителе и потому рассказала, что сегодня к ним в отделение привезли девушку-певицу, которая вскрыла себе вены. Это казалось Кристине самым непонятным: зачем уходить из жизни, если ты молода, красива и популярна?

Ночью пошел дождь, гулким эхом отзывающийся во дворе-колодце, потоки воды гудели в трубах и с плеском разливались по асфальту двора. Васечкин встал с дивана, на котором они лежали, поднялся осторожно, чтобы не разбудить Кристину, потом, не одеваясь, сел на подоконник и закурил. Его силуэт едва угадывался на фоне темного окна. Огонек сигареты то вспыхивал, то снова притухал. Когда огонек разгорался, Сергея еще можно было разглядеть, но длилось это недолго – секунды две или три. Васечкин сидел неподвижно. Кристина смотрела на него, и душа ее замирала от счастья: это было так сладостно и так приятно, что она тихо заплакала, благодарная своей судьбе.

33

Соня открыла глаза и увидела высокий, серый от пыли потолок. Сознание возвращалось медленно и тяжело, словно тащило на себе неподъемный груз. Какие-то женские голоса звучали рядом, но совсем тихо. Соня пыталась понять, о чем говорят эти женщины, но смысл фраз и значение слов расплывались; все вокруг было зыбкое и мутное. Она не помнила, что с ней было и как она попала сюда. Какая-то девушка в белом халате склонилась над ней.

– Где я? – спросила Соня.

Губы едва шевелились, может быть, застыли навсегда. Соня не услышала своего вопроса и повторила:

– Где?

Слово пощекотало губы и скатилось по щеке, как слеза. Потолок был серый, и весь мир вокруг был серым, жизнь смеркалась, и прошлое уходило за горизонт, чтобы исчезнуть там навеки…

…Соня влетела в квартиру, поздоровалась с соседкой, державшей кастрюлю с горячим борщом. Соседка пыталась открыть ногой дверь в свою комнату, но дверь не хотела открываться.

– Помоги-ка мне! – крикнула соседка.

Соня распахнула перед ней дверь и услышала:

– Твоя мамаша опять на кочерге.

Мать сидела в комнате за столом, по обе стороны от нее расположились двое мужчин в несвежих застиранных майках. На столе стояли бутылки с портвейном и пивом. Соня открыла дверцу шкафа и стала думать, что бы ей такого надеть. Выбора особенного не было.

– Чего приперлась? – спросила мать. – Уроки, что ли, кончились?

– Сегодня суббота, – объяснила Соня, стараясь не смотреть на мужчин.

– Это что, дочка твоя? – удивился один из мужчин. – Ну-ка, ну-ка, иди-ка сюда, посиди с нами.

– Нет, пусть она встанет здесь, а мы на нее посмотрим, какая это еще дочка, – сказал другой.

Соня взяла голубые джинсы в обтяжку и полосатую майку и пошла в ванную переодеваться. А когда вышла, то увидела стоящую в коридоре мать.

– Ты куда намылилась? – спросила она.

– На репетицию.

– Надолго?

– Как получится.

Мать смотрела на нее мутным взором и размышляла.

– Ну ладно: отпускаю тебя сегодня. Но в другой раз учти… Эта твоя самодеятельность мне во где!

Мать провела себе ладонью по горлу.

– На хрена нам самодеятельность? И вообще, на хрена тебе учиться? Все равно ведь придешь к нам на фабрику, будешь аппретурщицей, как и я… Плохо, что ли?

– Не приду!

– А кто тебя спрашивать будет? Придешь как миленькая!

Один из мужчин высунулся из комнаты и, разглядывая Соню, позвал мать:

– Люся, ты скоро? А то скучно без тебя.

Мужчина подмигнул Соне.

– Сейчас, – отозвалась мать, не оборачиваясь, а потом наклонилась к дочери: – Ты, Сонечка, сегодня домой не спеши. Мы тут посидим немного. Все нормально будет, ты, главное, не волнуйся: это с работы моей товарищи. Мы сегодня праздник какой-то отмечаем. Так что погуляй сегодня подольше.

Соня выскочила во двор, где ее поджидала Машка Коростылева.

– Во, блин! – сказала Коростылева и приподняла юбку, демонстрируя рваные колготки. – С утра зацепка была, а сейчас вон как поползло. Как я в таком виде на прослушивание пойду?

Машка, которую и в школе, да и везде, звали Костылем, была расстроена. Не то слово: взбешена. Еще бы – сегодня в городе должно было состояться событие века. Да чего уж там века – тысячелетия! Сегодня в клубе завода высоковольтной аппаратуры должно состояться прослушивание претенденток для участия в проекте «Фабрика звезд»! Вся молодежь города, в основном, конечно, девочки, сегодня будут там.

– Ну че теперь делать? – возмущалась Машка. – Может, вообще без них пойти?

– По дороге купим, – успокоила ее Соня, – у меня есть сто рублей.

Они поспешили к клубу, куда уже торопились соперницы и соперники. Пришлось, конечно, потерять минут десять возле ларька, где Коростылева купила колготки, тут же за ларьком сняла старые и натянула только что приобретенные. Неподалеку на газоне сидели двое изрядно подвыпивших граждан. Точнее, сидел только один, а второй лежал на траве. Сидевший во все глаза уставился на Машкино переодевание и тряс своего отключившегося друга, призывая и его поглазеть на бесплатный стриптиз.

– Козел! – крикнула ему Машка, и они побежали.

– Слышь, Мармеладова, – говорила Машка в процессе бега, – давай скажем, что у нас дуэт. Исполним что-нибудь. Ты исполнишь, а я типа вторым голосом.

Костыль знала, что у нее ни голоса, ни слуха, а вот Соня Маркова, которую все называли Мармеладовой, была местной звездой: она выступала в составе группы «Волки», где была солисткой на всех вечерах и на дискотеках.

– Ну что тебе стоит! – уговаривала Машка. – Мы просто рядом постоим, и все. – Ну не будь вредной, а, Сонь!

Стоять рядом с Коростылевой, у которой метр восемьдесят четыре! Да еще плоскостопие в придачу. Она даже бежала к клубу так, словно собирается вот-вот нырнуть носом в асфальт.

Перед клубом стояла толпа, человек двести, если не больше. В основном, конечно, девчонки, но и парней хватало. Присутствовали и женщины, скрывающие свой возраст под обильной косметикой и короткими юбками. Группа «Волки» тоже явилась в полном составе. Со своими гитарами, разумеется.

– О! – обрадовался ритм-гитарист и он же руководитель группы Паша Лешин. – Наконец-то. Мы тут уже договорились с охраной: нас вне очереди впустят.

– А много уже прошло? – спросила Коростылева.

Но Паша Лешин словно и не слышал ее.

– Сколько жаб собралось! – сказал он, оглядывая толпу. – Неужели они на что-то рассчитывают?

В это время открылась дверь, и на улицу вывалилась одна из претенденток.

К ней сразу бросились все.

– Ну, как там?

Претендентка была красной от пережитого волнения.

– Ой, девочки. Там сам Игнатий Поволоцкий, Евдокия Шмакова и еще кто-то. Я, как их увидела, чуть не обкакалась.

– А че они делать заставляют?

– Ну, я им спела.

– Ну и че?

– Записали мой телефон, сказали, что свяжутся.

Претендентка стала пробираться сквозь толпу, от нее старались отшатнуться, как от прокаженной. Некоторые все же пнули соперницу ногой.

– Ты посмотри, какой азарт у пипла! – усмехнулся Паша Лешин.

Потом он взял Соню за руку:

– Давай пробираться!

Трое других «волков» уже прокладывали путь. Несмотря на популярность, им это давалось нелегко. Их пинали, били в спины. Досталось и гитарам, и Соне, разумеется, но ей немного, потому что все удары в спину принимала на себя Коростылева, рвущаяся следом. Ей-то как раз пробиться не удалось. На ней повисли, пытаясь опрокинуть на землю.

Последнее, что услышала Соня, перед тем как за ней захлопнулась тяжелая дверь, был истошный вопль:

– Мармеладова-а-а!!!

Свет в зале погашен. Софиты освещали лишь сцену с одиноким роялем. Горела еще и лампа на столе, за которым сидели трое: двое известных телевизионных ведущих и третий – человек с вклокоченными волосами.

– А чего вы толпой вваливаетесь? – спросил Игнатий Поволоцкий.

– А мы поп-группа, – объяснил Паша Лешин.

– Это хорошо, конечно, – согласился известный ведущий. – Но петь будете по отдельности.

Ребята переглянулись: они не ожидали такого подвоха от организаторов просмотра. Но делать было нечего.

Сначала выступил Паша Лешин, который попытался исполнить «Smock on the Water», но его прервали на третьей строке:

– Побыстрее, ребятки, у нас много работы сегодня.

Потом и остальные пытались что-то исполнить, но их слушали и того меньше.

Соня осталась одна, и Евдокия Шмакова спросила ее:

– А где ваша гитара? Или вы принесли с собой фонограмму с музыкой?

– Нет, не принесла, но могу сама себе на рояле аккомпанировать.

– Чего стоите тогда? – поторопил ее Поволоцкий. – Быстрее к роялю.

Соня подошла к роялю, опустилась на кругленький стульчик. Вдруг стало страшно, потому что она поняла – в эту секунду решается ее судьба. Именно сейчас у нее появилась возможность, единственный шанс все изменить, вырваться из этой жизни – из пропахшей борщами коммуналки, из комнаты, похожей на заплеванный проходной двор, из школы с постоянно разбитыми окнами, из грязных дворов, перекатывающих матерную брань и скабрезные анекдоты…

Соня взяла первые аккорды и запела:

Когда в саду все птицы замолчали
И скрылся день за облаком мечты,
Взошла луна – сестра моей печали
И в дальний путь опять собрался ты.

Лишь фонари – бессонные зеваки,
Завоют вслед бродячие ветра.
Проходит жизнь – нелепая во мраке,
В бессильном ожидании утра.

Я буду ждать твоих шагов неспешность.
И, утомленный ласками другой,
Вернешься ты, придешь как неизбежность,
Как первый луч восхода за рекой.

Пусть будет так, пусть будет то, что будет!
Довольна тем, что было и что есть!
Пускай тебя другая ночью любит,
Но днем…

– Стоп, стоп, стоп! – закричал Игнатий Поволоцкий. – Это что за отстой?

– А по-моему, хороший блюз, – сказала Евдокия Шмакова, – исполнение неплохое. А из чьего это репертуара? Это из ранней Пугачевой?

Соня поднялась с круглого стульчика и шагнула к столу.

– Это я сама сочинила.

– Как сама? – удивилась Шмакова.

– Я же сказал – отстой, – поморщился Поволоцкий, но посмотрел на Соню внимательно.

Шмакова наклонилась к нему и стала что-то шептать. До Сони донеслось только:

– Надо брать… Голос чистый… Посмотри, какая фактура!

Игнатий Поволоцкий стал рассматривать Сонины ноги, а потом взглянул на листок бумаги перед собой:

– Как вас?.. Ах да, Соня. Вы сейчас пройдете вон в ту комнатку… – Он показал пальцем на дверь в углу зала. – Вот с этим человеком… – И он показал на третьего сидящего за столом. – Он запишет все ваши данные и договорится о дальнейших действиях.

В маленькой комнатке они опустились на диван, и человек представился:

– Меня зовут Иван Афанасьев. Я – продюсер.

Он достал блокнотик и стал задавать вопросы.

– Ты работаешь или учишься?

– Учусь в одиннадцатом классе.

– Где училась петь? С кем живешь? Кем мама работает?..

Афанасьев записывал. Соня отвечала на вопросы, чувствуя, как радость переполняет ее: кажется, она понравилась. Иначе зачем продюсер так подробно интересуется ею? Настоящего продюсера она видела впервые в жизни, но боялась поднять глаза, чтобы рассмотреть его получше.

– Сегодня в восемь вечера приходи в гостиницу «Русь», – сказал продюсер. – Я тебя у входа встречу. А сейчас извини, работы много.

Соня вышла на улицу. Тут же на нее налетела толпа. Впереди всех была истерзанная Машка Коростылева с разбитой губой и фонарем под глазом. Почему-то рядом оказались еще три девочки из их класса. «Волков» нигде не видно.

– Ну как? – раздались голоса. – Очень мучают?

– А че так долго тебя мурыжили? – спросила Костыль.

– У них перекур был, – соврала Соня. – А потом сразу сказали, чтобы домой шла.

– Правда, что ли? – не поверила Машка и заорала: – Не, вы все слышали, а? Им даже Мармеладова не понравилась!

Соня пошла домой, пыталась сдерживать сердце, колотившееся в бешеном ритме. Шла быстрым шагом, а потом побежала. Но торопилась зря. Дверь в комнату была заперта. Из-за двери доносились скрипы пружинного матраца и вскрики матери.

Соня прошла на кухню, открыла крышку стоявшей на плите кастрюли, в которой должен был быть приготовленный с вечера рыбный суп. Но в кастрюле оказались лишь рыбьи кости и несколько окурков. На подоконнике лежала потрепанная книга «Собор Парижской Богоматери». Обложки нет, окончание книги тоже оторвано. На пожелтевшем от времени титуле стояли расчеты за использованное коммунальное электроснабжение – кому сколько платить. Соня начала читать книгу, но вскоре в дверь позвонили. Это прибежала Машка Коростылева.

– Я тоже прорвалась, – сообщила она.

И второй синяк служил наглядным подтверждением этому.

– Ты представляешь, какие сволочи эти москвичи: я им пою, а они: «Достаточно!» А я все равно продолжаю, только еще громче! Они мне опять: «Хватит!» А я уже во всю мощь. Короче, они милицию хотели вызвать, гады! А Юрка Петухов из параллельного тоже проскочил. Ему рубашку порвали. Так он сказал, что слышал, как эти между собой говорили, что пора завязывать: на весь город – всего одна девочка достойная. Во гады! Еще бы эту дрянь найти, которая достойная, – я бы ее…

– Пойдем погуляем, – предложила Соня.

До восьми вечера времени была уйма.

К гостинице «Русь» Соня пришла за сорок минут до назначенной встречи. Сначала сидела в скверике возле гостиницы, а когда начал накрапывать дождь, перебралась на крыльцо под козырек. В восемь попыталась проникнуть в холл, но ее не пустили. В половине девятого сквозь стеклянные двери Соня увидела продюсера, который вышел из зала ресторана и направился к лифту. Но потом Афанасьев, видимо, что-то вспомнил и повернул ко входу.

Соню пропустили, они пошли к лифту, и продюсер спросил:

– Может, ты голодная?

– Спасибо, но я уже поела сегодня.

– Ну и правильно. Чего время зря терять!

Они поднялись на этаж и вошли в номер. Соня осталась на пороге, потому что в номере была неубранная постель и везде были разбросаны мужские вещи, а на столе и под столом стояли бутылки.

– Ты проходи, – махнул рукой Афанасьев, – что столбом стоишь?

Соня зашла и села в кресло напротив продюсера. На столе оказалась открытая бутылка шампанского, наполовину уже опустошенная.

– Шампанского выпьешь? – предложил продюсер.

– Я совсем не пью, – покачала головой Соня.

– Значит, мне больше достанется, – обрадовался Афанасьев.

Он наполнил стакан, выпил шампанское тремя булькающими глотками и сказал:

– Короче, так. Ты вроде понравилась, но половинка на половинку. Фифти-фифти. Теперь все только от меня зависит. А я не знаю, какое решение принять. Ты вроде симпатичная, голос у тебя есть, но ты не отесана для шоу-бизнеса. Тебя готовить – большие деньги вкладывать.

– Но ведь «Фабрика звезд»… – начала Соня.

Но продюсер перебил ее:

– «Фабрика» – это шоу-программа. У нее другие цели и задачи, а нам нужны реальные исполнители. Шоу-бизнес – это ведь специфическое дело: если я тебе начну рассказывать про все нюансы, ты сразу передумаешь этим заниматься и убежишь отсюда.

– Не убегу, – твердо произнесла Соня. – Я уже решила и на все готова.

– Понимаешь, детка, шоу-бизнес – это такое болото, такая грязь. Ты, конечно, можешь остаться чистой, но тогда ничего не добьешься и быстро вылетишь.

– Я готова все вытерпеть, – повторила Соня.

Продюсер посмотрел на нее и кивнул:

– Тогда раздевайся.

– Зачем? – прошептала Соня, испугавшись, потому что прекрасно все поняла.

А продюсер улыбался похотливо.

– Ты же на все готова. К тому же, как сказал классик, в человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и тело. А для певицы это особенно важно. Важнее, чем голос. Вот я и хочу посмотреть на твою фигуру и прочее.

– Я не буду раздеваться.

– Если стесняешься, то я выключу свет и помогу.

Афанасьев поднялся и протянул руку к Соне. Она вскочила с кресла и отступила:

– Не надо прикасаться ко мне!

– Без этого нельзя, детка. Все начинают с этого. Тебе еще повезло, что я тебя увидел. У других путь более трудный, другие начинают спать с администраторами клубов, с охранниками, с музыкантами, с осветителями, со всяким сбродом, стараясь быть рядом с ними все время, чтобы попасть в поле зрения продюсера. А от моего слова сегодня зависит все. Ну!..

Соня раздумывала всего одно мгновение, а потом бросилась вон из номера.

– Ну и дура, – прозвучало у нее за спиной и растаяло в несостоявшемся будущем.

Она неслась по гостиничному коридору, понимая, что все кончено, мечта не сбылась. Вскоре она станет такой же, как ее мама, – красивой, несчастной и рано увядшей. Соня летела по улице, подгоняемая ветром, который легко нес ее, опустошенную, назад, во мрак той жизни, которой так не хотелось.

В темном неосвещенном дворе возле своего дома, на разломанной скамье, сидела Машка Коростылева и пила пиво. Рядом находился Петухов из параллельного класса и занимался тем же.

– Мармеладова, пива хочешь? – спросил Юрка.

Соня кивнула и взяла из его руки бутылку, из которой Юрка только что пил сам. Сделала глоток и подавилась пеной. Пиво было кислым и душным. Она сделала второй глоток, и он оказался еще противнее.

– Тут люди уже вычислили эту стерву, которая прошла, – сообщил Петухов, – она из одиннадцатой школы. Кущенко ее фамилия. Сегодня ее во двор вызовут и секирбашка сделают. Не фига выделываться!

Соня вернулась домой. В комнате пахло табаком и едким мужским потом. Мама спала на своей постели голая. Соня осторожно прикрыла ее одеялом и погладила по голове. Волосы у мамы были пышные и красивые, на маму и сейчас засматривались мужики на улицах. Ей всего-то тридцать четыре, но выглядела она лет на пять старше…

Ранним утром всю квартиру разбудил длинный и пронзительный звонок. Соня бросилась открывать дверь и увидела на пороге Афанасьева.

– Ты почему еще не собралась? – гневно произнес продюсер. – Тебе что сказано было?

Соня растерялась, потому что никто и ничего ей не говорил.

– Двадцать минут тебе на сборы, и спускайся. Я буду ждать внизу только двадцать минут.

Она рванула в комнату, достала спортивную сумку, поставила ее на кровать, открыла шкаф и стала доставать из него свои вещи. Из своего тайника вытащила две тысячи рублей, заработанные летом на ученической практике. Проснулась мать. Она щурилась спросонья, не понимая, чем занимается дочь.

– Ты куда? – спросила мама.

– В Москву, – ответила Соня.

– А за пивом мне кто сбегает?

Соня выскочила во двор. У подъезда стоял черный «Ландкрузер». Внедорожник помигал фарами, и Соня бросилась к нему. Почему-то показалось, что как только она коснется ручки двери, джип сорвется и улетит. Но в салон ее все же пустили.

– Молодец, – похвалил ее продюсер, – за восемнадцать минут успела.

– А где все? – удивилась Соня, увидев, что в машине только она и Афанасьев.

– Кто? – не понял продюсер. – Успокойся: на весь город ты единственный талант. Если имеешь в виду Поволоцкого и Шмакову, то они на своем автобусе еще вчера умотали. А мне поручили тебя доставить.

Он говорил спокойно, словно и не было вчерашнего вечера и сцены в гостинице.

До Москвы добирались долго. По дороге Афанасьев говорил, что вызов в столицу – это еще не все. На просмотр вызваны почти восемьсот человек, из которых шансы пройти последний отбор и попасть на проект есть у пятнадцати-двадцати. Вполне возможно, Соня Маркова подойдет. Но это еще бабушка надвое сказала, ведь отбор – самая настоящая лотерея, а в азартные игры лучше не играть. Еще Афанасьев сообщил, что он сейчас ищет девушек для новой группы, которую будет раскручивать. Соня подходит однозначно, а двух других он отберет из тех, что срежутся на отборе в Москве. Коммерческий успех, слава и так далее будущей группе гарантированы, потому что в проект вкладываются большие деньги. Есть спонсор – очень влиятельный человек, который обещал помочь. Девушкам снимут квартиры, за которые будет платить он как продюсер, в дальнейшем девушки сами купят себе достойное жилье. Денег будет много, а уж поклонников!..

– Так что выбирай сама – или возможность пролететь в Москве и вернуться домой, или ехать со мной с гарантией того, что слава тебе обеспечена.

Соня думала недолго – километров сто, а потом согласилась. Не добравшись до столицы, Афанасьев развернул машину и направил ее к Петербургу, потому что спонсор желал, чтобы раскрутка новой популярной группы началась именно там.

Спонсора Соня увидела через неделю. Однажды в обед Афанасьев привел ее в какой-то клуб, где должен был появиться этот человек. Она сидела и с замиранием сердца осматривала роскошный интерьер ресторанного зала. Потом заметила мужчину, который вошел в зал. Мужчина был высок и красив. Красив настолько, что у Сони перехватило дыхание: такие мужчины встречаются лишь на обложках журналов. Они загорелые, у них квадратные подбородки, они носят дорогие костюмы и золотые часы, они сильны, уверены в себе и улыбаются обаятельно.

– А вот и он, – шепнул Афанасьев, вскакивая. – Добрый день, Илья Евсеевич.

34

Утром Соня проснулась и поняла: она в больнице. В палату вошла молодая медсестра. Увидев, что Соня лежит с открытыми глазами, улыбнулась. Соня позавидовала ей: улыбается, значит, у медсестры все хорошо и она счастлива. Опять в глазах появились слезы. Медсестра присела на постель и спросила:

– Вы что-нибудь хотите?

– Давно я здесь?

– Почти сутки.

– А как я попала сюда?

– На «Скорой». Едва успели.

– Обо мне кто-нибудь спрашивал?

Медсестра не ответила, поднялась и улыбнулась:

– Если что-то нужно будет, не стесняйтесь – вызывайте меня. Меня зовут Кристина.

Она ушла, и Соня подумала: «Вот хорошая и очень добрая девушка, она работает в больнице, прекрасно понимая, что красива, могла бы устроиться получше в жизни. Афанасьев, если бы увидел такую, не отстал бы: ему было бы наплевать, умеет ли эта девушка вообще петь».

Соня закрыла глаза, а когда открыла, за окном уже светило солнце. Медсестра Кристина ставила перед ней подносик, на котором была тарелочка с виноградом.

– Ко мне кто-то приходил? – спросила Соня. – Откуда виноград?

– Это ко мне жених заскакивал, – объяснила медсестра. – Привез винограда целую кучу. Я девочкам раздала и вам вот принесла.

– А сами?

– А сама я не ем: хочу похудеть немного.

Соня посмотрела на нее:

– А мне кажется, вы прекрасно выглядите.

В этот момент приоткрылась дверь, и в палату вошла Власта Курочкина. Медсестра поднялась с кровати, помахала ладошкой Соне и удалилась.

Курочкина тоже принесла виноград, апельсины и минералку «Перье».

– Как ты тут? – спросила она.

Соня молча показала ей свои забинтованные руки.

– Ванька Афанасьев тоже в больнице, – объявила Власта, – говорят, с лестницы упал. У него нос сломан, два ребра, сотрясение мозга и множественные ушибы.

Соня промолчала, и Власта решила пересказать все новости.

– Мы вчера опять без тебя выступали, – сказала она, – только принимали как-то не очень. Хозяин клуба сказал, что без Марковой он больше нас не пригласит. Так что поправляйся скорее.

– Я не хочу больше такой жизни, – прошептала Соня.

– Почему? Из-за него, что ли? Не стоит он тебя, Сонечка, забудь. Я потом расскажу как-нибудь…

Власта замолчала, потому что в палату вошли заведующая отделением Куликова и Илья Флярковский.

Курочкина вскочила, прижалась к стене и поздоровалась:

– Добрый день, Илья Евсеевич.

Флярковский кивнул ей и сказал:

– Ласты в руки и вперед!

Власта подхватила свою сумочку и вышла из палаты.

Куликова осталась.

– Палата рассчитана на четверых, – произнесла Валентина Дмитриевна. – Но мы по вашей просьбе еще вчера вечером перевели больных…

– Вы не могли бы оставить нас одних? – не оборачиваясь, бросил Флярковский.

Оставшись возле постели, Илья Евсеевич подошел ближе к кровати и рукой коснулся лба Сони. Девушка осторожно взяла его ладонь, поднесла к своим губам и стала целовать пальцы.

– Прости меня, – прошептала она.

– Значит, так. В этой помойке я тебя не оставлю. Сейчас подойдет машина, и я отвезу тебя в свой дом в Комарово. Тебя не хотели выпускать, но я договорился, и неделю с тобою рядом будет здешняя медсестра.

– Я поеду к тебе, если медсестру Кристину со мной отпустят. Но она не согласится – у нее жених есть.

– Все согласятся, и ее жених первый. Твоя Кристина за каждый день будет получать больше, чем за месяц работы в этой больнице. Давай готовься, а мне делами заниматься надо: вечером увидимся.

Илья Евсеевич наклонился и поцеловал Соню в сухие губы.

Кристина вышла на лестницу и позвонила по мобильному Васечкину.

– Сереженька, что делать? Помнишь, я тебе про певицу рассказывала, которую к нам привезли? Маркова ее фамилия. Так вот, ее забирают из больницы домой.

– А при чем здесь я? – не понял Васечкин.

– Ты ни при чем, любимый, но ее забирает Флярковский на свою дачу. Он хочет, чтобы я ухаживала за больной и пожила там неделю. А мне полторы тысячи евро предложил.

– Зачем нам его деньги? Что мы, нищие?.. Хотя… Соглашайся! Ты будешь находиться в его доме и сможешь узнать что-нибудь о его планах в отношении Алика. Вдруг он в твоем присутствии станет по телефону говорить или к нему кто-нибудь приедет…

– Сереженька, я могу там по всему дому «жучков» наставить. Ты мне дашь «жучков» побольше?

Васечкин не пошел на это. А зря: в области слежки, наблюдения и обыска все женщины профессионалы от рождения. Мужчины могут научиться чему угодно, но только так у них все равно не получится.

35

К загородному дому покатили на трех машинах. Впереди шел внедорожник с охраной, за которым в «Бентли» кофейного цвета ехал Флярковский с Соней, а замыкал кортеж микроавтобус с эмблемой концерна на боках и надписью: «Фармаком». В микроавтобусе сидела Кристина, которая везла с собой капельницу. Лекарства она не брала, так как ей сказали, что все необходимое для больной будет в необходимом количестве. Кристина не удивилась, понимая, кто такой Флярковский: стоило ему только сказать, что ему нужна медсестра, так ее и направили к нему. В микроавтобусе, кроме водителя и Кристины, находился еще один из телохранителей Ильи Евсеевича. Парень всю дорогу молчал, но иногда посматривал на Кристину, словно на глазок пытался определить, насколько она близка с террористами и киллерами.

Когда машины подъехали к высокому забору и две первые уже проскочили на территорию, парень, сидевший в микроавтобусе, сказал:

– Надеюсь, что никакого оружия при вас нет. По идее, конечно, надо вас обыскать…

– Я могу и в город вернуться, – ответила Кристина.

– Да ладно, – согласился тот. – Но если вас спросят, скажите, что досмотр был произведен.

На территории росли сосны, между которыми пробегали вымощенные плиткой дорожки. Альпийские горки, небольшой пруд и китайская беседка на берегу.

Дом стоял на высоком гранитном цоколе, трехэтажный, сложенный из красного кирпича. Кристине показали комнату, в которой ей предстояло прожить неделю. Комната находилась в цокольном этаже, в который со двора вел отдельный вход для прислуги. Здесь едва уместились кровать, столик, стул и узкий шкаф для одежды. Только сейчас Кристина вспомнила, что не взяла с собой ничего. Но, видимо, те, кто привез ее сюда так внезапно, уже подумали об этом.

В комнату зашел высокий мужчина средних лет и сказал:

– Меня зовут Леонид Иванович. Я здесь главный. И не только здесь, дел у меня по горло, и твоими проблемами заниматься не буду. Сейчас пообедаешь в столовой для персонала, а потом, если Соне будешь не нужна, тебя отвезут в магазин, это рядом, купишь все необходимое. Мелочь типа зубной пасты, щеток, мыла, полотенец и предметов личной гигиены не бери – этого добра здесь хватает. Вот получи аванс.

И Леонид Иванович положил на столик четыре бумажки по пять тысяч рублей.

Столовая для персонала тоже находилась в цокольном этаже. В ней уместились три столика. За одним уже сидели женщины, а за двумя другими – мужчины: водители трех только что прибывших машин и пара охранников. Кристина присела за столик к женщинам. Одна из них сказала:

– Я домоуправительница Ирина Петровна. Со всеми вопросами ко мне. А это Лиза и Броня. Они из Белоруссии.

Всем женщинам было чуть больше сорока. Белорусские горничные за весь обед не сказали ни слова.

После обеда Кристину подвезли к небольшому магазинчику, торгующему женским бельем и парфюмерией. Ее привез тот самый парень, что ехал с Кристиной в микроавтобусе; он, видимо, был знаком с продавщицей и теперь любезничал со своей знакомой через прилавок. Продавщица поначалу приняла Кристину за соперницу и посмотрела недружелюбно, но потом увлеклась разговором и улыбалась в ответ на неуклюжие комплименты охранника. Зато парень оказался болтливым. Кристина делала вид, что рассматривает белье, а сама прислушивалась.

– Слышь, – говорил парень, не ей, разумеется, а продавщице, – тут большой босс привез с собой певицу Маркову. Ну, ее еще Соней зовут. Группу «Цацки» знаешь? Ну, вот светленькая такая.

– Ой! – не поверила продавщица. – Мне «Цацки» нравятся. Я их диск как раз вчера купила.

– На фига? Сказала бы мне, я тебе с автографом принес бы. У нее с боссом роман. Он ее типа спонсор. Всякие подарки дарит.

– Живут же люди! – задохнулась от зависти продавщица. – Мне бы кто-нибудь чего-нибудь подарил. А то приходится самой себе все покупать.

– Так давай как-нибудь встретимся на нейтральной почве, – предложил охранник. – У тебя, например…

Кристина приобрела три комплекта итальянского нижнего белья, о котором мечтала давно, и черный шелковый халат за невероятную для себя цену – почти четыре тысячи рублей. Еще взяла духи «Диор», набор теней, тушь для ресниц «Елена Рубинштейн», помаду и блеск для губ той же фирмы, разные кремы тоже. Довольная собой, вышла из магазинчика… И тут же влетела обратно, ругая себя за забывчивость. Она выбрала для Сергея мужской одеколон «Код Армани», и денег почти не осталось.

Возвращалась совершенно довольная жизнью и даже подумала, что Флярковский, вероятно, не такой уж плохой человек, как думает Васечкин. Разве плохой человек будет заботиться о любимой девушке, делать ей подарки, нанимать медицинскую сестру и платить сумасшедшие деньги?

Они вернулись в резиденцию олигарха. Сквозь сосны сияло солнце, подвешенное к небу над сверкающим заливом, цветы на клумбах благоухали, свистели и чирикали птички. Кристина еще раз подумала: «Разве может в таком прекрасном месте жить плохой человек?»

За воротами ее высадили, и она с пакетами, в которых лежали покупки, пошла к дому. Посмотрела на китайскую беседку и увидела, что там стоит кушетка, на которой кто-то лежит, укрытый пледом. Она направилась туда.

Соня спала. Несмотря на теплую и ясную погоду, на ней был тонкий свитер, да еще ее укрыли пледом. От свежего воздуха лицо ее стало розовым. А может, это отсвечивало солнце, неторопливо идущее к закату. Кристина вышла из беседки и не спеша направилась к дому. Навстречу ей вышел Леонид Иванович, который уже прошел мимо, но потом окликнул ее:

– Кристина!

«Ого, – подумала она, – меня уже и по имени все помнят. Еще немного, и я здесь буду совсем своя».

– Не пора ли капельницу ставить? – спросил Леонид Иванович.

– Сейчас поставлю. Только мне нужен физраствор и витамины.

– Все, что врач назначил, лежит в вашей комнате. Поторопитесь! Потом посидите с больной рядом. Комаров вроде нет, но все-таки…

Кристина повернулась, чтобы идти к себе, но Леонид Иванович остановил:

– Я не закончил с вами. Вы сегодня приобрели дорогой мужской одеколон. Для кого?

– Для жениха.

– А он где работает и кем?

– Он студент, – соврала Кристина. – На врача учится. Он сразу поступил, а я два раза срезалась. Первый раз химию завалила, а в этом году баллов недобрала. А теперь решила накопить денег, чтобы на коммерческое отделение пойти. На коммерческий экзаменов сдавать не надо, и учиться будет легче…

Она смотрела на Леонида Ивановича открыто и улыбалась, как дура.

– А денег для учебы нужно всего…

– Идите! – приказал Леонид Иванович.

Она и пошла, довольная своей изворотливостью.

– Будешь так транжирить деньги, как сегодня, тебе и на коммерческий не хватит, – весело крикнул он вслед.

Теперь Кристина была уверена, что Леонид Иванович здесь главный по охране, раз все про нее пытался узнать – даже то, какой парфюм она купила и во сколько обошлись ей новые трусики. А может, она к тому же ему понравилась? Не исключено.

Когда она вернулась в беседку, Соня лежала с открытыми глазами.

– Хорошо, что ты здесь, – сказала она и улыбнулась грустно.

Кристина поставила капельницу и присела рядом.

– Приказали комаров от вас отгонять.

– От «тебя», – поправила Соня. – Давай дружить, если ты не против.

– Я не против, – сказала Кристина, – только меня сюда всего на неделю привезли.

– Так и я не дольше здесь пробуду, – вздохнула Соня, – поправлюсь, меня в город отправят.

– Как так? – не поняла Кристина. – У вас ведь с Ильей Евсеевичем…

Она замолчала, потому что уж очень бестактно это прозвучало.

Соня не ответила. Поговорить ей, видимо, очень хотелось.

– У тебя много подруг? – спросила она.

– Много знакомых, с которыми дружеские отношения, а настоящая подруга только одна – моя двоюродная сестра.

– А у меня никого. Когда дома жила, были только знакомые.

– Странно, ведь ты популярная. Я даже сегодня в магазине твою поклонницу встретила.

Они поговорили еще какое-то время, Соня спрашивала Кристину о ее женихе, живут ли они вместе, а когда узнала, что скоро у Кристины свадьба, обрадовалась за новую подругу и попросила пригласить на свадьбу и ее. Кристина пообещала и сказала, что одновременно будут сразу две свадьбы, потому что в тот день выходит замуж и двоюродная сестра.

Соня закрыла глаза, видимо, разговор утомил ее. Кристина, думая, что Соня заснула, замолчала.

Но та вдруг произнесла, не открывая глаз:

– Я попросила, чтобы тебя ко мне в комнату переселили. А то получается, что я в хороших условиях живу, а моя единственная подруга в подвале.

Спальня Сони располагалась на третьем этаже. Вечером Кристина перенесла туда свои вещи, но когда поднималась по лестнице мимо холла второго этажа, увидела, что дверь в бильярдную приоткрыта и оттуда падает полоса света. В доме было тихо, и Кристина решила подойти поближе. Ей показалось, что из бильярдной доносится чей-то голос. Она осторожно подкралась и прислушалась.

– …А потому надо решать быстро. К тому же я собираюсь в Москву, надо провести собрание акционеров и заседание правления.

Кристина узнала голос говорившего – Флярковский беседовал с кем-то.

– Необходимо избрать нового председателя, а то концерн без руководителя, – продолжал Илья Евсеевич.

– Но ведь назначить руководителя может только основной акционер, являющийся фактическим владельцем, а Борис, как известно…

Этот голос Кристина узнала наверняка: с главой концерна «Фармаком» беседовал Леонид Иванович.

– Если акционеры узнают правду…

Флярковский не дал ему договорить:

– А зачем им? Пусть миноритарные акционеры считают, что владелец концерна – я, а следовательно, назначение меня председателем правления в их понимании будет единственным законным решением. Зачем им знать содержание завещания?

– Но если судебного решения придется ждать долго? – спросил Леонид Иванович.

– Плевать: на судебные тяжбы времени уже нет!

Флярковский замолчал, а потом продолжил уже еле слышно:

– Мы решим вопрос по-другому. Ты сам знаешь как. Мне ли тебя учить!

– Сделаю, – после некоторой паузы ответил Леонид Иванович. – Но тот человек…

– Почему дверь открыта? – перебил собеседника Флярковский. – Затвори получше.

Кристина едва успела отпрыгнуть назад, готовая всем своим видом показать, что только что вошла на этаж.

Менжинский, перед тем как закрыть дверь, выглянул в холл и увидел медсестру с полиэтиленовыми пакетами в руках. Она улыбнулась ему.

– Ты куда собралась? – спросил он.

– В комнату Сони, она просила, чтобы я там жила.

– Комната Сони на третьем этаже, а это – второй. Цоколь за этаж не считается.

– Спасибо, – ответила Кристина и повернула к лестнице.

Менжинский вернулся к столу, и Илья Евсеевич спросил:

– Кто там был?

– Девушка из больницы. Кристина ее зовут. Она вряд ли могла что-либо слышать, а если и слышала, то не поняла. Симпатичная, но простушка.

– И все равно, проверь ее получше.

– Завтра по ее мобильнику посмотрю, с кем она связывалась в последние два дня.

Утром после завтрака Соню понесли в беседку. Кристина шла следом. В этот момент позвонила Настя – только Кристина, увидев, что к ней подходит Леонид Иванович, тут же прервала разговор.

– Хороший у тебя аппарат, – произнес Менжинский. – Дорогой, наверное. Дай посмотреть.

Он взял мобильник. Стал нажимать на кнопки, проверяя списки входящих и исходящих звонков.

– А ты что, совсем не звонишь никому? – удивился Леонид Иванович.

– Дорого звонить, я только входящие принимаю: мне экономить надо, – ответила Кристина, которой Васечкин строго-настрого приказал после каждого разговора уничтожать всю информацию о звонке.

– У тебя и входящих-то – кот наплакал. Неужели даже жених не звонит?

– А он у меня тоже экономный.

Вскоре из дома вышел Флярковский. Машину подогнали к крыльцу, но Илья Евсеевич зашел в беседку.

– Погуляй пока, – приказал он Кристине.

Она отошла и встала за альпийской горкой. Оттуда было хорошо видно, как Флярковский что-то говорил Соне, а та улыбалась. Потом Илья Евсеевич наклонился и поцеловал девушку. Вышел из беседки, и тут же к нему подъехал «Бентли». Флярковский посмотрел на Кристину и сел в машину.

А Соня помахала рукой новой подруге:

– Что ты там стоишь? Иди ко мне!

«Бентли» выскочил на трассу, и Флярковский, устраиваясь в кресле, сказал:

– Леня, ты прав – сестричка-то весьма и весьма. Я бы на твоем месте не терялся.

36

Иванов спешил домой, посмотрел в сторону своего подъезда и не увидел участкового Воропаева, который в последнее время часто тут стоял. Олег остановился, начал осматривать двор, искал Настю с детьми, но их тоже не было.

Мимо проходил молодой человек, который остановился и сказал:

– Если вы жену с детьми ищете, то я только что их видел в магазине.

– А вы знаете мою жену и детей? – удивился Олег.

– Незнаком, но часто наблюдаю, как вы гуляете все вместе. У вас очень красивая семья. На полотно проситесь. Смотрелись бы не хуже, чем семейный портрет у Ван Дейка. Помните?

Иванов вспомнил только то, что на верхних этажах дома находятся мастерские художников, и спросил:

– А вы занимаетесь живописью?

Молодой человек кивнул и сказал:

– Стараюсь.

Можно было, конечно, и не спрашивать. Молодой человек был небрит и походил на художника, хотя был трезвый и одет прилично. Мужчины познакомились.

– Если хотите, можете зайти ко мне как-нибудь, – пригласил Олега художник, – посмотрите работы.

Он показал на дверь парадного:

– Вот здесь, на самом верху, моя мастерская. С женой заходите… Кстати, вон она идет.

Иванов обернулся и увидел на другом конце двора Настю, ведущую за руки детей. Следом за ними шел старший лейтенант Воропаев, который нес полиэтиленовые пакеты с продуктами.

– И участковый с ними. Поразительно, какой заботливый милиционер!

– Вы с ним знакомы?

– Еще как! Год или два назад, когда у меня было туго с финансами и, соответственно, я имел задолженность по оплате аренды мастерской, он чуть ли не ежедневно приходил, требовал, чтобы я немедленно оплачивал долг и съезжал во избежание нехороших последствий. Но теперь даже здоровается со мной иногда.

– Наверное, потому, что ваше финансовое положение улучшилось?

– Не то слово. В прошлом году у меня состоялась первая персональная выставка в Питере, а потом и в Москве. Несколько работ купили. А потом Фонд Сальвадора Дали организовал мою выставку в Испании. Раскупили все, что я привез.

– Испанцы так любят русскую живопись? – удивился Иванов.

– Не сказал бы. Работ пять приобрели испанские коллекционеры, а остальные – русские, которые постоянно там проживают. Выставка проходила в Марбелье, а там русских очень много. Но больше всех моими работами заинтересовался не испанский русский, а некий крупный московский предприниматель, который взял десяток сразу. Сказал, что хотел бы украсить ими свою яхту. Конечно, мне не хотелось бы, чтобы мои полотна были на корабле – все-таки влажность большая в море и температурный режим трудно было бы выдерживать, но человек заплатил деньги и волен делать с картинами все, что захочет. Он мне, кстати, сделал заказ на картину на библейскую тему. Сюжет он сам придумал. Я пообещал, получил аванс, вернулся сюда, начал работу. Только зря – заказчика моего взорвали вместе с яхтой и моими картинами.

Олег понял, о ком идет речь, но промолчал. Алексей продолжал:

– Там, в Испании, у меня было много интересных встреч. С одним дайвером из России познакомился. Писал морской пейзаж, а он из воды вылезает. Проходит мимо и спрашивает: «Ну, чего ты лыбишься, испанская рожа?» Я ему отвечаю, что вообще-то я русская рожа. Причем более симпатичная, чем его собственная. А у того явно нос сломан и татуировки на теле. Дайвер, правда, не обиделся. Мы после этого пару раз встречались, а потом я его на своей выставке видел. Он с одним русским беседовал. Русский оказался милиционером, кстати, из Питера. Дал мне визитку – дома где-то валяется. Представляете, полковник милиции приезжает на отдых в Испанию и идет на выставку русского художника! Трудно поверить!

Настя заметила Олега и помахала ему рукой, дети помахали тоже. Олег попрощался с художником, и тот еще раз пригласил его в гости.

Когда Иванов отошел, художник крикнул:

– А сегодня и приходите. Меня Алексей зовут.

Олег поспешил навстречу Насте и детям. Когда он подошел, участковый Воропаев, передавая ему пакеты, спросил:

– А вы и с этим художником знакомы?

– Конечно, – подтвердил Олег, – хороший человек.

– Теперь да, – согласился старший лейтенант. – А раньше знаете как тяжело с ним приходилось! Никакие меры воздействия на него не действовали. Он даже портрет мой изобразил на картине под названием «Участковый Воропаев борется с нечистой силой». Там изображено, будто бы сижу я в засаде в темном лесу с пистолетом и будто бы боюсь, а из-за каждого дерева выглядывают упыри, вурдалаки, ведьмы всевозможные и лешие. Будете у него в мастерской, посмотрите на картину: там рама очень хорошая – позолоченная…

Если бы не участковый инспектор, Иванов не придал бы поначалу этой встрече никакого значения и детали случайно возникшего разговора с художником проскочили бы мимо сознания… За ужином Олег рассказал Насте о предложении посетить мастерскую художника, и она, почти не раздумывая, согласилась:

– Давай сходим. Если человек приглашает незнакомых людей к себе, значит, ему плохо, может, он так одинок, что ему и поговорить не с кем. Может, создает новую картину, хочет показать и выслушать мнение о ней даже таких профанов, как мы, ничего не понимающих в живописи.

Они оставили детей дома и отправились в гости, рассчитывая побыть в мастерской не более часа. Художник, увидев их на пороге, обрадовался.

– Честно говоря, не надеялся, – сказал он.

– К вам совсем гости не приходят? – удивилась Настя.

– Раньше, когда я был нищим, как и значительное большинство художников, приходили постоянно. В основном собратья по нашему цеху. Потом, когда появился достаток, стало появляться еще больше народу. Сидели, разговаривали, а перед уходом просили в долг. Но теперь не заходит никто: видимо, думают, что я буду требовать деньги обратно. А я бы еще дал, только бы одному не быть. Понимаю, что друзей купить нельзя, но что сделаешь, когда замучен одиночеством?

Алексей провел их в просторную мастерскую, где по стенам были развешаны его картины.

– Вот здесь я и работаю, и живу, – сообщил он. – Сейчас уже могу купить мастерскую с квартирой в придачу, но к этому месту настолько привык, что не знаю, как смогу жить в другом доме. Впрочем, одному и здесь простора достаточно.

Олег с Настей стали рассматривать работы художника.

– А где портрет участкового? – спросил Иванов.

– Увы, – развел руки Алексей, – имел неосторожность взять для экспозиции в Испании. И ее купили одну из первых. Некий человек сказал, что он занимается закупками произведений искусства для королевской семьи, выписал мне чек на двадцать тысяч евро, забрал картину и ушел. Теперь, вероятно, Хуан Карлос сидит в своем кабинете и смотрит на бдительного Воропаева. А вообще, к этой картине приценивался тот самый питерский полковник, о котором я уже рассказывал. Я, вообще, думал за нее выручить тысячи три в лучшем случае. Полковнику, может, и вообще даром отдал бы. Но его жена отговорила.

– Жену, случайно, не Анжелика зовут? – спросил Иванов, так как помнил и саму Анжелику, и то, как Берманов отбил ее у Васечкина.

– Кажется, так.

Олег удивился, но больше вопросов не задавал, а Настя тем временем рассматривала картину, на которой толпа людей, окружив светловолосую девушку в голубом джинсовом костюмчике, размахивала руками и кричала что-то, вероятно, очень злобное. И лишь один изображенный на картине человек пытался договориться с толпой.

– Это как раз та работа на библейскую тему, которую мне заказал олигарх, – объяснил Алексей. – Называется «Христос и грешница». Я тут со светом попытался поработать в стиле Генрика Семирадского.

– А образ грешницы вы откуда взяли? – спросила Настя. – Выдумали?

– Не совсем. Хотя вы правы, образ мне не задался с самого начала. Но потом кто-то из других моих заказчиков пригласил меня в клуб, а там выступали три девочки – песни пели. И вот среди них я увидел эту: исполняет вроде веселенькие песенки, а глаза у нее такие грустные!

Олег с Настей осмотрели все работы, потом сели пить чай с тортом, который они принесли с собой. А когда взглянули на часы, то ужаснулись: надо спешить домой – укладывать детей спать.

Ночью Олег долго не мог заснуть. Он лежал и прислушивался к тишине. Ровно и тихо дышала Настя на его плече, и не было в мире иных звуков. Неожиданно Иванов понял, что счастлив. Счастье вошло в его жизнь осторожно и незаметно: не свалилось внезапно на голову, как это случается со многими людьми, а пристроилось рядом – доверчивое и ласковое, не будоража и не меняя ничего из привычного уклада; счастье, вот оно – рядом, на плече, в соседней комнате, в шепоте листьев за окном, в блеске ночных звезд, оно – повсюду: в добром сиянии солнца, в играх детей, в испытанной верности лучшего друга, в улыбках незнакомых людей и в предчувствии чего-то светлого и радостного.

37

– И все-таки я ее где-то вид