/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary

Бестолковый роман: Мужчины не моей мечты

Елена Перминова

Они очень разные - эти женщины. Но роднит их одно - все они в поиске Единственного и Неповторимого. И как назло мужчины, которые встречаются им, всегда имеют изъян, который так мешает долгожданному счастью. Один - неисправимый лгун, другой - жмот, третий - хронический бездельник. И впереди всегда разочарование и одиночество. Но женское сердце всегда надеется на чудо. Может быть, завтра все изменится. И судьба подарит настоящую Любовь.

18.12.2008litres.rulitres-1700231.0

Е. Перминова

Бестолковый роман:

Мужчины не моей мечты

Бестолковый роман

Бестолковый роман

Я вышла замуж для того, чтобы родить ребенка и разойтись. Первую задачу выполнила через девять месяцев, вторую решаю уже тринадцать лет. За это время я окончила университет, написала тонны статей, приобрела популярность и бессонницу. Мой муж бросил сначала техникум, потом – работу. Стал крупным бизнесменом и алкоголиком. Одновременно. Он говорил: «Я работаю ради тебя. Чтобы ты получала от работы удовольствие, а не деньги». Удовольствие от своей работы я получала. Деньги (в его понимании) – нет. За правду платили мало. За ложь – больше. У меня была материальная возможность быть честной.

Когда деньги стали пахнуть перегаром, мой муж закодировался. От нечего делать он приходил домой после пяти. В выходные был рядом двадцать четыре часа в сутки. В таких дозах я его усвоить не могла. Душа рвалась прочь. И вырвалась. Я влюбилась.

Тогда я брала у психотерапевта Сергея Дранова интервью на тему: «Психиатрическая помощь сегодня». По всему было видно, что интервьюируемый нуждался в ней больше других. Взгляд вовнутрь, бегающие пальцы, частые телодвижения в сторону от меня. Я переспросила: «Вы – врач?» «Нет. Я – больной. Просто работаю врачом. Есть такая шутка». В этой шутке оказалась вся правда. Он говорил про безумный мир, жаловался на безденежье, рассуждал о смысле жизни. Отсутствие смысла подтверждал цитатами из Ницше, жонглировал афоризмами Ларошфуко, подводил черту депрессивным Маяковским. Рассталась с чувством сострадания, но совсем расставаться не хотелось. Ни ему, ни мне. Предложил другую тему – «Секреты общения». Общение длилось четыре часа. Дранову тридцать семь лет. Шесть из них он занимается психотерапией. Отца своего не знал. Мать работала санитаркой в психбольнице. Там влюбилась в психиатра и сошла с ума. Он до сих пор видит один и тот же сон – как убивает своего отчима. Сережа чувствовал себя лишним. Всегда. И в детстве, и сейчас. Жена его бросила. Со мной ему интересно и комфортно. Я призналась – мне тоже. Предложила звонить. На свидание не хватило смелости. Боялась испугать. Хотела согреть, закутать в теплое одеяло, накормить, успокоить. Рассказать сказку и отогнать страшный сон. Я полюбила.

С того момента каждый телефонный звонок подхватывал меня с места. Не Он. Жду. Звонок. Опять не Он. Горы немытой посуды. Потому что когда шумит вода, звонка не слышно. Когда моюсь, дверь в ванную открываю. Мужу объясняю: «Жарко». Самой холодно. Кладу телефон под подушку. Гашу прилив нежности. Проговариваю телефонные разговоры. Одна мысль накладывается на другую. На часах пять утра. Сна – ни в одном глазу. Работать не могу. Беру творческий отпуск и лежу на диване. Ничего не ем. Курю и пью сок. Мужу говорю, что творческий кризис. Не расспрашивает. Все равно ничего не понимает. Плачу. Жду Думаю: когда сходят с ума, наверное, видят чертиков. Ищу чертиков на занавесках. Не нахожу. Проваливаюсь в яму. Если смысл жизни в самой жизни, то зачем без смысла эта жизнь. Любовь – это депрессия. Протягивает руку и вытаскивает на свет дочь. Говорит: «Мама, ты куда-то ушла. Тебя как будто совсем нет». Пугаюсь. Как она будет без меня? Надо жить. Выбрасываю припасенную горсть снотворных таблеток. Пришиваю пуговицы, стираю белье, варю борщ. Вышиваю семейную жизнь крестиком.

Через месяц звоню сама, говорю о симптомах и прошу помощи. О том, что главный симптом моей депрессии он сам – ни слова.

Встретились. Он взволнован, уставший, запакован во все черное. Спрашивает, с чего все началось. Какое событие лежит в основе. Хотелось сказать, что это событие – ты. Не сказала. Вместо этого, неожиданно для себя: «Я справлюсь сама». Удивился, насторожился и сделал выпад:

– Какую роль вы сейчас играете?

– Не поняла. Я никого не играю. (Испугалась, вдруг сорвет маску и обнаружит восторженную влюбленную.) Я здесь как социальная единица.

– А я, значит, профессиональный нуль? Почему вы попросили помощи и сразу же отказались. Вы мне не доверяете? Пытаетесь использовать в своих целях?

– В каких, например? (Испугалась, что ответит – в сексуальных.) Мне просто с вами было интересно.

– Почему было?

– Потому что уже страшно. Извините за беспокойство.

– Вы меня даже не хотите услышать.

– Все, что мне надо было, я уже услышала.

Убежала. Помыла пол, пропылесосила ковер, побелила потолок. Все равно ничего не поняла. Одна подруга – Маринка – выпалила: «Дура, он же псих!» Она права, между нами много общего. Другая подруга – Танька – была более красноречива: «Недотепа! Его выпад – это форма признания в любви. Любовь – это зависимость. Он от этого и бесится. А ты нюни развесила. Жди. Скоро объявится».

И я стала ждать. С радостью и наслаждением. Сменила прическу, купила туфли на высоком каблуке, начала заниматься спортом. Глаза засветились. Выглянуло солнце. Никогда не видела, что осень – это красиво. Раньше ее раскраска казалась вульгарной.

Отшумел листопад. Пошел снег. Перед Новым Годом звонок. Он:

– Как ваше здоровье?

– А что, есть основания для беспокойства?

– Есть.

– А вы не боитесь, что я вас могу использовать?

– Не можете меня простить?

– Не могу понять, кто я для вас – интервьюируемый, врач или знакомый.

– А все вместе вы не допускали? Вы для меня (хотела сказать любимый мужчина), но сказала – интересный человек.

– Вы для меня тоже. – Если бы знать, что он этим хотел сказать. – Давайте встретим Новый Год вместе.

– Давайте. Только для этого мне надо придумать алиби.

– А что, вас дочь не отпустит?

– Нет, у меня есть более серьезное препятствие.

– Вы замужем?

– А что это меняет?

– Ровным счетом ничего.

Испугался и повесил трубку. В ушах долго звенели короткие гудки.

Новый Год встретила в семейном кругу. Точнее – в треугольнике: я, дочь, муж. Муж сокрушался, что нельзя выпить, я сокрушалась, что до сих пор не развелась. Дочь веселилась, я делала вид, что веселилась. Мое солнце погасло. Я вернулась в семейное ложе. Заметила, что, занимаясь сексом, обнимаю мужа сжатыми кулаками. Уворачиваюсь от поцелуев. Слезы объясняю оргазмом, истерику – перевозбуждением.

Начала ремонт. Сменила все: обои, кафель, сантехнику, ковры, мебель. Все говорили – уютно, я – нет. Поняла, почему: старый муж не подходит к новому интерьеру. Решила сменить. Позже. Пока сменила место работы, потом – имидж: отрастила волосы, сняла туфли на высоком каблуке, одела джинсы и через три месяца предстала перед Сергеем в новом образе.

– Что-то мы не общаемся? – Он (настороженно).

– Наверное, что-то мешает? – Я (с надеждой).

– Или кто-то?

– Мне – нет.

– А мне – да. О чем будем говорить?

– Я хотела у вас проконсультироваться.

– Повторяется та же история. Вы однажды уже пытались проконсультироваться. Осенью, помните?

– Да, но тогда не вышло.

– Значит, это ваш матч-реванш?

– Если это матч, то почему игра идет в мои ворота?

– Потому что вы – ненормальная.

– Логично. Только если норма – это стандарт, то я этому даже рада.

– У вас слишком развито мужское начало? Ваш аналитический ум – тому подтверждение. Женщина по природе не может быть умной.

– То есть: чем глупее, тем женственнее?

– Единственная в вас женская черта – коварство. Вы специально разработали этот план.

– Господи, какой?

– Привязать меня к себе и наблюдать.

– И как вы себя при этом чувствуете?

– Полным идиотом. Я никогда не связываюсь с замужними женщинами. А вы! Да вы – сплошная патология. Вы никогда не обращались за помощью к психотерапевту?

– Однажды обратилась и никак не могу вылезти из депрессии.

– То есть я должен чувствовать вину?

– Может быть еще и грех, за то, что три раза за восемь месяцев поговорили с замужней женщиной по телефону?

– Что вы от меня хотите?

– Да ничего я от вас не хочу. Просто я вас люблю!

Он опешил. Растерялся, рухнул в кресло, беспомощно зашевелил губами. Я распрямилась, будто свалила с плеч непосильный груз. Думаю – сейчас подойдет, обнимет, прижмет, успокоит. Не подошел, не обнял, не прижал, но обнадежил: встретимся в следующий раз на нейтральной территории. И поцеловал в щеку.

Нейтральная территория могла быть в квартире моей подруги. В мыслях все расписала до мелочей. Войдет, скажет, что любит, был не прав и так далее. Далее – головокружительный секс, нежность, планы на будущее. Секса не было. Осталась нежность (моя) и планы на будущее. На мое предложение прийти по указанному адресу, он сказал: «Подумаю».

Думал долго. За это время я думать о нем перестала и устремилась в будущее.

Через два месяца: позвонил и пригласил в гости. Радость звучала под музыку Моцарта. Я поняла, что такое счастье. Это когда растворяешься в чувствах. Когда не чувствуешь своего тела. Как будто на мгновение умираешь. Воскресил голос мужа: «Трубку-то положи!». Сказала, что вызывают на ночной репортаж о работе «скорой помощи». Поверил. Он никогда не задавал лишних вопросов.

Иду, бегу, еду – не помню. По дороге дома, деревья, машины, люди. Все чужое, незнакомое, не мое. Мое – там. Вот.

Комната и кухня в семейной общаге. Входная дверь обтянута тряпками и обмотана бельевой веревкой. В комнате железная кровать. Вместо ковра – лист ДВП с неровно обрезанными краями. Тусклая лампочка. Занавески из простыней со штампом «Минздрав». Из мебели – медицинская кушетка, стол, какие стоят в процедурном кабинете, стулья из поликлиники. На полу книги и старый проигрыватель. На кухне – стол из больничной столовой, плитка со спиралью. На ней ковш, в котором закипают худые, скрюченные сосиски. Предложил поужинать вместе. Отказалась. Смотрю во все глаза. Строгий, серьезный, при галстуке, как на приеме. Разговор не клеится. Говорю:

– Давайте на «ты».

– Давай.

Сама не могу. «Ты» не чувствую. Избегаю имени, местоимения. Обхожусь обобщениями: было сказано, отмечено, обещано и так далее. Заметил. Упрекнул. Снял галстук, пиджак. Заговорили о философии Бердяева, психоанализе Фрейда, глубине Достоевского, Фолкнера, психологизме Фриша, Гессе, Пиранделло. Сыграл на скрипке, показал рисунки, фотографии, бумажные модели замков. Рассказывал притчи, анекдоты, сказки. Спрашивал, объяснял, слушал. Потом, отвел глаза и подвел черту:

– Хорошо, что ты есть. Мне с тобой уютно, по-домашнему.

Так благодарят продавца мясного отдела за то, что тот отвесил кусок мяса без костей. Или аптекаря за хорошее лекарство. Лекарство – это я. Рекомендовано по одной таблетке три раза в год. Судя по положительной динамике, помогает:

– Ты для меня как солнце в холодной воде. Стало светлее и теплее. – При этом не прикасается, не держит за руки, отодвигается вместе со стулом. Смотрит – буравит. Вид вызывающий. – Оставайся ночевать, у меня есть еще один матрац. Ты будешь спать на кровати, а я на полу.

– А какой тогда смысл оставаться?

– Хорошо, будем спать вместе.

Снизошел. Секс без ласки и поцелуев. И с его, и с моей стороны. Будто боялись сделать что-то не то. Нарушить, сломать, потерять. Оба претворялись спящими. Оба не сомкнули глаз. Я мучилась в догадках: тот, кого люблю и тот, кто рядом – один и тот же или их двое разных. Утром призналась:

– Никак не могу собрать тебя в кучу.

– Этого не удавалось еще ни одному психиатру.

Сто метров до трамвайной остановки одолевали как длинную дистанцию. Чувствую – надо сойти. Дышать уже трудно. Соврала, что мне в другую сторону. В противоположную.

Не звонит. Неделю, вторую, третью, четвертую, пятую. Встретились в театре. Он – с дамой, я – с мужем. Его дама посмотрела на моего мужа. Мой муж посмотрел на меня. Я – на Сергея. На следующий день позвонил. Будто рылся в старом барахле и натолкнулся на завязанный узелок на память. Поссорились из-за двух букв. Он: «Я соскучился». Я: «Ну, звони!»

– Ну?

И бросил трубку.

Опять осень. Вторая после первой встречи. Ничего красивого в ней нет. Дожди. Холодно. В редакции раздражающая суета. Редактор вытряхивает из меня материал в номер. Замредактора показывает на часы. Ответственный секретарь – на пустое место на полосе. Я – на пустое место в голове. И вдруг – он. В натуральную величину. Делаю над собой титаническое усилие, чтобы скрыть радость. Удается. Он сначала просит чай, потом отказывается. Достает ручку, хочет что-то написать, бросает. Не знает, куда положить руки. То встает, то садится, то выпрямляет, то сгибает ноги. Кривляется, корчит рожи. Выбирает серьезную и говорит:

– У меня – новость. Моя подруга переехала ко мне. Мы теперь вместе.

– Я рада за тебя.

– А я-то как рад!

– Ты женился?

– Нет. Так, сожительствуем.

– В этом есть что-то неопределенное. Временное.

– Нет ничего более постоянного, чем временное.

– Согласна. Я выходила замуж на один год, а живу уже тринадцать лет.

Глаза мягкие, ласковые, с вопросом. Прикасается, снимает пушинку с моего плеча. Наклоняюсь к нему. Тяжесть в груди не пускает. Прорываются только слова:

– Ты ничего не хочешь спросить?

– А что, надо что-то спросить?

– Ты уже спросил. Желаю счастья в личной жизни.

– Ну, пока.

– Ну?

Ушел. Все. Ватные ноги привели домой. Глаза сухие, пустые. В голове – каша. Тело как-будто зацементировали. Ушла отмачивать в ванную. Спасибо мужу – вытащил. И из ванной, и почти с того света. Просто сказал, что любит и спросил: «Как ты себя чувствуешь?» Я чувствовала себя трупом.

Когда оттаяла, подумала, не такой у меня муж и плохой. Ничего, что думает, будто один писатель – Александр Пушкин – написал про другого писателя – Евгения Онегина – документальную повесть, что Пастернак – это такая приправа, а Канада находится в Африке. Зато у него золотые руки. Он умеет прибивать гвозди, выкладывать кафель и чинить пылесос. Еще он никогда не задает лишних вопросов. Кроме одного: «Что у нас на ужин?»

Грешным делом

Получила от матери письмо. Пишет: в Библии написано, что встречаться с женатым – грех. Я Библию не читала, но поверила. Андрею говорю: «Или ты разводишься с женой, или мы расстаемся». С женой он не развелся.

Я начала искать неженатых. В жизни их было мало. В Интернете – больше. С бородой и без. Лысых и кудрявых. С машиной и квартирой, велосипедом и коммуналкой. Без вредных привычек и с ними. Умных было мало. Четыре человека.

Первый – Игорь – работал кардиохирургом в Склифе. У него было все: машина, квартира, деньги. Не было только домашнего уюта. Я написала, что все это могу легко устроить. Поверил. Позвонил. Договорились о смотринах. Никак не могли решить, где их устроить. Сказал, подумает и перезвонит. Не перезвонил. Наверное, испугался, что после звонка придется жениться.

Второй – Георгий – был программистом. Он хотел получить в жены сексуальную, молодую, без комплексов, но с жилплощадью. У меня жилплощади не было. Зато была сексуальность и молодость. Сторговались. Решили не торопить события и начать с переписки. Оказалось, что кроме компьютеров он любил памятники и мечтал стать одним из них. Не хотела ли бы я разводить над его головой тучи? Я отказалась. Тогда он настоял на том, чтобы я прочитала его историю жизни на сайте. Согласилась. Потом пожалела. История была длинная. До семнадцатой главы он рос, а в восемнадцатой пошел в школу. Мне провожать его туда не хотелось. Написала, что не желаю быть биографом неизвестной личности. Он обещал стать известной. Предложила поговорить об этом за городом. Он сказал, что только примитивные люди так убивают время. Непримитивные, такие как он, решают глобальные проблемы человечества. О резком потеплении на нашей планете. О мире во всем мире. О голодных детях в Африканских странах. Меня глобальные проблемы не интересовали. Георгию это не понравилось. Сказал, что мы разные люди и друг другу не подходим. И вообще ему некогда.

Третий – Дима – был писателем. В будущем хотел быть известным. Помочь в этом могла только женщина, которая творчески подходит к семейной жизни. Например, не принуждает мужа посещать родственников и разрешает ему ходить «налево». Мне терять было нечего. Родственников у меня не было. А ходить на сторону – пожалуйста. Я всегда могла перейти на противоположную. Когда пришли к консенсусу, Дима настоял на встрече. Немедленной. Через час. А за полчаса до встречи он сделает контрольный звонок. Не сделал. Позвонил через полтора месяца. Сказал, что ему надо было срочно уехать, а позвонить было неоткуда. Домашний телефон отключили. На мобильнике сели батарейки. А автомат не работал. Он очень сожалеет. Предложил встретиться через час. А через полчаса сделает контрольный звонок. Не сделал. Сделал через два месяца. Сказал, что потерял записную книжку с номером моего телефона. Пока искал, прошло много времени. И зачем на него обижаться, если такое может случиться с каждым. Тем более, у него несчастье за несчастьем. Начали умирать друзья, и их надо хоронить. Но он все равно найдет время, чтобы встретиться. Например, на похоронах, на кладбище. Я на кладбище не хотела. И ждать больше не могла. Потому что из всех литературных героев больше всего не любила Пенелопу. Тогда Дима сказал, что завтра будет на Войковской, и чтобы я туда подбежала в 6 часов вечера. Он на меня посмотрит и решит, как жить дальше. Со мной или без меня. Я сказала, что уже давно решила – без меня. Он обрадовался и пожелал мне счастья.

Я попыталась его найти с четвертой кандидатурой на мою руку и сердце. С Сашей. Несколько строк под рубрикой «о себе» понравились. Налицо явные признаки интеллекта. Завязалась переписка. Я о себе рассказала почти все со дня рождения. Он – почти ничего. Удалось выяснить только профессию и брачное прошлое. Информация располагала к оптимизму. Адвокат, значит не бедный. Разведен, значит, не будет проблем с местом для встреч. Живет в Зеленограде. Сойдет. Но он почему-то предложил встретиться у меня. Не согласилась. Выдавать свое провинциальное происхождение до первого полового акта мне не хотелось. А моя арендованная квартира кричала об этом во всю ширину своих 18 квадратных метров. Договорились встретиться в Зеленограде. Приехала. Никого нет. Позвонила. Услышала: «Сейчас буду» и стала гасить раздражение. Подумала – если придет в галстуке, значит, не мое. Он был в галстуке. Повел в кафе с ассортиментом «Макдональдса». Неплохо. Значит, практичный. Хотелось съесть семгу. Но сказала, что хочу чай и пирожное. Себе он купил сосиску и пиво. Отхлебнул и сказал:

– Ты когда-нибудь улыбаешься?

Улыбнулась. Хотя было не до веселья. Он выглядел чиновником, попавшим под сокращение. Осторожный взгляд исподлобья. Когда его глаза встречались с моими, отводил их в сторону. И правильно. В профиль он выглядел лучше. Серо-голубые глаза, высокий лоб, виски с проседью, губы с замысловатым контуром. Голос приглушенный, так говорят люди, которые боятся сказать что-нибудь не то. Говорила в основном я. Он слушал. Про то, как я начала писать рассказы. Про то, что разошлась с мужем после тринадцати лет совместной жизни. И про то, что мечтаю жить на берегу моря и писать рассказы, не думая о том, что завтра буду есть. Он мне в этом помочь не может. Потому что сам на вольных хлебах и зарабатывает мало. Мечтает перебраться в Москву. Может быть, там будет зарабатывать больше.

Разговор был исчерпан. Было жаль потраченного времени. Ехать домой не хотелось. Он предложил пойти к нему в гости. Предупредил, что дома бардак. Я подбодрила: люблю творческий беспорядок.

Зашли. Прихожая завалена грязными тряпками. Стойкий запах кошачьей мочи. На полу – разорванные газеты, сгнившие кабачки прошлогоднего урожая и тапочки на одну ногу. В растерянности оглянулась:

– Это что, коммуналка?

– Тихо! Тихо!

– А что, кто-то спит?

– Жена с ночной смены.

– Как жена? Ты же говорил, что разведен?

– Разведен уже десять лет назад. Могу показать свидетельство о расторжении брака. Но разменять квартиру невозможно. Живем вместе. Каждый в своей комнате.

– И что, так все десять лет?

– Да. У нас же дети.

– А зачем ты начал искать женщину, если тебе ее даже некуда привести?

– У многих женщин есть свои квартиры.

– А у меня нет.

– Это не важно. Во всяком случае, сейчас.

Хорошо, что я успела выпить пиво и слегка опьянеть. Иначе выскочила бы как ошпаренная. Он почувствовал мое замешательство, завел в комнату, посадил на стол и сказал, что пойдет купить что-нибудь выпить. Провел инструктаж по технике безопасности. Из комнаты выходить нельзя. Ходить в туалет и ванну – тоже. Открывать только на условный стук. Не шуметь.

Я и не шумела. Просто сбежала со своими ботинками в руках. В подъезде обулась. Едва успела на последний автобус до Москвы.

Вечером позвонила Андрею Женатому. Мы грешили с ним до утра. Надеюсь, Бог нас простит. Потому что мы любим друг друга.

Оптимальный вариант

Когда Марийка была замужем, она это скрывала. Не носила обручального кольца и никогда не говорила «мы с мужем». Говорила «я». Когда она разошлась и осталась одна, стала скрывать, что живет одна. Начала носить обручальное кольцо и говорить – «мы с мужем». Ей не нравилось ни то, ни другое состояние. В первом случае свободы было слишком мало. Во втором – слишком много. Нужно было найти что-то третье.

Рассуждала она так. Одной жить плохо, потому что нет регулярного секса. Вдвоем жить плохо, потому что секс становится регулярным. Значит, надо его отрегулировать. Но как? Неженатый любовник рано или поздно начинает говорить о преимуществах женатого. Женатый любовник – о преимуществах неженатого. Значит, надо найти такой вариант, чтобы не закончился ни браком, ни разводом. Для этого родить от женатого мужика и чтобы у него уже был ребенок. Этот ребенок станет гарантией того, что он не бросит свою законную семью. А Марийкин будет гарантией того, что он не бросит незаконную. Тогда у Марийкиного ребенка будет приходящий отец. А у Марийки – приходящий муж. Количество свободы будет отрегулировано. Например, с понедельника до пятницы она замужем, а с пятницы до понедельника – свободна. Или наоборот.

Он ворвался в ее жизнь стремительно в буквальном смысле слова. Однажды почти в полночь звонок в дверь.

– Кто?

– Уголовный розыск. Ваш адрес Смирнова, 17–32?

– Да. А что случилось?

– Вам виднее, что случилось. У нас заявление о том, что вас ограбили. Хотим уточнить, что именно взяли.

– Если меня и ограбили, то очень осторожно. Я об этом ничего не знаю.

– У вас из квартиры ничего не пропало?

– А вы хотите, чтобы пропало?

– Как вас зовут?

– Мария.

– Все точно. Так и записано. Мария Перфильева.

– Да. Но только маленькое уточнение. Моя фамилия Воскобойникова.

– А моя – Далеев. Лейтенант Далеев. Вы уверены, что у вас не было кражи?

– Сейчас еще больше, чем пять минут назад. До вашего появления у меня все было на месте. Но не расстраивайтесь. Все можно поправить.

– Ничего не понимаю. Может быть, это ваш муж подал заявление?

– Мой муж может подать только одно заявление – на развод. С тех пор, как он его подал, прошел год. Я его не видела.

– Так вы не замужем.

– А это имеет какой-то отношение к уголовному делу?

– Пока нет.

– А когда будет?

– Скорее всего, завтра. Похоже, что вашу квартиру пасут. Вы не возражаете, если мы здесь устроим засаду

– А кого будете ловить?

– Воров. Вы сделаете вид, что уезжаете. У всех на виду сядете с чемоданом в такси и уедете. Потом незаметно вернетесь.

– Чтобы вместе с вами задержать преступника?

– Преступника может не быть. Но эта технология отработана. Сначала нам сообщают о грабеже. Выясняется, что никакого грабежа нет. А когда на следующий день он все-таки происходит, милиция не реагирует. Хозяину приходится доказывать, что все это – не шутка. Пока он доказывает, преступник скрывается.

– Да, похоже, преступники становятся умнее сотрудников милиции.

– Иронизировать здесь, конечно, ни к чему. Значит, договорились.

Марийка так и сделала. Оставили ключ работнику уголовного розыска. Сгребла в чемодан всякое барахло. Громко оповестила соседей о своем отъезде и на глазах у подъездных бабулек отъехала на такси от дома. Через квартал она вышла. Выбросила чемодан и вернулась огородами домой.

Лейтенант Далеев сидел в засаде. Пил кофе и курил. Предложил выпить шампанского. Он принес его с собой. Выпили. Поговорили. Звали его Андрей. Он только что закончил юрфак и школу милиции. Женат пять лет. Дочке Юле четыре года. Жена – учительница. И в школе, и дома. Устал. Денег не хватает. Но это не беда. Он знает, как их можно заработать. Брать взятки. Схему не раскроет. Подсудное дело. Марийке он доверяет. Удивительно обаятельная женщина. Таких он еще не встречал.

В засаде сидеть было скучно. Лейтенант снял кобуру и прилег на диван. Потом позвал Марийку. Ей стало интересно. В засаде она еще сексом не занималась. Понравилось. Она решила, что это и будет третий вариант. Главное, забеременеть и скрыть беременность.

Встречались они по скользящему графику, когда лейтенант был на суточном дежурстве. Получалось два – три раза в неделю. Через два месяца Марийка не могла влезть в джинсы. Еще через один – в юбки. Но говорить о беременности было рано. Надо подождать до четырех месяцев. Тогда уже ничего не сделаешь. Прошло четыре с половиной. Марийка выглядела слегка пополневшей. Андрей ничего не замечал. Пришло время открыть ему глаза.

– Андрей! Ты скоро станешь дважды папой.

– А ты откуда знаешь?

– О чем?

– О том, что моя жена беременная.

– Об этом я узнала только что. Еще беременная я.

– Ты? И сколько месяцев?

– Четыре с половиной.

– Но ты же говорила, что просто поправилась.

– Да. Но ты же не спрашивал, почему.

– И что ты собираешься делать?

– Рожать.

– Ты с ума сошла. Я не могу содержать две семьи, где в общей сложности три ребенка. У меня маленькая зарплата. Да и как я буду разрываться между двумя женщинами?

– До сих пор у тебя это хорошо получалось.

– Ты – ненормальная. На что ты собираешься жить?

– Это твоя забота.

– Моя? Умная какая! Затащила меня в постель, залетела, а теперь я – воспитывай?

– Воспитывать буду я. Ты просто будешь иногда приходить.

– Зачем?

– Хороший вопрос – зачем.

Мальчик родился весной, когда растаял снег. Его папа исчез за месяц до его рождения. Свободы у Марийки стало меньше. Все время занимал сын Андрюшка.

Ошибка

Скажу честно: мужчина моложе меня – не мужчина. Мальчик. Даже если разница в возрасте три года. Сразу представляю себя трехлетнюю. Умею ходить на горшок, членораздельно говорить и прихорашиваться у зеркала. Он ходит под себя, не знает ни одного слова и пускает слюни. Дистанция огромного размера. И чем старше я, тем моложе он. В моем понимании. Потому что игнорировать жизненный опыт, который на три года больше, чем у него, у меня не получается. Он – в первом классе, я – в четвертом, я – на дискотеку, он – в библиотеку. И как бы он ни старался нагнать упущенное – не получится. Поэтому единственное чувство, которое вызывают у меня такие мужчинки, – материнское. Мне хочется их усыновить. Поддернуть штанишки, вытереть нос и погладить по макушке.

Ну а если мой жизненный опыт весомей его лет на восемь-десять, – пиши пропало. Я буду оскорблена даже едва заметным проявлением нежных чувств. Хотя нежность тут ни при чем. Через глаза таких малышей четко просвечивается одно слово: «хочу». Я это уже проходила, а когда получала такой сигнал, предлагала чай, кофе, тортик или бутерброд. И его вожделенный взгляд преображался в голодный. Ни один из моих малолетних воздыхателей не отказывался от предлагаемого угощения. Другого варианта событий при таких заданных возрастных рамках я не предусматривала, пока в меня не влюбился сосед по лестничной площадке. Рома.

Ему было двадцать, мне – тридцать. Моему возмущению не было предела. За моей спиной – полтора брака (законный и гражданский), несколько лет (в сумме) горячих ночей и цепь любовных разочарований. На фоне моего богатого сексуального опыта он выглядел совсем несмышленышем. Пропускал меня в лифт, бросал с балкона незабудки и занимал 10 рублей на проезд. Пока он говорил, что ему надо на этот раз, я все тщательно фиксировала: взгляд, движения, жесты. В начале разговора он смотрел прямо на меня, потом прятал за дрожащими ресницами расширенные зрачки, смотрел в пол и переминался с ноги на ногу. Диагноз не требовал консилиума: он влюблен. Я искренне старалась ему помочь. Отвлекала разговорами об учебе, подчеркивала на сколько далеко он от меня отстает, делилась интимными переживаниями и выносила на повестку дня вопросы о погоде и расписании электричек.

Этого оказалось мало. Он начал заходить ко мне каждый день, просил разрешения посмотреть вместе телевизор и покопаться в Интернете. Делать вид, что я ничего не замечаю, стало невозможно. Я с ужасом ждала приближения часа расплаты за свою сексуальность. Вот-вот он падет предо мной на колени и будет умолять о снисхождении. Даже приготовила хрестоматийную фразу: но я другому отдана, и буду век ему верна. Хотя другого у меня не было уже три месяца. Потому что другой ушел к другой. Инициатива разрыва осталась за ним. Это-то меня и подсекало. Но в любом случае, пусть и на безрыбье, молодой человек никак не тянул на полноценную рыбу. Так, мелочь, малек.

Но малек караулил меня у двери, ловил за руки и украдкой касался волос. Видеть, как малыш мучается, было невыносимо. А оскорбить его чистое чувство цинизмом – стыдно. Я выбрала самый простой способ – бегство. Нашла уважительную причину и обменяла квартиру на другой район. Как он себя при этом чувствовал, мне было не интересно.

Обустройство на новом месте я ознаменовала новым романом, а безутешный малыш остался в далеком прошлом. Как вдруг...

Заходила в автобус, когда услышала визг мобильника. Сообщение: я люблю тебя! Я скучаю по тебе! Вариантов не было – мой нынешний любовник. Пока определяла номер, успела подумать, с чего вдруг такие восклицательные знаки. Вроде расстались вчера и не насовсем. До тех пор, пока жена не уедет на дачу. То есть на три дня. Размышления растаяли в удивлении. Номер моего малыша. К горлу подкатил комок возмущения. Села под березой на скамейку и бросила в небо вызывающий взгляд. А почему бы и нет?

Молодой любовник – это водопад нежных слов и неустанное желание. Мой старый, да еще женатый, способен только на двадцать вздохов и 200 долларов в месяц. А молодой? У меня закружилась голова. Будто взметнулась на качелях и на мгновение замерла в воздухе.

Я и он – вечер. Ужин при свечах, секс. Я и он – утро. Завтрак под абажуром, секс. Я и он – в машине. Дождь по стеклу, упреки «дворников», секс. Сплошное удовольствие. Свадьба, шлейф сплетен, нежная мелодия любви.

Стоп! При чем тут любовь? У меня к нему ничего нет. А к кому есть? К женатику? Из двух часов, что он проводит в моей квартире, полчаса отводится на то, чтобы проверить, не было ли за ним хвоста. Его настороженный взгляд сквозь портьеры и мой уставший – на дверь. Вдвоем куда-нибудь – нельзя. Уже случалось. Чувствовала себя преступником, укравшим фамильную драгоценность. Он – так же. Только я для него представляла меньшую ценность. Он боялся потерять не меня, а свое лицо.

Здесь будет все по-другому. Вдвоем, а не втроем. Если втроем, то с маленьким. Коляска, прогулка, молочная кухня, смех, первые шаги, папа. Работа – дом – кухня – постель – муж. Свой, а не чужой, всегда вместе, глаза в глаза, без стыда и страха. Лучше. Спокойнее. Уютнее.

В нем что-то есть. Умен, практичен, верен своим чувствам. Много читает, хорошо готовит, любит свою мать. Ни одного минуса. Кроме одного – возраста. Но с этим недостатком можно справиться. Главное – любовь. Если столько не видел и мечтает, значит, любит. Да и грех отталкивать людей, которые тебя любят.

Решено. Но нужна игра.

С видом строгой учительницы набираю: «Это пройдет». Через пять минут – звонок.

– Настя, прости, я просто ошибся номером. Промахнулся. Это не тебе. Кате. Я с ней поссорился, три дня не видел. Больше не могу. Прости, что побеспокоил.

– Не извиняйся. Ты слишком хорошо о себе думаешь. Я догадалась, что ты ошибся номером. Вычеркни меня из списка.

Порыв ветра разметал по парку опавшие листья.

Романтический вечер

Давно не молодой человек вызвался меня проводить. Он походил на разжалованного полицейского из американского боевика. На вид ему было далеко за пятьдесят. Его возраст выдавали глаза. Он тщательно прятал их за ресницами и при разговоре поднимал голову вверх.

– Вы что, принюхиваетесь? – спросила я, когда он осторожно дотронулся до моей руки.

– Нет, приглядываюсь, – парировал он.

– И как? На сколько выгляжу? На троечку?

– На все сто.

– Это лет, что ли?

Он что-то сказал про проценты и поднял вверх ресницы. Дальше последовали уже привычные для меня комплименты. Про то, что похожу на артистку Елену Кореневу. Про то, что у меня оригинальная внешность. Не кинозвезды, конечно, и не фотомодели, зато не стандартная. Про то, что в моем лице смешаны восточные и славянские черты. Для меня это не ново. Я подперла рукой щеку, сморщила нос и обвела взглядом зал бара.

За столиками ютилась богемная публика. В основном она состояла из непризнанных гениев: художников, режиссеров, прозаиков, поэтов и музыкантов. Ни дома, ни на работе, если таковая имелась, их никто не слушал. Поклонников у них не было. Поэтому им ничего не оставалось, как искать благодарных слушателей среди себе подобных.

Говорили они все разом, стараясь перекричать друг друга. Размахивали руками, декламировали свои стихи, пели песни, читали сценарии. Потом вытаскивали из полиэтиленовых пакетов свои книги, картины, афиши десятилетней давности и с видом людей, презревших все условности, совали их каждому посетителю. Когда к нашему столику подошел известный только самому себе бард, мой собеседник отодвинул его вместе с гитарой. Мне этот жест человека, способного защитить, понравился.

– А вы что же не демонстрируете свое творческое наследие? – спросила я с иронией.

– А я здесь не для этого, – опять спокойно отреагировал он.

– А для чего?

– Чтобы встретиться с вами.

Выдержала паузу. И с нескрываемым интересом стала его расспрашивать.

Оказалось, он уже знает, что я хожу в этот бар каждую пятницу. Чтобы встретиться со своей подругой, которая работает здесь аккомпаниатором. Сегодня она не работает. Поэтому он меня не ждал. Сама я работаю в высотке через дорогу. Танцую на забаву публике. Он ходит туда специально, чтобы посмотреть на меня. Мечтает со мной познакомиться. Чувствует, что я его родная душа. А в самых смелых фантазиях он представляет меня у себя дома.

– В постели? – не смутилась я.

– Нет. На кухне, – серьезно ответил он. – Но сегодня я прошу разрешения проводить вас до дома.

Я разрешила. Только пошли мы в противоположную сторону от моего дома. Изменить маршрут следования мне помогли его слова – «что вам стоит сделать меня счастливым». В тот вечер я была настроена вполне великодушно. К этому располагала и погода. Мелкий дождь успел собраться в лужи, расцвеченные огнями витрин. В пользу прогулки играл главный аргумент. Моему спутнику для счастья много не надо. Просто поужинать с ним на его кухне. Гарантией безопасности был его солидный возраст. И статус завсегдатая бара, где все – наперечет. По дороге к станции метро он забегал вперед, останавливал меня, заглядывал в глаза.

– Вы не женаты? – спросила я.

– Разведен. Она только что уехала. – И опустил голову.

При беглом взгляде на его квартиру стало ясно, что соврал. По всему видно, что женщина отсюда и не уходила. В коридоре стояли женские сапоги. На трюмо была разложена косметика. А в ванной висело белье, которое даже при большей доле воображения спутать с мужским было невозможно. Я занервничала. Успокоилась, когда он взял меня за руку, поднес ее к губам и сказал: «Она в командировке».

Все равно настроение было испорчено. Он решил, что самый лучший способ его исправить, это меня накормить. В меню была тушеная в лимонном соусе семга. Бутерброды с красной икрой. Салат из свежих овощей. Торт со взбитыми сливками. И мартини. Как раз то, что я люблю. И всегда заказываю в баре. Мои глаза наполнились благодарностью.

Пока я все это уплетала за обе щеки, он меня внимательно рассматривал. Потом зашептал. Сначала издалека. Потом приблизился и на ухо. О том, как я завораживаю всю публику своим танцем. Как нельзя от меня отвести глаз. Какая я пластичная и гибкая. Как чувствую музыку и телом повторяю ее ритмы. Меня надо выводить в люди. На большой паркет. Я стою большего, чем быть танцовщицей в баре. И плюс ко всем моим достоинствам моя оригинальная внешность.

Поймав его восхищенный взгляд, я пожурила его за то, что повторяется. Он понял это по-своему. И перешел к действиям. Сел рядом. Обнял. Ласково провел по волосам. Я отодвинулась. Сказала, что мы так не договаривались. Что мне надо домой. И что с посторонними мужчинами я не сплю. Хотя, могу сделать исключение при одном условии. Если он гарантирует мне полную безопасность. Он заверил, что жена не придет, и мне нечего бояться. Я рассмеялась, оттолкнула его от себя и скороговоркой протараторила:

– Если твоя жена это проблема, то это твоя проблема. Моя проблема в том, что у меня нет с собой презерватива. Но это и твоя проблема. Если ты ничего не слышал про вездесущий СПИД, то я просвещаю. Это опасная для жизни инфекция и передается она половым путем. Кроме этого есть менее опасные – сифилис, гонорея и так далее.

Он выдержал длинную паузу с открытым ртом. Потом щелкнул зубами, брезгливо поморщился и разочарованно протянул:

– А почему-то в тебе был уверен.

– К сожалению, про себя это сказать не могу.

– То есть ты в себе не уверена?

– Да я в тебе не уверена. Вижу тебя первый раз в жизни. Ты же наплел мне про романтическое свидание на кухне. Постель по этому сценарию не предусматривалась.

– А я ими никогда и не пользуюсь. Живу как монах. Мне кажется, что от меня уже давно смертью пахнет.

– Вот для того, чтобы не было неприятных запахов, надо предохраняться.

– Ой, а мы же целовались.

– Ну и что?

– Так через рот тоже может передаться инфекция.

– Так ты инфицированный?

– Нет. Я – нет. А ты – сомневаюсь. Раз ты первая заговорила про это, значит, не все здесь гладко.

– Идиот. Вот если бы я про это не заговорила, тогда точно не все гладко. Какая же нормальная женщина будет спать в первый вечер знакомства без контрацептивов?

– А ты нормальная?

– Нет. Больная. Короче. Ехать домой мне уже не на чем. Ты как хочешь, а я пошла спать. Можешь сидеть на кухне. Можешь спать на коврике под дверью. А я лягу в супружескую кровать. И ко мне не притрагивайся. А то заражу. Старый черт!

В супружеской кровати было удобно. Простыни хрустели крахмалом. Пуховое одеяло мягко прижимало к сетке. Едва слышимая музыка убаюкивала. Я провалилась в сон. Там я встретилась с разгневанным бой-френдом. Он тряс меня за воротник, кричал, что звонил весь вечер, а мобильник был отключен, где это я шарюсь, и ему надоела такая жизнь и статус приходящего любовника, он хочет, чтобы я была его женой, всегда была дома, подавала тапочки, стряпала пельмени, рожала детей, пахала на дачном участке и забыла о своей карьере.

– Ты слышишь, вставай! – тормошил он меня.

Мои испуганные глаза встретились с уставшими глазами хозяина квартиры.

– А, это ты, – обрадовалась я.

– А кто это еще может быть?

– Ну, мало ли кто. Может быть, твоя жена. Или мой любовник.

– А что он может прийти?

– Может, если ты ему адрес подскажешь.

– Ладно, мне не до шуток. Ты лучше скажи, ты про СПИД это серьезно?

– Куда еще серьезней. А что у тебя уже симптомы появились?

– Не знаю. Но мне что-то не по себе. Я вот рот прополоскал марганцовкой. Как ты думаешь, поможет?

– Нет. Тебе уже никто не поможет. Разве что психотерапевт. Ты меня для этого разбудил? Сколько сейчас времени?

– Четыре часа.

– Чего? Четыре часа утра?

– Понимаешь, я тут вспомнил, жена может на самолете вернуться. А они же и ночью летают.

– Ценное наблюдение. И ты предлагаешь мне из теплой постели и по холодку?

– Извини, конечно. Но ты вот спокойно спишь, а я не могу, – вдруг жена приедет.

В комнате пахло валокордином. Мысль о том, что этот старый черт может умереть от страху, затмила все остальные. Я мгновенно оделась. Сунула ноги в сапоги, схватила куртку и уже взялась за дверную ручку, когда услышала жалобное:

– Ты тут ничего не оставила? Ну, заколки разные, расческу...

– Оставила гарнитур нижнего белья. На память твоей супруге. Для справок: у меня короткая стрижка, и заколки втыкать некуда.

Он опустил голову и прогнусавил:

– Ты меня презираешь?

Я не ответила. Сбегая по ступенькам вниз, крикнула:

– До встречи в кожвендиспансере.

От злости никак не могла нашарить кнопку на двери подъезда. С силой глотнула свежего воздуха. Оглянулась. На улице не было ни души. Фонари слабо освещали трамвайное полотно. Фары редко проезжающих машин в изумлении вылупили на меня свои глазища. Луч прожектора выхватил висящие на столбе часы. Стрелки показывали 4.25. До начала движения подземки было полтора часа. В лужах отражалась вывеска магазина «Интим». Как насмешка над моим мнительным поклонником. Хорошо, что не надо сдерживать смех.

Таксист взял с меня всего двести рублей. За романтический вечер не так дорого.

Спектакль

«Здравствуй, любимый! Когда ты ушел, вокруг меня появилось огромное пространство, заполненное холодом. Казалось, стены моей комнаты раздвинулись, а мне хотелось забиться в угол – спрятаться, исчезнуть. Я не нашла ничего другого, как достать кисти, краски и начать красить пол. Чтобы исчезли твои следы. Я красила с таким остервенением, что не заметила, как замазала все вокруг себя, а сама осталась на маленьком островке. И вдруг я поняла, что теперь мне опять придется жить без тебя. Казалось бы, ничего нового, ведь так было и до твоей командировки в наш город. Но раньше я от этой мысли не замерзала. А теперь стало холодно.

Но ты за меня не волнуйся. Я буду медленно, по крупицам вспоминать каждый из двадцати дней нашего романа. Смаковать подробности, осторожно перелистывать странички воспоминаний. Ты же сам говорил: не важно, сколько прожить вместе, важно – насколько полно. Мы все успели: узнать друг друга, полюбить, почувствовать близость. Я согласна с тобой, мы не прощаемся, а просто временно расстаемся, чтобы встретиться в письмах. Что такое пять тысяч километров для настоящей любви? Ровным счетом – ничего. Я права, любимый?

Буду ждать с нетерпением ответа».

«Родной мой! Как я обрадовалась твоему письму! Какой ты у меня добрый, чуткий, умный! Ты за меня не беспокойся. Я сильная, я справлюсь. Ну, конечно, я не буду тебе звонить и присылать письма на домашний адрес. Но тебе и самому придется кое-что сделать, чтобы замести следы. Постарайся быть с женой особенно ласковым. Купи ей что-нибудь необыкновенное, дорогое. Можешь взять из тех денег, что я тебе собрала на дубленку. Заработаю, еще вышлю или передам с кем-нибудь. Мне-то одной много ли надо. А у тебя – семья.

Только никому обо мне не говори. Ты же знаешь мой пунктик. Я считаю, когда в отношения двоих вмешивается кто-то третий, а еще хуже – четвертый, пятый, это уже не личная жизнь, а общественная. Я загадала, если никто о нас не узнает, мы с тобой никогда не расстанемся. Пусть наше «мы» будет только нашим.

Когда ты уехал, пришла моя мама. Но это не тот случай, когда надо радоваться. Помнишь, я говорила, что мы с ней совершенно чужие люди. Ты еще удивлялся и не понимал, как это возможно. А вот возможно.

Я никогда не чувствовала себя ребенком. Все время торопилась вырасти и доказать, что мамино «ты никому не нужна» – ее заблуждение. Единственное, что ей во мне нравилось, это когда я говорила «я сама». Поэтому я сама поступила в университет, сама его закончила, сама нашла работу, купила квартиру, сменила профессию (из школьной учительницы я стала искусствоведом). И вот теперь, когда у меня все получилось, мама решила напомнить мне о дочернем долге.

Она так и сказала: «Я тебя вырастила, а теперь ты мне должна 30 тысяч рублей». Такса, наверное, сложилась из расчета тысяча рублей за каждый год моей жизни. Я отдала бы ей деньги, но такой суммы у меня просто нет. Тогда она заявила: «Буду жить у тебя, а пенсию перечислять на сберкнижку. Так что теперь у меня появилась семья».

Ты не подумай, что я жалуюсь. У тебя и своих проблем хватает. А я выдержу, я сильная. Все так говорят. И мама – тоже. Зато у меня есть ты. Твоей любви хватит, чтобы заменить родительскую. Ведь так?

Напиши, над чем сейчас работаешь? Ты говорил, что собираешься ставить новый спектакль. Интересно, какой? Жду ответа».

«Милый мой! Твое письмо – как глоток свежего воздуха, как дуновение ветерка с запахами нашего прошлого лета. Но у меня на душе – глубокая осень. Непогоду вызвали финансовые проблемы. нас в музее стали задерживать зарплату. А других источников существования, как ты знаешь, у меня нет. Поэтому пришлось подрядиться лектором и экскурсоводом в других музеях. Никогда бы не подумала, что это не так просто. Ведь во всех городских музеях работают мои подруги и знакомые. Сначала я договорилась с директором краеведческого. Уже составила расписание, набрала группу студентов, но в самый последний момент выяснилось, что я вклинилась, сама того не желая, в график работы моей подруги – Ирины. Получается, что я, хоть и косвенно, но повлияла на снижение ее доходов. Когда утверждали мой план работы, она ничего не имела против, а накануне закатила истерику. Пришлось отказаться.

В Музее боевой славы получилось еще интереснее. Когда наступил день зарплаты, оказалось, что я прохожу как совместитель и поэтому получила всего две трети от причитающейся суммы. Это при том, что в договоре были указаны другие условия. Думаю, и тут не обошлось без вмешательства Ирины. Ей почему-то всегда плохо, когда мне хорошо. Она питается моими неудачами. Хотя я всегда ей во всем помогала. Выбила ставку в краеведческом, сидела с ее ребенком, занимала деньги, выслушивала про ее семейные неурядицы. Но ладно, черт с ней, с этой Иркой. На нее грех обижаться. У нее все как-то не ладится. Она все время говорит, что меня все используют. И ты в том числе. Я на нее разозлилась. При чем здесь ты? Что ты можешь у меня взять, кроме моей любви? Но как раз любви-то для тебя не жалко. Я хочу, чтобы ты был счастлив.

Только не думай, что я у тебя прошу денег. Ни в коем случае. Я справлюсь. Я сильная, выдержу.

Рада, что ты приступил к новому спектаклю. Только почему ты держишь его в тайне? Хочешь сделать для меня сюрприз? Храни нашу тайну!»

«Здравствуй, любимый! Какое счастье, что мы скоро увидимся. Ты просто молодец! Сделать спектакль, чтобы с ним поехать на гастроли! И первым делом – в наш город, а значит – ко мне. Ради такого сюрприза стоило держать в тайне свои планы. Умница! Я тобой восхищаюсь!

Я все приготовила для нашей встречи. Ты хотел пожить в лесу, так и будет. Я сняла дачу. А чтобы тебя не пугала тишина, купила новенький магнитофон и кассеты с твоим любимым Бетховеном. Холодильник полностью забит продуктами, так что тебе ни о чем не придется беспокоиться. В том числе и о деньгах. Мне удалось немного накопить.

Я жду тебя, мой родной. Хорошо, как хочешь, встретимся только после спектакля. Зато ты и я снова превратится в «мы». Только никому не говори обо мне. Пусть это будет нашей тайной. Нашей непридуманной жизнью».

Зал взорвался аплодисментами. Единственный персонаж моноспектакля, разбросав по сцене прочитанные письма, поклонился публике. Откуда-то несмело раздалось: «Ре-жи-ссе-ра!» Он бодро вбежал на сцену и, раскланиваясь публике, широко улыбнулся. Она, с трудом стряхнув оцепенение, медленно, придерживаясь за спинки кресел, подошла к краю сцены. Их взгляды встретились. Он подал руку и вытянул ее на сцену. Она, не стараясь скрыть слезы, собрала последние силы, размахнулась и влепила звонкую пощечину. Зал затих. Послышался шум опускающихся кресел. Все подумали, что пьеса продолжается.

– Зачем ты из нашей любви сделал спектакль? – едва держась на ногах, выдохнула она.

Он взял ее за руку и, заставив поклониться, представил:

– Знакомьтесь, это автор моей пьесы.

«Браво!» – закричали зрители. – «Браво!»

Она, цепляясь за него руками, медленно сползла на пол. Он бросил на нее охапку только что врученных ему цветов и побежал раздавать автографы.

Зал заполнился музыкой Бетховена.

Украинская колбаса

Один мой поклонник ассоциировался у моей дочери с украинской колбасой. Этот продукт оставался в нашем холодильнике после каждого его визита. Но так было не всегда. На первое свидание он принес арбуз, на второе – маленький тортик, а на третье – банку кофе. Но на арбуз у него была аллергия, а сладкое и кофе он в пищу не употреблял. Тогда он начал приносить колбасу.

Это был целый ритуал. Он прятал руки за спину, загадочно улыбался и торжественно провозглашал:

– Сейчас будем ужинать.

Потом с видом добытчика шел на кухню, тщательно измерял колбасный круг, делил колбасу на три равные части и отрезал одну. Потом вспарывал ножом оболочку и резал колбасу на тонкие кружочки. Аккуратно укладывал их на тарелку и совал мне под нос:

– Понюхай, как пахнет! Просто песня, а не колбаса.

До песни не хватало совсем немного. Он открывал дверцу нашего холодильника, грустно смотрел на то место, где по задумке дизайнеров должна стоять бутылка спиртного и, не обнаружив ее, обреченно вздыхал:

– Ладно, будем пить чай.

За чаем он был немногословен. Говорил о том, что его подвел поставщик и не привез запчастей. Рассуждал на тему: «как аукнется, так и откликнется». Жаловался на плохую погоду и соседей сверху. Когда оставался последний кусочек, он говорил:

– А это тебе. Ешь, ешь – поправляйся. Вон ты у меня какая худая.

Его готовность поделиться с товарищем последним куском меня всегда умиляла. Но на этот раз в своих добрых намерениях он явно переборщил:

– Вот когда будем жить вместе, я возьму твое питание на контроль.

– А кто тебе сказал, что мы будем жить вместе? – возмутилась я.

– А мне не надо ничего говорить. Я и так все понимаю. Неужели я не вижу, что ты нуждаешься в заботе и внимании. Я тебе все это могу дать.

– Все – это колбасу?

– Ну почему только колбасу? Ты же понимаешь, я не могу делать тебе дорогие подарки до тех пор, пока не уверен, что мы будем вместе. Какой смысл тратить деньги на женщину, с которой все равно расстанешься? А если я буду уверен, что мы поженимся, значит все, что я тебе подарю, будет наше.

Я подумала, что он просто неудачно пошутил и стала его внимательно разглядывать. Смотреть особенно было не на что. Маленькие, спрятанные за толстыми веками глаза, пухлые щеки, двойной подбородок. Шеи почти нет. Основания кистей и сгибы на локтях «перевязаны» складками жира. Живот мирно покоится на коленях. Весь он как будто небрежно упакованный багаж, края которого выдают его цвет и содержимое. Если ему расстегнуть рубашку, то его станет гораздо больше. Я закрыла глаза и представила, как медленно разрезаю эту оболочку, и его тело вываливается на тарелку Вздрогнула. Брезгливо поморщилась.

– Что с тобой? – с беспокойством спросил он.

– Ты знаешь, я поняла, кого ты мне напоминаешь.

– Кого?

– Украинскую колбасу. Ты тоже завернут в оболочку.

– Ну и шутница ты у меня. А, может, все-таки попробуем?

Подошел. Обнял. Потянулся своими пухлыми губами. Запахло чесноком. Уперлась двумя руками в грудь. Напряглась:

– Уходи! Иначе разрежу на кусочки и спрячу в холодильник!

– Ты чо, ненормальная? Я к ней со всей душой, а она – разрежу, заморожу. Ну и ешь тогда одни арбузы!

Подкатился к двери. Обулся. Жадными глазами посмотрел на холодильник. Вернулся на кухню. Забрал остатки колбасы. Мягко закрыл дверь. Больше я его не видела. Как и украинскую колбасу.

Хомяк

В знак расставания он подарил мне хомяка. Нет, Миша никуда не уезжал. Просто мы пришли к выводу, что наши отношения нерентабельные: он меня не устраивал в сексе, а я его – в любви. Он не понимал, что количество любви прямо пропорционально сексу. Миша приходил ко мне в свободное от работы, рыбалки, охоты, друзей, семьи время. А я должна была его ждать. В общем, на роль Пенелопы я не согласилась, и мы решили расстаться друзьями. Хомяк стал знаком мирного урегулирования конфликта, и я назвала его в честь любовника – Мишкой.

Мишка был очень похож на своего человеческого тезку. Он целыми днями спал, прятался от посторонних глаз и вылезал на свет Божий только к вечеру. Тщательно обнюхивал вокруг себя пространство и, убедившись, что ему ничто не угрожает, подбирался к миске. К еде он приступал не сразу. Сначала выскабливал место для столования, потом носом передвигал миску на подготовленную территорию и только потом начинал чмокать. Он съедал все, что было в миске, набивал щеки и перемещался в угол отдыха, где, развалившись на подстилке, призывно попискивал и требовал, чтобы ему уделили внимание. Но стоило только подойти, как он тут же прятался за подстилку и затихал. Иногда я выпускала его на волю: делала из книг манеж и сажала его в самый центр. Он испуганно оглядывался, хватался лапами за свои надутые щеки и начинал кружиться на одном месте. Мишка не любил открытое пространство. Он лупил на меня свои глаза-точки и просился обратно: в клетке он чувствовал себя лучше. Он знал, что там под его подстилкой спрятана корочка хлеба, зернышки и его любимая морковка. Я не сразу выполняла его просьбу, потому что было интересно смотреть, как Мишка паникует. Он кружился на одном месте, пугался своего хвоста, таращился на незнакомые предметы, которые я бросала в манеж – карандаши, тапочки, очки – и, поднимаясь на задние лапы, начинал пищать.

– Как вы похожи, – радовалась я. Миша тоже боялся свободы. Конечно, на своей-то подстилке удобнее. Не надо ни о чем заботиться. Тебя напоят, накормят, в постель уложат, погреют, утешат, успокоят. В клетке не дует. И главное, взамен ничего не потребуют. Что с тебя взять-то? Разве что корочку хлеба. А важный-то какой, щеки дуешь, будто и правда что-то умеешь.

Мишка притихал, опускал голову и стыдливо закрывал ее лапами.

– Что, стыдно стало? – продолжала я воспитательную беседу. Ладно, расслабься. Твоя территория помечена, я на нее не претендую. Только зачем надо было тянуть три года. Ни себе, ни людям: за другого замуж нельзя, а тебе решиться трудно. Как мне это все надоело! Вот подожди, дочь вырастет, ой, отвернись, подруга жены идет, ой, кто-то стучится. Ну чего ты боишься? Никто тебя здесь не тронет. Ладно, иди в свою клетку. Спать пора.

Как только Мишка оказывался в клетке, он забивался в угол и, накрыв голову обрывком газеты, исподтишка смотрел на меня. Если я не подавала никаких знаков, он вставал и начинал грызть прутья своего жилища. Я брала его на руки, и Мишка успокаивался. Самым высоким проявлением его любви считалось легкое покусывание. Иногда Мишка был особенно щедр: он выдавливал из своих щек часть продовольственных запасов и, борясь с искушением, отворачивался.

Через полгода мы отмечали его первый день рождения. Я подарила ему новую, более просторную клетку, сделала праздничный ужин и угостила его кусочком торта. Мишка уплетал его за обе щеки, когда раздался звонок в дверь.

– Мишка, к нам гости, – сказала я, отпирая замок. На пороге стоял Миша.

– Извини, но я не могу без тебя. Ты была права. С любовью бороться невозможно. Я ушел из семьи. Если ты меня еще любишь...

– Я не одна. Его тоже зовут Миша.

Миша попятился, его глаза потухли.

– Проходи, я тебя с ним познакомлю.

Он осторожно вошел в комнату, обвел взглядом мои квадратные метры и без сил опустился на колени.

– Это он, мой соперник? – смеялся Миша. – Как ты меня, друг, выручил. А давай выпустим его на свободу. В клетке все-таки тесно.

Мы вынесли клетку на улицу, открыли дверцы и поманили Мишку. Он, не понимая, чего от него хотят, сначала спрятался за коврик, потом высунул свою мордочку, обнюхал воздух и выпрыгнул в траву.

– Да здравствует свобода! – кричал Миша. – Да здравствует любовь!

Через три дня на лестнице мы натолкнулись на его трупик. Он не дополз всего три ступеньки. Мы похоронили его во дворе, а на могилку положили несколько морковок.

Через несколько дней заболел Миша. Он бредил, метался по кровати, пугался. Я привела его в чувство и отпустила к жене. В клетке он чувствовал себя лучше.

Языковой барьер

В турпоездку из Москвы в турецкий город Анталию она улетела от одиночества. От молчавшего телефона. От нелюбимой работы. От своих, как ей казалось, солидных двадцати пяти лет. Сидела в самолете и мечтала о покое.

Мечта сбылась в первое утро. Появилась улыбка. Глаза засветились. Движения замедлились. Походка стала спокойной и размеренной. Часы оказались ненужными. Она вышла на балкон. Подставила лицо солнцу. Раскинула руки. Закружилась на месте. Включила музыку. Напевая, собрала пляжную сумку и пошла на море.

Он только что закрыл свою лавку для туристов и пошел купаться. Сегодня ему исполнилось сорок. Свои дни рождения он не отмечал. Разве что одной-другой банкой пива. И то – в полном одиночестве. Без посторонних взглядов и дружеских рукопожатий.

Она. Он выскочил ко мне, будто увидел старую знакомую. С ходу спросил, говорю ли я на английском. И еще что-то, на хорошем английском. Я на плохом ответила, что хочу побыть одна. Не желаю ни с кем знакомиться. Попросила оставить в покое. Он настаивал. Его глаза блестели, как у нищего перед подаянием. В них стояла мольба, стыд, надежда. Сказал, что сегодня – его день рождения. Приглашает меня отметить в ресторане. Я в ответ – для этого не одета. Он убедительно – поедем, купим любое платье. Такси рядом, за углом. Я могу ему довериться. Он хороший человек. Учился в Дюссельдорфе. Долго жил в Германии. Он – не классический турок. Образованный. Менеджер по туризму. Знает немецкий. По-русски только два слова – «спасибо» и «пожалуйста». Но моего английского для общения достаточно. Я ему очень нравлюсь. Для него я буду подарком. На день рождения. Взял мою руку. Поцеловал. Сказал, что могу вернуться в отель, когда захочу. Он не будет не на чем настаивать. Отказалась. Догнал. Попросил дать ему шанс. Согласилась. Доехали на такси до первого бутика. Засуетился. Начал выбирать для меня платье. Спросил только мой любимый цвет. Размер определил сам. Примерила два сарафана. Ему не понравилось. Мне лучше подобрать мини. Лучше выбрать в другом магазине. Он знает, где. В другом тоже ему ничего не понравилось. Зашли в бар. Заказал турецкую водку с запахом аниса. Я помотала головой. Спросил, может быть лучше вина. Согласилась. Выпили за его здоровье. Понимала я его хорошо, говорила хуже. Но он, как ни странно, все понимал. Предложил поехать в районный центр. Это недалеко. Километров шестьдесят. Там живет его сестра. Зайдем в гости. Я помотала головой. Он продолжал упрашивать. Если бы он хотел меня обидеть, то сделал бы это раньше. А он приглашает меня к своей сестре. В свою семью. Это совершенно безопасно. Он свободен. Разведен. Есть сын шести лет. Обрадовался, что я – тоже. Правда, без сына. Не сводил с меня глаз. Восхищался. Спросил, есть ли у меня бойфренд в Москве. Есть. Огорчился. Он бы хотел иметь такую жену. Мы бы уехали с ним в Германию. Ничего, что не знаю язык. Его легко выучить в разговорной среде. Насторожилась. После часа знакомства руку и сердце не предлагают. Расстроился. Сказал, что силой меня в самолет не посадит. Поехали к сестре.

Он. Увидел, чуть не захлебнулся от восторга. Женщина моей мечты: блондинка с голубыми глазами, стройная фигура, маленькая грудь, длинные ноги. В глазах отражается солнце. Уломать ее будет трудно, но русские хорошо клюют на предложение выйти замуж и уехать за границу. Сначала махнула рукой, мол, не до тебя. Чувствую, сломается. Так и есть. После магазина все ее сомнения развеялись, а после вина вообще расслабилась. Наплел всякую чушь: про Германию, про возможный брак с ней. В одном месте запутался. Сначала сказал, что туристический менеджер, а потом – шеф бутика. Думал, не поймет, но поняла и переспросила. Выкрутился без труда, сказал, в межсезонье держу магазин, а остальное время занимаюсь туризмом. Удивилась, что я собираюсь купить ей платье. Я и не собирался, это была часть игры. Свою роль восторженного поклонника сыграл хорошо. Даже жалко ее стало. При ее-то внешности клевать на таких прощелыг, как я. Даже захотелось защитить ее от самого себя. Нет, слишком велик соблазн. Главное протянуть время, ведь вечером она такси в этой дыре не найдет, а деньги я у нее вытащу. Тогда будет в моем полном распоряжении.

Солнце медленно уходило за гору. На небе остался ярко-оранжевый, с размытыми алыми полосами след. К вечеру жара спала.

Она. Едем в такси, оживленно болтаем. И это несмотря на мой плохой английский. Приехали. Дверь открыла милая женщина с очаровательной улыбкой. Мадонна на турецкий манер. Его сестра. Ни слова по-русски и по-английски. Жестами пригласила войти в зал. Сели на пол, по-турецки, вокруг разносы с закусками. Она показала на моего ухажера и сказала: «Суат – гуд». Я ткнула себя в грудь: «Ольга – тоже». Она повторила: «Ойла – тохи». Так меня весь вечер и называла – Ойла-тохи. Скоро пришел глава семейства и две дочери. Выпили за день рождения брата. Успокоилась окончательно. Значит, не соврал. Только подарков никто не дарил. Но в любом случае в семейной обстановке насиловать и убивать меня не будут. Еще одна банка пива окончательно залила чувство опасности. Началось общение на международном уровне. Я показывала на предмет интерьера, называла по-русски. Они наперебой в ответ – по-турецки. Все развеселились. Достала фотоаппарат. Сделала несколько снимков.

Он. Она полностью расслабилась и на пьяную была совсем не похожа. Мне очень понравилось смотреть, как она смеется. Запрокидывает голову, потом резко опускает ее вниз и хитро, как-то исподлобья щурится. На щеках появляются ямочки, а вокруг глаз – морщинки. В один момент как-то встряхнулась, будто что-то вспомнила. Сказала, что пропустила сегодня поход в турецкую баню и потеряла на этом тридцать пять долларов, которые уже заплатила отельному гиду. А завтра утром не успеет на еще одну экскурсию, за 5 долларов. Я сделал вид, что обиделся. Сказал, чтобы она про деньги больше не говорила, потому что я все ей верну, а платье куплю завтра. В баню же ее сводит моя сестра, в свою собственную. Она поверила, а мне стало стыдно. За то, что оскорбил ее самые искренние чувства. Боялся, что мое чувство вины заметно и прикрылся: погладил по голове, прижал к себе. Она сначала нехотя отстранилась, а потом прижалась к плечу. Сильно испугалась, когда начал крутить травку. Вытаращила глаза, замотала головой и попятилась назад.

Она. Кажется, я влипла. Он еще и наркоман. Или они все. Поделом мне. Не надо было развешивать уши. Спросила, это что, марихуана. Ответил – да. И еще что-то, не разобрала. Глаза стали стеклянными. На губах появилась презрительная улыбка. Как-то неопределенно махнул рукой. Мол, не нравится, иди. Я встала. Сглотнула слезы. Взяла сумку, пошла к выходу. Сестра остановила. Погладила по плечу. Заметила, что обгорела кожа. Предложила принять ванну и помазать кремом. Мне ничего не оставалось делать. Смотреть я на него уже не могла. Смотрела в сторону.

Он. Нет, с ней так нельзя. Она слишком чувствительная. Ведь не поняла, что я ей нагрубил, а почувствовала и сразу же прижалась в угол. Сидит, почти не дышит. Попросила сестру принести два одеяла. Интересно, она на самом деле думает, что я ее не трону. Хотя глаза уже слипались.

Она. Господи, какое счастье! Уснул. Теперь главное, дождаться рассвета и потихоньку улизнуть. До отеля доеду на такси. У меня в кошельке тридцать пять долларов. Наверное, хватит. А если нет, попрошу таксиста подождать, и принесу из номера. Если что, в залог оставлю фотоаппарат. Вот это повеселилась: сорок долларов потеряла за две экскурсии и еще тридцать пять отдам за такси. Если, конечно, не больше. Впредь мне наука. Размечталась. Платье он мне хотел купить. Зашевелился. Проснулся.

Он. Очнулся под утро, когда начало светать. Полез под ее одеяло, а она начала брыкаться. Вскочила, что-то затараторила по-русски. Как хорошо, когда не понимаешь плохих слов. Если бы все семейные скандалы были на иностранном языке, тогда бы не было разводов. Почему она сопротивляется, я так и не понял. Наверное, обиделась, что заснул вечером. Ладно, наверстаю позже.

Она. Первое, что спросила утром, когда поедем в отель? В его глазах засветились злобные искры. Губы опять выдали ухмылку. Весь напрягся, как перед прыжком, потребовал: «Дай мне денег». «Сколько?» – спросила шепотом. Голос пропал. Лениво потянулся: «Сто долларов». «Сколько?» – задохнулась я. «Сто, – повторил. – Здесь туристический центр. Услуги такси стоят дорого». Я послушно полезла в кошелек. Руки дрожали. Вынула все, что было – тридцать четыре доллара. «Ладно, давай, сколько есть, – говорит, – а в отеле есть деньги?» «Есть», – ответила я. «Тогда поедем, принесешь мне сто долларов. А вечером я тебе их отдам. Подожди здесь, схожу, поймаю такси». Я схватила его за руку. Надо было как-то выйти на улицу. Но он ушел один.

Он. Как я все верно предусмотрел. Никуда она от меня не денется, потому что, похоже, деньги для нее самая большая ценность. Даже побледнела, когда попросил. В такси села на заднее сиденье. Руками обняла колени, прижалась к спинке переднего сиденья. Сейчас она не такая, как вчера – смелая и веселая. Вчера мне просто хотелось заняться с ней сексом, а сейчас – прижать к себе, успокоить, поцеловать и сказать, что все у нас будет хорошо.

Она. Боже! Во что же мне вылилась мне эта командировка. Тридцать пять долларов за одну экскурсию, пять – за другую, тридцать четыре за такси и еще сто – неизвестно за что. Получается сто семьдесят пять долларов. Это за три банки пива и бокал вина. Хорошо, если все обойдется только материальными потерями. А если он и не думает меня везти в отель? Дорогу я не знаю, как могу проверить? А что ему терять? Сейчас отвезет в какую-нибудь халупу, изнасилует, убьет, и меня никто не хватится. Надо было дорогу запомнить. Ни одного указателя. Останавливаемся. Господи, помоги! Только не это! Спросила у водителя, куда едем. Замотал головой – не понимает по-английски. Может быть, выскочить сейчас? А если догонит? Хуже будет. Он вышел. Купил себе банку пива. На мои деньги. И телефонную карту. Куда-то звонит.

Он. Такая она мне нравится больше. Вся в моей власти – что захочу, то и сделаю. Но я хочу, чтобы она меня полюбила, и знаю, это случится, только не сейчас. Сейчас она слишком испугана. Спросила, куда едем? Наверное, думает, что до отеля не довезу. Меня возбуждает ее страх. Пока она меня боится, будет подчиняться, а значит, деньги она мне принесет и потом придет за ними, когда я скажу. Придет, обязательно.

Она. Это самая длинная дорога в моей жизни. Дорога в неизвестность. В страхе, панике. Едем всего 20 минут. Если везет в отель, то через десять-пятнадцать минут доедем. Зачем ему меня убивать. Он же сказал, что я должна принести еще сто долларов. Значит, ему нечем расплачиваться с таксистом. Не логично убивать меня сейчас. Хотя, если нет денег, мог бы взять у сестры. Но зачем, если их могу дать я. Уже знакомый поворот. Мой отель. Никогда не думала, что его вид принесет мне столько счастья. Выдохнула воздух. Едва встала на затекшие от напряжения ноги. Повторил, что будет здесь ждать, пока я принесу деньги.

Он. Неужели не придет? Придет. У нее нет выбора. В таком состоянии даже не догадается, что я не знаю номер ее комнаты и без фамилии не узнаю, где живет. Можно вообще не приходить, но она придет. Для того чтобы думать, она слишком испугана. А вот и она. Спросил номер комнаты, договорились, что позвоню. У нее так стиснуты зубы, что разобрать слов невозможно. Только кивнула. Быстро развернулась, и как будто скинула тяжелую ношу, пошла легкой походкой. Еще увидимся. Потом я тебе объясню, почему устроил такую экзекуцию.

Она. Почему вчера я была недовольна своим номером. Отличный номер. Удачный дизайн. Все в бежево-желтых тонах. На одном канале телевизора даже говорят по-русски. Удобная кровать. Мягкое кресло. Но самое лучшее здесь – ванная с сильной струей душа. Скорее под воду. Смыть с себя весь страх. Никак не могу развязать шнурок на шортах. Трясутся руки. Почему так холодно? Надо сосчитать до десяти. Ничего страшного не произошло. Просто заплатила 170 долларов за свою жизнь и свободу. А может быть, не надо было отдавать? Нет! Мне еще здесь жить семь дней. И все это время бояться я не в силах. Какое счастье! Я свободна! Могу делать все, что захочу. Быстрее под одеяло. Все. Сплю.

Сильный ветер с моря прогнал отдыхающих с пляжа. Шатры от солнца надувались парусами. Небо клубилось тучами.

Он. Звоню уже три вечера подряд, но в номере ее нет, наверное, крутит роман с другим. Все они, русские бабы, сюда приезжают для этого. Но эта не такая. Тогда почему не идет ко мне? Неужели я просчитался? Нет, должна прийти. Хотя бы для того, чтобы купить солнечные очки (свои оставила в машине). Тогда мимо моего магазина не пройдет, потому что больше их купить негде. Устал смотреть на дорогу, что идет от ее отеля к моему магазину. Вот она, моя красавица. Все повыскакивали – продавцы, бармены, официанты. Чуть ли не под ноги ложатся. Остановилась рядом с одним и о чем-то заговорила. Мотает головой. Как мне нравится этот ее жест! Она что-то спрашивает, а он пожимает плечами. Наверное, договариваются о встрече. Ну и черт с тобой! Тогда ты не получишь свои деньги. Зубы скрипят от злости. Получается, пока я ее ждал, она все три дня была с другим? Ударил кулаком в стену. Рука заболела, но в груди боль прошла. Меня не увидела. Ушла одна. Буду ждать дальше.

Она. А почему я, собственно говоря, должна дарить ему мои деньги? За что я заплатила? Удовольствия не получила, нового платья – тоже. Тогда за что? Гуманитарная помощь из России? С какой стати? Да что он может со мной сделать? Если не отдаст, буду спокойна, – сделала все, что могла. Но когда увидела, поняла, что не отдаст. Растерялся, глаза забегали. Предложил сегодня сходить на дискотеку. А потом, мол, отдаст. Ему чужие деньги не нужны. Ему важно сохранить свою чистую репутацию. Торгует на побережье несколько лет. Его тут все знают. Незачем ему позориться за 100 долларов. Только почему за сто? Не сто, а за сто семьдесят. Не поняла, зачем он меня попросил его поцеловать? И глаза при этом как у голодной собаки. Только потом опять нахмурился, когда спросил, что я делала здесь тря дня назад, и о чем разговаривала с турком. Я от души рассмеялась. Он еще мне и сцену ревности устроил.

Он. Снял номер в соседнем отеле. Сказал, деньги отдам там, после дискотеки. А она первое, что сказала, когда увидела: «Давай деньги!» Но если отдам, мне ее не видать. А так хоть надежда есть, что еще можем несколько дней встречаться. А потом, даст Бог, может, удастся уговорить выйти за меня замуж. Я бы ее никому не давал в обиду. Она такая беззащитная. Как вспомню ее глаза в машине, сердце колет. Мы бы с ней хорошо жили. Сегодня я ей скажу, хочу, чтобы ты была рядом со мной каждый час, каждый день, каждую ночь. Ты для меня событие, самое важное событие в жизни. Какая у нее нежная кожа! А эти светлые волосы! Глаза, в которых все видно, все ее чувства, весь мир. Скрипнула дверь, наверное, она. Нет. Утром позвонил, все время занято. Наверное, специально сняла трубку с рычага. Оставшиеся три дня до ее отъезда звонил несколько раз и днем, и ночью. Ни слова. Завтра улетает, придется привезти деньги к самолету. Не дали они мне никакой гарантии. Из-за них я потерял то, что так хотел найти.

Солнце спряталось за тучи. Пошел дождь.

Зал ожидания аэропорта Анталии был переполнен загоревшими иностранцами. До начала регистрации рейса 1345 до Москвы оставалось пятнадцать минут. Она подошла к бару, посмотрела на цену за чашку кофе. Ей не хватало одного доллара. Посчитала, сколько бы она могла выпить кофе на 170 долларов. Проглотила комок неприятных воспоминаний и присела на вертящийся стул. Кто-то осторожно тронул ее за плечо. Перед ней стоял он. Она посмотрела на него так, будто по ошибке выдернула вместо сорняка распустившийся цветок. Он нервно комкал букет белых роз и что-то говорил по-турецки. Она поняла только одно слово – гарантия. Поймал ее непонимающий взгляд и перешел на английский. Его глаза умоляли, просили о помощи, притягивали слабым, мерцающим светом. Она стояла, как завороженная, не в силах отвести взгляд и как под гипнозом сделала маленький шаг к нему. Потом дернула плечами, отступила назад и протянула вперед, ладонью вверх, руку: «Деньги!» Он тяжело, с шумом опустился на стул. Обхватил голову руками, сложился пополам и уперся взглядом в затоптанный пол. Потом резко встал и осторожно положил свою руку на ее ладошку. «Любовь!» – попросил он взамен. Она помотала головой, поправила на плече сумку и медленно пошла в сторону стойки номер один. Он проводил ее взглядом, вышел на смотровую площадку и помахал в след улетающему самолету.

Дома, распаковывая вещи, она обнаружила в кармане своей сумки 170 долларов. Она обрадовалась и пожалела, что плохо о нем думала. Объяснение нашла быстро. Все дело в языковом барьере. Она его не смогла преодолеть.

Экскурсия

Ульяна критически осмотрела всех членов туристической группы, с которыми она вынуждена разделять хлеб-соль в поезде Краснодар – Санкт-Петербург. Глазу остановиться было не на ком. Вся любознательная публика состояла из нескольких семейных пар, трех мамашек и пятерых разнополых подростков. «Стоило ли предпринимать такие усилия, – ворчала она про себя, – выбивать отпуск, придумывать болезнь тетушке, отправлять туда мужа, отвозить сына к бабушке». И все ради того, чтобы поглазеть на давно знакомые достопримечательности северной столицы в статусе одинокой женщины. Правда, она надеялась, что в группе окажется кто-нибудь в статусе одинокого мужчины. Но единственный, кто был без хвоста, так это их гид Юра. Не успела Ульяна положить на него глаз, как вдруг услышала:

– Девушка, вы едете одна? Это я к тому, какой вам заказывать в гостинице номер – одноместный или двуместный.

– Я не люблю вынужденного соседства. Даже если мне найдется пара, прошу поселить меня отдельно. Я хочу отдохнуть.

– А от чего вы устали?

– От общения.

– С кем?

– Со всем человечеством. Особенно от его прекрасной половины.

Юра выполнил ее просьбу. Когда Ульяна вошла в нехитрого убранства отдельный номер, заверещала от радости: «Ура! Одна! Одна! Одна!» Она с шумом открывала и закрывала двери ванной, туалета, шкафа, тумбочки и убеждалась, что здесь никто ее не увидит, не услышит и не заговорит. Через пятнадцать минут она почувствовала, как ее неуемная жизненная энергия стала требовать немедленного применения. «Ну куда же мне тебя девать? – спросила себя Уля. – Ладно, пойдем на очную ставку с миром, описанном в учебниках истории».

Обратно Ульяна приплелась чуть живая: ноги сбиты до кровавых мозолей, в глаза настойчиво лезли картинки из соборов, оград, шпилей, мостов. От мысли, что завтра эти кадры придется созерцать скопом с группой, ей стало тошно. И тут же услышала осторожный стук в дверь.

– Кто там? – удивленно спросила она.

– Это я, Юрий, ваш вагоновожатый, – услышала она.

– Какие-то изменения в программе?

– Хотелось бы. Может быть внесем в ваш вечер элементы разнообразия?

– Вы имеете в виду себя?

– Если вы никого не ждете, то – да.

– Входите. Похоже, вам хочется поговорить.

– Извините, что я без джентельменского набора. Надеюсь, вы меня простите, когда узнаете мою печальную историю.

Ульяна уже приготовилась слушать повесть о Ромео и Джульетте, разбитом сердце, разочаровании в любви, происках злодеев и злодеек, конфликте отцов и детей и пр. Но рассказ отражал лишь современные рыночные отношения. Он – талантливый музыкант. Учится в питерской консерватории, но для обучения нужны деньги. Поэтому и подвизался в группу гидом, чтобы задаром доехать до альма матер. Деньги у него были, но друзья взяли их в безвозвратный долг. Он в отчаянии. Девушка его бросила. В квартире отказали. А, кроме того, что он играет на пианино, делать ничего не умеет. Как дальше жить?

«Что-то надо делать!» – чуть было не сорвалось с Улькиных губ. Но внезапный приступ жалости, так бывало каждый раз, когда она видела мужские слезы, желание погладить по голове и приголубить, выдавили из нее другие слова:

– Бедный, иди ко мне, я тебя пожалею.

– А у тебя есть что-нибудь из еды?

– Конечно, – спохватилась она. – В холодильнике колбаса, молоко, мороженое.

Юра жадно набросился на еду, а потом – на нее.

Утром, когда он ушел, Уля, набрав номер своей подруги и едва дождавшись щелчка, завопила:

– Машка, ты не представляешь, кого я встретила!

– Почему не представляю? Свою вторую половину. Он умен, красив, талантлив. По цитатам определяет Бунина или Тургенева, на слух – Баха или Моцарта, отличает Шишкина от Сальвадора Дали и так далее.

– Откуда ты знаешь?

– От тебя. Я это слышу каждые два – три месяца. Разница лишь в имени и возрасте. Ты его, конечно, безумно любишь. Он тебя – еще больше. Вы не можете друг без друга и теперь ты точно разводишься со своим мужем. Так?

– Ну тебя к черту, – обиделась Уля и бросила трубку.

Юра зашел к ней ближе к обеду. Одетая во все белое, она бросилась к нему, заставила танцевать.

– Ой, что это я, – спохватилась она. – Надо же поесть. Пошли в столовую.

– У меня нет денег. Все, что было, отдал на цветы преподавателю. У меня сегодня было прослушивание.

– У меня есть. А вечером пойдем в ресторан. Договорились? Гулять, так гулять! Не каждый же раз встречаешь гения.

Возвращаясь в номер, Ульяна с грустью заглянула в бумажник. Утоление Юриного голода обошлось ей в полторы тысячи рублей. «Но, ничего, – подумала она, – на обратную дорогу хватит, а там мама профинансирует. Ведь не все же измеряется деньгами. Прорвемся».

– Как жаль, что срок нашего турмаршрута подходит к концу, – грустно сказал ей во время вечерней трапезы ее возлюбленный.

– Да. А ты так и не выполнил свои обязанности гида. Веди всех в Зимний, а я побегаю по магазинам. Все-таки почти двое суток в поезде ехать. Надо что-то на дорогу купить.

– Мне так неловко, что тебе приходится на меня тратиться, – как-то не очень уверенно произнес Юра.

– Да брось, ты! Свои люди – сочтемся. Что может быть дороже того, что мы с тобой встретились? Это, наверное, судьба. Правда?

– Какая ты у меня добрая. Я тебя никогда не забуду. Теперь для меня Питер – город любви, город твоего имени, город Ульяны.

«Откуда такая нежность?» – вспомнила она Цветаеву и прильнула к Юре. Ей было страшно подумать, что через два дня они расстанутся и, возможно, больше никогда не встретятся. И все будет, как всегда: кухня, спальня, детская. И всегда одинаковый, приторный до тошноты законный муж. «Ладно, это все потом, а пока буду наслаждаться тем, что имею», – решительно сказала она себе и осторожно высвободившись из объятий, отправилась в ванную.

Когда вернулась, Юры не было. Уля собрала все сумки и пакеты и пошла в поход за продуктовым набором, который надо было растянуть на двоих и на двое суток дороги. Упаковав все свертки в дорожную сумку, она в изнеможении вытянулась на диване и принялась ждать своего гида.

Он появился за час до отхода поезда.

– Что так долго? Я уже начала волноваться. Смотри, сколько я всего купила. Ты чем-то расстроен?

– Да нет, так, пустяки. Не стоит об этом и говорить.

– Как – не стоит. Я же вижу – что-то случилось.

– Понимаешь, мне надо четыреста рублей. Иначе мне не зачтут прослушивание. Цветов оказалось недостаточно.

– Да что за беда. Надо так надо, – и Уля потянулась за своим кошельком. – Ой, извини, у меня только триста осталось. Как досадно. Не надо было мне эти сувениры покупать. Может быть, ты договоришься на этой сумме? А как приедем в Краснодар, вышлем.

– Ну, давай, хоть триста, – недовольно проворчал он. – Я надеюсь, ты не думаешь, что я их могу тебе не вернуть. Адрес твой у меня есть. Как только вернусь домой, на следующий день с тобой рассчитаюсь.

– Что ты, милый. Какие между нами могут быть счеты? Это же просто дополнительный повод, чтобы увидеться. Я еще две недели буду в Краснодаре. Так что ты просто так от меня не отделаешься. На, возьми.

В поезде Уля скормила ему все свои продовольственные запасы и сразу же начала придумывать, чем она его угостит, когда он придет к ней отдавать деньги. Решила сделать мясо в горшочках, хачапури, салат из баклажанов, пирожки и что-нибудь еще. Главное, чтобы везде была петрушка. Ведь он так любит петрушку.

– До завтра! – помахала она ему рукой, прыгнув на подножку трамвая. Я тебя буду ждать, слышишь?

– Слышу, слышу, – как-то нехотя протянул он.

Весь следующий вечер она высовывалась из окна, постоянно выбегала на улицу, провожала взглядом всех прохожих. Но Юра так и не пришел. «Может быть, он потерял адрес», – в отчаянии думала она.

– Скорее совесть, – строго сказала ей мать. – Ты просто заплатила за сексуальные услуги.

Виртуальная неврастения

Оба сообщения пришли одновременно. Одно – «я прошу мне больше не звонить» – на мобильный телефон. Другое – «я не могу больше с вами общаться» – по электронной почте. Два разных человека, и одна и та же реакция: «иди ты к черту!».

С первым все понятно. Его сообщение надо понимать наоборот – пожалуйста, позвони. Потому что мы с ним расстались два года назад. И за это время я ему ни разу не звонила. После того, как поняла, что женатый вариант – это не вариант. В момент первой встречи думала наоборот, самый оптимальный. Никаких обязательств и положительная динамика разлук.

Внешне он не представлял ничего интересного. Первое, что бросалось в глаза, это большой, как футбольный мяч, живот, копна кудрей и орлиный нос. Если не вдаваться в подробности, его можно было сравнить с Карлсоном. Со сказочным героем его роднила страсть к сладкому и нежелание делиться с близкими. Но он делал это настолько изящно, что я не успевала обидеться. Вместе нам было весело и комфортно. Я сыпала афоризмами, он рисовал на каждый из них карикатуру. Потом его художественные таланты трансформировались в сексуальные. Через несколько недель он сделал мне остроумное признание в любви. «Я тебе говорил, что тебя не люблю?» – спросил он. «Нет!» – честно призналась я. «Значит, могла бы догадаться, что люблю». Я догадалась. Особенно после того, как уехала в отпуск. Без меня он чувствовал себя тигром в клетке. А я – служащим зоопарка, который забыл покормить редкий экземпляр. Вернувшись, мне пришлось наверстывать упущенное. Сначала в знак благодарности он вилял хвостом. Потом начал рычать. Потом требовать подчинения и послушания. То есть я должна была войти в его положение и не требовать от него больше, чем он мне мог дать. Дать он мне мог немного. Раз в месяц – быстрый секс и ежедневные, на час – два разговоры по телефону. Такой любовный режим меня не устраивал. Я поставила вопрос ребром: или – или. Он выбрал вторую часть «или» – жену. И я оставила его в покое.

Он периодически звонил, умолял о встрече, а когда получал согласие, на свидание не приходил. Или звонил по ночам и молчал в трубку. На улице, увидев меня, переходил на другую сторону Внимательно следил за моей личной жизнью. Пока у меня ее не было, он был спокоен. Когда появлялась, начал нервничать. Свое возмущение выражал в письменной форме. Матом. Сначала не поверила. Думала, это какая-то ошибка. Потом поняла – ошиблась я. В оценке его достоинств. Но отвечать не стала. Точку поставил он – «я прошу мне больше не звонить». А я и не звонила.

В целях безопасности я решила завязать виртуальный роман. Выбор пал на самого умного. Так мне показалось. Потому что он выбирал на сайте знакомств женщину по интеллектуальным критериям. Нужно было знать несколько перечисленных имен – Кортасара, Мисиму Пелевина, Гринуэя, Фолкнера – и добавить к этому ряду еще несколько. С тестовым заданием я справилась. Он заинтересовался, и мы начали активно общаться. Более активной была я. Острила, иронизировала, рассказала всю свою биографию и подробности из своей общественной и личной жизни. Он заметил мою незащищенность. Выдал маленькую порцию себя. Я чуть не поперхнулась от восторга. Живет в Америке, работает перевод-чиком в ООН, стаж холостой жизни – восемь лет. Умный, свободный, богатый – это то, что я так долго ищу.

Но ему надо было другое. Чтобы я слушала, как он рассказывает про свою жену. Бывшую. О том, как она ушла к другому. На девятнадцатый день после развода и на третьем месяце беременности. Эта статистика была его горькой пилюлей. Мешала двигаться вперед. Я бросилась ему помогать. Утешала обиженного мальчика сорока восьми лет от роду. Получалось, судя по письмам, неплохо. Попросил выслать фотографию. Написал, что впечатление хорошее. Как-то его письмо вернулось обратно. Очень расстроился, дал на всякий случай запасной адрес. Извинился за паузу. Хотел дать ссылку на электронный дневник, но посчитал, что это меня испугает. По всему было видно, что я ему нужна. Только для чего, я тогда не спрашивала. Потом прочитала его дневник. Смеялась от души. Если бы мне научиться с такой иронией относиться к жизни, слезы бы не потребовались. Искрометный юмор заряжал оптимизмом. Образ созданного им героя вестерна восхищал внутренней силой. От его свободного владения четырьмя иностранными языками захватывало дух. Сразу же захотелось поговорить вживую. Так и написала. И еще, в ответ на его жалобу на депрессию – рекомендации своего психолога. Правда, выдала их за свои. Это письмо мне далось с большим трудом. Что-то мешало. Может быть, потому, что надоело лечить чужие раны. Тем более, когда кровоточат свои, которые никто не замечает. Если заметят, обязательно посыпают солью. Поэтому надо все время казаться сильной. Чтобы помогать другим, более слабым. Таким, как он.

Я злилась. Нет, океан между нами – это не расстояние. Это разный образ жизни. Я не готова изменить свой. А он тем более. Так и написала. Ждала ответа с опровержением. Ныряла в компьютер несколько раз на дню. Ответа не было. Опять зашла на сайт. В тот день он просмотрел семьсот тридцать женских анкет. Я наконец увидела его фотографию. Типичный кавказец. Жгучие, черные глаза. Взгляд породистого пса с хорошей родословной. Не взял только ростом – 170 см. Ушел в ширину. И этому типу я позволила плакаться в мою жилетку. Условно гладить по голове и ласково баюкать. Получается, это все, что ему от меня было надо. Решила спросить. Оставалась маленькая надежда – вдруг мое последнее письмо не дошло. И он думает, что это я его бросила. Написала очень осторожно: «ваше молчание – это интеллигентная форма – пошла ты к черту?» Получила ответ: «Я не могу больше с вами общаться. Свои нервы дороже».

Я ничего не поняла. Перечитала все свои отправленные письма. Не нашла ни одного, после которого можно было нервничать. Все проникнуты участием и состраданием к нему. К себе – одна ирония. И ни одного вопроса или просьбы о помощи. Хотя я в ней нуждаюсь больше, чем он. Получилось, как всегда. Я сыграла роль костыля, который кидают в угол, когда срастаются раны. Виртуальное пространство приняло мой образ реальных отношений: мне от вас ничего не надо. Хотя, может быть, герой моего несостоявшегося романа заболел неврастенией. Виртуальной. Хорошо, что она через океан не передается.

Ненависть

Три года я подаю ему чай и кофе. Чай он любит с лимоном, с одной ложечкой сахара. Кофе – черный и без сахара. Я кидаю пакетик чая в чашку, наливаю кипяток, добавляю свое презрение и размешиваю. Оно оседает на тонких стенках китайского фарфора. Другой посуды он не признает. Ему надо чтобы горячий напиток непременно просвечивал сквозь чашку. Он отпивает глоток, поднимает чашку к окну и смотрит, сколько в ней осталось.

Горячий чай он не любит. Надо чтобы немного остыл. Иначе его толстые губы начинают шелушиться. Поэтому я разливаю чай заранее. Сверху накрываю салфеткой, кладу маленькую, позолоченную ложечку и жду приказания.

Пока его нет, надо навести порядок на столе. Он требует, чтобы все вещи лежали в строгой последовательности. В центре – три папки. Посередине – желтая, слева – красная, справа – зеленая. В той последовательности, в которой зажигаются огни светофора. Настольные часы – на правом конце стола. Чуть наискосок от папок. Погрешность не допускается даже на сантиметр. Рядом – канцелярский набор с ручками, карандашами, скрепками, бумажными квадратиками. Полка с чистой бумагой – на левом конце стола. Вынимаю, выравниваю всю стопку. Чтобы ни один лист не вылез ни на миллиметр. Он этого не любит. Проверяю корзину для мусора. Чистая. Немного сдвинута с места. Поправляю, так, чтобы не упала, когда начнет вытягивать ноги вперед. Кресло надо отвернуть чуть влево, а тумбочку повернуть вправо. Стол для гостей идеально чистый. Но все равно лишний раз пройтись тряпкой не помешает. Стулья следует слегка отодвинуть, чтобы не громыхали, когда будут садиться.

Теперь цветы. Восемнадцать горшков кактусов. Земля еще влажная, можно не поливать. Поберечь пальцы от уколов. Сегодня опять будет спрашивать, почему они не цветут. Все ждет, когда распустится хоть один. Не дождется. Я вовремя обрываю завязь и замазываю рану зеленкой. Пока я здесь, не допущу, чтобы при нем появились нежные бутоны.

Осталось задернуть шторы так, чтобы остался маленький просвет. Он любит полумрак и холод. Включаю кондиционер, настольную лампу, компьютер. Все готово. На часах – половина девятого. Сейчас придет.

Это он. Его тяжелые шаги. Идет, выбрасывая ноги вперед. Руки плотно прижимает к телу. Он здоров и надеяться на то, что заболеет, бесполезно. Его машина никогда не попадает в аварию. Лифт не обрывается и даже не застревает. Самолет приземляется вовремя. Поезд не сходит с рельсов. В темном переулке никто не нападает. Он – сильный мира сего. И ничего, что толстый, лысый, маленький. Зато под мышкой – кейс с деньгами и бумагами. Лицо лоснится от сытого превосходства.

Небрежно бросает взгляд в мою сторону, спрашивает, кто звонил и, не дождавшись ответа, хлопает дверью. Потом начинает орать матом по телефону. Главное услышать, когда попросит принести чай. И не расплескать, не выронить ложечку. Поставить рядом с пепельницей. Удержать улыбку. Сохранить дистанцию. Не задеть нечаянно рукой. Оградить его от лишних движений. Выполнить все, что прикажет. Выслушать недовольство по поводу роста курса доллара, срыва поставок, недисциплинированного партнера, плохого водителя, мрачного вахтера, медленного лифта, дождливой погоды, капризной жены. Потом успеть отвернуться раньше, чем мою дежурную улыбку вытеснит презрительная ухмылка. Выйти, плотно закрыть дверь, прислониться к окну и подавить гнев. Чтобы не услышать этого барского: «Вы, милочка, чем-то недовольны?»

После этого вопроса я должна воспевать его чуткость и человечность, благодарить за то, что он сделал из меня человека, клясться в вечной преданности и верности. И повторять: если бы не он, я бы так и торговала на улице китайскими тряпками. Какое счастье, что он остановился возле моего прилавка. Пригласил в гости и, чтобы я забыла свое прошлое, забрал все документы. Одел, обул, пристроил на теплое место и за все это – такая незначительная услуга, как сексуальная. Я должна постоянно говорить, что занимаюсь с ним любовью по доброй воле и собственному желанию. Иначе быть и не может. Такой мужчина может вызывать только чувство восторга и поклонения. Я с ним бесконечно счастлива и так далее, и так далее.

Только не это. Лучше без слов. Главное – погасить свет. Не видеть его сытой физиономии, лоснящегося от жира двойного подбородка, слюнявых губ. Насухо вытереть слезы. Проглотить отвращение, толкнуть на кожаный диван и исправно выполнить свои должностные обязанности. С человеком, которого я ненавижу. Со своим шефом.

Экономика любви

Больше всего ему удавались комплименты. По телефону он называл меня главной женщиной его жизни. В офисе делал круглые глаза, отстранялся и с придыханием выдавал: «Как ты трогательно волнуешься. Это так мило, так женственно». А когда расходились по домам, шептал: «Я без тебя не могу жить».

Жил он без меня вполне сносно. В окружении жены, двоих детей, тещи и собаки. Все это сборище размещалось в трехкомнатной квартире в центре города, передвигалось на новеньком «Мерседесе», отдыхало на загородной даче и распоряжалось ежемесячным доходом в три тысячи долларов. Но свое материальное благосостояние он от меня тщательно скрывал. Для пущей убедительности (мол, не подумай, что я – богатый) настойчиво живописал картину своей бедности. Делал это он с особым пристрастием и по каждому поводу.

Когда шел снег, сетовал на то, что детям надо покупать новые куртки. Если наступала жара, был озабочен летним отдыхом жены. Увидев на прилавках свежую зелень, ворчал по поводу транспортировки тещи на дачу. Особенно больно было ему, когда случалось вместе проходить мимо ресторана. Он осторожно брал меня под руку, переводил на противоположную сторону улицы и сокрушался, что у него нет возможности пригласить меня в это заведение. Дальше шел подробный отчет о семейном бюджете. Тысячу долларов надо было отдать за учебу сына. (При первой встрече он называл сумму в шестьсот.) Двести (в музыкальную школу) за дочь. Четыреста – пятьсот уходило на обслуживание «Мерседеса». Кроме этого он нес расходы на питание, оплату квартиры, телефонные разговоры и так далее. Мелкие суммы я уже не запоминала. Но даже при беглом подсчете знала, что откровенно врет. Раскрыть его коммерческую тайну мне помогла подруга, которая работала в Сбербанке, где у него хранилась кругленькая сумма. Под большим секретом она сообщила, что этот клиент пополняет свой счет с завидной регулярностью. Каждый месяц на две тысячи долларов. Но выдавать свою подругу мне не хотелось. И я решила проверить наши отношения на прочность.

– Давай устроим сегодня праздник, – хитро улыбнулась я.

– Что ты имеешь в виду? – испугался он.

– Что можно иметь в виду, когда мужчина и женщина смотрят друг на друга с вожделением в течение всего рабочего дня?

– А, вот ты про что. А я было подумал...

– Да ты не думай. Ты действуй. По своим возможностям.

Возможности у него были слабые. И сексуальные, и материальные. Про сексуальные я слышала от Ирки, секретарши из соседнего отдела.

– Слушай, не советую, – делилась она впечатлениями. – Я с ним пару раз встретилась. Говорит много, а толку никакого. Занавес падал быстрее, чем я достигла кульминационного момента. И никакого возмещения морального ущерба. Жмот.

Я решила убедиться на собственном опыте.

Мы уже подходили к моему дому, когда я многозначительно посмотрела на витрину универсама. Он перехватил мой взгляд и обреченно вздохнул:

– Ты знаешь, мне же пить нельзя. Я принимаю антибиотики.

– Зато мне можно.

– Ну ладно, пошли, купим что-нибудь недорогое.

Он попросил меня подождать около кассы, а сам, с корзинкой, прошел внутрь. Было видно, как он хмурился, рассматривая ценники на бутылках. Наконец, с видом человека, идущего на казнь, положил в корзинку бутылку красного. Так и есть. Самое дешевое. За пятьдесят семь рублей.

Он уже расплачивался, когда я подошла к нему и попросила купить шоколадку.

– А какую тебе? – сделался он чернее тучи.

– Молочную, с орехами.

Он недовольно дернул плечами, склонился над витриной и раздраженно бросил:

– Иди, выбирай сама.

Выбор был большой. Я протянула руку к самой дорогой.

– Да зачем она тебе? – разозлился он. – Давай лучше вот эту. – И не дожидаясь ответа, аккуратно отсчитал четырнадцать рублей.

Вот ровно на столько я тебя и буду сегодня любить, разрабатывала я на ходу план мести. Сейчас мы войдем. Ты, не разуваясь, с видом хозяина пройдешь на кухню. Зашуршишь пакетом, со стуком поставишь на стол бутылку. Протянешь ко мне руки. Я вложу в одну бутылку, в другую – шоколадку. Вытолкаю в коридор. Захлопну дверь. Крикну: «Привет супруге», позвоню другому поклоннику, и мы с ним устроим настоящий праздник. От прошлого у меня в холодильнике осталась только копченая семга. Самое время пополнить ассортимент.

Но получилось совсем не так, как я хотела. Только зашли – телефон. Подруга долго рассказывала про несчастную любовь и неблагодарных детей. Мне пришлось ее утешать почти полчаса. За это время мой женатый любовник разделся, принял ванну, разлил по бокалам вино, разломил шоколадку и в нетерпении ждал моего появления на кухне.

Глаза его горели желанием. Он обнял меня. Я дернулась. Но он меня не выпускал.

– Ты самая красивая женщина на свете, – шептал он в исступлении. – Почему мы не встретились с тобой двадцать лет назад, когда я был еще не женат? У тебя такая нежная кожа! А губы! Какие мягкие губы. Я запомню их вкус. Они пахнут земляникой. Такой, которая наливается соком на солнце. Спелой, вкусной земляникой. Я от тебя без ума. Я для тебя все сделаю. Только скажи. Хочешь, звезду с неба достану?

Звезды с неба мне не хотелось. Зато очень хотелось есть. Особенно копченой семги.

Он развернул меня к себе и впился, как голодный, в губы. В нос ударил знакомый запах рыбы. Я отшатнулась.

– Ты что, семгу съел? – выкрикнула я.

– А что тут такого? Пока ты разговаривала, я и приложился.

Я рванула на себя дверцу холодильника. От рыбы, которая осталась после визита моего щедрого любовника, не осталось и следа. Наполовину опустела и бутылка вина. Убогий натюрморт украшали только шоколадные крошки.

– А где шоколадка? – взревела я.

– Да я домой отнесу. Ты ведь не маленькая. Пошли лучше в спальню.

В спальню он не пошел. Пошел к своей жене. Передавать от меня привет в виде шоколадки.

Зато вечером пришел настоящий мужчина.

Разговаривать нам было некогда. В окно заглядывали никому не нужные звезды.

Брачные танцы

До Нового года оставалось четыре часа, когда Оксана протянула в окошко администратора санатория документ, удостоверяющий ее личность. Распорядительница спальных мест с неохотой оторвалась от экрана телевизора и, пробежав глазами по списку приглашенных гостей, молча протянула ключ. Временным Оксанкиным жилищем был коттедж под номером пять. На первый взгляд он выглядело вполне сносно: две комнаты, кухня, совмещенный санузел, в гостиной – телевизор, небольшой холодильник. Не было только ванной. Зато в самом углу туалета изгибалась труба для душа. По задумке авторов проекта водные процедуры надо было принимать стоя на полу, рядом с унитазом. При этом вода должна уходить сквозь просверленные в полу дырки. Оксана открыла кран с горячей водой и отпрянула. Брызнули струи грязной воды. Одна из них омывала потолок, другая целилась в лампочку, остальные орошали весь санузел.

Смирившись с тем, что придется встречать Новый год неумытой, она принялась наводить боевую раскраску.

В зале уже все собрались. Над столами возвышались восемь мужских голов и столько же – женских. «Все семейные пары, – подумала Оксана. – А я белая ворона. Ну что ж, ворона, так ворона. Из восьми пятеро все похожи друг на друга. На лбу – клеймо „жена“, в паспорте – штамп, в голове – пусто. Средний возраст – от сорока пяти и выше. Одеты как бабульки с лавочек: черные юбки и блузки в нескольких вариантах – белая, голубая, красная, все – с воланчиками».

Мужская половина выглядела презентабельнее. «Если бы не были женаты, сошли бы за претендентов на мою руку и сердце», – отметила она.

Первым в этот список она поставила самого молодого, лет тридцати, красавчика. Высокий, элегантный, с яркими, блестящими глазами, он мог бы сойти за счастливого молодожена, если бы не одна деталь. Его руки помимо воли тянулись к модному, с крупным рисунком, галстуку. Он готов был вывернуть шею, чтобы незаметно для своей половины ослабить узел. Похоже, дышать ему было трудно. «Да оставь ты свои руки в покое», – услышала Оксана зловещий шепот его жены. Он тут же с каким-то шутовским видом всплеснул руками и потянулся к вазе с фруктами.

«Да, – протянула про себя Оксана. – По всему видно, женаты недавно, года два – три. Но этого времени хватило, чтобы друг другу надоесть. Как и для того, чтобы определить, кто в доме хозяин».

Следующим в поле зрения попал бородатый, лет пятидесяти интеллигент. Он с надрывом пел песни, рассказывал анекдоты, устраивал розыгрыши. В общем, вел себя, как массовик-затейник.

Третий мужчина привлек Оксанкино внимание тем, что держался особняком. Это был директор санатория Андрей Сергеевич. Одетый в нейтрального цвета костюм, небрежно выбритый, без галстука, он выглядел лишним на этом празднике жизни. Сдержанно, почти скупо отвечал на вопросы соседей по столу, мало ел и пил, был невесел и погружен в себя. Его супруга сидела рядом. За время застолья они не сказали друг другу ни слова. Но это обстоятельство их нисколько не смущало.

– Танцы! Танцы! – закричали со всех сторон, и на маленьком пятачке образовалось ровно восемь пар.

«Посмотрим, куда денется ваша супружеская верность, когда вам надоест соблюдать танцевальный ритуал», – усмехнулась про себя Оксана. «Готова заключить пари, что скоро начнете описывать круги вокруг меня».

Первым, оставив свою молодую жену, подошел к Оксанке самый красивый.

– А вы не боитесь сцен ревности? – спросила Оксана.

– Я не хочу об этом думать сейчас. Мне приятно танцевать с такой очаровательной женщиной. Вы хороший партнер для танцев.

– И не только для танцев.

– Охотно верю. Жаль, что у меня не будет возможности в этом убедиться. Утром мы уезжаем.

– Что поделаешь? Танцевальная пара живет меньше семейной. Прощайте, – оставив красавчика с открытым ртом, она незаметно улизнула на улицу.

Не успела отдышаться, как где-то за деревом услышала нерешительный голос самого импозантного, с окладистой бородой, гостя.

– Разрешите, – начал он полушепотом, – пригласить вас на танец?

– Я-то разрешаю. А вы у вашей жены разрешения спросили?

– Вы допускаете положительный ответ?

– Это вы допускаете такой вопрос. Что дурного в том, что вы на глазах у совсем не изумленной публики исполните несколько танцевальных па с незнакомой женщиной?

– Дело в том, что танец – официальное разрешение на объятия с другой женщиной.

– Это вы так думаете?

– Так думает моя жена.

– А вы ее боитесь потерять?

– Не потерять, а просто боюсь.

– И живете в постоянном страхе?

– Не в страхе, а в надежде, что скоро не будет оснований бояться. Мне уже сорок девять лет.

– Другими словами, мечтаете состариться?

– Я расплачиваюсь за тот выбор, который сделал двадцать лет назад.

– Господи, от вас несет могильным холодом. Простите. Я замерзла.

«И это то, о чем мечтает каждая женщина, – возмущалась Оксанка, пробираясь в темноте к своему месту. Мой, при мне, Сам. Какой же он твой, при тебе, если он прикован к тебе против своей воли. И в каком месте он Сам, если ты везде – Сама. Но ведь выбор-то они делают в их пользу, а не в мою. Может быть, я зря так упиваюсь своей свободой и злорадствую по поводу супружеской постели? Может быть, надо так, как у всех: в одну кровать и спиной друг к другу? Да пошли вы все!» – махнула она рукой и пошла спать.

Утром ее разбудил осторожный стук в дверь. В дверях стоял ее первый партнер по танцам.

– Я понял ваш намек, – начал он, озираясь по сторонам. – Насчет того, что вы – не только хороший партнер для танцев. Мне удалось уговорить жену уехать. Давайте займемся любовью. Только быстро.

– А куда вы так торопитесь? Боитесь, что вернется ваша жена?

– Это не важно. Не будем тратить время на разговоры. Сколько бы я отдал, чтобы провести с вами ночь!

– Интересно, сколько?

– Вы что, серьезно?

– Конечно!

– Но у меня с собой нет.

Оксанка залилась смехом и вытолкала партнера на улицу. Не успела она растянуться на кровати, как опять услышала слабый скрежет по оконной раме.

– Да пошел ты, – распахнула она дверь, шарахнув по голове своего ухажера. На этот раз перед ней стоял бородатый.

– Доброе утро! – начал он, нервно теребя бороду. – Разрешите войти?

– Смотря для чего.

– Мне надо с вами поговорить.

– Слушаю вас очень внимательно.

– Понимаете, я женат второй раз. Моя нынешняя половина затолкала меня в этот брак насильно. У меня с ней была всего лишь легкая интрижка. Я не собирался разводиться. Но она в кровь избила мою первую жену и объяснила это тем, что за любовь надо бороться.

– А от меня вы что хотите?

– Вас.

– Чтобы она и меня в кровь побила?

– Она сейчас крепко спит. Я дал ей снотворное. Она ничего не узнает. Ну, пожалуйста, выслушайте меня. Я мечтал о такой женщине, как вы, всю жизнь.

– Ну и мечтайте дальше. Один танец – не основание для близкого знакомства. Я дорожу своей физиономией. Идите домой и несите свой крест.

Бородатый с обреченным видом поплелся к себе, а Оксанка начала лихорадочно собирать вещи. «Если еще один придет, я этого не выдержу», – торопилась она и бегом рванула к остановке. Там стояла директорская «Тойота».

– Вас подвезти? – спросил Андрей Сергеевич.

– И вы туда же? – съязвила она.

– Да, в город, – не понял он.

– Только учтите, спать я с вами не буду.

– Я – тоже.

– Вы что, ненормальный?

– Это вы – ненормальная. Не успела сесть, как начинает провоцировать.

Оксанка чуть не задохнулась от злости и, проглотив готовые к употреблению оскорбления, замолчала.

– Ну что, так и будем молчать? – неуверенно начал директор.

– А у вас есть другие предложения?

– Да. Приезжайте ко мне в субботу. Будем только вы и я.

– И кровать.

– Конечно. Только не супружеская.

– Вы знаете, я очень трепетно отношусь к семьям и уважаю людей, которые всю жизнь проводят в одной постели. Я не хочу там тесниться третьей. И горжусь тем, что сегодня сохранила покой в двух семьях, – уже выходя их машины, отрапортовала она.

– А кому это надо было? – хлопнув дверью, крикнул он и резко рванул с места.

– Мне. У меня была дипломная работа на тему «Психология семейных отношений».

Но ее уже никто не слышал.

Международный скандал

Стоило любой мужской фигуре пересечь границы Ольгиного жизненного пространства, как она судорожно вскрикивала:

– Это оно!

– Почему оно, а не он? – прерывала восторженные всхлипы подруги Танька.

– Не знаю, – запускала мечтательный взгляд в потолок Ольга. – Наверное, потому, что счастье. Ведь оно среднего рода.

– Это у всех счастье среднего рода. А у тебя – мужского. – Парировала Танька. – Ну, какое оно на этот раз? Как и в прошлый? Дорогой, любимый, единственный?

– Нет, – не поддавалась скептицизму подруги Ольга. – Такого у меня еще не было. Он иностранец.

Танька изумленно замолчала.

– Нет, ты иди сюда, к компьютеру. Тут его письма, фотографии. Я буду читать и переводить, ты же не знаешь английский, – хлопотала Ольга. – Вот слушай. «Милая Оленька! Я увидел вас в аэропорту, в Стамбуле. Вы, наверное, возвращались из турпоездки. Выглядели потрясающе. Солнечного цвета волосы, голубые глаза, красивый, с отливом загар. Вы излучали свет, тепло и нежность. Я не мог оторвать от вас глаз. Когда вы доставали билет из сумки, выпала ваша визитка. Так я узнал ваш электронный адрес и решил написать. Буду вам благодарен, если вы пришлете мне свою фотографию. С любовью, Алкис».

– А ты – что?

– А я в ответ – про себя. Ну, знаешь, родилась, училась, работаю, где живу и что люблю.

– А он?

– А он: «Если вы любите море и солнце, то вам надо обязательно съездить на Кипр. Моя родная страна очень щедра на тепло. Приезжайте ко мне в гости. У меня два больших дома. Один – на берегу моря, другой – в столице». Ему тридцать пять лет. Разведен. Имеет большой опыт общения с женщинами, но больше – негативный. Тем не менее, все равно верит, что встретит свою женщину. И еще он точно знает, что она живет в другой стране.

– Так и написал?

– Да. Представляешь, он летчик. Значит, сильный мужчина. Ты же сама говорила, что мне нужна сильная личность. Но среди соотечественников мне их встречать не приходилось. Да где ты видела русского мужика, который, не зная женщину, может пригласить ее в гости. Ой, Танька, мне кажется, что я его уже люблю. Посмотри, какой красавец!

– Я бы так не сказала. Пальмы и розы на этом снимке выглядят привлекательнее. Обычный южный тип. Аналог нашему среднеазиату Любовник, конечно, страстный. Даже грубый. Посмотри, какой у него животный взгляд. И что ты решила?

– Конечно, ехать. Вот подучу английский и поеду

– Ты ему об этом сообщила?

– Да. Он мне по три письма в день шлет. Читай! «Солнышко мое, как ты мне нравишься! Я так хочу тебя увидеть! Я уверен, что у нас с тобой будет все хорошо. Если захочешь, можешь остаться у меня насовсем».

– Ой, не надо. Сейчас заплачу. А ты соображаешь, на что ты поедешь? У тебя же долгов как шелков.

– Глупая, Танька. Он все расходы берет на себя.

– Это он тебе сказал сам?

– Это же и так понятно.

– Кому? Тебе или ему? Давай выясним! Пиши! «У меня выпала свободная неделя. Могу приехать через несколько дней. Жду твоего ответа». Все. Ждем.

Ольга щелкнула «мышкой» и вопросительно посмотрела на подругу. Потом стиснула ладони, прижала их к подбородку и зашептала: «Быстрей, быстрей!» Глаза ее светились. Ресницы подрагивали. Щеки порозовели. Пять минут прошло в полном молчании.

– Все! Есть! Я же тебе говорила! – ерзала на стуле Ольга. – Господи, сколько чувств! Нет, ты только послушай! «Я обезумел от радости. Никогда не был так счастлив! Солнышко мое, неужели я тебя увижу. На оформление приглашения надо три дня. Я пришлю его тебе по почте. Как получишь, можешь покупать билет. Сообщи...»

– А про деньги? – прервала подругу Танька. – Про деньги там что-нибудь написано?

– Ничего.

– Как ничего? Ты что на свои деньги поедешь? Опять залезешь в долги? Нет! Так дело не пойдет! Давай, пиши! Одной фразой. «Вместе с приглашением вышли деньги».

– Написала.

Ольга заметно занервничала. Танька оставила подругу и пошла варить кофе.

– Есть! – услышала она победоносный клич подруги.

Танька влетела в комнату и остолбенела. С перекошенным лицом Ольга смотрела на монитор.

– Читай!

– Даже без приветствия. «Это очень странная просьба. Я никогда никому не высылал денег. Если твои мужчины и давали тебе денег, то я – не такой. Я могу прислать только приглашение».

– И это все?

– Все.

– Пиши: «Ты не можешь меня понять. У меня зарплата пятьсот долларов. У тебя есть два дома, а я живу в арендованной квартире, за которую плачу двести долларов. Даже при большом желании я не могу приехать. Ладно, про твои долги писать не будем. Дальше. Если деньги – это единственное препятствие для нашей встречи, то всего тебе доброго. Желаю найти тебе более состоятельную женщину». Все отправляй.

Ольгины глаза затуманились. Движения замедлились. Она с трудом встала и вышла на балкон. Неожиданно пошел град. Будто специально, чтобы охладить горячую Ольгину голову.

– Оля! – кричала Танька. Есть ответ. Читай.

– «Все русские женщины приезжают на Кипр, чтобы познакомиться с богатыми киприотами. И платят за это большие деньги на путевку. Я предлагаю тебе оплатить только авиаперелет, это всего двести долларов. Зато у тебя не будет нужды жить в отеле. Зачем ты просишь у меня деньги? Двести долларов – это не деньги. Если ты ездила в Стамбул, значит у тебя есть деньги».

– Да не реви ты! Было бы из-за чего рыдать. Эта история любви банальная. Только у героя иностранное имя. Хорошо, что так обернулось. До международного скандала дело не дошло. А если бы купленный на Кипр билет оказался только в один конец? Как бы я без тебя жила? Где еще можно найти такую восторженную дуру?

Они обнялись и пошли пить кофе.

Фамильная драгоценность

Из всего свидания мне больше нравится заключительная часть. Когда он уходит, а я остаюсь одна. Закрываю дверь, прижимаюсь к ней спиной, сползаю вниз и складываюсь пополам. Потом поднимаю голову вверх и в потолок изрекаю: «это в последний раз».

Потом решительно, с видом человека, идущего на бой, встаю. Старясь сохранить воинственный дух, подхожу к зеркалу. Хочу увидеть лицо человека, который только что сделал свой выбор. Это я.

Растерянный, испуганный взгляд. Упрямо выползающая наружу спрятанная улыбка. Легкий румянец и блеск глаз выдают меня с головой. Влюблена по уши. Главный признак – разнобой в мыслях. Если бы все это можно было разделить. Провожу по зеркалу прямую – с середины лба до пояса – черту. Пусть слева будут мысли, а справа – чувства. Сжимаю зубы, завожу руки за спину, устремляю на свое отражение злобный взгляд исподлобья. Не получается. Теплая волна размывает границы, растапливает искусственный лед, плещется внутри. Из памяти моего тела выходят его прикосновения, вкус губ и запах. Тело не слушается, размякает. Все. Меня нет. Я утонула в собственной нежности. В мыслях о нем.

Сейчас он подходит к остановке. Расстояние между нами увеличивается. Но он условно еще со мной. Прячет в аккуратно подстриженных усах улыбку. Гасит, опуская веки, озорной взгляд. Заходит в трамвай, садится у окна, подпирает рукой щеку и смотрит на улицу. Я еще с ним. Еще пятнадцать минут. Все. Закончились. Он уже поднимается по ступенькам. Звонит в дверь. Открывает другая женщина. Он говорил: лунообразное лицо с прорезями вместо глаз. Надутые, будто набитые кашей, щеки. Редкие, цвета мокрого пепла, жирные волосы. Губы – разваренные пельмени – шевелятся:

– Где ты был? Я тебя спрашиваю, где ты был?

Он не отвечает. Снимает с плеча сумку, вешает ее на крючок, признается:

– У другой женщины. У женщины, которую я люблю.

Но нет. Он этого не скажет. Никогда.

– В библиотеке. Завтра отчетный доклад, листал статистику.

Она поправляет свой полинявший халат, подтягивает сползший с ноги носок, туже завязывает лямки передника. Приготовившись к бою, наносит первый удар:

– Я туда звонила, тебя не было.

Он, меняя туфли на тапочки, не поворачивая головы, защищается:

– Значит, был в другом зале.

Семейная ссора разгорается. Она, сначала бросая слова, потом тычет в его спину смятую газету, обыскивает сумку. Захлебывается от возмущения, когда находит в бумажнике мою фотографию. Он уходит в спальню, ложится на кровать и отворачивается к стене. Сквозь закрытую дверь проникает жалобный стон разбитой посуды. Он закрывает глаза.

Она влетает в комнату, хватает с комода изящную статуэтку из фамильного фарфора и, замахиваясь на него, будто раздумав, швыряет ее на пол. Он даже не шевелится. Она повторяет тоже самое с большой вазой. Он не подает никаких признаков жизни. Она встает на табуретку, снимает с крючка люстру и бросает ее в стену. Ослабляет узлы фартука, вытирает руки и с видом бездомной бродяги уходит на кухню.

Он остается невозмутимым. Его невозможно вывести из себя. Захлебнуться от гнева. Заскрипеть зубами от злости. Застонать от любви. Он всегда одинаковый. На работе, дома и у меня. Застегнутый на все пуговицы. В отглаженной рубашке и туго завязанном галстуке. В безупречно чистых ботинках. Такой он и в постели. Будто не снимает ботинки, не развязывает галстук и не расстегивает ворот рубашки. Угадать его чувства можно только по сбившемуся дыханию. По ярким, как солнце в воде, глазам. По влажным, будто смоченными слезами, губам. И только однажды:

– Ты – моя женщина. – Спокойно, как спросил, «который час?» или «что у нас по телевизору?».

– Но живешь-то ты не со мной! – то ли спросила, то ли возмутилась я.

– Мне так удобно.

Понятно. Ему со мной удобно. Как в удобном кресле. Или при удобном расписании поездов. При удобном графике работы. А то, что у меня другой график работы и другое расписание поездов, это не считается. Я пробовала все изменить. Сказала: или – или. В ответ услышала одно слово: «глупо». Растерялась. Испугалась, что выберет не мое «или». Извинилась. Он в знак благодарности снял пушинку с моего плеча. Это уже много. Это проявление нежности. Забота обо мне. Чтобы я – не дай Бог – не запылилась. А то будет неудобно пользоваться. Интересно, на какой срок годности я для него рассчитана? А почему рассчитывает он? Расчет – это работа мозга, а не сердца. Опять тоже самое: мысли и чувства. Его мысли, мои чувства. Его ранить невозможно, меня – легко. Ему удобно, мне – нет. Планировать свидания в зависимости от графика работы его жены. Держать чувства взаперти. Ждать часами телефонного звонка. Холодеть от сообщения – сегодня не получится. Покрываться потом, когда случайно увидишь их вместе на улице. Выжигать из сердца ревность и ненависть. Нет! Это было последний раз. Последний! Пос-лед-ний!

Посмотрела в зеркало. Запотевшая поверхность скрыла мой решительный взгляд, подрагивающие от напряжения губы. Было видно, как слезы оставляют после себя две ровные дорожки.

Мелодичный звонок в дверь показался мне боем курантов. Это был он. В руках держал статуэтку из фамильного фарфора.

– Извини, что без предупреждения. Так получилось. А это тебе.

Он протянул мне фарфоровую Дюймовочку. Я с нежностью провела по ее волосам, пальцами обрисовала глаза, рот, губы. Подергала за головки ромашки, которые обрамляли ее фигуру. Потом лениво подняла вверх руку и осторожно разжала пальцы. Дюймовочка глухо стукнулась о пол, но не разбилась. Зато он засверкал глазами, сгреб меня в охапку, впился жадным поцелуем и на руках отнес в спальню. Я уворачивалась, как могла: закрывала глаза, мотала головой, хотела крикнуть:

– Я вывела тебя из себя! Вывела!

И, увернувшись от его губ, поклялась подушке:

– Это в последний раз.

Творческие муки

Впервые за двадцать лет работы мне предложили написать заявление «по собственному желанию». До этого всегда переманивали из одной газеты в другую. Подруга сказала:

– Что ты хочешь, это Москва. Здесь все друг друга едят.

Съела меня моя начальница, редактор отдела Ирина Степанова.

Это была женщина неопределенного возраста, не присматриваясь, ей можно было дать не больше тридцати пяти. Вблизи – сильно к пятидесяти. Оказалось, сорок шесть. Волосы на лоб, чтобы скрыть морщины. Она так тщательно зачесывала их вперед, что склеенные лаком и чуть-чуть подкрученные вовнутрь, они походили на козырек. Из-под которых сверкали недобрым светом круглые карие глаза. При разговоре она наклоняла голову вперед. Будто боялась, что все сооружение на лбу рассыплется. Мышцы лица от этого напрягались, улыбка получалась вымученной. Губы раздвигались сначала в одну, потом – в другую сторону. Выражение лица получалось хищным. Как у лисы, которая обнюхивает воздух в поисках жертвы.

Первой жертвой стал Вася Липецкий. От Ирины Степановой он узнал, что не умеет мыслить, и мучает ее своей некомпетентностью. Вася подал заявление на увольнение и перестал ее мучить. Вслед за ним – такое же заявление подал Павел Семенович. По мнению Ирины Степановой он медленно ходил, громко разговаривал и мешал ей работать. Он не стал мешать ей работать и перешел в другой отдел. В подчинении начальницы осталась я одна. Кусала она меня лениво. По три раза в день. Утром спрашивала, что я пишу. В обед говорила, что это писать не надо. К вечеру возмущалась, что я ничего не написала. На мои вопросы не отвечала. Даже не поворачивалась в мою сторону. Иногда, бросала: «небрежно», «плохо», «поверхностно», «слабо», «никуда не годится», «не профессионально». Зато теперь я знаю, что значит быть ненужной.

Сделала все, как она хотела. Написала заявление, пошла к редактору. Он удивился. Сказал – потерпи три дня, найдем место в другом отделе. Не нашел. Сказал, ты – хорошая журналистка, без работы не останешься. Осталась. Начала поиски по наводке подруги.

Иду по Тверской. Чужие, равнодушные лица. У всех есть свое дело. У меня – нет. Все – мимо меня.

Пришла. Экономический еженедельник. Шестнадцать полос черно-белого текста. После первого абзаца начинаешь зевать.

Редакция в министерстве. Два восьмиэтажных здания, постройки тридцатых годов, соединяются узким переходом. Идешь по зигзагообразному коридору, как по лабиринту. Стены обиты ярко-желтым ДВП. В тон дырявый линолеум, безнадежно прикрытый грязными ковровыми дорожками. Все сотрудники – на одно лицо. Мужчины, лет под шестьдесят, ходят животами вперед. За спиной болтаются руки с папками. Мятые брюки, съехавший на бок галстук, разлетающийся на животе пиджак.

Женщины – как в униформе: юбочки ниже колен, блузки с оборками и вытянувшиеся на локтях трикотажные кофты. На головах – сооружение из выцветшего шиньона. Заколки в виде черного бантика. Щедро, но безуспешно наложенный макияж. Уставшие глаза, вытянутые авоськами руки, согнутые в коленях ноги в туфлях на каблуках. На всем печать прошлого.

С трудом нахожу редакцию. На двери – ни номера, ни таблички. Одна комната, квадратов восемнадцать. Шесть столов, восемь компьютеров, десять человек.

Редактор, Игорь Сергеевич, на вид лет сорок, не больше, нехотя повернулся в мою сторону. Руки остались на клавиатуре. Первый вопрос пришлось повторить. Говорил так, будто во рту торчал кляп. Поняла только главное: «Работайте». Потом он высвободил из-за стола свой живот, оперся руками на колени и начал подергивать ногами в домашних тапочках. Это означало, что беседа закончилась.

Начала знакомиться с коллективом. Все, как на подбор – не из моего мира.

Миша, верстальщик, заикается на каждом слове. Свою ущербность компенсирует административными функциями. Каждый час придумывает новые правила, за нарушение которых следует наказание в виде лишения места на полосе.

Наталья, обозреватель, специалист по конфликтным ситуациям. Ее грубый, агрессивный юмор больше смахивает на хамство. По ее мнению должно быть смешно, что журналист Коля – дышит в пуп секретарше Маше, а обозреватель Володя – сгибается вдвое, чтобы услышать Мишу. Ее экстравагантность подчеркивалась небрежной экипировкой: грязные, мятые, цвета мокрого асфальта джинсы, съехавшая с плеч кофта, растоптанные кроссовки с разными шнурками. Изящный стиль подчеркивали растрепанные волосы, накрашенные ярко-красной помадой губы и тщательно подведенные черным глаза. Говорила она, помогая себе всем телом: изгибалась, складывалась пополам, дергала ногами, раскидывала в стороны руки.

Володя козырял неприкрытым цинизмом, толстушка Таня постоянно уплетала булочки, выпускающий редактор Сережа признавался пять раз на дню в любви своей жене, а секретарь Маша жаловалась на погоду. Корректоры – два студента – работали молча, поэтому, кого из них зовут Саша, а кого – Алеша, было непонятно. Когда редактор уходил, Маша включала на полную мощность музыку, и все начинали пританцовывать. Все вместе они напоминали секту, входить в которую мне не хотелось. Хотелось повернуться спиной и хлопнуть на прощание дверью.

Взяла тему, ушла домой. Не пишется. Встаю – курю – сажусь. Сажусь – встаю – курю. Ни одной мысли по теме. Не по теме – одна: надо менять профессию. Не могу придумать – на какую. Чтобы была однообразная работа. От звонка до звонка. Чтобы не оставаться в редакции, в теме, в беседе, на планерке. Надоело до отчаяния. Не хочу писать статьи. Хочу рассказы. Не хочу знать, почему упали акции. Почему Богучанская ГЭС переходит в частные руки. Почему снижение НДС отрицательно повлияет на деятельность предприятий. Хочу знать другое. Почему люди завидуют друг другу. Почему опасно быть первой. Почему моя начальница съела меня после того, как узнала, что наш общий коллега предложил мне руку и сердце. Я же все равно не вышла за него замуж.

Слезы мешали вникать в тему. Кое-как ушла в творческий поиск. Результатом была довольна: метафоры и легкая ирония расцветили даже промышленную тему.

Но редактору не понравилось. Сказал, в серьезной газете нельзя допускать вольностей с языком. Настроение резко упало. Хотела сказать, ухожу. Не сказала. Он сказал – внедришься, уверен. В тебе есть потенциал. Он не знает, что я не хочу его тратить на экономический еженедельник.

Снег валил крупными хлопьями. Лез в лицо и за воротник. Ноги лениво месили жижу из снега и грязи. В тусклом свете фонарей все лица прохожих казались озлобленными. Машины норовили кого-нибудь сбить. Зеленый свет светофора никак не зажигался. Высотки казались выше, чем раньше. Никому до меня не было дела. Пошла на творческий вечер когда-то известного барда Иваницкого. Там должен быть мой будущий издатель, который обещал вывести меня в люди и познакомить с яркими представителями современной литературы. С самым ярким я уже знакома. С ним. Так и сказал: «Тебе повезло, что попала к гениальному писателю». Свою гениальность он подчеркивал во всем. С двух сторон обложки его журнала – собственный портрет крупным планом. На каждой странице надписи: писатель Топорков беседует с Золотухиным, писатель Топорков читает газету «Слово», писатель Топорков рецензирует книгу стихов Цветковой, писатель Топорков у себя на даче. Других фотографий не было. Зато было множество рассказов безнадежно ограниченных литераторов. В том числе и его. Запнулась на первой же странице. Хотелось взять в руки карандаш и править.

Издатель представил меня подающему надежды прозаику Старцеву По всему видно, надежды он подавал уже лет пятьдесят. Наверное потому, что считал, будто роман доходит до нужной кондиции сам. Как виноградное вино. Поэтому свой опус он закрывал в ящик и не подходил к нему пять лет. Через пять лет дописывал очередную главу. И опять закрывал в ящик. Открывал еще через пять лет. Есть надежда, что до конца дописать не успеет. Его потомки скажут только спасибо. В том числе и я.

В зале ЦДЛ, рассчитанном на 600 мест, заняты были меньше сотни. Одно кресло выделялось особенно – в нем сидел Лимонов. Издатель говорит:

– Я с ним знаком еще с 70-го года.

Но Лимонов свое знакомство с Топорковым ничем не выдал. Тогда Топорков предпринял еще одну попытку для подтверждения своей популярности.

– С Иваницким я знаком с 60-го года.

Но Иваницкий свое знакомство с издателем тоже ничем не выдал.

Иваницкий пел про ястреба в высоте. Про курортный роман. Про годы мудрости. И просто про деревья. Он не понимал, что его ястреб давно разбился, курортный роман закончился, а деревья облетели. Мне стало его жаль.

В антракте встретилась с неизвестным писателем Владимиром Прошкиным. Его книга произвела на меня такое же впечатление, как «Парфюмер» Зюскинда. Смешанное чувство восторга и ужаса. Я ему так и сказала. Он удивился. Закрылся от меня рукой. Отодвинулся. Внимал молча. Талантливые люди никогда не говорят. Они пишут. И не считают себя талантливыми. А зря. Если бы им такую напористость, как у неталантливых, неталантливые не мешали бы талантливым. А пока все наоборот.

Ночью приснился сон. Стою у огромного книжного стеллажа, высотой с пятиэтажный дом. Первые этажи заставлены книгами Топоркова и Старцева. Все в одинаковых обложках и под одним названием. На самом верху едва видно две других книжки – Прошкина и моя. Под названием «Обнаженные чувства». Во сне мне дотянуться до них не удалось.

Утром меня ждала статья про алюминиевый рынок. Первая мысль – будь он проклят. Но за рынок платили деньги. А за рассказы – нет. Поэтому проклятие сняла. Нехотя. Результат моего упорного труда редактор принял без особого энтузиазма. С поникшим видом поплелась в столовую.

Это был удивительный пищеблок. Здесь никогда не пахло мясом или рыбой. Пахло водой с марганцовкой. Говорят, такого запаха нет. А здесь есть. Аромат пустоты. В меню – салат из свеклы с каплей сметаны, поджарка из говядины с кислой подливкой, молочный суп на воде и тому подобное. Ровный ряд столов с железными ножками, клеенка в клеточку, салфетки, порезанные на 16 частей, алюминиевые вилки и ложки, поварихи в грязных халатах. Все, как пионерском лагере конца 70-х годов. На время обеденного перерыва можно побывать в прошлом. Поэтому задерживаться там особого желания нет. Я ела котлету по-киевски, когда услышала:

– Здравствуйте! У вас здесь свободно?

Кивнула. Подняла голову. Передо мной сидел мужчина, который заметно выбивался из образа среднестатистического сотрудника министерства. На вид не больше сорока пяти. Живой осмысленный взгляд, чисто выбритое лицо. Отглаженный, серо-голубого цвета пиджак. Ухоженные руки расставляли на столе тарелки. С салатом, супом, картофельным пюре, холодцом и тремя котлетами по-киевски. Две из них он отложил в полиэтиленовый мешочек. При отсутствии обручального кольца это обстоятельство мне показалось обнадеживающим. Завела незатейливый разговор. Про то, что в столовой царит дух советской эпохи. Про то, что смешные цены – не оправдание безвкусной пищи. Про то, что я здесь всего две недели. Сказала, что я – журналистка. Заинтересовался. Или сделал вид, что заинтересовался. Кто он – не спросила. Если надо – спросит. Если надо – не случилось. Я закончила обед. Уходить не хотелось. Но смотреть, как он ест, было неприлично. Резко поднялась:

– Спасибо за компанию. С вами было вкуснее.

– Значит, подсластил пилюлю?

– А вы здесь вообще давно?

– Достаточно.

– Со дня основания Советского Союза?

С улыбкой удалилась. Внутри осталось теплое чувство. Совсем не такое, как от котлеты по-киевски. Вероятность встретиться – нулевая. Слишком огромное здание. Подумала: если Богом дано, то еще встретитесь. Бог дал.

Я рассчитывалась в кассе столовой, когда боковым зрением уловила – это он. Он сидит во втором зале, около буфетной стойки. Резко развернулась и строевой походкой проследовала в другую сторону. Начала есть. Вкуса котлеты не чувствовала. Пошла к буфетной стойке. Он сдержанно поздоровался и спросил:

– Вы остались здесь работать?

Пожала плечами. Ни слова. Схватила сок и опять прочь. Выпила одним махом. Закусила. Минут через пять он прошел рядом, но мимо. Себя успокоила тем, что он невысокого роста. Я таких не люблю.

Три дня разбирала свое поведение. Было ясно – свой шанс я упустила. Иду по коридору. Навстречу – он. Разговаривает по мобильнику. Улыбается не мне. Увидел. Остановился. Я бросила – «здрасьте» и прибавила шагу. Когда ушел, обернулась. Поздно. В какой кабинет зашел, не ясно. Ну и ладно. И вообще, может быть он женат.

На следующее утро только открыла тяжелую, дубовую дверь – он, из столовой. Стоим, смотрим друг на друга. Одновременно прошептали: «Здравствуйте!» и пошли в разные стороны. Хотя тянуло в его сторону. Притянуло тем же вечером на лестнице. Приветливо улыбнулся. Я – тоже. Расщедрилась на несколько фраз:

– А вы по долгу службы читаете нашу газету?

– К сожалению, нет.

– Почему, к сожалению. Не много потеряли. Точнее, совсем ничего.

– А вы там пишите про науку?

– А вы имеете отношение к науке?

– Самое непосредственное.

– Какое?

– Я возглавляю отдел анализа комплексных исследований.

– Тогда я могу взять у вас интервью. Но для этого надо, чтобы вы познакомились с изданием. Скажите, где вы живете, я принесу вам газету.

Пауза. Задумался. Нехотя сказал:

– Вообще-то на Юго-Западе.

Я рассмеялась:

– Нет, я к вам домой не пойду. Это у нас такой слэнг – живете, значит работаете. Где вы тут работаете?

– В подвале, в типографии.

– Ну нет, я туда не пойду, не найду.

– Но почему? Там, где мы с вами сегодня встретились, лестница вниз. Там меня и найдете.

Уже что-то. Но искать лестницу не хотелось. Тем более, я так и не спросила, как его зовут. Подожду еще. Ждать долго не пришлось. На следующее утро опять встретились у входной двери. Решилась я:

– Так где вы здесь обитаете?

Показал. Пригласил в гости. Воспользовалась. Он обрадовался:

– Меня зовут Андрей. Можно без Иванович.

– Хорошо, я вас так и буду звать. Андрей Безиванович. А меня – Оля. Тоже Безивановна.

– А можно вопрос не по теме? Зеленая блузка к глазам или глаза к блузке?

– Если можно наоборот, то наоборот.

– Как у вас дела на работе?

– Не могу решиться уйти.

– Могу вам помочь. У меня есть знакомый, который хочет издавать журнал. Я узнаю у него. Вот вам моя визитка. Позвоните.

Уже неплохо. Знаю, как зовут и телефон.

Позвонила на следующий день:

– Владимир Безиванович? Это Оля, ваша знакомая из пищеблока.

Молчание.

– Вы что, меня не помните? Я – Оля, журналистка.

– А, Оля, а при чем тут пищеблок?

– Ну мы же с вами в пищеблоке познакомились.

– А я соображаю, что это за Оля из пищеблока. Я как-то года три назад попал за хулиганство на пятнадцать суток и отрабатывал повинность в пищеблоке. Поэтому у меня он ассоциируется с лишением свободы.

– А вы боитесь потерять свободу?

– Я ее уже потерял.

– Жена?

– Да.

– Хорошо, договорились. Я не буду нарушать ваши границы.

– А я их разве обозначил?

– А разве нет?

Ушла. Все напрасно. Туда мне хода нет. С женатыми мужиками я больше не связываюсь. И вообще мне не до них. Надо зарабатывать деньги. Убеждаю себя – они легко не достаются. Значит, надо писать про инновации и делать обзор цинкового рынка. Каждый день – по одному материалу. С такой рекордной производительностью я еще не работала. Но редактор этого не замечает. Он вообще меня не замечает. Молча, без объяснения правит и не удостаивает даже взглядом. Не уютно. Чувствую свою ущербность. Профнепригодность. Пытаюсь забыться в работе – с 10 утра до 10 вечера. Уже месяц. Но в трудовой об этом – ни строчки. Она валяется у меня в тумбочке. Появились тревожные мысли. Кинут. Оставят без зарплаты. Уйду ни с чем. Решила поговорить на эту тему с редактором. Подошла, оперлась руками о стол, согнулась. Начала чертить носком сапога полукруг вокруг себя. Поняла – поза угодническая. Встретила презрительный взгляд. Процедил сквозь зубы: поговорим через неделю. Всю неделю ждала, когда скажет: пора расставаться. Не сказал. Спросила сама. Ответил: окончательный ответ будет к вечеру. Подробно поговорим о моей работе. А сейчас надо писать в номер. Написала. Подошла вечером. Опять согнулась. Бросил – «Работайте». Чуть не захлебнулась от радости. Начала оживленно разговаривать со всеми подряд. Сереже сказала, что он самый добрый. Алеше, что он самый красивый. Володе, что он самый талантливый. Наталье, что она хорошая мать. Каждый в отдельности и все вместе удивились. Объяснять ничего не стала. Только дома поняла, что в принципе ничего не изменилось. Трудовая лежала на том же месте.

На следующий день все получали зарплату. Ждала до победного. Надеялась, что дадут и мне. Не дождалась. Сказали, что получим на следующей неделе. Успокоилась. Написала еще две статьи. Принесла готовые и с улыбкой вручила редактору. Он даже не посмотрел:

– Вы знаете, я вчера вас искал, но вы ушли раньше времени. Я хотел сказать, что нам придется расстаться. У меня финансовые трудности.

– А как же ваше «работайте».

– Ситуация изменилась.

– Что, я настолько плоха?

– Дело не в том, что нравится – не нравится. Есть еще много факторов, от нас не зависящих.

Какие именно, не сказал. Но расставанию обрадовалась. Не надо будет насиловать себя каждое утро. Писать о промышленности и делать обзоры рынков. Оставила свой телефон и вприпрыжку удалилась. Что буду делать, не знала. Знала, что не буду делать. Больше никогда не пойду в федеральную газету. Сначала надо подтянуть чувство уверенности. И избавиться от ощущения зависимости.

Вечером позвонила Андрею:

– Здравствуйте, а я опять безработная.

– У вас такой радостный голос, что хочется сказать, рад за вас.

– А вы скажите, не ошибетесь. Единственное, что мне жаль терять, это возможность попить с вами кофе.

– Но это не проблема. В Москве много мест, где можно попить кофе.

– Тогда договоримся так. Если у вас сформируется желание меня увидеть, то пригласите меня на чашку кофе.

– Хорошо. Но если я замотаюсь и забуду, то пригласите меня вы.

– Куда?

– Хороший вопрос.

– То есть всю ответственность вы перекладываете на меня?

– Нет, просто я действительно могу забыть.

– Вообще-то я не отношусь к незначительным событиям, про которые так легко забыть. Тем не менее, будем считать, что я выполняю вашу просьбу. Позвоню через неделю. А пока займусь своим трудоустройством.

Нашла в записной книжке одного потенциального работодателя и сходу приступила к делу:

– У вас нет вакансий для хороших журналистов?

– Для хороших журналистов вакансии есть всегда. Приходите.

Звали его Павел Анатольевич. С первого слова поняла – эмоциональная волна моя. Приветлив, весел, остроумен. Ничего от снобизма и высокомерия. Сразу же расположил к себе. Говорила искренне, горячо и убедительно. Даже не попросил показать публикации. Только прокомментировал:

– Я дяденька взрослый. Мне достаточно услышать, как вы говорите. Сразу видно, наш человек.

Можно считать, что меня уже приняли в штат. В городскую газету коммунального хозяйства. Осталось подсчитать, как я буду жить на мизерную зарплату. Считать не стала. Нашла утешение в свободном графике и мелкотемье. И еще в возможности писать рассказы. Сомнения появились, когда поручили написать очерк про сантехника. Потом про клумбы в московских дворах. Потом репортаж из подвала. Сантехник меня вдохновил на одну страницу текста. Человек, который лучше других устанавливает в Москве унитазы, на большее не вдохновляет. Клумбы потянули на хилую зарисовку. Зато подробно расписала про московские подвалы. Про те, где тепло и сухо. Много свободного времени и мало денег. Вернулась к тому, от чего бежала. К одиночеству.

Попробовала разбавить его с Андреем. Начала с оправдания:

– Я обещала позвонить, вот поэтому...

– Умничка, что позвонила. Только я сегодня не могу.

– А я не про сегодня. Я вообще.

– Ну вообще, это понятно. У нас нет другого выбора.

– Выбор есть всегда.

– Тогда наша задача сделать так, чтобы его не было. Я позвоню сегодня вечером.

Не позвонил. Опять меня кинули. Выглянула в окно. Небо такого же цвета, как асфальт. По календарю – весна, по ощущениям – осень. Забыла, как выглядит солнце. Очень мерзнут ноги. Надеваю по две пары шерстяных носков. Не помогает. Холод идет изнутри. Дрожь мешает заснуть. Утром встаю разбитая. Вспоминаю обрывки сна. На кровати лежит шелковое, в мелкий цветочек стеганое одеяло. И такого же цвета – простыня. Какой-то мужчина предлагает мне отдохнуть. Отказываюсь. Говорю, для меня это убранство слишком богатое. Мне бы что-нибудь попроще. В жизни, как во сне – мне бы что-нибудь попроще.

Получила от матери письмо. Свод нарушенных мною законов и перечень диагнозов. Я – плохая. Не умею ладить с людьми, потому что хвастаюсь перед ними своими заслугами. Я никому не нужна. От меня все избавляются. Другой участи я не стою. Она меня старше и ей лучше знать, как надо жить. Порвала в мелкие кусочки. Подожгла. Письмо сгорело быстро. Пепел лег в форме круга.

Началась диванная болезнь. Утром – слезы, таблетки, мысли, бессонница, таблетки. Одиночество. Вечером – тоже самое. Плюс злость и раздражение. Мать была права: я никому не нужна. Неожиданный звонок. Андрей. Чуть не выронила трубку. Пригласил поужинать вместе. Вручил цветы, осторожно обнял, взял за руку и сказал:

– У меня к тебе два предложения. Первое – у тебя есть возможность работать в журнале. Я договорился. Согласна?

– Это зависит от второго предложения.

– Второе – я предлагаю тебе быть моей женой.

Я поперхнулась:

– Но вы же меня не знаете!

– То, что я знаю, мне уже нравится. Все остальное – не важно.

– А что важно?

– Важно, что ты – мой человек. С тобой комфортно, с тобой хочется жить и думать о будущем.

– А как же ваша жена?

– У меня нет никакой жены. Это была проверка на прочность наших будущих семейных отношений. Ты же сразу исчезла, когда я тебе сказал, что женат. Значит, не будешь приставать к женатым мужчинам.

– А к тебе можно?

– Нужно.

– А можно я не буду работать.

– Нужно.

Я была счастлива. Спасибо Ирине Степановой, экономическому еженедельнику и коммунальной газете. Все вместе они подвели меня к Андрею. Единственное, что мне не нравится в моем муже, так это страсть к зеленому цвету. Он умудрился раздобыть даже зеленый холодильник. Потому что считает, что мои глаза надо оттенять. Ну и пусть. Не такой уж это и большой недостаток – всегда смотреть в мои глаза.

Мужчины не моей мечты

Жмот

Борис Иванович Добзарь слыл отличным семьянином. Он тащил в дом все, что попадалось под руки. А попадалось туда многое. Мыльница из общественного умывальника. Пачка чистых листов бумаги со стола коллеги. Горшок с геранью с чужого подоконника. Сломанный стул из будки вахтера. Пара стоптанных галош из бытовки уборщицы. И прочая мелочь. Авторучки, чайные чашки, старые газеты, полупустые коробки с канцелярскими кнопками, порванные папки для документов, наполовину исписанные тетради, линейки с отломанными краями, погнутые гвозди, запылившиеся картины. Он превращал все это общественное добро в личное с ловкостью фокусника.

Сначала внимательно рассматривал предмет своего вожделения. Поправлял галстук, вскидывал голову, закладывал руки за спину и с видом человека, не разменивающегося на мелочи, проходил мимо. Потом резко разворачивался, наполовину сгибался, и устремлялся в сторону своей добычи. В это время Борис Иванович походил на амурского тигра. Когда прятал трофеи – на воина-победителя.

Думал о том, что сломанный стул сгодится для дачи. На тот случай, если придут незваные гости. Их Борис Иванович очень не любил. С ними одна морока, а навара ни на грош. Горшок с геранью можно подарить кому-нибудь на день рождения. Старые газеты пойдут на растопку. А в исписанных тетрадях есть чистые листы, на которых можно писать письма. От этих дум у Бориса Ивановича поднималось настроение. И он запевал песню: «А Мурка не играет в жмурки, а Мура – не такая дура, как кажется на вид».

Вид у Бориса Ивановича был презентабельный. С заметным брюшком и двойным подбородком. Работал он заместителем генерального директора типографии. И поэтому часто организовывал банкеты на общественные деньги, закупал продукты. Но их большая половина до коллектива не доходила. Потому что Борис Иванович был рачительный хозяин. Предпочитал хранить общественное добро в своем холодильнике.

На праздниках он пил мало. Все больше следил за тем, когда все разойдутся. Иногда нервы не выдерживали, и он украдкой сваливал остатки пиршества в свои пакеты: бутерброды, нарезанную колбасу, куски рыбы, фрукты и конфеты. Для початых бутылок с коньяком у него была специальная сумка с твердым дном. Чтобы ничего не пролилось. Бывало, в общей куче оказывались ножи, вилки и тарелки. Но Борис Иванович не расстраивался. Знал, что сможет отделить зерна от плевел. Дома. Под строгим взглядом своей жены, Тамары Константиновны.

Она ценила в своем муже хозяйскую жилку и не спрашивала, откуда продукты. Но иногда ворчала. Например, за то, что колбаса было в хлебных крошках, а селедка – с обрывками салфеток. Борис Иванович быстро исправлялся. Очищал продукты от мусора, раскладывал по тарелкам и прятал в холодильник.

Со своей Тамарой он никогда не спорил. Потому что она работала учительницей, и была строгой и требовательной. Борис Иванович на все просил у нее разрешение. Даже на секс. Но Тамара Константиновна разрешение на секс давала очень редко. Только раз в месяц. Борис Иванович думал, что так и надо, а если появлялось желание чаще, то он чувствовал себя двоечником. Поэтому отворачивался к стенке и смотрел эротические сны. Там он занимался любовью со всеми женщинами типографии. Утром Борису Ивановичу было стыдно. Но любовь к женщинам из снов не проходила.

Одну их них он увидел наяву. Она работала в рекламном отделе и писала статьи про майонез и селедку. Борис Иванович подумал, что надо познакомиться, чтобы знать, какая селедка лучше. Ее звали Оля. Она походила на стройную березку и весело смеялась. Он предложил ей сходить пообедать. Но потом пожалел. Потому что она много съела, и Борису Ивановичу пришлось истратить много денег. Он стал мрачным и неразговорчивым. А Оля все равно была веселой. Хоть и много съела. Он никак не мог понять, почему она веселится. Она сказал, что поднимет ему настроение, и пригласила в гости.

Борис Иванович в гости никогда не ходил. Потому что надо было покупать гостинцы. Но для Оли ему было ничего не жалко. Он купил ей мороженое и чебурек. Чебурек она есть не стала. Его съел Борис Иванович. И от этого у него поднялось настроение. Поэтому он согласился пойти в гости к Оле.

Она жила на восьмом этаже. Лифт не работал. Борис Иванович шумно дышал и был потным. Поэтому захотел принять душ. Но воды в кранах не было. Борис Иванович расстроился и вытер мокрый лоб Олиным полотенцем. В Олиных глазах плыли облака, и искрилось солнце. Борис Иванович не мог от них оторваться. Вскоре он понял, что Оля лучше Тамары Константиновны. Ему не хотелось отворачиваться к стенке и видеть сны. Он думал о прекрасном будущем и представлял себя капитаном корабля. Вдруг ему почудилось, что кто-то крикнул: «Свистать всех наверх!», и он испугался.

Надо было возвращаться домой. Оля сказала, что провожать его не будет, и пусть он захлопнет дверь сам. Но Борису Ивановичу хотелось пить, и он пошел на кухню. Воды в кранах по-прежнему не было. Тогда он открыл холодильник и увидел много продуктов. Там была палка колбасы, шпроты, бутылка коньяка, баночки с йогуртом, мясной салат и апельсины. Он заглянул поглубже и обнаружил красную икру. Борис Иванович подумал, зачем Оле так много еды. У него загорелись глаза. Он поправил галстук, вскинул голову, заложил руки за спину и с видом человека, не разменивающегося на мелочи, захлопнул дверцу и вышел из кухни. Потом резко развернулся, наполовину согнулся и кинулся в сторону своей добычи. В пустой пакет он сложил содержимое Олиного холодильника.

Оля ничего не слышала, потому что уже спала. Борис Иванович неслышно открыл дверь, воровато оглянулся и зацепился глазами за старую зубную щетку. Ему как раз надо было иметь запасную для гостей на даче.

С восьмого этажа Борис Иванович спустился победителем.

Тамара Константиновна даже не спросила, почему он так поздно.

Гусляр

Толпа полуголых отдыхающих, огибая у входа в столовую молодого мужчину, одетого в блестящую косоворотку, перевязанную кушаком и белые, широкие брюки, затекала вовнутрь. Издалека он напоминал Иисуса Христа. «Если я спрошу, сколько ему лет, наверняка, скажет – 33», – подумала Вика и подошла поближе. Он поднял голову и вопросительно посмотрел на нее своими черными глазами. «Господи, как он похож на моего Стаса», – подумала она и сделала шаг навстречу

– Вы колоритно выглядите. Откуда такой персонаж?

– Гусляр из русских народных песен. Даю концерты по всему побережью. Хотите послушать, приходите сегодня в семь вечера в Дом культуры.

В зале, рассчитанном примерно на 600–700 человек, было два человека. Вика была третьей.

Его тонкие, почти прозрачные пальцы осторожно перебирали струны гуслей. «Ой ты, земля-матушка, солнцем освещенная. Ой ты, красно солнышко, в небе голубом», – запел он мягким, бархатистым голосом. Глаза его засветились, взгляд стал теплым и ласковым. Он слегка покачивался в такт музыке, то склонял голову набок, то откидывал ее назад. Мелодия плавно растекалась по всему залу, обволакивала, будто мягким пушистым облаком, и завораживала своей искренностью. Когда она оборвалась, гусляр, испугавшись тишины, заговорил:

– Меня зовут Владимиров Владимир Владимирович. Имя Владимир означает владеть миром. Ко мне это не подходит. Но я считаю, что есть и другое значение – быть в ладу с миром. Гусли мне помогают лучше узнать людей, ярче видеть их хорошие качества и не замечать плохие. Мне кажется, что именно гусли лучше всех настроены на состояние моей души. Я рад, что сам пришел к этому. Чем я только не занимался. Закончил исторический факультет, преподавал в школе, почувствовал тщету будней. Ушел в монастырь и посвятил себя Богу.

Как найти тебя, мое солнышко?
Где погреться в лучах твоих...

Через год понял, что отгородиться от мирской суеты стенами монастыря невозможно и вернулся к людям. Я понял, если что-то сильно хочешь, это обязательно сбудется. Я в детства мечтал побывать в Индии. И вот один монах помог исполниться моей мечте. Это замечательно, когда живешь в своем мире. Не важно, что делается во вне, главное – что внутри.

Что грустишь, душа,
Не даешь мне спать,
Как тебя понять,
Ой, как тебя понять...

Я не хочу сказать, что достиг своего совершенства. Но я стремлюсь быть чище, честнее, лучше. Для этого со своими сподвижниками мы решили основать Город Солнца. Там будут жить только добрые люди. У нас не будет зла, предательства, корысти. Все, кто нарушит наш устав чести, будет изгнан. Это будет самое лучшее общество людей. Мне кажется, когда я пою, я нахожу близких людей.

Девушка во горнице, юноша на коннице,
Встретиться б им в полюшке, да не светит солнышко.
Матушка ругается, батюшка чурается,
Мол, не надо в полюшко,
Где не видно солнышка.

После концерта Владимир подошел к Вике: – Вы знаете, самой потрясающее ощущение испытываешь, когда всходит солнце. Кажется, все только начинается, вся жизнь – впереди и что нет моих тридцати трех лет. Ведь душа бессмертна. Я пою на берегу моря, на рассвете, в пятницу. Там собираются близкие мне по духу люди, и мы водим хоровод. Приходите, я буду вас ждать. У вас очень светлый взгляд. Вы не можете обмануть. До встречи!

Вика почувствовала, как два чувства – страх и радость – заставляют тревожно биться ее сердце. Три года назад тоже все начиналось с рассвета. Станислав Домровский играл концерт Чайковского для фортепьяно с оркестром, а она снимала его для журнала. Она положила на алтарь любви все, что у нее было – работу, карьеру, здоровье. Все ради того, чтобы оплачивать его гастроли, покупать смокинги, обеспечивать главное условие для творчества – свободу. Он не понимал, чего она от него хочет и, оставив ее в глубокой депрессии, уехал. «Жизнь – это симфония, – написал он ей на прощание. – А ты – маленький этюд». Вика почувствовала беспокойство. «Господи, что же этот гусляр сегодня будет есть, если заработал всего 90 рублей. Надо будет принести ему что-нибудь с ужина. А вдруг у него нет денег на обратный билет? Нет! Хватит! Это я уже проходила».

Гусляр ее так и не дождался. Рассвет он встретил в полной тишине. Рядом, присыпанные песком, валялись гусли.

Душа мироздания

На первые его слова я ответила восхищенным взглядом. Его волновала судьба России, ее место в мировой цивилизации и будущее детей. Успела подумать – если бы все политики были настолько искренни, мы бы жили в другой стране. Смущало только одно. Его потрепанный вид. Застиранная до дыр джинсовая куртка, свитер-водолазка и пузырящиеся на коленях штаны выдавали его материальное положение. В кафе он заказал нам по стакану чая и две хлебных палочки. Такое скромное меню в ритуал знакомства у меня еще не входило. Зато длинные волосы, перетянутые резинкой, и взгляд человека, углубленного в себя, были приметами личности не от мира сего. Этим он меня и заинтересовал, когда подошел на троллейбусной остановке и предложил вместе перекусить.

Чай с палочками закончились через 5 минут. Мне ничего не оставалось, как поедать его глазами. Он говорил про то, что люди – существа биологические, и все их поступки определяются рефлексами. А среда, образование, воспитание здесь ни при чем. И это большое заблуждение, что у каждого есть свобода выбора. На самом деле все используют мировой опыт. Когда в какой-то конкретной ситуации человек выбирает, куда идти – налево или направо, он ориентируется на пройденный кем-то путь. При этом очень многие совершают ошибки. Его задача – сделать так, чтобы человечество перестало ошибаться и находило для своего развития единственно верный путь. Почему я думаю, что это невозможно? Возможно. Он может убедить меня на примере из собственной жизни. Вот он никогда не совершает ошибок. Потому что знает, как провести их профилактику. Это только с первого взгляда кажется сложным. Все можно просчитать. В том числе и чувства. Например, если он хочет получить приятное чувство, он подойдет к стойке и купит что-нибудь сладкое. А если знает, что у него на это нет денег, то не будет подходить. Чтобы не расстраиваться. И вообще люди слишком много говорят об еде. По его данным, для здорового образа жизни хватит 75 долларов в месяц. Почему у меня это вызывает сомнение? Ведь речь идет о полезном питании. В рацион должны входить только продукты естественного происхождения. Это крупа, ягоды, овощи. Нет, я не права, если говорю: так недолго протянуть ноги. Качество жизни вовсе не зависит от количества денег. Это придумали те, кто нажил добро нечестным трудом. Они же и заставляют людей тратить деньги на ненужные вещи. Например, что такое мода? Это индустрия выкачивания денег. Как это мода – часть нашей жизни? Нет, я не права. Ведь в Древней Греции не было моды, а жизнь была. Нет, он не призывает надеть медвежьи шкуры и спуститься в пещеры. Я его неправильно поняла. Просто надо жить не так, как все. А по-своему. Вот многие считают, что надо жить здесь и сейчас. Но они не знают, что это здесь и сейчас определяют такие люди, как он. Если он не будет думать о проблемах мироздания, то человечество вымрет. Он – душа мироздания. Да, он уделяет очень много времени глобальным проблемам. К счастью, у него его много. Потому что он не работает. А кто сказал, что надо обязательно работать? Он живет с ренты. Есть небольшой счет в банке, который приносит ему проценты. На жизнь ему хватает. – Перехватил мой взгляд на пустые стаканы. – Чем я могу похвалиться? Что каждый день хожу на работу? Да просто у меня нет выбора. А у него есть. Зато он останется в памяти потомков. А я – нет. Вот я, как историк, от кого получаю информацию о событиях? Конечно, от знаменитых личностей, которые вошли в историю. И он там будет. Уже сейчас он начал писать письмо к правящей элите настоящего и будущего. В нем – все его мысли о переустройстве мира. А как сделать так, чтобы это письмо осталось на века, он позаботится заранее. Он уверен, что когда-нибудь я прочитаю о нем в учебнике. Сейчас они с друзьями хотят организовать клуб Бессмертия. В него могут войти все, кто хочет оставить о себе информацию всему миру. После смерти. Этот проект еще не раскручен. Только в стадии разработки. Но он знает, что у него все получится. Разве я не хочу, чтобы обо мне знали, после того как я умру? Как это – не хочу? Такого быть не может. Люди готовы за это заплатить большие деньги. Мне важно, что со мной происходит сейчас? Я просто не понимаю, что моя жизнь определена законами мироздания. Нет, это не фатализм. Нет, это не идеология слабых личностей. Какая же он слабая личность? Если он думает обо всем человечестве. Нет, это не оправдание собственной беспомощности. И не пассивная позиция. Пассивная – это у меня. А что для активной – обязательно работать? Вопрос – для чего? На еду много не надо. А вот духовное развитие вообще денег не требует. Надо жить своим умом. Он не понимает, почему я заскучала. Наверное, потому, что он не похож на других людей. Но он и не обязан походить на других. Ведь никто даже и не знает, что под одним небом с ними ходит такая выдающаяся личность, как он.

Я посмотрела на соседний столик, заставленный ярко украшенными десертами. Симпатичная молодая пара уминала сладости, не думая о законах мироздания. Он бережно обнял ее за плечи и ласково посмотрел в ее глаза. Она плавно опустила ложечку в торт и медленно поднесла кусочек ко рту. Он улыбнулся ей и нежно поцеловал в щеку.

Мой собеседник настаивал на продолжении темы. Да, он понял, что я не разделяю его взгляды. Но это происходит из-за стереотипности моего мышления. Я подвержена стадному чувству. А сама при этом отрицаю, что являюсь биологическим существом. Да американцы уже давно определили, что животное и человека связывает две важные вещи – секс и тщеславие. И чем я могу доказать, что это не так. Как можно говорить о социальной функции человека? Он – часть природы. Возвыситься над ней может только тот, кто поймет, что от его жизни зависит жизнь остальных. Поэтому ему не так грустно жить, как мне. Он же видит, как мне грустно. И он тут ни при чем. Он, наоборот, может удивить и обрадовать. Ведь общение с ним – это подарок судьбы. Непонятно, почему я нахмурилась. Он знает, что надо делать. Мне надо вступить в клуб Бессмертия. Заплатить небольшую сумму и войти в Вечность. Напрасно я сомневаюсь, что он выполнит свое обещание пронести информацию обо мне через века. Когда он умрет, но умрет он только физически, его душа и дело будут жить вечно, информацию обо мне передадут по цепочке. Это будет такая же модель, как библиотека. Нет, я просто не понимаю, насколько важно это для моей жизни сейчас. Ведь когда знаешь, что войдешь в историю, и живешь по-другому. Так, чтобы быть достойной быть бессмертной.

Десерты за соседним столиком уже закончились. Влюбленные встали и, обнявшись, пошли к выходу. Над ними растворялся аромат сладкой ванили.

Я скрестила на груди руки и поджала губы. Казалось, это было достаточным сигналом к тому, что разговор окончен. Но мой собеседник не унимался. Осуждал богатых, поддерживал бедных, восхищался Эпикуром. Он не понимает, почему я заторопилась к выходу. Ему остается сожалеть, что остался непонятым. Думал, что я ему родная душа. Оказалось, чужая. И все оттого, что он – другой. На нем лежит весь опыт человечества. И зависит судьба каждого из нас.

Я прибавила шагу.

– Вам в другую сторону? – спросила с надеждой.

– Да, – простонал он.

Не оборачиваясь, нырнула в метро. Глаза выхватили его привычный персонаж – нищенку. Затянутая с головы по пояс длинной шалью, она устало протягивала вперед руку и стыдливо отворачивалась в сторону. Я уже пробежала мимо. Потом резко развернулась, нашарила в кармане мелочь и высыпала в ее ладонь. Внесла свой вклад в решение глобальной проблемы человечества. Нищеты. Взгляд попрошайки отражал отчаяние и надежду одновременно. Как у моего недавнего собеседника. Она поблагодарила меня чуть заметным кивком головы. Как ей было объяснить, что благодарить меня не за что. Просто мне эта мелочь была не нужна.

Женская логика

Я начал издалека:

– Понимаешь, Ань, у меня сейчас такой возраст, как говорят – средний. Мало осталось радостей в жизни. Все, что имею – не радует. А все, что могу иметь – пугает. Изменить уже ничего нельзя. Мне сорок пять лет.

Она – мне:

– В твоем возрасте можно поменять все. Квартиру, машину, работу, жену

– Квартиру, машину, работу, конечно. Можно. Но вот жену? Как я ее могу поменять. Столько лет вместе прожили. По большому счету она меня устраивает.

– А по малому?

– А по малому не вызывает никаких сексуальных чувств. Поэтому иногда просто наберу порнухи и отрываюсь по полной программе. От самого себя. Или проститутку вызываю. Любовницу в моем возрасте заводить как-то страшновато. Боюсь привязанности. Привыкнешь, а потом – что толку. Все равно к жене домой идти.

– Тогда, конечно, лучше проститутку.

– Аня, я тебе хочу задать один вопрос. Можно? Что бы ты сказала, если бы тебе мужчина предложил встречаться?

– Я не отвечаю на вопросы в сослагательном наклонении. Если бы да кабы. Зачем я буду думать над вопросом, который мне не задавали?

– Тогда я его задаю. Что ты скажешь, если я тебе предложу встречаться?

– Звучит интригующе. Может быть, соглашусь.

– Только не сейчас. Как-нибудь потом.

Она пожала плечами. Мне стало как-то не по себе.

Пришел домой. Наполнил ванну. Закрылся. Попросил жену не беспокоить. Погрузился. Вынырнул. Разлепил глаза. И что я наделал? Восемь лет терпел и вдруг такая осечка. Все эти танцы. Раньше ведь никогда близко не подходил. А тут рядом. Можно коснуться волос. Почувствовать ее тело. Перебрать в руках ее пальцы. Главное, что никто и не заметил. Да и она тоже. Болтали о том, о сем. Зачем я перед ней разоткровенничался? Что значит – встречаться. Мы с ней и так часто встречаемся. В театре. На выставках. В киноклубе «Диалог». Иногда на тусовках. А один-на-один. Нет! Такого раньше не было. Что же получается? Мне надо искать место для встреч? А где? Снимать квартиру? За это же платить надо. Да и как туда идти. Вдруг кто-нибудь увидит. Это надо расходиться по одному. В разные стороны. Ей-то хорошо. Она не замужем. А мне надо назад. К жене. Она у меня наблюдательная. Сразу все заметит. Начнутся расспросы. Подозрения. Двусмысленные намеки. Потом скандал. Разоблачение. Нет! У меня уже возраст не тот.

Борька говорит, что у меня – женская логика. Все бабы так: если говорят «нет», значит – «да». Если «да», значит – не очень надо. Это что, получается, ей тоже не очень надо? Да пошел он, этот Борька!

А если Анька сама позвонит? Скажет, предлагал – давай, действуй. Она ведь такая, отчаянная. Да еще позвонит, когда жена дома. И что я ей тогда скажу Назову Иваном Ивановичем и перенесу встречу? А если она не поймет? Отказаться совсем? Как же я буду при этом выглядеть?

Но она ведь сама согласилась. Может, неправильно меня поняла. Скажу – был пьян. Нет, лучше выдержать паузу. Залечь на дно. Завтра «Диалог» – не пойду. На премьеру тоже не пойду. Сейчас нам нельзя встречаться. А то Бог весть, что люди подумают. Надо по вечерам телефон отключать.

Господи! Столько мучений из-за нескольких фраз. А что будет после первой встречи? Вообще изведусь. А если привыкну? А если нельзя будет скрыть? Все менять? Нет. У меня возраст уже не тот.

Да и что в ней такого особенного? Только голова светлая. В прямом и переносном смысле. Блондинка. Умна слишком. Женщину это не красит. Мне бы хватило ее стройных ножек. Длинные, ровные. Хотя, если в джинсах, ног и не видно. Такая же, как все. Разве что немного стройнее. Ну, талия тоньше. Ну и что? Если у моей талии нет, так что, из-за этого расходиться? Я же – мужчина. Я должен отвечать за свою семью. Мало ли в мире красивых женщин. Но женишься-то на одной. У моей тоже когда-то талия была. До родов. Вот только таких рук, как у Аньки у нее не было. Пальцы длинные, тонкие. Когда перебирал, думал – сломаю. Ну и что? Она каждый день за пианино, а моя – у плиты. А Анька поди готовить-то не умеет. Да откуда ей уметь. Целыми днями музыку сочиняет. Буду потом по столовкам бегать. У меня желудок больной. Мне надо правильно питаться. Да и говорят, характер у Аньки скверный. Чересчур уж независима. Ни от кого не зависит. Это мне ее укрощать придется? А поклонников у нее сколько! Да она мне сразу рога наставит. И что в ней хорошего? Такая же, как все.

То ли дело – моя. Всегда дома. При бигудях и в халате. Утром – омлет. Днем – борщ. Вечером – котлеты. Двадцать лет ничего не меняется. Как в казарме. Всё свое, родное. А там чужое. Еще не известно, чем это закончится. Да и возраст! У меня уже не тот.

Вода в ванне остыла. Я начал подниматься. Вода оказывала легкое сопротивление. Выдернул затычку Выпустил ее на волю. Вода убывала медленно. Как время. Я почувствовал себя стариком.

Заслуженный строитель

На восьмой день своего пребывания в Турции я начала забывать родной язык. Зато хорошо поупражнялась на английском. Впрочем, большого словарного запаса здесь не требовалось. Главное, суметь ответить на вопросы: говорю ли на английском, откуда приехала и на сколько дней? Потом надо было разобрать, что он учился в европейском университете, разведен и предлагает мне руку и сердце. Прямо на пляже или в баре, не сходя с места, через пять минут после знакомства. Правда, перед этим следовал один из вариантов: I like you, I love you, I want you. Поклонники были разные. Приемы обольщения – одни и те же. Пока он живописал нашу будущую райскую жизнь, я пропитывалась чувством жалости. Но не к нему. К своим соотечественницам. О тех, за счет которых о русских женщинах укрепилась слава легкой добычи. Спросить у него, почему они все так думают и за кого нас принимают, не могла. Не хватало знаний английского. Поэтому молчала и отрицательно качала головой. Скоро мне это надоело, и я сделала жест, означающий: «пошел к черту!». Вместе с шепотом в сторону «Go away!» получалось убедительно.

Точно такое же приветствие я послала мэну с турецкими усами и красной физиономией.

– Ты что, подруга? – возмутился он и по-свойски похлопал меня по плечу. – Я ж свой, из Москвы.

– Извините, я подумала, опять туркиш мэн. Меня даже свои за иностранку принимают. Думала, что на русском только дома заговорю.

– Да они ж все дураки, – матюгнулся он и сплюнул в сторону. Я вспомнила заплеванный подземный переход на Курской.

– Простите, но я не выношу мата.

– Да я ж без мата не могу. Я на планерках не так всех крою. Народ иначе не понимает.

– А вы пробовали?

– Само собой. Я заслуженный строитель. Генеральный директор фирмы. Это тебе не хухры-мухры. Не то, что все нынешние сосунки... – И он покрыл матом все подрастающее поколение.

– И все-таки, я бы попросила...

– Что ты сидишь, вся затюрканная. Давай, выпьем. Эй, официант, бой, как там тебя! Арбайтен, хенде хох, хау ду ю ду гутен морген, Гитлер капут, шнеллер, шнеллер, кам цу мир, – выстрелил он в полумрак бара своим иностранным.

Публика отметила нас многозначительными взглядами. Я поежилась. Официант склонился в позе «чего изволите?». Заслуженный строитель кричал:

– Пошевеливайся! Чтоб тебя! (опять мат). (Неожиданно возник образ бомжа, что спит на скамейке у моего дома.) – Тащи даме цветы. Чо ты пьешь? Мартини? Давай мартини, а мне – виски. Да побыстрей! И закуски. Фруктов, фруктов, давай! Ферштейн?

– For English, please.

– Скажи ему. Как там по-английски?

Сказала. Он одним глотком выпил виски и размокшими глазами посмотрел на меня:

– А ты ничего. Сразу видно, баба хорошая. Выходи за меня замуж.

– Так прямо и замуж. Может, сначала познакомимся?

– Меня Иваном зовут. Да какая разница! Слушай, выходи, а? Только предупреждаю, материться я все равно буду.

Публика недовольно зашумела. Я вспомнила алкаша, который каждый день стоит у аптечного киоска и выпрашивает мелочь на опохмелку. Официант принес корзину с фруктами и с сочувствием дотронулся до моего плеча. Хрясь! – припечатал Иван в ухо официанта и схватился за его рубашку.

– Не трожь! Это моя баба! Она за меня замуж выходит. Не твое, так не твое. Ты вон иди, своих черных лапай!

Официант осторожно отцепил его пальцы. Ушел.

Мне стало стыдно. Не знала, куда спрятать глаза. Решительно встала. Бросила салфетку на стол.

– Ты куда! А ну, сидеть! Ты мне жена или кто? Сидеть, говорю!

Я попятилась. Стул опрокинулся.

– Да ты чо, думаешь, у меня денег нет? Я квартиру куплю, в Строгино. Буду давать тебе тыщу на месяц. На хозяйство. Чо, не хватит? Ну, больше дам. Подумаешь, нежная какая.

Неслышно подошли два охранника. Один осторожно взял меня за руку. Другой склонился над моим кавалером. Виски у него отняли последние силы. Он уронил голову на грудь и захрапел. Я вспомнила разборки своих соседей по площадке, звук разбитого стекла, глухие удары, плач ребенка.

– What did he want? – спросил один из охранников.

– Love. Любви, – выдохнула я.

Он в недоумении пожал плечами.

Подкаблучник

Лев Моисеевич свою жену не любил. Она шипела на него за то, что он лежал на диване, мало зарабатывал, много ел и просил купить второй галстук. Лев Моисеевич мечтал о любви. Любить было некого. Все знакомые женщины были замужем или имели любовников. И Лев Моисеевич решил немного полюбить Иру – соседку по лестничной площадке.

Любить Иру было удобно. Не надо далеко ходить. Ира ничего против не имела. Лев Моисеевич покупал ей в подарок бутылку пива, и они становились пьяные от любви. Это было весело и романтично. Но потом Ира сказала, что настоящий мужчина должен покупать цветы, шампанское, конфеты, делать подарки к праздникам и чинить раковину. Лев Моисеевич обиделся, что его посчитали ненастоящим мужчиной, и к Ире больше не заходил.

Потом Лев Моисеевич полюбил продавщицу из газетного киоска. Она училась на экономиста и была умной. Лев Моисеевич пригласил ее на свидание. Наташа после секса сказала: «Гони бабки!» Лев Моисеевич ее сразу разлюбил и решил, что любовь – это дорогое удовольствие. Он начал экономить на чувствах.

Когда в издательство, где он работал художником, пришла Вероника, он даже не посмотрел в ее сторону. А когда увидел, понял, что влюбился. Это была веселая блондинка с зелеными глазами. Когда она смеялась, на щеках появлялись ямочки, и Льву Моисеевичу хотелось их поцеловать. Однажды он проводил ее домой и остался на чашку чая. Чай пить было некогда – он любил Веронику, а Вероника – его. Любовь надо было хранить в тайне. Чтобы жена ничего не заподозрила, он стал с ней ласковым. Жена удивилась и купила ему второй галстук.

«Что я делаю? – сокрушался он. – Вдруг кто-нибудь расскажет жене. Надо держать любовь в тайне. Не ходить с Вероникой на обед. Не разговаривать. Сделать вид, что вообще не знакомы. Но если не разговаривать, она найдет другого. Около нее всегда мужики. Еще неизвестно, чем она в выходные занимается. И, главное, с кем. Два дня не вижу. И позвонить нельзя. Жена всегда слушает, с кем я по телефону разговариваю. Уж не догадывается ли она? Господи, что же мне делать? Ну не бросать же теперь семью. А что скажут дети? Нет. Дома хоть и неуютно, зато привычно. Ничего не надо менять. Пусть все идет, как идет. Да что же это время так тянется? Еще только шесть часов. До понедельника остается еще целый вечер и ночь. А утром опять увижу Веронику. Пойдем с ней в кино. Сядем на последний ряд и будем целоваться. Как школьники. А потом пойдем к ней. Только надо другой дорогой, а то этой опасно. Если жена узнает, убьет. Ну не могу я без Вероники. Господи, за что? Боль-то какая. Вероника!»

Жена прибежала на крик и, увидев, что Лев Моисеевич свалился с дивана, подумала, что умер. Вызвала «скорую помощь» и объяснила доктору, что у мужа, наверное, что-то с головой. Потому что он забыл, как ее зовут, и называет Вероникой. Доктор сказал: «бывает» и увез Льва Моисеевича в кардиологическое отделение.

Он вышел оттуда через два месяца. Врачи посоветовали беречь себя от эмоциональных потрясений. Поэтому с Вероникой он решил больше не встречаться и перешел на работу в другое издательство.

Теперь он спокоен. Его ничто не волнует. Только вечером, когда он приходит домой, сердце сжимается от тоски.

Однажды Лев Моисеевич увидел Веронику в театре. Его глаза загорелись. В груди стало тесно. Но Лев Моисеевич вспомнил, что ему вредно волноваться и резко повернул в сторону. Он успел увидеть только растерянный взгляд Вероники.

Вечером Лев Моисеевич не мог заснуть. В темноте ему чудились зеленые глаза Вероники. Они были испуганными и влажными от слез.

Льву Моисеевичу стало грустно. Он не хотел ничего делать. Не спал и не ел. Солнечный день ему казался слишком ярким. Дождливый – слишком темным. Работа стала неинтересной. Карандаши валились из рук. Он стал думать о смерти. Врач сказал, что у него – депрессия. Потому что Лев Моисеевич сдерживает свои желания.

Лев Моисеевич совсем запутался. Сдерживать желания – вредно. Волноваться вредно. И любить Веронику – тоже вредно. Он решил, что полезно забыть Веронику. Он нарисовал ее портрет. Поцеловал. Потом взял черную акварель и густо закрасил. Любимые глаза скрылись под слоем черного цвета. Сердце Льва Моисеевича забилось. В висках застучало. Лоб покрылся испариной. Грудь пронзила острая боль. Его сердце остановилось.

Мебель

Михаил Михайлович проснулся и приоткрыл глаза. Он знал, первое, что попадет в угол его зрения, будет рисунок обоев: вдоль серой дорожки коричневые цветочки. Потом взгляд наткнется на старую, колченогую тумбочку, увенчанную новым – недавно купленным – телевизором «Сони», левее появятся два продавленных, с деревянными ручками кресла, еще левее – громоздкий, трехдверный шкаф с помутневшим зеркалом.

Но если отвести глаза в сторону, можно сосредоточиться на рассмотрении нового, из настоящего дерева письменного стола. Михаил Михайлович купил его на распродаже антиквариата, чем окончательно вывел из себя супругу. Зато после того, как семейный скандал затих, Михаил Михайлович каждый день с огромным удовольствием медленно, как бы лаская, проводил рукой по теплой поверхности стола, включал и выключал настольную лампу, наблюдая, как меняется цвет дерева, и только после этого, как будто совершая некое таинство, делал записи в дневнике. Это место для Михаила Михайловича было единственным, где он чувствовал себя комфортно. Он даже намеревался отгородить его шкафом, чтобы создавалось впечатление закрытого пространства. Но его жена не допускала никаких новшеств.

Всякой вещи должно быть свое место, – твердила она каждый раз, как только Михаил Михайлович пытался что-то переставить в квартире. Однажды он во время ремонта поменял мебель местами, но жена, тут же заметив непорядок, потребовала, чтобы все было расставлено по местам.

Не разрешала она и менять обои и, закупив как-то пятьдесят одинаковой расцветки рулонов, выдавала мужу на ремонт столько, сколько хватало, чтобы оклеить одну комнату. Поэтому Михаил Михайлович каждый раз, сдирая выцветшие коричневые букетики вдоль серой дорожки, наклеивал такие же, только новые.

– Сколько можно, – проворчал он, отводя глаза в сторону. – Каждый день одно и тоже. Надоело. Душа просит перемен. Сегодня, именно сегодня. Нет! Сейчас. Я скажу ей, что наш брак был большой ошибкой. Что я ее никогда не любил. Хватит. Натерпелся. Тумбочку на свалку, кресла – на помойку, обои – к чертовой матери, я – на свободу.

Он встал и осторожно, так, чтобы не услышала жена, которая плескалась в ванной, открыл форточку. Не успев глотнуть свежего воздуха, как услышал ее шаги и съежился.

– Закрой ворота-то, не май месяц, – крикнула Тамара Федоровна, еще не доходя до комнаты. – Ишь, жарко ему. Еще ничего не сделал, уже вспотел. Давай, заправляй постель и собирайся на работу. Чтобы сегодня выяснил насчет прибавки к зарплате. Пора бы уже к сорока годам и должность получить. У всех мужья как мужья, а ты все в рядовых ходишь. На вот, мусор вынеси.

Михаил Михайлович с радостью вышел на лестничную площадку и плотно закрыл за собой дверь. Со свистом набрав в легкие воздуха, он стал медленно, приставляя одну ногу к другой, спускаться по ступенькам.

«Но это разве жизнь, – размышлял он. – Нет! Я ей скажу. Сегодня скажу. Нет, сейчас. Я тебя никогда не любил... Наш брак – это ошибка».

Он нехотя вернулся домой, поплескался в ванной, стараясь задержаться там как можно дольше и, услышав: «что ты там копаешься?», послушно сел за стол. Не почувствовав вкуса традиционной яичницы, он, пряча за чашкой чая глаза, представил, как скажет: «Тебя бы в армию, цены б тебе не было. Только и умеешь приказы отдавать. Солдафон в юбке ты, а не женщина! Вечно в одном и том же халате. Господи, куда глаза мои глядели. Худая, злая, плоская, как камбала. Елка облезлая! Сегодня я скажу. Я тебя никогда не любил... Наш брак – это ошибка».

А вслух сказал:

– Томочка, оставь мне немного денег. У меня сегодня выходной. Надо съездить пылесос починить. А то вон сколько пыли накопилось.

– Денег ему оставь. А сам что, руки не из того места растут? Вон Галкин Колька все сам делает, никого просить не надо. А ты гвоздь вбить не можешь.

– Томочка, я же программист, – неумело начал оправдываться Михаил Михайлович. Гвозди не по моей части. Зато я умею делать то, что не умеет делать Галкин Колька.

– Молчи уж. Если бы не я, черта с два ты чему-то научился. Скажи мне спасибо, – закрывая за собой дверь, бросила Тамара Федоровна.

Михаил Михайлович, оставшись один, включил магнитофон и с удовольствием растянулся на диване. Он посмотрел на потолок и представил себя парящей в небе птицей. Он раскинул руки в стороны и закружил по комнате. Наткнувшись на кресло, он рванул его на себя и оттащил в другой угол. Затем придвинул к столу шкаф, развернул диван, снял с тумбочки телевизор и, водрузив его на стол, весело засмеялся.

– Каждая вещь должна иметь свое место. А мне здесь места нет. Понятно, – кричал своему отражению в зеркале. – Все. Хватит. Натерпелся. Скажу. Обязательно скажу. Я тебя никогда... Наш брак – это... Слышишь, Тамара Федоровна! Я свободен! Ухожу!

Он добрался до Колькиной дачи, отверткой открыл замок и завалился спать. Проснувшись, долго искал глазами коричневые цветочки вдоль серой дорожки, но ничего похожего не нашел. Михаил Михайлович испугался и вспомнил: «Я тебя никогда не любил... Наш брак – это...»

«Что же теперь будет? – подскочил он с Колькиного дивана. – Я ведь даже вещи не взял. А на улице дождь. И зонтика-то у меня нет. А если она меня с милицией искать будет. Вот позор! Сбежал от своей жены. Да не такая уж она у меня и плохая. Хорошо готовит, хозяйственная. А любовь, а зачем она любовь. Был бы человек хороший, а все остальное... Пойду, мало ли что».

Михаил Михайлович, стараясь скрыть дрожь в коленках, распахнул дверь на кухню.

– Ты где шарился? – взмахнув кухонным полотенцем, выдохнула Тамара Федоровна. – Пылесос как стоял, так и стоит. Почему плащ мокрый? Что, нельзя было сообразить зонтик взять? На тебя не настираешься. Иди помойся и в постель.

Михаил Михайлович так и сделал. Он обнял свою благоверную и потащил в кровать. Выполнив свой супружеский долг, он, засыпая, прошептал: «Я тебя никогда не... Наш брак – это... Ладно, скажу об этом завтра».

Со стены на него смотрели коричневые цветочки из ровных, серых дорожках. Вся мебель была расставлена по своим местам.

Поэт

У нас с Галкой и Светкой есть традиция – каждую пятницу, независимо от семейного и материального положения встречаться в пивбаре. На повестку дня мы выносили три вопроса: «все мужики сволочи», «носить нечего» и «разное». Так как нас было трое, то первый пункт состоял из трех подпунктов. В подпункт «а» попал Галкин Серега. Мы мучительно искали ответ на вопрос, почему он после трех лет совместной жизни решил с Галкой расстаться. Без всяких побудительных причин. Если, конечно, не считать, что она съездила без него в отпуск. На теплоходе по Волге. И как только причалила, он сообщил, что между ними все кончено. Светка считала, что он Галку приревновал. Чисто теоретически. Представил, что ей было без него хорошо. И не смог простить. У самой Галки вообще не было ни одной версии. Она сосредоточенно рассматривала дно пивной кружки и сокрушенно вздыхала. Я сказала, что для ревности должно быть основание. Если его нет, значит, это не ревность, а болезнь. Не знаю, как точно называется, но очень похоже на идиотизм. Тем более, Серега к Галкиному отпуску отнесся с пониманием. Не предлагал поехать вместе. Ни о чем не предупреждал. «Не кисни, Галка, – подвели итог мы со Светкой. – Может быть, тебе повезло больше, чем ему. Ушел, так ушел. Помаши ручкой». Галка так и сделала. Небрежно махнула рукой и запила остатки воспоминаний пивом.

Потом очередь дошла до Светкиного Макса. Надо было решить, ехать Светке с ним в Ростов или не ехать.

– Это все зависит от того, чего ты хочешь, – умничала Галка. – Если ты считаешь, что будешь с ним счастлива, то тогда не важно где: в Москве или Ростове.

– Даже если я с ним буду счастлива, Москву он мне не заменит. А это уже половина от предполагаемого семейного сценария.

– Тогда скажи: хочешь жениться, спроси у меня – как, – вставила я.

– И как? – в оба голоса выкрикнули подруги.

– Что, мне тебя учить, что-ли? Доходное место, карьера, деньги, квартира, тепло семейного очага.

– А он сказал: или – или. Или мы уезжаем в Ростов, или мы расстаемся.

– Ну, туда ему и дорога.

– Куда?

– В Ростов.

– А как же любовь?

– Любовью здесь и не пахнет.

– Но у тебя же все по-другому.

– Просто я предоставила своему благоверному свободу. И он не выдержал такого испытания. Потыкался в разные стороны, как слепой кутенок, и вернулся. Захочет уйти, отпущу. Держать не буду.

– А если не вернется?

– Значит – не мое.

– Она права, – переглянулись Галка со Светкой и задумались.

– Пойдемте сегодня в клуб! – бросила я для разрядки напряженности.

Обе оживились. Мы склонились над столом. Уткнулись друг в друга лбами. Подмигнули. В глазах зажегся веселый огонек. Взялись за руки и, в который раз, поклялись в вечной дружбе.

На слове «клянемся» нас прервали.

– Девушки, а что, здесь теперь пивбар? – прыгнул в нашу сторону мужоид, похожий на кузнечика.

Мы уставились на него тремя парами глаз. Светка на всякий случай оглянулась. Убедилась, что сидит в пивбаре, и подперла щеки руками.

– Когда я был молодой, здесь была библиотека, – не унимался Кузнечик.

Я подумала, что молодой он был давно. Но надо отдать должное, память у него была хорошая.

– Вот видите, как все меняется, – с готовностью откликнулась добрая Галка.

Он обрадовался. Засуетился. Нырнул в свой портфель. (У нашего учителя физики был точно такой же. Пятнадцать лет назад.) Вытянул оттуда пожелтевшую газетную вырезку и сунул ее под самый Галкин нос:

– Вы хоть знаете, с кем разговариваете?

Мы разом откинулись на спинки стульев. Посмотрели друг на друга. Я не выдержала:

– Ничего, что мы сидим?

– Нет, сидите, сидите, – великодушно разрешил он. Вот видите, эта статья про меня. Читайте. Поэт Валентин Профанов. А это мои стихи. Хотите, почитаю?

Мы не хотели. Но он все равно начал читать. Каждой из нас досталось по одному набору рифм. Галке – про солнце в небе. Светке – про тропинку в горах. Мне – про тополя. Под столом меня кто-то усиленно толкал в коленку. Это означало, что огонь я должна взять на себя. Но погасить этот поэтический факел было невозможно. Он разбрасывал в стороны руки. Торопливо выкрикивал слова. И все – про него. Какой он гений. Как жаль, что об этом мало кто знает. Но сейчас он спокоен. Он нашел своих поклонниц. Его так внимательно никто не слушал. Всегда уходили. Сразу видно, что мы девушки культурные. Мы ему духовно близки. И он обязательно пригласит нас на свой творческий вечер. Только не сейчас. Сейчас ему еще рано подводить итоги. У него еще все впереди. Он не написал свою главную вещь. И она будет про смысл жизни. До него еще никто не определил, в чем этот смысл. А он определил. Это будет открытие вселенского масштаба. И в области философии, и в области литературы. Потому что открытие будет зарифмовано.

Запасы моей вежливости иссякли. И я перешла в наступление:

– А, кроме вас, еще кто-нибудь так считает?

– Ты что, с ума сошла. Теперь его не остановишь, – толкнула меня под столом Светка.

Но наш собеседник резко развернулся и выскочил из бара.

– Вот видите, на этом фоне все наши мужики – просто душки. Давайте их будем беречь, – сказать Светка.

Кузнечик вернулся не один. Он держал за руку дородную женщину в шляпе. Все ее отчаянные попытки скрыть свою полноту под бесформенной накидкой не удались. Он любезно обвел стертые линии ее фигуры сбоку и спереди. Снял с шеи платок. Протянул нам ее распухшие руки. И только потом сказал:

– Познакомьтесь, это моя жена. Моя муза. Мое вдохновение.

Муза смущенно улыбнулась:

– А ты их знаешь?

– Дорогая, мне это и не обязательно. Главное, что они знают меня. Я же говорил, что найду своего читателя. Вот и нашел.

– Но зачем ты так волнуешься? Один-то читатель у тебя был. Это я. Но это хорошо, что нас стало больше. Я рада за тебя, – и она поцеловала его в раскрасневшийся нос. – Спасибо, девочки.

Она взяла его за руку и вытянула за собой из бара. Было видно, как он вскинул голову. Распрямил плечи. И старался идти широкими шагами.

Мы переглянулись.

– Знаете, девочки, я поняла, в чем наша общая проблема, – подвела черту Светка.

– В чем? – спросили мы с Галкой.

– Мы решаем чужие проблемы. В том числе и собственных мужиков. Поэтому они нас и бросают.

Мы встали из-за стола и разбрелись в разные стороны. Каждой из нас было о чем подумать.

Чертополох

Меня засунули в книгу и придавили тяжелым грузом. До этого у меня была своя, растительная жизнь. Я был цветком, а теперь – часть гербария.

В жизни меня звали Чертополохом. Я вырос на бугре, плотно заросшем крапивой. Еще в детстве я понял, что мир настроен ко мне враждебно. Сильные корни крапивы выталкивали меня из земли. Ее колючие лапы хлестали по стеблю и заставляли прятать голову. Я мог свободно дышать только во время дождя. Тогда листья крапивы, набухшие от воды, свешивались вниз и освобождали пространство вокруг меня. Но стоило только выглянуть солнцу, как муки мои продолжались.

Я понял, что жизненное пространство надо увеличивать, независимо от погоды. И начал выпускать колючки. Сначала на стебле. Но этого оказалось мало. Крапива, пользуясь своим высоким ростом, запускала свое жало в мою голову. Мне пришлось постоянно клониться вниз и пригибаться к земле. Смотреть на жизнь под одним углом зрения мне не нравилось. Тогда я сбросил с головы мягкий пушок и заменил его на острые иголки. Крапива, испугавшись моей колкости, оставила меня в покое. Вокруг меня образовалась пустота. Меня никто не любил. Моих колючек боялись все. Даже дети, собирая цветы вокруг моего бугра, обходили меня стороной.

Я очень хотел, чтобы на меня обратили внимание. Когда появлялись люди, я вытягивался во весь рост, прижимал колючки к стеблю и осторожно поворачивался во все стороны. Но все проходили мимо. Скоро я стал выше крапивы и мог разглядеть домик лесничего, который прятался за тремя березами. Сквозь ветки было видно, как на окне шевелятся занавески и открывают большую вазу. Я бы отдал все, чтобы оказаться в ней. Но отдавать было нечего. Приходилось терпеливо ждать. Наконец, я дождался. Дочка лесничего с неизбежностью рассвета наклонилась надо мной. Неужели я мог ей понравиться? Нет! Она просто решила вырубить крапиву. Я задержал дыхание и погладил ее по руке. Она посмотрела на меня, осторожно дотронулась до стебля, и срезала его под самый корень. Дома она наполнила водой большую хрустальную вазу и посадила меня туда.

Я был счастлив. Наконец-то я стал кому-то нужен. Наконец-то за мной ухаживали. Каждый день мне меняли воду, поправляли колючки, отрезали загнившие листья. Ставили на окно и поворачивали к солнцу. У меня был свой дом. Мне было тепло и уютно.

Как-то моя хозяйка втолкнула в мою вазу ромашки. Это было отвратительно. Сидеть рядом с такими беспечными, легкомысленными цветами было невыносимо. Они раздражали меня своим вылупленными желтыми глазами. Их белые ресницы, которые каждый вечер в изумлении поднимались вверх, цеплялись за мои колючки и тянули мой стебель в разные стороны. В вазе стало тесно и неуютно. Я терпел несколько дней. Наконец, изловчился и проткнул своими колючками все тонкие стебли ромашки. К вечеру они свесили свои легкомысленные головки с края вазы и завяли. Хозяйка выбросила их во двор, и я опять остался один. Теперь мне не с кем было делить ее заботу. Вся ее любовь принадлежала только мне.

Но на следующий день моими соседями оказались незабудки. Эта голубая мелочь даже не могла дотянуться до середины вазы. Из-за нее я не смог поворачиваться в разные стороны. Нежные прикосновения незабудок были для меня непривычны. Я стряхивал их со своего стебля и опускал на дно. Вода быстро помутнела и дурно запахла. Хозяйка вылила грязную воду и налила чистую. Я успокоился и спрятал свои колючки. Но вдруг почувствовал на себе укол от других.

Это были три желтые розы. Их толстые стебли были усеяны редкими, острыми шипами. Я с трудом занял безопасное место и застыл в ожидании. Розы затоптать было невозможно. Они откинули в стороны свои надменные головы и вызывающе посмотрели на меня. Конечно, на их фоне я выглядел уродом. Куда мне, с моей, то ли фиолетового, то ли грязно-сиреневого цвета головой тягаться с их яркими, солнечными бутонами. Красота роз навеивала на меня ужас. От их благоухания у меня закружилась голова. Я отпрянул и перевесился через край вазы. Смотреть на розы было невыносимо. Особенно при мысли, что из-за них я могу лишиться любви хозяйки. Я собрал все силы, вытащил свою колючки и с наслаждением воткнул их в эти ароматные лепестки, которые испортили мне всю жизнь. Они медленно, отрываясь друг от друга, посыпались в воду, на подоконник, на пол. Я ликовал. Я оградил хозяйку отвысокомерия, лжи и обмана этих вычурных особ. Я защитил ее от острых шипов. Я стал победителем и заслужил право стать любимым цветком моей хозяйки.

Я так и не понял, почему она выхватила меня из вазы, оторвала стебель и засунула мою голову между девятой и десятой страницей старой книги. На соседних – двенадцатой и тринадцатой – лежали ромашки. Чуть дальше – незабудки. И только в самом конце засыхали лепестки роз.

Я засох первым.

Бармен

Поначалу все выглядело вполне благопристойно. Актеры шумно отмечали премьеру. Журналисты брали интервью у режиссера. Бармен разносил закуски. Супружеские пары сидели рядом, а незамужние женщины – на почтительном расстоянии от женатых мужчин.

Первый тост был за премьеру. Второй – за исполнение творческих планов. Третий – за прессу. Из прессы осталась одна Настя. Поэтому пили за нее. Четвертый тост она пропустила, потому что бармен повел ее за кулисы. Там выяснилось, что бармен вовсе не бармен, а актер, который сегодня играл роль бармена. Потом он сказал, что хочет провести с ней остаток вечера и все хлопоты по его организации берет на себя. К хлопотам относился поиск места для встречи, музыка, шампанское, шоколад и полная изоляция от окружающих.

Настя подумала, что кроме девственности терять ей нечего и согласилась на изоляцию от окружающих. Тем более, что девственность она потеряла уже давно.

Местом для встречи стала комната психологической разгрузки. Разгрузились они неплохо. Только сначала нагрузились шампанским, добавили пива, потом немного водки. Первый акт – разговоры о литературе – после антракта плавно перешел во второй – половой.

Настя проснулась утром в объятиях бармена. Или актера, который играл роль бармена. Голова трещала. Сухой язык требовал жидкости. Душа – раскаяния. Но раскаяние ее не мучило. Мучило другое – почему нет раскаяния. И еще – как зовут бармена? Или актера, который играл роль бармена?

Звали его Максимом. Он действительно был актером, который играл роль бармена. Более сложные роли ему не доверяли. Еще у него была жена и ребенок. Жили они в соседнем доме. Поэтому жена могла прийти в комнату психологической разгрузки в любую минуту. Он никак не мог придумать, что будет говорить жене. До этого он ей ни разу не изменял и как себя вести не знает. Настя не знала тоже, потому что опыта семейной жизни не имела. Максим просил Настю оставить свой телефон. Если жена выгонит, он придет к Насте. Тем более что они оба – Максим и Настя – личности творческие и подходят друг другу. Настя сказала, что подержанных вещей не держит, и убежала.

Он нашел ее телефон сам, потому что знал, в какой газете она работает. Говорил в трубку, что не может забыть и умолял о встрече. Настя отказывалась. Он настаивал. Наконец, добился. Подарил цветы и пригласил в кафе.

– Хорошо, что мы с тобой встретились, – сказал Максим.

– Не уверена, – ответила Настя.

– Мы с женой совершенно чужие друг другу люди. Она даже не понимает, что все творческие люди – романтики. Я не могу любить одну и ту же женщину только потому, что она моя жена. Но это не значит, что я собираюсь бросать семью. Я – человек ответственный. То, что было у нас с тобой – это большой грех.

– Может быть, тебе лучше в церковь сходить? Грехи, вроде бы, там отпускают.

– Ну, зачем ты так! У меня к тебе маленькая просьба.

– Насколько маленькая?

– Понимаешь, мне пришлось признаться, что я был с тобой. А она не верит. Говорит, такая женщина, как ты, на меня и не посмотрит.

– Ты хочешь, чтобы я на тебя посмотрела при ней?

– Ну, не совсем так. Позвони, пожалуйста, и расскажи, как все было.

– А как все было?

– Помнишь, ты же сама предложила мне заняться сексом. Сказала, что любишь экстремальные условия. Я же не мог тебе отказать. Ты личность в городе известная. А я только начинаю свой творческий путь. Жена может пойти к директору и наговорить на меня невесть что. Тогда мне точно больше никакой роли не дадут. Всю жизнь буду играть бармена.

– Почему? У тебя хорошо получилась роль любовника. Может быть мне лучше сообщить об этом директору театра? – И ушла. Цветы остались лежать на столе.

Вечером позвонила жена Максима:

– Это правда, что вы были с моим мужем?

– Что значит, была. Да мы всю ночь проговорили про театр и литературу.

– Вот, подлец, опять обманул. А мне сказал, что вы с ним переспали. Хоть бы один раз со стоящей бабой переспал. Я бы его за это даже уважать начала.

Настя брезгливо бросила трубку и подумала, кого бы ей еще облагодетельствовать.

Малодушный тип

Плохой мужик пошел, скверный. Только и знает, что по скверу под ручку прогуливаться. Да и маршрут норовит выбрать в обход магазинов. Не дай Бог его спутница во время выгула есть захочет. Или того хуже – моральной поддержки.

Был у меня такой кавалер. Все любил под деревьями прогуливаться. С виду ничего: интеллигентный такой, в очечках, с бородкой. Умные слова знает. А когда начал их вместе складывать, такая печальная история получилась. Жена – стерва, теща – мегера, дети – сволочи, начальник – дурак. Ну как такой жизни радоваться можно?

Прониклась я к нему сочувствием, до того помочь захотелось, хоть плачь. А он еще собрался счеты с жизнью сводить. Спасать надо парня, – решила я подставить свои хилые плечи под его широкие.

– Да как такие грешные мысли в твоей голове укладываются? Ты вспомни, как нам на уроках литературы говорили, что самоубийство – это малодушие. А ты сильный, мужественный и со всем справишься, – ворковала я, нежно прижимаясь к его груди. – Все перемелется, мука будет. Жену заменишь, проблема с тещей отпадет сама по себе, а детей перевоспитаешь.

– Но ведь для этого надо что-то делать. А я хочу, чтобы все получилось само собой – тихо, мирно, спокойно. Представляешь, прихожу домой... Жена тапочки подает, теща борщ наливает, дети разные ласковые слова говорят. Вот это жизнь!

– Но, милый, все – в твоих силах. Ты домашних-то почаще хвали, да поощряй. Любовь-то она любви же и требует.

– Да и денег мне уже три месяца не платят. Хоть на большую дорогу выходи. Кстати, ты мне не одолжишь пару – другую сотен. Как появятся, сразу же отдам. Клянусь.

– Конечно, дорогой. Правда, пока нет. У меня ведь тоже...

– Да ты-то – ладно! Какие у тебя могут быть проблемы? Вот у меня! Жена – стерва, теща – мегера, дети – сволочи, начальник – дурак. А у тебя все в порядке.

– Погоди, давай разберемся. Допустим, жены, то бишь мужа, у меня, к счастью, уже нет. Тещи, то есть свекрови, – тоже, но дети – будут. А где ты видел умного начальника?

– Вот видишь, я же говорил, что тебе лучше живется. И зачем ты рядом со мной оказалась. Как немой упрек, что ли? Пристала, как банный лист.

– Это я к тебе пристала? А кто мне только что в жилетку плакался?

– Не помню. Я тебя совсем не знаю. Как я могу тебе плакаться? Я – мужчина. Если не можешь решить мои проблемы, мне твои – ни к чему. У меня своих хватает.

Я в растерянности развела руками. Быстро-быстро захлопала ресницами. Сквозь слезы увидела прямую спину моего недавно согбенного спутника. Он удалялся упругой, пружинистой походкой. Будто только что снял тяжелый рюкзак. Потом подпрыгнул, с размаху пнул скамейку и запрыгнул в подошедший автобус. Я почувствовала себя той самой урной, в которую только что закинули охапку мусора.

В сквере было скверно.

Маменькин сынок

– Здравствуйте! Можно Василия? – А кто его спрашивает?

Далее надо было назвать фамилию, имя, отчество и род занятий.

– Сейчас, узнаю, свободен ли он.

Это была Васина мама. Его верная подруга. Старший товарищ. Учитель. Главный советник. Экономка. Домохозяйка. Повар. Прачка. Доктор. Все эти должности она совмещала для Васи уже сорок пять лет.

Когда Вася был маленький, мама оберегала его от сквозняков. Когда он подрос – от дурной компании. Когда стал взрослым – от женщин.

– Всем им надо одно и то же, – говорила она. – Московскую прописку. Не успеешь и глазом моргнуть, как окажешься на улице. Разве нам плохо вдвоем? Ведь никто не будет о тебе заботиться так, как я.

Вася соглашался.

Когда он окончил университет и стал журналистом, мама ходила вместе с ним на пресс-конференции и интервью. Внимательно слушала, записывала и потом редактировала Васины статьи. Когда его первый редактор намекнул о посторонних в редакции, Вася рассердился. Сказал, что его мама – не посторонняя. Что это самый дорогой для него человек. И если редактору не нравится, пусть ищет себе другие кадры.

Редактор нашел другие кадры, и Вася остался без работы.

Во второй редакции было то же самое. Потом в третьей, четвертой, пятой. Никто не хотел принимать Васю вкупе с мамой. Вася не стал больше испытывать судьбу и решил стать свободным художником. Сидеть дома, писать статьи в разные газеты и жить на гонорар.

Мама его поддержала.

– Все деньги не заработаешь, – говорила она. – А дома ты в тепле и сытости.

Так Вася и жил. В тепле и сытости. В 46 лет его душа потребовала перемен. Для начала Вася начал осторожно нарушать правила поведения. Переходил улицу на красный цвет. Забывал чистить зубы. Украдкой выбрасывал манную кашу. Не заматывал шею шарфом. Читал в постели. Смотрел допоздна телевизор.

Вскоре к его беспечному состоянию примешалось чувство страха. Он боялся, что мама обнаружит его проделки и строго накажет. Жить в ожидании наказания было сложно.

Тогда Вася закурил. Когда мама уходила в магазин, он пускал дым в потолок и дырявил кольца указательным пальцем. Он чувствовал себя бароном, у которого много слуг и красивая жена. Но долго мечтать Васе не пришлось. Мама учуяла запах дыма. Сделала от него два шага назад. Сузила глаза. Сомкнула губы. Постучала костяшками пальцев о стол и сказала:

– Или я, или сигареты.

Вася выбрал маму.

Потом он попробовал водку. Ему понравилось. Но мама учуяла запах спиртного и сказала:

– Или я, или водка.

Вася выбрал маму.

Потом он попробовал женщину. Ему понравилось. Он привел ее домой, а мама сказала:

– Или я, или женщина.

И Вася выбрал маму.

Когда Васе исполнилось пятьдесят лет, мама умерла. Вася был в отчаянии. Он не знал, куда надо платить за квартиру и телефон. В какой надо ходить магазин. Что принимать от простуды. С кем дружить. Кого приглашать в гости. Как варить манную кашу. Как стирать носки. Как гладить рубашки. Руки у него опустились. И Вася запил. Пьяный он забывал о маме. Надевал грязные носки. Носил мятые рубашки. Ел подгорелую манную кашу. И громко смеялся.

Как-то вечером в его дверь постучали. Вася испугался. Завернулся в плед, затаил дыхание и залез под кровать. Но в дверь продолжали стучать. Вася выполз из укрытия и, не поднимаясь с колен, открыл замок.

Перед ним стояла молодая, лет тридцати пяти, женщина. Она сказала, что пришла отключать свет за неуплату. Вася посмотрел на нее глазами побитой собаки и попросил не отключать. Женщина не уходила. Она села в кресло. Подперла щеку рукой. Покачала ногами. Поправила волосы. Улыбнулась.

Васе гостья понравилась. Но он вспомнил, как мама говорила, что всем женщинам нужна московская прописка. Он сморщился. Замотал головой. Стряхнул с себя мамин взгляд оттуда и сказал:

– Оставайтесь у меня. Места всем хватит.

Женщина осталась. Теперь Вася ходил в глаженных рубашках, чистых носках и ел любимую манную кашу. Он устроился на постоянную работу и научился делать покупки. С первой зарплаты он купил женщине духи, а себе коньяк. Женщина поцеловала Васю за духи. Потом сделала от него два шага назад. Сузила глаза. Сомкнула губы. Постучала костяшками пальцев о стол и сказала:

– Или я, или коньяк.

Вася выбрал женщину. Он был счастлив. У него опять появилась мама. Он ее так и называл: «мама».

Сказочник

Я чувствовала себя так, будто мне сказали: «Вы здесь не стояли». Я считала, что не только стояла, но и почти лежала. В супружеской постели. Но он так не думал. Он вообще обо мне не думал. Логика его рассуждений не поддавалась никакой логике. Тем более – женской.

Если все сложилось по схеме: взгляд – улыбка – тепло на сердце, то почему нет продолжения? Если есть номер телефона, то почему им не воспользоваться? Допустим, слишком занят, но не три же недели подряд. Ладно, я не гордая. Позвоню сама.

– Здравствуйте, это ваша знакомая по лифтовому хозяйству.

Пауза. Потом, наконец, с большим недоумением:

– Извините, вы, наверное, ошиблись. Я не имею никакого отношения к лифтовому хозяйству

– Хорошо, я напомню. Три недели назад вы подошли к лифту. Там стояла испуганная девушка. Вы спросили: «Лифт не работает?» Я ответила: «Работает, но я одна боюсь ехать. Вы не составите мне компанию до 12 этажа?» Вы не возражали. Потом показали, где ваш кабинет. Потом пригласили зайти поговорить. Я воспользовалась. За полчаса мы обсудили проблему высотных зданий, особенности скоростных лифтов, поделились впечатлениями о премьере в «Современнике», выразили общее презрение вечерним телепрограммам, поведали друг другу о своих привычках и привязанностях. Потом перешли к обсуждению главного противоречия человека между «хочу» и «надо». Вы удивились, что все сложные проблемы укладываются в такую простую формулу. Потом я сказала, что делать лицо легче, чем иметь. Вы опять удивились и начали меня пристально рассматривать. Заметили, что слишком открыто проявили интерес. Отпрянули. Поправили галстук. Этот жест означает – ты мне нравишься, и я хочу тебе понравиться. С того момента вы не отрывали от меня глаз. Когда секретарша сообщила, что у вас совещание, вы пригвоздили ее взглядом к стенке. Вы попросили у меня визитку, вручили свою и обещали звонить. Чтобы продолжить разговор и познакомиться поближе. Я спросила: «На сколько поближе?» Вы ответили: «Насколько это будет возможно». Прикоснулись к моему плечу. Нырнули в мои глаза. Нехотя отступили. И с тех пор ни разу не позвонили.

– Да, конечно, я тебя помню. Молодец, что позвонила. Извини, я не мог сделать то же самое. Был очень занят. Зато я могу с лихвой компенсировать твое ожидание. Завтра я улетаю в Египет. Хочешь поехать со мной? Ты пока собирайся. Главное, чтобы был заграничный паспорт. А все остальное я беру на себя. Вечером позвоню, и обо всем договоримся.

Я прилетела домой. Провела инвентаризацию своего летнего гардероба. Постирала, высушила, отгладила. Собрала чемодан. Уложила фотоаппарат, камеру, сделала бутерброды. Навела лоск на лице и теле. Помечтала о знойном ветре, теплом море и ласковом взгляде. Представила отель на берегу. Крики чаек. Шум волн. Сдавленный шепот. Блеск глаз. Звонок. Ринулась так, будто боялась, что трубку возьмет кто-то другой. Опрокинула чемодан. Шорты, майки, сарафаны вывалились на пол.

– Я готова! – не сказала, а выкрикнула.

– К чему? – Это была Танька.

– А, это ты?

– Что, не вовремя?

– Танька, не занимай телефон. Я жду звонка.

– Опять от того самого, единственного и неповторимого, который тебя поведет под венец?

– Пока нет. Я завтра утром улетаю в Египет.

– Ты что, араба себе нашла?

– Нет. Он русский. Ну тот самый, с которым у лифта познакомилась. Помнишь, рассказывала?

– А, который тебе три недели не звонил?

– Танька, не занимай телефон. Он сейчас позвонит. Я тебе потом все расскажу, ладно?

– А когда он обещал позвонить?

– Вечером.

– Так, вечер у нас до двенадцати ночи. Я тебе позвоню в половине первого, ладно?

– Да меня, наверное, дома не будет. В аэропорт поедем от него.

– В этом я сильно сомневаюсь.

Я – ничуть. Плотно упаковала чемодан. Изучила путеводитель по Египту. Просмотрела кассету о пирамидах Хеопса. Чтобы не заснуть, приняла душ. Сквозь шум воды слышу – звонок. Выпрыгнула, как мячик из корыта. Поскользнулась. Больно ударилась об угол тумбочки. На четвереньках доползла то аппарата. Сдерживая стон, прошептала:

– Это ты?

– Я. – Это была опять Танька. Ее звонок означал, что уже половина первого. – Не расстраивайся. Позвони ему через неделю, когда приедет. Извинись, скажи, что не смогла поехать. Что тебе очень неловко, ведь он звонил, а тебя не было дома. Поняла?

Таньку я поняла. Его – нет. Чемодан распаковывать не стала. Может быть еще пригодится. Женская суть требовала сатисфакции.

Он у меня еще попляшет. Будет вымаливать свидание. Не соглашусь. Будет звонить – не стану брать трубку. Будет приходить – не открою дверь. Но до этого надо выполнить Танькину рекомендацию.

Звоню:

– Здравствуйте, это я. – Пауза. – Ваша знакомая из лифтового хозяйства. – Пауза. – Ну та, с которой вы хотели ехать в Египет. – Пауза.

Я заполнила ее по Танькиному сценарию. Извинилась за то, что он не смог меня застать, и ему пришлось лететь одному. Я очень перед ним виновата. Но ничего изменить не могла. И если он на меня не очень сердится, то мы можем встретиться.

Он на меня не сердился. Сказал, что был очень огорчен, когда не смог до меня дозвониться. Всю неделю был в плохом настроении. Думал обо мне. Без меня в Египте ему было скучно. Зато он привез мне кучу сувениров и хочет мне их вручить. И хочет это сделать немедленно. Встретимся у Пушкина. На первой скамейке от выхода из «Тверской».

Тщательно причесалась, приоделась, накрасилась. Взяла большую сумку для сувениров. Внутри жег огонь нетерпения. Азарт игрока. Или следопыта, который идет по следу.

У Пушкина след взять не удалось. Он не пришел. Сумка для сувениров осталась без сувениров. Я опять ничего не поняла.

Танька объяснила:

– Есть такой тип мужчин – сказочников. Они живут в мире своих фантазий. И вовлекают туда других. Вот ты туда и попалась. В придуманный мир. Кстати, твоих фантазий здесь было не меньше. Ты же уже представляла себя его женой?

– Самую малость.

– И как там у него, в супружеской кровати?

– Жестко.

Творческая личность

Александр и Александра любили друг друга нежно и трепетно. Александр не скупился на проявление чувств. Перед каждым свиданием он покупал для любимой бутылку вина, два яблока и шоколадку. Александра с восторгом принимала подарки, говорила: «Какой ты у меня хороший!» и тащила любимого на кухню. На кухне его ждал салат с креветками, рыба, запеченная в фольге, борщ из квашеной капусты, котлеты с картофельным пюре, десерт из взбитых сливок и компот из свежей клубники. После скромного ужина Александр ложился на диван и рассказывал про свою жизнь.

Жизнь у него была тяжелая. Он писал картины, сочинял музыку, репетировал роль Гамлета, но работал осветителем сцены. Картины его не покупали, музыку не слушали, на роль Гамлета не приглашали. Директор театра не признавал таланта Александра и поэтому платил мало. Александра гладила любимого по голове и говорила, что все это пустяки. Когда они поженятся, он будет писать картины, а она – работать на заводе. Чтобы заработать деньги на его талант. Александр успокаивался и засыпал.

Через месяц Александр решил, что его любовь не должна требовать материальных жертв. Его джентльменский набор – бутылка вина, два яблока и шоколадка похудел на шоколадку. Но Александра любила его по-прежнему. Потом Александр перестал приносить яблоки. Александра любила его по-прежнему. Потом он заменил бутылку вина двумя бутылками пива. Но Александра его не разлюбила. Тогда он стал чаще жаловаться на жизнь. Она купила ему зимнюю шапку, связала свитер и начала копить на машину. Тогда Александр предложил Александре руку и сердце.

Он пришел к ней с большим букетом цветов. С тремя круглыми, как новогодние шары, белыми розами. Они гордо держали свои головки и испускали нежный аромат. В тот день Александра любила Александра с благодарностью. Утром они решили пойти в ЗАГС. Когда Александра зайдет за Александром в театр.

Утро было не по-летнему холодное. Дул сильный ветер. Ромашки и ноготки на клумбах испуганно прижимались к земле. Она вспомнила, как Александр подарил ей букет с клумбы. Это был первый день знакомства. И она обиделась. Теперь она думала по-другому. С нежностью: «Ноготки и ромашки – это невинная шутка. А розы – уже серьезно. Такие цветы может подарить только влюбленный. И еще щедрой души человек. Потому что они дорогие. Родной мой! Как я тебя люблю!»

Входная дверь в театр была очень тяжелой. Александра открывала ее долго. За дверью стояла уборщица тетя Маша. Она держала в руках носовой платок и всхлипывала.

– Что с вами? – спросила Александра.

– Ничего. Иди, Александр Дмитриевич в зале. Ждет тебя.

– Я успею. Скажите, что случилось?

– Да ерунда какая-то. Ты знаешь, меня вчера на пенсию провожали. Столько вещей надарили. А внучка принесла цветы. Три белые, большие розы. На длинных, прямых стебельках. Они такие красивые. А как ароматно пахли! Оставила их в своей бытовке. Думала, сегодня заберу. Прихожу, а их нет. У всех спросила, может, кто неудачно пошутил. Но никто не видел. Как обидно! Ума не приложу, куда они могли подеваться. Ведь ключ то только у Александра Дмитриевича. Вот плачу, дура старая. Такие большие бутоны. На трех длинных стебельках.

Александра медленно развернулась, толкнула дверь и выбежала на улицу. Трамвая не было. Она пошла пешком. Шла и смотрела под ноги. Она подняла голову только в своей спальне. Где стояли три белых розы. С прямыми, длинными стебельками. С тонким, нежным ароматом. Она отрубила их головки. Оторвала каждый лепесток. Сломала ровные стебли. Разбила вазу. Опустилась на пол.

На полу в осколках стекла отражалась несбывшаяся мечта.

Ночной гость

Мы познакомились с ним на троллейбусной остановке, на Тверской. Но его поведение было безупречным. Предложил подвезти до дома. Потом – выпить шампанское. Где – предоставил решать мне. Сделал одну подсказку – у него дома нельзя, потому что там гостит сестра с ребенком. Оставалось два варианта: или в машине, или у меня. В машине было неудобно – не было бокалов. Бокалы были дома. Зашли. Он чувствовал себя как дома, я – как в гостях. Зажег свечи. Помыл бокалы. Из двух табуреток соорудил стол. Сидеть было негде. Сели на кровать. Разлил шампанское и сказал:

– Сейчас я произнесу тост, если ты его принимаешь, выполнишь мое желание. Договорились?

Спросить, какого рода будет желание, не успела. Он уже говорил. Что-то про трех жителей аула, которые пришли к судье и спросили, что им делать с баранами: продавать или пускать под нож. На что судья сказал, что нож убивает одну проблему и создает другую. Выпить надо было за то, чтобы ножи были всегда острые. Смысла я не поняла, но выпила. Его первое желание было скромным – расстегнуть одну пуговицу на блузке. Второе – более смелым: надеть более короткую юбку. Третье – так себе – распустить волосы. Потом тост должна была говорить я. Мне больно было смотреть, как мнется его дорогой пиджак, и я пожелала, чтобы он его снял. Потом мне стало жалко его затянутую в галстук шею, и я пожелала, чтобы он развязал галстук. Ему понравилось выполнять мои желания. Но его дорогие брюки мне жалко не было. Он выглядел разочарованным. В качестве компенсации одарила его нежным взглядом. Сразу заметил: глаза у меня раскосые, пальцы длинные, ноги красивые. Про него можно было сказать: глаза маленькие, пальцы толстые, ноги не видно. Зато налицо все признаки богатства: уверенность, раскованность, щедрость. Я даже захотела за него замуж. Сказал, если мы с ним подружимся, будет во всем помогать. И даже заклеит на зиму окна. Я сказала, что мне не дует. Он обрадовался.

– Ты знаешь, я хочу доверить тебе страшную тайну. – И закатил глаза к потолку.

Подумала про счет в Швейцарском банке, про государственную измену, про вербовку агентами ЦРУ. Оказалось проще. Тайна была про любовь. Не ко мне.

Он встретил ее у табачного киоска. Посмотрел и выронил две пачки «Мальборо». Так и не подобрал. Но не жалеет. Она была роскошной блондинкой с голубыми глазами. Согласилась с ним поужинать. Потом разрешила проводить домой. В гости не пригласила, потому что была замужем. Предупредила – муж строгий и ревнивый. Он не испугался и пошел ва-банк. Утром отвозил ее на работу. Вечером приглашал в ресторан. Когда регулярность стала до неприличия однообразной, начал делать подарки. После первого – французских духов – она согласилась на секс. Он был безумно счастлив. Понял, что без нее жить не может. Потом подарил ей сарафан за 1600 долларов и пригласил на юбилей своей фирмы. Она сказала, что под этот сарафан нужны туфли, и он купил туфли. Она не могла целый день ходить на каблуках, и туфли оставила у него дома. Когда пришла переобуваться, сексом заниматься отказалась. Он подумал – после. Но и после ничего не было. Он предложил ей руку и сердце. Она взяла деньгами – на бриллиантовое кольцо. Он был настойчив. Муж заметил его настойчивость и сильно побил. Потом сел на хвост его джипа и ездил за ним несколько дней. Встречаться с любимой было трудно. Он предложил ей уехать на море. Перед поездкой всю ночь не спал. Глаза начали слипаться. Она тоже водила машину, но он ее не будил. Взял нож и порезал себе руку, чтобы от боли глаза не слипались. Сказал, что если бы рядом спала жена, он бы руку не резал. А посадил бы жену за руль. Оказалось, что сестра с ребенком – это и есть его жена с его ребенком. На море любимая от секса тоже отказалась. Он был в отчаянии. Не понимал – зачем было ехать. Она объяснила, что у них нет будущего и надо ловить кайф от настоящего. К тому же у него есть жена. Он обещал, что скоро не будет. Обещание выполнить не успел, потому что попал в аварию. Любимая к нему в больницу не приходила. Теперь он здоров и сделает все возможное, чтобы они были вместе. Сделал уже много. Нашел колдуна на Филиппинах. Заплатил 10 тысяч долларов. Тот обещал приворожить любимую. Он хочет знать, как я думаю – получится или нет.

Я думала про другое – почему я должна об этом думать. Вслух сказала – получится. Потом он сказал, что я – хорошая, потому что умею слушать. Его никто не слушает. Он у меня хочет остаться до утра. Только ему надо кусок черной тряпки для того, чтобы провести сеанс одновременного приворота с филиппинским колдуном. А потом он ляжет со мной спать. Я сказала, что ворожить лучше без меня. Потому что черные силы могут ошибиться и приворожить меня. Он испугался, быстро оделся и ушел.

Я так и не поняла, зачем он приходил. И говорил, что у меня раскосые глаза, длинные пальцы и красивые ноги.

Пижон

Если бы Щеглов был женщиной, то про него можно было сказать: «Вы и в залу входите, танцуя». Он входил именно так. Втягивал в себя живот. Высоко задирал голову. Выпрямлял, как перед выходом на сцену, плечи. Плавно отводил в сторону правую ногу, а за спину – левую руку. Шагая, поочередно менял руки-ноги и в такт движению изгибал тело. Когда надо было обогнуть острый угол, он приподнимался на цыпочках и, качнув бедрами, удачно миновал препятствие. При особом тщании он выглядел даже грациозным. В кабинете он небрежно заталкивал портфель под стол и шел к зеркалу. Тщательно поправлял галстук. Поддергивал брюки. С особой нежностью гладил себя по голове. Проводил пальцами по лицу. Очерчивая правильный овал, приглаживал брови, касался кончика носа, губ, проводил по шее. Посылал своему отражению пылающий любовью взгляд. Сдабривал свою зеркальную персону радостной улыбкой и только после этого медленно садился в свое кресло.

Работал он начальником отдела новых технологий. Правда, в новых технологиях он ничего не понимал. Знал только, что компьютеры очень вредны для здоровья. Но начальником был хорошим. Умел раздавать задания. Спрашивать по всей строгости. И быть предельно вежливым с директором института. Директор его за это очень уважал. И всегда ставил в пример своим заместителям:

– Посмотрите, как человек работает. Не видно – не слышно, а столько дел проворачивает. Вам троим не под силу.

Заместители молча выслушивали замечания шефа и шли разрабатывать новые программы. Серьезно начальника отдела никто не воспринимал. Знали, что шеф его взял на всякий случай. Этот случай мог представиться, если отдел начнет устанавливать дипломатические отношения с зарубежными партнерами. Тогда Щеглов обязательно пригодится. Точнее – его знания. Он окончил МГИМО, а когда проходил студенческую практику в Канаде, научился говорить на английском. Но пока все говорили на русском, Щеглова никто не замечал.

Щеглову это не нравилось. И он начал выделяться из толпы. Для этого он полностью сменил свой гардероб. Отправил в утиль вышедшие из моды костюмы и купил новые. Начал экспериментировать с цветом гардероба. После долгих поисков, сочетая традиционные цвета – черный – любой, коричневый – беж, зеленый – песочный, он остановился на розово-сером. Теперь он надевал ярко-розовую рубашку, серые брюки, из-под которых выглядывали красные носки, и повязывал галстук с рисунком из роз и серых листьев. Его серый пиджак с розовыми полосками удачно дополняли весь наряд. Но самой яркой нотой его гардероба были шелковые платки, которые он неизменно вставлял в петлицу пиджака. В понедельник она была занята розовым однотонным платком. Во вторник – темно-серым с розовой окантовкой. В среду из петлицы выглядывали вышитые розы. В четверг – серо-розовые полоски, а в пятницу такие же, в тон, клетки. Не заметить Щеглова было невозможно. Но ему этого было мало. Его натура требовала признаний в любви и восхищения всего человечества.

В выходной день Щеглов тщательно побрился. Щедро сдобрил себя дорогим одеколоном. Надел розовые брюки и серую, в розовый цветочек рубашку и вышел погулять в парк.

В парке хозяйничала осень. Под ногами шуршали разноцветные листья. Сквозь кроны деревьев кокетливо выглядывало теплое еще солнце. На скамейках целовались парочки влюбленных.

Щеглов важно прошел мимо них и направился в самую глубину парка. Его взгляд, устремленный в небо, и сомкнутые за спиной руки говорили, что этот человек знает себе цену. Он все выше и выше задирал свой подбородок. Выделывал замысловатые «па» ногами. И сознательно сбивался с ритма у каждой лужи.

Сама природа позаботилась о том, чтобы выразить восхищение самым совершенным своим творением. Мутное водное зеркало становилось прозрачным, когда Щеглов склонял над ним свое лицо. Солнечный луч выхватывал его глаза. Они горели любовью и преданностью.

– Посмотри, какой красивый! – услышал Щеглов за деревьями чей-то женский голос.

Он тут же выпрямился. Вскинул голову. Провел руками по своей густой шевелюре. Поправил галстук и повернулся. Рядом никого не было. «Наверное, стесняется», – подумал Щеглов о своей тайной поклоннице и пошел на голос.

За деревьями открывалась большая, как стадион, поляна. Слева она было огорожена редким забором, у которого толпились женщины и дети. Он подошел поближе, стараясь разглядеть ту, что восхищалась его красотой.

– Посмотри, какой красивый! – опять услышал Щеглов. Он резко подался вперед и увидел, как молодая женщина тянет малыша к забору. Оказалось, этот комплимент относился не к нему, а к гуляющему в вольере павлину. Щеглов расстроился и хотел уйти в другой парк. Но что-то его остановило. Он подошел поближе. Заглянул через забор и не мог оторвать глаз. Никого, кроме самого себя, он не видел настолько красивым, как эта птица. Что-то в ней Щеглову показалось до боли знакомым.

А павлин тем временем важно оглядел всех зевак. Вскинул голову. Издал какой-то торжествующий звук. И с шумом распустил хвост. Солнце выхватило яркие розовые перья, похожие на те, что у Щеглова были нарисованы на галстуке. На фоне серых они горели яркими, как на новогодней гирлянде, лампочками. Они переливались, ловили солнечных зайчиков. Зрители были довольны.

– Вот это чудо природы!

– Он великолепен!

– Это неподражаемо!

– От такой красоты даже зажмуриться хочется!

Щеглов начал было расправлять плечи, но вспомнил, что это к нему не имеет никакого отношения. Он перелез через забор и приземлился у самых ног павлина. Тот сначала отскочил в сторону. Зашумел. Возмутился вторжением. Но Щеглов заломил руки за спину. Вздернул голову. Важно поглядел по сторонам. Повернулся лицом к публике и стал ждать комплиментов.

Свободный художник

Я бежала на свое первое свидание. Мне было тридцать восемь лет. Дома ждали муж и двое детей. Но свидание было первое.

Сожалела только об одном. Что надела туфли на каблуке. Бежать было неудобно. Если идти шагом – опоздаю. Ладно, осталось чуть-чуть. Еще три дома.

Вот он. Как договорились, под колонной с часами. На голове – кепка. На носу – очки. В руках цветы. Совсем дешевые.

– Здравствуйте, это я! – выдохнула я. – Материализовалась из объявления под рубрикой «знакомства». Я вас сразу узнала. Вы резко выделяетесь на фоне толпы.

Это я зря. Если бы не опознавательные знаки – колонна с часами, цветы, прошла бы мимо.

– Очень рад, – засунул цветы под мышку. – Что нужно делать в такой ситуации?

– Не знаю. Я в такой ситуации первый раз. Но думаю, для начала надо вручить даме цветы, а потом пригласить в кафе.

Отдал скукоженные ромашки. Замялся:

– Может быть, сначала пройдемся?

Прошлись до конца улицы, повернули на другую. Опять прошлись до конца. Повернули на третью. Устала и захотела есть. Настояла зайти передохнуть в кафе. Нехотя согласился. Зашли. Сели напротив другу друга. Теперь можно спокойно разглядеть. Я разглядывала, он нервничал. Наверное, волновался. Еще бы! Такой случай! Но волновался по другому случаю.

– Вы знаете, у меня денег не совсем много.

– Точнее совсем немного?

– Да. Я не рассчитывал прямо так, сразу.

Если это называется сразу, то что тогда – потом. Подумала, но не сказала. Вошла в положение. Заказала чай и блины. Он – чашку кофе. Согрелась. Отдохнула. Выслушала.

Он свободный художник. Свободный от обязательств, семьи и денег. Подрабатывает оформительством. Но эта работа ему не нравится. Нравится другое – реализовывать безумные проекты. Какие – не скажет. Секрет. Доверит только очень близкому человеку. У меня есть шанс им стать. При определенных условиях. Если я в душе романтик. Без этого качества его понять невозможно. И если я достаточно зарабатываю. Он не может в творческом полете решать мирские проблемы. Тогда разлетаются все музы.

– А вы не стойте на сквозняке, – посоветовала я. – Если форточка будет закрыта, муза никуда не денется.

– Я не шучу. Вы же знаете: «служенье муз не терпит суеты».

Понятно, почему он в свои сорок до сих пор не женат. Почему я до сих пор не была замужем (для него), объяснила просто:

– Потому что никто не дает за меня хорошую цену

– А сколько это стоит?

Официант понял буквально и принес счет. Я не стала его смущать и вышла. Взяла пальто. Посмотрела в зеркало. Встретилась с его глазами. Полные ужаса. Руки разглаживают мятые джинсы. Губы продрожали:

– Тут счет на сто двадцать три рубля. А у меня только пятьдесят. Я не знал, что здесь так дорого.

От злости никак не могу расстегнуть молнию на сумочке. Шарю по карманам. Достаю смятую сотню и кидаю на пол:

– Подними. Сдачи не надо! – И выбегаю.

Пока никого нет, звоню Таньке:

– Эксперимент прошел удачно. Твое поручение выполнила. Свидание прошло на высшем уровне. С тебя сто рублей.

– За что?

– За представительские расходы. Короче, он тебе не подходит. Малахольный, нищий, трусливый. Хорошо, что в этом убедилась сначала я. А то бы опять стенала, что тебя никто не ценит. В общем, я поняла, в чем твоя ошибка.

– В чем?

– В номинальной стоимости. Ты идешь от минимума, а надо от максимума. В общем, ты не знаешь себе цену. Сначала определись, а потом на торги выставляйся. Брось ты эти объявления. Знакомься на улице.

– Но тебя же рядом нет. Как я без тебя?

– А ты представь, что меня вообще нет. Сделай так, чтобы мужики за тобой ходили, а не ты – за мужиками. Как я. Я на свидание не ходила. Ходил он. Сначала за мной. Потом – ко мне. А потом так и остался. И стал моим мужем. А потом – отцом.

– А как же цветы, встречи под луной, признания в любви?

– Цветы вырастишь на огороде. Под луной ходить холодно. А признания в любви лучше получать в постели. Поняла?

Дома все, как всегда. Муж смотрит телевизор. Дети делают уроки. Я готовлю ужин.

Ночью в спальню заглядывает луна и зовет на свидание.

Эротический перенос

Издатель

Мой издатель назвал мое творчество безнравственным. И добавил:

– У вас главная тема – беспорядочные половые отношения. А я придерживаюсь упорядоченных. Мы с женой живем уже тридцать пять лет. И за это время я ей ни разу не изменил. У меня двое детей: сын и дочь. С сыном у нас по этому вопросу полное взаимопонимание. Он дружит с девушкой уже два года и на разу до нее не дотронулся. Сказал, только после свадьбы. А дочь два раза была замужем и оба раза разошлась. Сейчас живет с третьим, родила. Мы с ней не разговариваем. Вы попросите Бога, может быть, он вас озарит на чистую, светлую любовь. Запишите, а я издам. А эти рассказы издавать не буду.

Я посмотрела наверх. Бога видно не было. Большой, чистой и светлой любви тоже. Тогда я решила очистить от скверны ту, что была. Мой бойфренд был в ярости:

– Ты что, спятила? Какие два года? Какая свадьба? Ты же сама говорила, что не хочешь замуж. Какой бес тебя попутал?

Но я была непреклонна. Вечером мы, держась за руки, сходили в кино. На следующий день, держась за руки, – в театр. Потом, для разнообразия, под ручку – на выставку. Потом, уже в обнимку – на дискотеку. Оттуда я ушла одна, потому что увидела, как мой любимый целовался с моей подругой.

Я не расстроилась. Я ждала большой, светлой и чистой и готовилась к браку. Прочитала книги по домоводству. Переписала в тетрадь рецепты русской кухни. Научилась вышивать крестиком. Связала носки. Прослушала классическую музыку. Любви не было. Секса тоже.

Зато появились эротические сны. Снилось, как я занимаюсь любовью с издателем. Он сваливает все книги на пол, завязывает себе глаза и снимает штаны. Потом с голой задницей ищет меня по комнате. Находит, срывает с меня одежду, опрокидывает на кучу книг, жадно целует. Потом резко вскакивает, сдергивает с глаз повязку и начинает читать вслух. Я не слышу его голоса, не вижу названия книги. Вижу набухшее мужское достоинство, мокрую от пота лысину, учащенное дыхание. Потом он издает захлебывающийся звук и говорит:

– Я кончил.

– А я нет, – злюсь я и, сделав над собой усилие, погружаюсь в чтение «Войны и мира».

Я ходила по улицам и мечтала встретить принца на белом коне. На худой конец – на «Мерседесе». Или пусть он приплывет на паруснике. Можно и на яхте. Или на самолете. Нет, лучше на летающей тарелке. Мы с ним улетим на другую планету и будем заниматься любовью. Тогда я узнаю, что такое неземная любовь. Но я ничего не имела и против земной.

Я встретила его в метро. На принца он не походил. Больше – на нищего. Драные джинсы, стоптанные башмаки, куртка со сломанной молнией. Длинные, до плеч волосы. Яркие, глубокие глаза. Он посмотрел на меня и проглотил слюну. Я почувствовала себя съеденной. Он протянул руку, я подала свою. Он сказал: «Я тебя хочу», я ответила: «Я – тоже». Мы шли по улице боком, не отрывая друг от друга глаз. Натыкались на прохожих, запинались за урны, цеплялись за деревья. Ввалились в его квартиру и медленно опустились друг перед другом на колени. Жадные поцелуи, крепкие, до боли, объятия, тепло, крик, истома. И только потом – мысль: почему меня не мучают мысли. Например, кто он, откуда такая страсть и почему я не могу оторваться от его глаз.

Хлопнула дверь. Он поднял меня на руки и, как ребенка, осторожно положил на кровать:

– Тихо. Это отец. Он строгих правил, если что заподозрит, лишит наследства. А лишать есть чего. Я должен быть аскетом, чтобы ему потрафить. Делаем вид, будто слушаем духовную музыку.

– Может быть, сначала оденемся? – спросила я.

– А, забыл совсем. Ты меня вообще выключила. Я тебя теперь не отпущу. Готова? Пошли, познакомлю. Чтобы не было никаких подозрений.

Я смело открыла дверь спальни и резко отпрянула назад. В кресле сидел мой издатель, отец моего принца. Того самого, который два года дружит с девушкой и ни разу до нее не дотронулся. Бедная девушка. Она так много потеряла.

Восторженный алкоголик

На его осторожный, будто ощупывающий мое тело, взгляд я ответила презрительной усмешкой. Еще не хватало, чтобы какой-то подозрительный тип так явно выражал мне симпатию. Да еще и в трамвае. Отвернулась к окну. За ним мелькали дома, деревья, люди. Улыбки, взгляды. Горели рекламные щиты, вывески. Плотным занавесом на землю опускался снег. В общем, за окном текла жизнь. Зато у меня тяжелым комком на сердце лежали последние слова моего бойфренда: «Между нами все кончено», «наши отношения зашли в тупик», «надо или расходиться, или жениться».

Я выбрала первый вариант. Потому что не была уверена в том, что это тот самый человек, с которым я смогу быть вместе и в горе, и в радости, делить всю оставшуюся жизнь постель и краюшку хлеба. Я не понимала, почему надо обязательно жить вместе. А он не понимал, почему – раздельно. Ну нет, так нет. Это еще не известно, кому из нас больше повезло.

Моя остановка. Не успела накинуть капюшон, как где-то из-за плеча услышала:

– Вы знаете, чем двадцатилетний мужчина отличается от тридцатилетнего? – Это был он. Тот тип из трамвая.

– Наверное, жизненным опытом, – долго не думая, отмахнулась я.

– А на сколько лет вы определите мой жизненный опыт? – не отставал он.

Я посмотрела на него внимательно. Судя по потертым джинсам и изношенной куртке, он живет давно. Лет так, сорок. Но вслух сказала:

– Лет на тридцать пять.

– Вы почти угадали, – улыбнулся он и потер брови. – Вы мне очень понравились.

– Интересно, чем?

– Наверное, внутренним спокойствием.

Хотелось бросить что-то вроде: ну, вы и врать... Но успела подумать, если после разрыва с моим бойфрендом я выгляжу спокойной настолько, что ко мне пристают в общественном транспорте, значит, финал романа выбран самый оптимальный. Комок внутри начал таять. Я взглянула на него уже с интересом. Быстро посчитала: если ему лет тридцать пять, а мне – двадцать три, то в отцы все равно не годится. Вполне солидный возраст, чтобы отвечать за свои слова и поступки. И дальше уже мечтательно закатила глаза и прошептала: «а может быть это судьба».

Судьба вызвался проводить меня до дома. Я предупредила, что сначала надо ехать на автобусе. Потом идти пешком. По дороге зайти в магазин. Но его такой сложный маршрут не испугал. Он галантно подал мне руку, подсадил на ступеньку автобуса, предложил сесть, заплатил за проезд, еще раз внимательно, будто задумался над тем, какой мне поставить диагноз, посмотрел в лицо и со вздохом откинулся на спинку сиденья. Повисла пауза.

Заполнил он ее плотно. Рассказал, что работает заведующим лабораторией. Химик-аналитик. Окончил десять лет назад МГУ. Живет пятью остановками трамвая дальше. Вышел раньше из-за меня. Боялся упустить из вида. Не женат, потому что не нашел свою вторую половину. У него есть все – квартира, дача, машина, деньги. Не хватает только близкого человека. Он думает, что этим человеком могу стать я. Потому что отвечаю его вкусам. Он любит задумчивых женщин. Ценит недоступность. Ему нравится женщину завоевывать. А меня с наскока не возьмешь.

Я была разочарована. Если его ухаживания продлятся на несколько месяцев, он мне будет уже не интересен. Он интересен мне сейчас. Потому что больше всего мне хочется забыть своего бойфренда. Вышибить клин клином. Но ему об этом не скажешь.

– Пойдемте завтра в кино? – прервал он мои мысли.

Я отказывалась, говорила, что много работы, согласилась встретиться в выходные. Он настаивал. Говорил, что не доживет до выходных. Подсчитала: осталось три дня. Если за это время он умрет, то вся тяжесть вины ляжет на меня. К тому же мне не нравится динамить мужчин. А этот заслуживает проволочки меньше всего. Достаточно того, что пошел за мной следом. Решила, что у подъезда договоримся о встрече.

Договорились. Через день я выберу фильм, который хочу посмотреть. Сообщу по электронной почте. Он позвонит или встретимся в условленном месте. Примерно в половине седьмого. На этом расстались. Его взгляд еще долго провожал меня. Заставлял оборачиваться и рисовать картину нашей будущей встречи.

Ясно, что после кино он пригласит меня в кафе, где полумрак сокроет его вожделенный взгляд. Потом пригласит в гости. Покажет, как живут холостяки. Угостит чаем, включит музыку, пригласит на танец. Тесно прижмется. Я почувствую его желание. Постараюсь скрыть собственное. Он проведет по моим волосам. Заглянет в глаза. Поцелует. От него будет пахнуть корицей. Это мой любимый запах. Потом на руках отнесет в спальню.

На этом мое воображение прерывалось. Я напряженно думала, вспоминала картинки из других отношений, проговаривала вслух слова. Бесполезно. Фантазия не работала. Будто кто-то захлопнул ларец, где хранилась моя мечта.

Но все его просьбы я выполнила. Выбрала фильм, отправила письмо, к половине седьмого повесила мобильник на шею. Он упорно молчал. Не было ответа и по почте. Наврать он мне не мог. Позабавиться, сыграть на доверии? Зачем? Случилось что-то непредвиденное? Но для этого есть телефон. Предположить, что он умер от ожидания? Глупо. Тогда что? Не знаю, не хочу знать и не собираюсь об этом думать.

Мобильник зазвенел в половине одиннадцатого. Слова тянулись, будто их вытягивали клещами, раскладывали на буквы и невпопад собирали. С трудом разобрала:

– Как вы относитесь к нетрезвому мужчине?

– Никак! – крикнула я, с силой сжимая телефон. – Я не имею никакого отношения к нетрезвому мужчине.

– Мне очень жаль. А мне кажется, что в нетрезвом виде у мужчины проявляются самые лучшие качества. Алкоголь же раскрепощает. Я вот без этого вообще жить не могу. Просто когда я вас встретил, я еще не успел выпить. А сейчас успел. Не думал, что вы откажетесь от встречи. Женщины разные. Вы так не думаете?

– Я вообще не собираюсь о вас думать.

И поняла, почему мое воображение на тему отношений с этим химиком-аналитиком мне отказывало. Не хватало очень нужной информации. Зато теперь знаю, почему в тридцать пять лет у него нет близкого человека. Потому что он – алкоголик. Хоть и восторженный.

Дружеская услуга

– Ты представляешь, вчера позвонил мне твой бывший! Он, понимаешь ли, хочет узнать, почему ты его бортанула. Так и сказал – бортанула. Будто скинула в открытое море без спасательного круга. А я-то тут при чем? – вопила Ритка в телефонную трубку.

– Подожди, давай по порядку. Если я тебя правильно поняла, мой Артурчик после наших разборок решил утешиться на твоем плече?

Но привести в порядок Риткины мысли было невозможно. Она возмущалась тем, что мой любовник решил попросить ее нас помирить. И куда я раньше смотрела? Разве было не видно, что от этого типа ждать чего-то бесполезно. Он же типичный маменькин сынок. Только плакаться решил не маме в передник, а в Риткины уши. И еще имел наглость расспрашивать ее про то, как у них дела с Сергеем. При чем тут Сергей? Артурчик даже с ним не знаком. И если у Ритки есть какие-то проблемы, то это не его дело. Но он почему-то начал давать советы. Рассказывать, как лучше привязать к себе мужика. А ей это зачем? У нее другая проблема, – как его отвязать. Она и сама не знает, как рассказала моему Артурчику про Сережкины заморочки. Про то, как тот может исчезнуть на две-три недели, а потом приползти и просить прощения. При этом старательно скрывает, где он все это время пребывал. Получается, ни рыбы, ни мяса. Вроде и есть парень, вроде и нет. Так, чисто теоретически. Получается сплошное ожидание.

– А Артурчик тебе что на это? – едва успела вставить я в Риткину тираду.

– Говорит, давай встретимся, обсудим. Могу дать несколько советов. Нет, это возмутительно! Он твой любовник, а я с ним встречайся. Ну и что, что расстались! Неизвестно, что ему от меня надо. Может, он хочет провести со мной педагогическую беседу по твоему воспитанию.

– Вот и выяснишь, – резюмировала я.

– Ты что, серьезно?

– А почему бы и нет? Может быть, у вас с ним получится.

– Дура, еще подруга называется. На тебе Боже, что мне не гоже? Так что ли? – обиделась Ритка и бросила трубку.

Я подумала, а почему бы и нет. Ритка и Артурчик составили бы хорошую пару. В моей подруге есть все то, что не хватало Артуру во мне. Он часто сокрушался по поводу моего 44-го размера. Говорил, что женщина должна быть мягкой и сдобной. А моя стройность больше похожа на скелет. Другие восторгаются красивыми ногами и маленькой грудью. В этом месте я обычно разводила руками и говорила – имеем то, что имеем, но обещала нарастить жир. Он меня даже специально подкармливал. Таскал по ресторанам. Заказывал калорийную пищу, пичкал тортами и плюшками. Но все безрезультатно. Моя талия не прирастала ни на сантиметр. Зато Риткину прощупать было бесполезно. На ее фоне я казалась подростком, а любой мужик – тренером по художественной гимнастике.

Ритке было все равно. Она вообще умела возводить в божество любого мужчину. Он, мол, так красив, необыкновенно талантлив, умен, добр, мужественен и так далее. Насколько это соответствовало действительности, было неважно. Главное, что у нее это получалось, как в хорошо отрепетированной пьесе: с придыханием, закатыванием глаз и в состоянии, близком к обмороку. Я же Артурчика особым вниманием не жаловала. Его картины называла мазней, технику письма – безнадежно отсталой, а сюжеты – изжеванными несколькими поколениями живописцев. Он сносил мою критику с достоинством, никогда не перечил, но надеялся на то, что когда-нибудь слава о нем заставит меня признать в нем выдающегося живописца. Под стать размеренной жизни Артура была бы и Риткина способность разжигать и хранить семейный очаг. Она делала это легко, изящно и непринужденно. Пекла блины, лепила пельмени, придумывала собственные рецепты каких-то экзотических салатов. Артуру со мной это и не снилось. Если он заскакивал ко мне на огонек, то, кроме как на чашку чая, надеяться ему было не на что. Выходит, по всем статьям моя подруга ему подходила больше, чем я. Но сказать ей об этом было как-то не очень удобно. К тому же, после того звонка на связь со мной она не выходила.

Зато вышел на связь ее Сергей. Голосом, близким к паническому, рассказал, что Ритка дала ему от ворот поворот и объяснила тем, что ей надоело всю жизнь проводить в ожидании. Ему было совсем не понятно, почему раньше это ее нисколько не смущало. Что-то здесь, по его мнению, не так. И спросил, не знаю ли я, что с ней произошло. Я ответила, что не знаю и знать не хочу, потому что мы ней поссорились. Из-за чего, не сказала. Да и вершить чужие судьбы вообще не входило в мои планы.

Ритка позвонила через полгода и в знак урегулирования отношений пригласила на свадьбу. Я забросала ее вопросами: кто, когда, какой, как. Она стойко выдержала мой натиск и таинственно, шепотом произнесла: «сюрприз».

Сюрприз был одет в черный, отливающий светом фрак. Подбородок настойчиво поднимался вверх, руки теребили ремень брюк. Встретившись с моим взглядом, он едва заметно кивнул и отвернулся. Длинные, прямые, как пучок соломы, волосы, были забраны на затылке узкой резинкой. Зато безукоризненно отглаженные брюки с прямой, как по линейке, стрелкой, выглядели вызывающе. Особенно на фоне простецкого – прямоугольник на бретельках – Риткиного платья. Все ее попытки привести в порядок упрямо вьющиеся волосы ни к чему не привели. Они, как всегда, свисали с головы, как новогодняя гирлянда. Еще больше располневшая, она едва удерживалась на высоких каблуках, постоянно одергивала подол платья и виновато улыбалась.

– Ты на меня не обижаешься? – вымолвила она, наконец, пока я оценивала ее избранника. – Ты же сама разрешила, когда вы поссорились. Вот я и решила попробовать. Он классный парень. И мы любим друг друга. Одна беда – очень долго называл меня твоим именем. Все Оля да Оля.

– Оля! – по-хозяйски крикнул появившийся в дверях жених.

Мы обе вскинули головы. Ритка медленно развернулась в мою сторону и выдохнула:

– Это тебя.

Я бросила возмущенный взгляд в сторону Артура. Таким тоном он со мной никогда не разговаривал и толкнула Ритку локтем:

– Это тебя.

Она радостно запорхала около него, помахала мне рукой, что означало – располагайся – и увела Артура в другую сторону.

После застолья они вышли провожать меня вдвоем. Артур знаком показал, чтобы Ритка подождала его на скамейке, а сам, взяв меня за руку, отвел в сторону.

– Поздравляю, – опередила я его. – Я рада за вас, вы – отличная пара. Рита выглядит счастливой. Береги ее. – И уже на бегу крикнула: – Совет вам да любовь.

Мои слова растаяли в воздухе.

Холодный тип

Внешне он походил на вяленую рыбу. Живыми были только глаза. Они светились изнутри забытым в темной комнате фонариком. Мерцали, готовые вот-вот погаснуть, как электрическая лампочка, которой не хватало напряжения. Но больше всего мне понравились его руки. Маленькие, как у женщины, ладони, тонкие, почти прозрачные пальцы, они медленно двигались от бутылки коньяка к бокалу, от чайника к чашке и, наконец, замерли, обхватив рыжий апельсин. Я затаила дыхание. Представила, как эти нежные пальчики прикасаются к моей коже, обследуют лицо, грудь, и дальше – ниже, ниже, ниже. Пришлось крепко стиснуть зубы.

– Ты вся дрожишь. Тебе холодно? – с заботой в голосе спросил он.

– Сядь со мной рядом, – вздохнула я, безуспешно борясь с волнением.

Я закрыла глаза, немного подняла вверх голову, но не ощутила никаких прикосновений. Горячие волны грозились вылиться наружу, захлестнуть его нерешительность, побудить к действию, растопить его равнодушный, ледяной тон. Он незаметно отодвинулся. Я с силой сдавила свои колени. Обхватила себя руками. До боли прикусила язык. Подавленное желание выползло из меня тяжелым вздохом.

– Может быть, тебе принять ванну? – голосом доктора спросил он.

Я, пытаясь запрятать обиду, покорно пошла под душ. Холодная вода обжигала мою кожу, а я искала языком его пальцы. Жесткая мочалка издевалась над моим телом, а внутри звучала оборванная мелодия любви. Будто у автора не хватило вдохновения, чтобы дописать ее до конца.

– Ты на меня обиделась? – уже теплее спросил он.

– Нет. Разочаровалась, – отвернулась я в сторону.

– В чем? Я же тебе ничего не обещал.

И тут меня прорвало. Я не выбирала слов и выражений. Говорила, почти кричала, как перевозчик на пароме, который боится, что его судно пойдет ко дну, если туда заедет заляпанный грязью грузовик.

О том, что не понимаю, зачем меня надо было приглашать на свидание. В свою собственную, отдельную от жены и детей квартиру. Угощать меня коньяком. Поить чаем, красиво резать фрукты. Осторожно делить на порции торт со взбитыми сливками. Рассказывать про свою семейную драму. Про то, что он никогда не любил ни одну женщину. Всегда сдерживал свои желания. Мне не понятно, кто я сейчас для него. Тренажер для силы воли? Психоаналитик? Подруга по несчастью? Залетная пташка? Соседка по лестничной площадке, у которой можно спросить, как готовить борщ? Почему, сказав «А», он не может сказать «Б»? Неужели не понятно, что я просто его хочу. Почему я должна принимать ванну? Ходить в его халате? Сидеть, до боли сжимая колени. Скрипеть зубами. Облизывать губы. Гасить вожделение. Все это для чего? Для того, чтобы поиграть в песочницу?

– В какую песочницу? – уставился он на меня.

– Слушай, мужик! – рубанула я. – Я к тебе пришла, потому что ты мне понравился. Я думала, что я тебе – тоже. Мне что надо самой тебя раздеть? Потащить в спальню? Изнасиловать?

– Нет-нет, не надо, – испуганно зашептал он. – Ты успокойся. Ты же сама говорила, что главное – это общие интересы, внутренний контакт.

– А внешний?

– Внешний – не могу. Так сразу не могу

– Почему?

– Мне нужно время, чтобы к тебе привыкнуть. Мы ведь только познакомились.

– Ну и что? Теперь надо два года ходить в кино и держаться за руки?

– Мне надо понять, что я без тебя не могу. И только потом...

– После загса? Тебе сколько лет?

– Сорок четыре. Двадцать из них я прожил с женой. И она тоже, как ты, была недовольна, что я сам не проявляю инициативы. Я считаю, что секс – это не рутина. Не плотское наслаждение. Это что-то божественное. Для этого нужен особый настрой. Такая тихая, приятная музыка. А я ее не слышу. – И он, схватив со стола вилку, начал дирижировать воображаемым оркестром.

Я со злостью крутнула радиодинамик. Кухня наполнилась бравурным маршем. Под него я быстро накинула пальто, схватила сумку и выбежала на улицу. Небо, будто выражая мне сочувствие, хмурилось. Мелкий дождь размазал по лицу мои слезы.

Из хаоса мыслей меня вывел настойчивый звонок мобильника. Это был мой сосед по улице, который удачно выполнял в моей жизни сексуальную функцию «для здоровья». Он удивился, когда я, вопреки своей традиции: не хочу – не могу – не надо быстро согласилась на свидание. С ним – никаких эмоциональных потрясений. Только секс. Без слов и поцелуев. Претензий и обид. Зато с оргазмом, странной, необъяснимой невесомостью тела и сладкой усталостью.

Просто на этот раз я много говорила про то, что все мужики – сволочи. Сексуальные потребители. Вампиры женских душ. Сухие, черствые, как засушенные на солнце воблы. Бестолковые динамо-машины.

Он не обращал на мои слова никакого внимания. Закрыл рот ладонью. Посадил на кровать. Осторожно раздел. Ткнулся, как младенец, в грудь и вдохнул в меня жизнь.

Я взяла его руки в свои. Пальцы у него были толстые, с лопнувшими мозолями, а руки походили на черпаки с отлетевшей от старости краской. Но нежности в них было не меньше, чем в тонких. Засыпая, я услышала ласковую мелодию колыбельной. Она растаяла в моем сне, как мороженое на солнце. А вместе с ней и я.

Женская дружба

Я никак не могла понять Таньку. Зачем было выходить замуж за этого борова? По-другому его назвать было нельзя. Маленькие, пуговками поросячьи глаза. Толстый, всегда лоснящийся подбородок. Заметная, это в его-то двадцать семь лет, лысина. И плотный, как футбольный мяч, живот. И все это добро – тонкой, музыкальной натуре. Той, что на слух могла определить автора любой мелодии. По одной цитате назвать роман или повесть. По дате рождения – нескольких исторических личностей. Я бы поняла, если бы подруге было лет тридцать. Но связывать свою судьбу в девятнадцать лет с этим слесарем-сантехником... Нет, в моей голове это не укладывалось. И все из-за того, что однажды в ее однушке прорвало кран.

– Не пришел, а закатился, – рассказывала Танька, от восторга закатывая глаза. Весь такой мягкий, круглый, какой-то уютный. Сначала прошел на кухню, поставил диагноз, потом попросил воды. Я дала ему прямо из-под крана. Он даже не возражал. Потом с почтением, как на диковину, посмотрел на пианино. Спросил, кто играет. Подошел, вытер своей огромной рукой пыль, ласково, как женщину обвел глазами. Потом попросил меня что-нибудь сыграть. Я удивилась, неужели слесарь может что-нибудь соображать в музыке. Я выдала ему попурри из Шопена и Шуберта. Он, как сытый кот, зажмурил глаза и начал что-то напевать. Потом подошел ко мне. Осторожно поднял, посадил наверх и начал внимательно разглядывать. Сначала я чувствовала себя не с своей тарелке. Стоит какой-то чужой мужик, раздевает взглядом и ничего не говорит. Пауза длилась несколько минут. Прервал ее он:

– Красивая, – про кого это было не понятно. То ли про меня, то ли про пианино.

Через секунду поняла – про меня. Он медленно, чуть касаясь провел по моей шее, расправил волосы, наклонил голову вперед и поцеловал в макушку. Представляешь, в макушку, как маленькую. Я уже смотрела на него с восхищением. Он стянул с меня джинсы. Поцеловал в пупок. Я даже не могла сопротивляться. Он все это делал так умело, и я забыла, что передо мной – слесарь. Подумала, какая разница. Больше думала о пианино. А что, если оно расстроится, если он намерен заниматься сексом прямо на нем. Но из-за крепкого поцелуя слова наружу так и не вышли. Пианино осталось целым и невредимым. Просто при каждом его движении клавиши издавали недовольный звук. А через месяц мы подали заявление в загс.

– Танька, у тебя затопило крышу, – прокомментировала я ее выбор.

– Тебе меня не понять. С ним надежно и сухо. Он ничего не понимает ни в музыке, ни в искусстве. У меня будет своя жизнь, а у него – своя, – нехотя возражала мне Танька.

– Так зачем ее проводить под одной крышей?

– Чтобы не заботиться о хлебе насущном. – Она открывала крышку пианино, и наш разговор растворялся в звуках музыки. Откинув назад волосы, она ударяла прозрачными пальцами по клавишам, заставляя и меня погрузиться в мелодию. Но я не унималась:

– Ну, а в сексе как? Так же, как и в первый раз, на пианино?

– Нет. Все буднично. Сначала пыхтит, потом рычит, потеет, дергается и отваливается. Зато я знаю, что никогда не буду его ревновать. Кому он нужен, слесарь. Да и удобно. Никаких тебе интеллектуальных игр. Только сексуальные.

– А как же твой Игорь? Свет в окошке. Мужчина твоей мечты. Половина твоего сердца. Так же ты говорила.

– А что Игорь? Уехал в Германию на полгода. Сказал, что у него много дел. И карьера – прежде всего. Что мне теперь, перевести любовь в теоретическую плоскость?

Спорить с Танькой было бесполезно. Она бросила ласковый взгляд на пианино и пошла на кухню. Я знала, что сейчас она помоет окорочка, почистит картошку, разложит все на противне и затолкает в духовку. Через полчаса должен прийти ее муж. Серега.

Я его звала Серый. Но это было не производное от имени, а цена его личности. Серой, непритязательной, напичканной только животными инстинктами. Способной издавать нечленораздельные звуки, размахивать по любому поводу руками и сыпать матом. Другим я его и не знала. Для общения с женой он использовал несколько фраз: «Пожрать есть че?», «Вруби телек», «Давай спать» и «Сбегай за пивом».

Этот день не был исключением. «Пожрать есть че?» – услышала я быстрее, чем звук закрывающегося замка. Танька вскинула свои длиннющие ресницы, поморщилась и, как по нотам, пропела:

– Да, Сереженька. Я тебя давно жду. У нас и Юлька в гостях.

– Гости это хорошо, – прогнусавил Серый. – Сбегай за пивом!

«Еще чего», – подумала я, но, поймав умоляющий Танькин взгляд, охотно согласилась.

На улице пахло свежевымытым асфальтом. Только что прошел дождь. На листьях еще держались капли. От земли поднимался легкий парок. Старушка из соседней квартиры придирчиво осматривала скамейку. Примеривалась, стоит ли садиться или лучше пойти домой. Достала из сумки газету, расстелила и обратилась ко мне за первой информацией после дождя.

– Ты откуда, дочка, будешь?

– К Свиридовым пришла. Танина подруга.

– А... Свиридовы. Ты ей скажи хоть по-дружески. Гуляет же он от нее. Ох, гуляет. К Светке, из пятого подъезда ходит. Как пить дать, к ней. Вчерась видела.

– К Светке? Так она же замужем! Да и кто на него посмотрит, на этого борова?

– Ну, не скажи! Он человек представительный. Руки-то у него золотые. Все починить может. А гулять, так это дело молодое.

Я не дослушала. Неужели действительно этот тип еще кому-то может понравиться? Да еще Светке. Она ведь как с обложки глянцевого журнала. Фотомодель, да и только. Ноги от шеи, глаза как два солнышка, волосы – длинным шелком. Не фигура, а произведение искусства. Господи, что они в нем нашли? Сейчас присмотрюсь повнимательнее. Может быть, в нем, и правда, что-то есть.

По такому случаю требовалось не пиво. Я взяла литр водки, кое-что на закуску и с видом благодетеля залетела в комнату:

– Ребята, гулять, так гулять! – размахивала я пакетом, полным всякой снедью.

– Угу! – что-то промычал Серый.

После третьей рюмки в глазах Серого загорелись искры. Движения стали плавными, голос – мягче. Он притянут к себе Таньку и ткнулся носом в волосы. Она мягко отстранилась и налила ему еще. Потом он разговорился. Про то, как вырос в детдоме. Про то, как служил на Дальнем Востоке. Как работал автомехаником и зимой чуть не замерз в поле, когда сломалась машина. Про то, что любит читать детективы и смотреть боевики.

Я не могла вставить ни одного слова. Танька со скукой на лице начала убирать посуду. Я, не зная куда себя деть, подошла к пианино, подняла крышку и взяла несколько аккордов. Танька пулей выскочила из кухни. Ударила меня по рукам и зашептала:

– Ты что, не понимаешь, что в такой компании музыка ни к месту? Зачем и кому нужен этот контраст?

– По-моему, в первую очередь тебе, – обиженно протянула я и пошла спать.

Мне постелили в зале. Я уже проваливалась в сон, как почувствовала, как кто-то гладит меня по руке. Я плотнее закрыла глаза. Других вариантов не было. Это Серый. Он провел языком по пальцам моих ног. По телу легким ветерком прошла дрожь. Потом его губы коснулись груди. Я сделала вид, что только что проснулась, села, но спросить, что он тут делает, не успела. Он уткнулся головой в мои колени и застонал. Разум подавил желание.

– Иди отсюда, Танька услышит. Она моя подруга. Что ты делаешь?

– Не могу. Я хочу тебя весь вечер. Давай быстро. Она уже спит.

Он начал медленно снимать с меня ночную рубашку. Я чувствовала, как затихает голос разума. Вытянула ноги. Уткнулась ему в плечи. Он поймал мои ступни и по очереди прикусил зубами. Я вывернулась и у самого изголовья кровати увидела огромные, расширенные от ужаса глаза Таньки. Они светились в темноте, как у кошки. Она рывком стянула одеяло, бросила его на пол. Я предстала перед подругой обнаженной. Думала, что она меня сейчас растерзает. Убьет. Порежет на ленточки. Всадит нож в спину. От меня не останется и мокрого места. Но она молча вышла из комнаты. Бросила на ходу: «Совет да любовь!» и с силой хлопнула дверь.

В квартире повисла тишина. Серый лихорадочно тер лоб. Рожал неведомые мне мысли. Раскачивался из стороны в сторону. Я ждала, что первое слово произнесет он. Я онемела.

– Иди за ней! – орала я на Серого. – Идиот! Из-за тебя я потеряла подругу. Скажи, что у нас ничего не было. Я и не собиралась с тобой спать! Ты мне вообще не нравишься! Ты – животное! Для тебя нет ничего святого! Иди прочь! Или я сама пойду. Попрошу у Таньки прощения.

– За что? – мягко спросил он. – За то, что я тебя погладил? Чтобы просить прощения, надо быть виноватой. Я могу тебе в этом помочь.

Я поперхнулась. Серый никак не вязался у меня с человеком, способным просто говорить сложные вещи. Я сдалась. В животе бился огонь желания. Мое тело раскалялось частями. Распадалось на теплые, отдельные клеточки. Соединялось от длинного поцелуя. Скреплялось поглаживающими жестами. Потом опять распадалось. И так продолжалось долго. До тех пор, пока Серый не закричал раненным зверем. В нем смешались восторг и боль. Радость и раздражение. Будто кто-то нечаянно нажал на клавиши расстроенного пианино.

Теперь я знала, почему Танька вышла за Серого замуж. Только не поняла, почему она мне поверила, что с ее мужем у нас ничего не было. Может быть, хотела поверить. Но мы помирились. Теперь я знаю, что такое настоящая женская дружба. Это когда мой муж – твой любовник. Но мне такая формула не подходит. Мой муж будет только моим любовником.

Неожиданное счастье

– Это я куда попал?

– Похоже, пальцем в небо.

– А я, вообще-то, звоню домой.

– Совершенно точно могу сказать, что я с вами не живу.

В трубке воцарилось напряженное молчание. Наконец, прорвалось:

– А может быть, зря? – То ли с надеждой, то ли с вызовом прокомментировал неизвестный.

– Давайте, попробуем, – окончательно смутила я своего собеседника. Он пробурчал что-то вроде извинения. Все понятно. Это не тот случай, когда «попал не туда» превращается в романтическое знакомство.

Успокоилась тем, что хотя бы развеселилась.

На следующий вечер – тоже самое:

– Это я куда попал?

Говорить, что опять пальцем в небо, не было смысла. И я перешла в наступление:

– Вы решили попробовать пожить со мной? Для этого соответственно вооружились? Что сейчас на вас? Форма бойца ОМОН или рыцарские доспехи? Обещаю, что от меня обороняться не придется. Меньше всего мне хочется связывать жизнь с абонентом, у которого схожий с моим номер телефона. Слишком мало оснований для организации совместного хозяйства.

Он проворчал что-то насчет судьбы и предложил встретиться. В судьбу я не верила, но на свидание согласилась.

Передо мной стоял туго затянутый в форму курсант. Его внешний вид вызывал самые смелые фантазии. Серые, с голубым оттенком глаза. Ровные, будто очерченные карандашом, губы. Цепкий взгляд уверенного в себе человека. И еще – четкие жесты. Шаг вперед, легкий наклон головы, изящное вручение цветов. Потом – ноги вместе, руки по швам, голова к небу. Я наградила его завороженным взглядом. Захотелось взять под козырек, отдать честь и выполнить любую команду. Но вместо команды – вопрос:

– Вы замужем?

– Вам не кажется, что это следовало выяснить по телефону?

– Не кажется. До тех пор, пока я вас не видел, ответ не имел значения.

– А сейчас имеет?

– Конечно. Надеюсь, он будет отрицательный.

Надеялся он не зря. На тот момент я замуж не собиралась. У меня по этому поводу была своя теория. На житейскую, самую распространенную, типа – сделать карьеру, заработать денег, получить независимость от родителей, а потом свить свое гнездо, она не походила. Я не хотела, чтобы путь на станцию «замуж» был настолько длинным и трудозатратным. Я хотела, как в сказке про принца. Или про великого полководца. Пришел, увидел, полюбил. Неожиданно, без предварительной подготовки и принятого ритуала. А потом – вместе и в горе, и в радости. В любви и печали. Желательно, чтобы печали было меньше.

Я этого никому не говорила. Даже своим поклонникам, которые утомляли меня походами в театр, ночными клубами, прогулками по ночной Москве, поездками на дачу к тетям и бабушкам, турпоездками на Кипр и Египет, обещаниями райской жизни и прочей ерундой. Ничего, кроме благодарности в виде скучного секса они от меня не получали.

Один из них, босс неказистой фирмочки средней руки, спросил:

– Что тебе надо для счастья?

– Неожиданности.

Он ничего не понял и отвернулся. Насовсем. Потому что не смог для меня сделать ничего неожиданного. Все его поступки можно было просчитать, как по калькулятору.

Второй выразился более конкретно:

– Другая бы баба на твоем месте...

Что бы сделала другая на моем месте, я слушать не стала. Ответила, как отрезала:

– Вот и помести эту другую на мое место. – И ни минуты об этом не пожалела.

Третий, начальник отдела крупного банка, не мог понять, почему я не радуюсь его подаркам:

– Скажи, есть что-нибудь на свете такое, чем тебя можно удивить, – недоумевал он.

– Есть, – загадочно улыбалась я. – Но я тебе об этом не скажу.

Он не стал настаивать. А я больше не натягивала на себя дорогие шмотки имени его. В джинсах и свитере мне было удобнее.

Если и этот начнет меня спрашивать, какой парфюм я предпочитаю, значит, мою мечту о принце надо сдать в утиль. Я держалась за нее мертвой хваткой. Говорила, что люблю экспромт. Дождь посреди зимы. Снег в июне. Разбросанные по комнате апельсины. Разбитые чашки в серванте. Засохшие цветы в глиняном горшке. Детские книжки с картинками. Костер из старых фотографий.

Он взял меня за плечи, развернул к себе, уткнулся в меня лбом, провалился взглядом в мои глаза, поймал ритм моего дыхания и заговорил шепотом:

– А еще ты любишь вырезать из старых журналов картинки и развешивать в беспорядке по стенам. Обмазывать себя медом и обертываться простыней. Утром отлеплять себя от одеяла и выбрасывать его в мусоропровод. Варить суп из вермишели и риса. Завязывать банты на плюшевых игрушках. Звонить в дверь соседей и опрометью сбегать с лестницы. Ездить зайцем в общественном транспорте. Читать книгу с конца. Забывать про дни рождения родственников и делать им подарки без повода. Обрезать дорогие джинсы под шорты. Раскидывать на полу лепестки роз. Кричать посреди ночи с балкона.

– Откуда ты знаешь? – отшатнулась я от него.

– Я не знаю, я так хочу. Не люблю правильных людей, будто аккуратно очерченных по циркулю. Хочу, чтобы ты состояла из множества треугольников. Нет ничего увлекательнее, чем составлять из них свою жизнь. Ты согласна?

– Согласна. Я назначаю тебя своим главным конструктором.

– Одно условие. Завтра я уезжаю в Германию. Вернусь через три месяца. В свой дом. К своей жене.

– Так вы женаты? – перешла я на «вы»?

– Пока нет. Но это легко поправить. Я предлагаю тебе руку и сердце. Паспорт с собой?

Я с трудом восстановила дыхание. Никаких сомнений у меня не было. Я мечтала о неожиданности. Глупо было бы от нее отказываться.

Вечером я чуть не растаяла в собственной нежности. Он обмазал меня малиновым вареньем. Выложил – от ног до головы – из лепестков роз «люблю». Съел все буквы. Вымыл, тут же на постели, мягкой губкой с детским мылом. Взял на руки. Смахнул со стола на пол всю посуду. Сорвал мягкие, плотные шторы. Постелил, будто скатерть, осторожно поправив углы. Больше я ничего не помнила. Никогда не знала, что у блаженства нет времени и пространства. Меня будто накрыло морской волной. Теплой, ласковой, обещающей безмятежность. Сильной, пугающей, заставляющей подчиняться. Все вместе это называлось счастьем.

Ценность жизни

Одиночество

На фоне расписания международных авиарейсов в аэропорту они выглядели так же нелепо, как Иван Грозный со свитой в супермаркете. Обоим было лет по семьдесят-семьдесят пять. Один, своими усами, маленьким ростом и соломенной шляпой вместо котелка напоминал Чарли Чаплина. Давно не знавшие стирки и утюжки брюки висели на нем мешком. Синий, в крапинку болоньевый плащ сопровождал каждое движение шелестом. Вельветовые тапочки с разными шнурками: на одном – коричневые, на другом – желтые – в сочетании с холщовой сумкой придавали его гардеробу еще большую комичность. Лицо закрывала тень от старой, потерявшей форму шляпы.

Другой напоминал Деда Мороза без костюма: мохнатые, густые брови козырьком, белые, то ли седые, то ли выцветшие волосы и глаза – щелочки. Он все время моргал, потирал нос и не знал, куда деть руки. Одет он был без излишеств: брюки и рубашка с закатанными рукавами.

Говорили они одновременно, перебивая друг друга. Их нисколько не смущало, что авиапассажиры и встречающие оборачивались, задерживали на них взгляды и укоризненно покачивали головами. Им было не до этого. Тема их разговора не имела никакого отношения к окружающей действительности.

– А я когда пошел в 6-й класс и сдавал переводные экзамены, у меня был вопрос по «Капитанской дочке». Нам три раза ее прочитали, и надо было написать изложение. А я был грамотный, читал много, но вот где поставить точку с запятой, с этим у меня была проблема, – в отчаянии махнул рукой Чаплин.

– Не говори, и у меня та же беда, – успел вставить Дед Мороз.

– Так вот. Все написал, а запятые не поставил. И моя учительница, как сейчас помню – Степанида Федоровна, – вызвала меня в кабинет и говорит: «Ты что, Вася, так плохо повесть усвоил». А ей: «Так ведь, Степанида Федоровна, на пасеке с батькой был. Некогда было». А она, такая умная женщина, как сейчас помню, говорит: «Крестьянский труд, конечно, хорошо, но ведь без учебы сейчас никуда». Вот ведь видишь, как умно сказала. Так я после этого разговора всего Пушкина прочитал. До сих пор помню. Можешь проверить. «Толпою нимф окружена, стоит Истомина. Она, одной ногой, касаясь пола, другою медленно кружит, и вдруг – прыжок, и вдруг – летит...»

– Да подожди ты, дай мне рассказать. Я уж больно географию любил. Бывало кручу этот глобус, кручу. Глаза закрою и думаю, куда ткну пальцем, там и жить буду. И представляешь, однажды ткнул на Мадагаскар, размечтался... Вот бы думаю из нашей деревни уехать...

– Да из деревни что... Вот я звезду хотел открыть. В девчонку одну влюбился. Это уже, почитай, в классе восьмом было. Или в седьмом ли. Нет, в восьмом. Красивая была. Такая пава. Идет, как будто лебедь плывет. Все на нее засматривались. И говорю ей как-то: «Хочешь, для тебя звезду новую открою?» А она мне: «Еще чего». Я так и не понял, то ли нравлюсь ей, то ли не нравлюсь.

– Да погоди ты, все про баб, да про баб. Вот у нас по физике учитель был. Его потом на войну призвали, не вернулся. Но такой был злющий. Не выучишь урок, ставил к доске и заставлял портки стаскивать.

– Да ты что? Так надо было пожаловаться. Это же что выдумал, с ребенка портки снимать. Стыд-то какой.

– Да послушай ты! Меня как-то поставил, а я ему – не буду снимать портки, что хотите делайте, не буду.

– Ишь как... А он?

– Выгнал на улицу и сумку через окно выкинул.

– Да, вот жизнь была. Скажи, интересно жили?

– Еще как! У меня вот до сих пор мой букварь хранится.

– Ну, ты даешь, прямо-таки твой букварь?

– Не веришь? А пойдем, покажу. Или торопишься куда?

– Да куда мне торопиться. Так, приехал, время убить: час туда – час обратно, глядишь, и время прошло.

– Вот ведь как бывает. А все езжу, смотрю, когда рейс на Мадагаскар откроют. Все хочу туда попасть.

– Ишь ведь, как тебя зацепило. Видать мечта-то покоя не дает.

– Ох, не дает, не дает. Все улететь хочу. Разве это жизнь. Вот помнишь, какая у нас жизнь была.

– То-то, была...

Они обнялись, как старые знакомые и, счастливые, засеменили в сторону трамвайной остановки. Прочь от одиночества. Назад, в прошлое.

Телефон

Любовь Петровна лежала с закрытыми глазами и прислушивалась к звукам, которые доносились из квартиры сверху. Зазвенел будильник. «Сейчас Ефим Иванович начнет шарить по тумбочке и, как всегда, смахнет его на пол», – угадывала передвижения соседей Любовь Петровна. «Так и есть. Ругнулся. Зашаркал тапочками. Хлопнула дверь. Это он в ванной. Теперь зашумит вода. Включил воду на весь напор. Ну, началось. Расфыркался. Еще раз десять чихнет, сплюнет, потом пойдет на кухню. Вот уже загремел кастрюлями. Интересно, что у них сегодня на завтрак? Вчера видела Веру Семеновну, так у нее из пакета торчал рыбий хвост. Наверное, будут рыбу жарить. Поесть-то они любят. Да и деньги есть, пока еще оба работают. Но ничего, не успеете оглянуться, как и вас проводят на заслуженный отдых. Потом сами поймете, что это такое, когда не надо никуда идти. Уже третий месяц никуда не надо, а привыкнуть все не могу. А вот и Вера Семеновна. Ее и не слышно. Ходит тихо, будто боится кого разбудить. А кого будить-то? Дети давно выросли, а внуками еще не обзавелись. Эта сразу на кухню. Чайник ставит. Так и есть. Что-то затихла совсем. Ничего не слышно. Наверное из холодильника что-то достает. Ну вот, теперь-то точно ничего не услышишь. Радио включили. Ох, и любят же они новости слушать. Ну, все. Дальше не интересно. Разве что железная дверь заскрипит, когда будут уходить. Потом зашумит лифт. И все. Тишина. Надо вставать».

Любовь Петровна запустила руку в сваленные на журнальном столике вещи, стараясь нашарить свои очки. Пальцы перебирали всякого рода скляночки, баночки, тюбики с кремом, попали в чашку с недопитым чаем, смахнули на пол пачку старых газет, наткнулись на засохший кусок хлеба и, наконец, обнаружили пластмассовые дужки. Она нацепила очки и оглянулась.

Ее однокомнатная хрущевка, что досталась Любови Петровне после обмена большой, светлой крупногабаритной трешки, больше походила на камеру хранения. Со дня переезда, хотя с тех пор прошло восемь лет, здесь ничего не изменилось. Полкомнаты занимала большая двуспальная кровать, которая стояла под углом к балкону. Плотно к стене прижимались два шкафа. На одном кресле стоял телевизор, на другом – большая связка с книгами. Все остальное пространство занимали частично распакованные ящики, наполовину разорванные коробки, сваленные в кучу книги, узлы со старой одеждой. Везде висели ее юбки, кофточки, шарфики, платочки, валялись пустые тюбики от губной помады, упаковки таблеток, кулончики, брошки, клипсы, лак для ногтей, кусочки ваты, фантики от конфет, пустые баночки из-под чего-нибудь. Холодильник Любовь Петровна никогда не включала. Туда она складывала постельное белье, пустые банки из-под кофе и красивые бутылки из-под вина. Любовь Петровна никогда ничего не выбрасывала. Даже когда выносила мусор, тщательно рассматривала содержимое ведра и проверяла, не попала ли туда какая-нибудь нужная вещь. Для этого она вынула из платяного шкафа ящики и поставила их на пол прихожей. Из ящиков все вываливалось, но Любовь Петровна не любила наводить порядок и, когда было нужно, отгребала разбросанные вещи ногой. Пол она никогда не мыла. Ни к чему. Тем более, что в гости к ней никто не приходил: дочь жила в другом городе, соседей она не знала, а подруг не заводила.

Любовь Петровна прошла на кухню, чтобы пожарить яичницу. Но сковородка, заваленная грудой грязной посуды, лежала на самом дне раковины. Любовь Петровна помыла себе чашку и стала ждать, пока закипит чайник. «Чем же сегодня заняться?», – задала она себе вопрос и услышала, как зазвенел телефон у соседей. «Звени, звени, все равно трубку никто не возьмет. Они уже ушли. Надо же, какие настойчивые. Раз десять уже прозвенел. Как хорошо, что у меня нет телефона. А так бы трезвонил день и ночь. Нет, чем меньше с людьми общаешься, тем спокойней. Бывало, на работе так наобщаешься, что тошно становится. Поработай-ка всю жизнь администратором в гостинице. То делегацию расселить надо, то какой-нибудь шишке „люкс“ понадобится, то артисты нагрянут. Такого наслушаешься за день, что хоть уши затыкай. А дома – благодать. Тишина. И никому ничем не обязан. Хотя сейчас-то, пожалуй, тишины чересчур много. А может, поставить телефон, пусть его, звенит? Все хоть словом с кем можно перемолвиться. А то уже три месяца молчу.

Любовь Петровна открыла конверт, который ей вручили, когда провожали на пенсию, пересчитала деньги и пошла на телефонную станцию. Аппарат она выбрала себе самый простой, с диском и когда его подключили, подолгу, не снимая трубку, старательно накручивала разные комбинации из цифр, думая над тем, кому бы позвонить. Она перебрала в голове всех своих знакомых и решила, что звонить некому. Телефон молчал.

Любовь Петровна помыла около кровати маленький квадратик пола, поставила аппарат туда и по несколько раз в день протирала его тряпкой. Но телефон был нем. Через неделю его настырное молчание стало ее раздражать.

Как-то вечером Любовь Петровна машинально подняла с пола старую газету с объявлениями, пробежала глазами нескольку строчек и облегченно вздохнула. «Выход есть, – подумала она. – Если я дам хотя бы одно объявление, телефон заговорит. А если два или три, тем более. Только вот что бы мне подобрать для продажи. Хотя, какая разница. Все равно продавать не буду. Так, только поговорю. Например, про шкаф».

Первый звонок раздался рано утром. Женщина с приятным голосом спрашивала про размеры шкафа, его цвет и цену. Любовь Петровна очень вежливо попросила подождать и измерила длину ширину, высоту. Цену сказала с потолка, потому что шкафу было лет тридцать, и после него она мебель не покупала. Женщина удивилась, что так дорого, и повесила трубку.

Потом позвонил молодой мужчина, по голосу не старше тридцати. Он рассказал Любови Петровне, что купил дачу за городом, и туда нужна недорогая мебель. Хочет сделать своей жене сюрприз, чтобы, когда та приедет, уже все было обустроено. Не важно, какой шкаф, какого цвета. Он уже все подобрал: диван, стол и стулья, даже холодильник. Если Любовь Петровна согласна, он придет его посмотреть, но это так, формальности, и сразу же его купит. Надо только адрес сказать, а он подъедет с друзьями на машине и заберет. Хорошо бы сегодня вечером, если Любовь Петровна не возражает. Любовь Петровна подумала, что и на самом деле лишится своего старого шкафа и, молча повесила трубку. Телефон звенел весь вечер, но Любовь Петровна к нему не подходила. Только уже часов в двенадцать, когда решила, что приличные люди по ночам шкафы не покупают, сняла трубку.

– Добрый вечер! Простите, что так поздно. Вы шкаф продаете? – интересовался приятный, с хрипотцой, мужской голос.

– Уже продала, – с раздражением ответила Любовь Петровна

– Очень жаль. А вы, наверное, переезжаете?

– Нет. Я уже один раз переехала, на всю жизнь воспоминаний хватило.

– Я вас понимаю. Когда у меня умерла жена, я не мог находиться в той квартире, где мы прожили двадцать семь лет. Обменял на меньшую. Теперь вот живу в однокомнатной. Всю мебель там оставил. А сейчас хочу новую купить. Но не новую, конечно, у пенсионера откуда деньги, а так, подержанную, но чтоб прилично выглядела.

– Если честно признаться, мой шкаф очень старый. А вот, может быть вам кресло подойдет. Оно совсем недавно купленное. Я вам его за полцены отдам. У меня все равно места мало.

– Спасибо вам огромное. Вы чуткий и добрый человек. Давайте договоримся встретиться завтра. Вас устроит? Скажите ваш адрес. Ну, хорошо, я перезвоню после обеда. Было приятно с вами поговорить. Всего доброго! Спите спокойно.

Любовь Петровна положила рубку и услышала, как радостно забилось ее сердце. Она почувствовала, как ей стало тепло и уютно. Мешало только какое-то незнакомое волнение. Она представила, как мужчина с хрипотцой в голосе, подает ей руку, когда она переходит дорогу, как готовит ее любимые вареники, заваривает по ее рецепту чай. А почему бы и нет? Все-таки живой человек – это не телефон. Мужа уже тринадцать лет назад похоронила. Может быть, это судьба.

Она обвела взглядом свою комнату и поежилась. А если он начнет переставлять мебель. Отодвинет кровать, разберет коробки, вымоет пол. Потом будешь целыми днями искать свои вещи. А он будет ходить, шаркать тапочками, как Ефим Иванович, чихать, кашлять, на весь напор включать воду и включать на всю громкость телевизор. Нет!

Она решительно встала и выдернула телефонный шнур из розетки. Аппарат завернула в марлю и засунула в холодильник.

Больше никто не звонил.

Ценность жизни

В моих планах на вечер пункта «зайти на чашку чая к давнему приятелю» не было. Но он был так настойчив, что пришлось согласиться. Выглядел он сущим ребенком, который просит папу купить новую машинку в супермаркете. Обиженно вытянул вперед губы, умоляюще посмотрел. Потом резко дернул меня за рукав и вытянул на улицу. Со спины его костюм висел, как на пугале. Галстук болтался за правым плечом. Один ботинок с развязанным шнурком. По всему было видно, этот тип давно не попадал в хорошие женские руки. Мне стало его жаль, и я послушно сел за руль своего «Шевроле».

Густой туман, висевший над дорогой клочьями, не оставлял ни одного шанса для оптимизма. Говорил, в основном, он, а мне приходилось слушать, следить за дорогой и кивать головой. Рассказ получился длинным.

Про то, как уже двадцать лет он живет с диабетом. Жена не выдержала и ушла к другому. Теперь он вынужден одновременно бороться за свою жизнь и против своих страстей, которые сокращают его срок на Земле. По пять раз в день кормить себя инсулином. Соблюдать строгую диету. Отказывать себе во всех удовольствиях. В том числе и плотских. Но, несмотря на все усилия, он готов испустить последний вздох. Когда это произойдет, никому не известно. Может быть, через несколько лет. А, может, через несколько дней.

Мне показалось, что в салоне пахнуло сырой землей. Я открыл форточку, вдохнул свежего воздуха.

Он продолжал. Сейчас его самое больное место – почки. Они настолько износились, что пора заменять их искусственными. Но его очередь на операцию дойдет только через полгода. За это время он может умереть.

Я опять потянулся головой к окну и заметил, что проскочил нужный поворот. Пришлось перестраиваться, давать задний ход. Пока я маневрировал, он несколько раз смачно сморкнулся в помятый носовой платок. Украдкой смахнул слезы и засипел про бренность бытия. Наконец приехали.

Пока он гремел посудой на кухне, я пытался отыскать доступ к свежему воздуху. Задвижки на окне не поддавались, и я в отчаянии прижался к холодному стеклу. В темноте мерцали признаки жизни. Неоновые вывески гласили об удобных авиарейсах, новых ресторанах, престижных вузах, элитных клубах, дорогих магазинах. Обо всем том, что моему приятелю уже никогда не пригодится. Я понял, почему во многих фильмах падение с высоты сопровождает звук разбитого стекла. Крик изломанной судьбы, тяжелый вздох рухнувших надежд. Стон прерванной жизни. Наверное, гулкие удары комков сырой земли о крышку гроба – это тоже отзвук разбитого стекла.

Но готовый к Вечности, вернувшись их кухни, выглядел повеселевшим. В одной руке он держал чашку с горячим чаем, в другой – наполовину пустую бутылку с джином. Сохранить равновесие ему не удавалось. Если джин только предупредительно булькал за толстым стеклом бутылки, то чашка грозилась оказаться на моем тщательно отглаженном костюме.

Я рванулся вперед, взял, обжигаясь, горячую чашку и поставил ее на стол. Пить чай уже не хотелось. Вслух я выразил искреннее удивление преображению умирающего и настойчиво посоветовал соблюдать диабетический пост. Он только небрежно махнул рукой и мешком свалился в кресло. Потом медленно, будто преодолевая сопротивление, поднял голову. Внимательно посмотрел мне в глаза и с надрывом спросил:

– Если ты будешь точно знать, что тебе осталось жить только полгода, как ты их проведешь? С пользой для жизни? Для здоровья? А на кой черт тебе это здоровье, если все равно скоро в землю. Ты мне скажи! Что бы ты сделал?

Честно говоря, я об этом не думал. К тому же никаких признаков прерванного полета мой жизни не наблюдалось. Но он требовал ответа. И я решился:

– Наверное, сделаю то, что всегда боялся делать. Или запрещал самому себе. Или не мог по каким-то другим причинам.

– А точнее, – вытягивал он.

– Женился бы на поп-диве, истратил бы все деньги на ненужные вещи и сдал бы в издательство все свои записки для книги воспоминаний. – Брякнул первое, что пришло в голову.

– Вот видишь, – прошептал он. – Только перед смертью мы можем себе позволить жить так, как хочется, а не так, как надо.

Ответить ему, что таким образом мы обрубаем себе будущее, я не успел. Он жестом показал, что ему надо позвонить и поплелся в другую комнату.

Я огляделся.

Все здесь говорило о нарушении цикличности жизни. Диван оседал под горой неглаженного белья, неумело прикрытого сдернутым с кровати одеялом. На столике валялась телепрограмма месячной давности. На рабочем столе – гора грязных тарелок, чашек, пустые пакеты от сока, куча одноразовых шприцов. Все здесь было вчерашним, использованным, ненужным. Ни одна вещь не давала шанса для появления новой. Похоже, на завтра здесь и не рассчитывали.

Он появился в проеме двери через пару минут. Глянул на меня мутными глазами и изрек:

– Как ты относишься к умирающим?

– С сочувствием, – справился я со своей растерянностью.

– Ты не можешь мне одолжить пятьсот долларов до следующего месяца? Мне надо завтра внести предоплату за аппарат искусственной почки.

Я с готовностью отсчитал деньги и поднялся, придумывая на ходу слова утешения и прощания. Глаза выхватили чашку с чаем. Пар над ней уже не поднимался. Неожиданно зазвучала мелодия Кальмана. Это звонок в дверь известил о приходе гостей. Успел подумать, «Реквием» был бы более уместен. Приятель оттолкнулся от стены, нацелившись руками на дверную ручку и рванул на себя дверь.

В комнату царственной походкой вошла женщина. Деликатно прикрытый зад, откровенное декольте и щедро наложенная «штукатурка» не оставляла сомнений в ее профессии. Приятель сделал уверенный шаг вперед, схватил ее за ноги и медленно сполз по ним на пол. Девица вопросительно посмотрела на меня и склонилась к уху приятеля. Он, не вставая, на четвереньках дополз до стола, взял деньги, одолженные на аппарат искусственной почки, и с собачьей преданностью в глазах вернулся к ногам феи. Она одобрительно похлопала его по согбенной спине и вальяжной походкой прошествовала в спальню. Я почувствовал себя спонсором, чьи деньги ушли не по назначению.

Уже на улице подумал, что в одном он, пожалуй, прав. Ценность жизни видна только перед ликом смерти. Другое дело, что ценности у всех разные. Моя «ласточка» лихо рванула с места. Вперед, в будущее.

Туман уже рассеялся.

Истинное лицо

Варвара «сняла» свое рабочее лицо. Напудренный носик, строгие глаза и сжатый рот спрятались в темноте. Рядом лежало домашнее лицо. С нежным взглядом и добродушной улыбкой. На ее собственном лице ничего подобного не было. Глаза горели недобрым светом. Верхняя губа приоткрывала ровные зубы. Ноздри раздувались, с шумом втягивая воздух. В таком виде на люди показываться нельзя. Особенно вечером. Тогда Варвари-ны руки свисали, спина сгибалась, она становилась похожей на хищного зверя, приготовившегося к прыжку. Свою сущность Варвара Игоревна от людей скрывала. Поэтому и надевала разные лица. Ночью она была без лица. Все три – домашнее, рабочее и собственное – ждали, когда их хозяйка проснется и выберет одно из них.

Как-то ночью лица затеяли спор – кто из них всех главнее.

– Я самое важное, – тоном, не терпящим возражения, заявило рабочее лицо. Я помогаю хозяйке делать карьеру и подчинять себе людей. Держу всех в ежовых рукавицах.

– Какая чушь! – добродушно улыбнулось домашнее лицо. – Ежовые рукавицы вовсе не нужны. Людьми надо управлять незаметно. Ласковым словом и добрым взглядом. Как это делает моя хозяйка со своим мужем. Мурлычет, как кошечка, ластится. А он ее все время по головке гладит. И все потому, что она сделала хорошее лицо. То есть меня. Мою хозяйку дома любят. А на работе презирают и ненавидят.

Собственное лицо недовольно заскрипело зубами. Глаза засверкали и начали нащупывать жертву. Жертв было две. Но самой желанной было то, что слабее. Доброе, домашнее лицо. Собственное лицо вытянулось от возмущения, злобно оскалилось и вцепилось прямо в растянутые улыбкой губы. Не ожидая нападения, домашнее лицо беспомощно захлопало глазами, сморщило носик и жалобно заплакало. От этого на нем появились глубокие морщины, рот стал маленьким, а губы спрятались. Собственное лицо осталось довольным. В темноте больше никто не улыбался.

Но рабочее лицо не унималось:

– Я всех заставлю работать. Попробуйте меня ослушаться. Пробуравлю взглядом! Закусаю! Изжую! Выплюну! И никакой пощады!

Собственное лицо поморщилось. Скривило презрительную улыбку. И плюнуло в сторону рабочего. Рабочему лицу пришлось широко открыть рот и облизать языком губы. Сжать их оно не успело. Собственное лицо больно укусило его за щеку. И на губах рабочего лица осталась беспомощная улыбка.

Утром хозяйка надела рабочее лицо и пошла на работу. Когда она пришла в отдел, у всех ее подчиненных вытянулись лица. Варвара посмотрела в зеркало. На нее смотрело рабочее лицо с домашней улыбкой. Как бы ни старалась Варвара сжать губы, ничего не получалось. Рабочее лицо настойчиво улыбалось.

– Машенька! – с ужасом услышала свой ласковый голос Варвара. – Вы сегодня такая красивая. И вообще вы хороший работник. Я решила со следующего месяца вам прибавить зарплату. Как вы на это смотрите?

Машенька смотрела на нее с недоумением.

Рядом стоял обескураженный Вадим. Ему Варвара только что подписала заявление на отпуск, с которым он ходил к ней уже месяц. Иван Тимофеевич нерешительно топтался на месте. Ему Варвара разрешила пересесть от окна, из которого все время дуло, рядом с ней. Галина Петровна, едва дыша, откинулась на спинку стула. Ей Варвара Игоревна разрешила пить лекарства прямо в кабинете. Теперь Галине Петровне не пришлось идти для этого в туалет, чтобы не нервировать Варвару резким запахом валерьянки. Но и это было еще не все. Вечером Варвара Игоревна позвала всех коллег в бар и угостила их ужином по случаю прошлогоднего Дня рыбака. В прошлом году она это сделать просто забыла. Все пили за здоровье Варвары и желали ей оставаться такой, какая она есть до конца жизни. Варвара этого хотела меньше всего.

Она пришла домой, открыла ящик с лицами и осторожно провела рукой по собственному лицу. На нем было все на месте. И злобный взгляд, и правильный оскал. Но надевать его сейчас было нельзя, потому что скоро должен был прийти муж. Варвара взяла в руки домашнее лицо. Улыбки на нем не было. Вместо нее – сжатые, как у рабочего лица, губы. Варвара пыталась растянуть их до нужной формы. Но все тщетно. Губы не разжимались. Времени на ремонт не было. Пришлось натягивать такое лицо, какое есть.

– Сколько можно тебе говорить, не оставляй обувь в прихожей! – услышала она свой начальственный тон. Ты что маленький? Неужели непонятно, что грязную обувь надо уносить в ванную?

Муж стоял, как вкопанный. За восемь лет супружества Варвара первый раз говорила с ним таким тоном.

– У тебя неприятности на работе? – осторожно поинтересовался он, теребя в руках ботинки.

– Какие у меня могут быть неприятности на работе? Это только у тебя могут быть неприятности. А у меня все в кулаке. Ишь, чего выдумал. У меня неприятности! Да меня сам главный боится!

Муж никогда не был главным. Но Варвару он сегодня забоялся. Он тихо закрыл дверь в спальню, защелкнул замок и погрузился в думы.

Дума была одна. Варвару, как будто подменили. С таким человеком он жить не сможет. И не стал. Ушел. В грязных ботинках. На улицу, чтобы подумать, когда уйти навсегда.

Варвара со злостью стянула испорченное домашнее лицо, и натянула собственное. Оно ей было как раз впору. Нигде не жало и не тянуло. И еще оно никогда не менялось и не портилось. Не то, что остальные. Варвара принюхалась. Обошла все углы. Никого не было. Она присела. Оперлась на руки, немного качнулась. Вытянула вперед голову. Клацнула зубами. Зарычала. Прыгнула на подоконник, с него – на землю. Ее тело стало гибким, движения легкими и свободными.

В несколько прыжков она настигла уходящего мужа. Прыгнула на спину. Опрокинула навзничь и перегрызла горло. Облизываясь на ходу, рванула вперед, в сторону квартала, где жили ее коллеги.

Машенька услышала, как кто-то скребется в дверь. Открыла и с ужасом отпрянула. Зверь с лицом Варвары набросился на нее и искусал все ее красивое лицо.

Ивана Тимофеевича она встретила во дворе, где он выгуливал собаку. Собака не смогла защитить своего хозяина.

Галина Петровна услышала за окном шум и выглянула на улицу. Пожалеть об этом она не успела. От страха остановилось сердце.

Довольная собой, Варвара вернулась домой. Она выбросила рабочее и домашнее лица и легла спать. Истинное лицо снимать не стала. Она поняла, что истинное лицо не спрячешь.

Врач высшей категории

Между хвастливыми вывесками «Только свежее пиво» и «Сантехника на любой вкус» висела скромная – «Отделение коррекции невротических расстройств». За скрипучей дверью – крутая лестница вниз. Спустилась, как в преисподнюю. Стрелка «регистратура» показала в сторону двух женщин. Равнодушный, снисходительный взгляд. С примесью покровительственного. Решила разрядить обстановку:

– Обещаете вылечить от невротических расстройств?

Они посмотрели на меня так, будто сказала, что я – Екатерина Вторая. Одновременно показали на дверь с табличкой: «Жиляков Владимир Юрьевич. Врач высшей категории».

Осторожно открываю дверь. Вхожу. Вижу склоненную над столом лысину, круглые очки с толстой оправой. На вид лет шестьдесят. Губы шепчут что-то про неадекватное поведение. Рука выписывает буквы. Услышал. Смутился. Отложил в сторону бумаги. Выпрямился. Провел рукой по лысине:

– На что жалуетесь?

– На вас.

– Но мы ведь с вами даже не знакомы.

– Это не трудно поправить. Меня зовут Полина. Как вас зовут, я знаю. Врач высшей категории.

– Чем вызвана ваша агрессивность?

– Беспомощностью ваших коллег перед моей бессонницей. Видела, как вы вещали по телевизору, что бессонница легко лечится. В моем случае за три года это не удалось никому. Единственное, что я точно знаю, так это мой диагноз. Называется неврастения. Медицина против нее бессильна. Один доктор дал мне весьма оптимистический прогноз. Вылечиться можно только при трех условиях.

– Каких?

– Если выйду замуж за мужчину типа Сильвестра Сталлоне, если буду иметь в месяц доход около пятидесяти тысяч долларов и если буду жить на Гавайских островах. Правда, как выполнить эти условия, он не сказал.

– Но я же не несу ответственность за своих коллег

– Зато вы должны отвечать за свои слова. Если вы считаете, что бессонница легко лечится, докажите это на деле.

– Давайте сначала отведем в сторону ваш негативный опыт общения с другими психотерапевтами. Вы должны понимать, что это очень трудная профессия. Мы постоянно сталкиваемся с негативной энергией. Нейтрализовать ее можно только специальным курсом лечения. Но наша кафедра давно не оплачивает эти расходы.

– Может быть, вам помочь материально?

– Ну что вы. Не стоит понимать все так буквально. Мы ведь тоже люди. У нас есть свои проблемы.

– Например?

– Например, я за свои пятьдесят восемь лет ни разу не был женат.

– А что вам помешало?

– Чувство неуверенности – боялся быть отвергнутым. Стоило мне подойти к женщине, как я начинал заикаться.

– И заикаетесь сейчас?

– Нет. С тех пор, как прошел специализацию по психотерапии, все прошло. Но свою личную жизнь так и не устроил.

– Но еще не поздно.

– Да. Осталось в это поверить.

– Это легко сделать. Закройте глаза. Представьте себе картинки из прошлого. В виде фотографий. Положите их в альбом. Положили? А теперь закройте его и выходите на широкий проспект. Идите быстро и уверенно. Конца дороги не видно. По обе стороны березы скрывают уютные деревянные домики. Вы устали и заходите в один из них. Что вы там видите?

– Большая светлая комната. Солнечные зайчики скачут по полу и стенам. Широкая кровать, застеленная вышитым покрывалом. На столе – самовар. Две чашки для чая. Горячие пирожки.

– Дальше. Что вы слышите?

– Открывается дверь. Входит женщина.

– Какая она?

– На вид лет пятьдесят. Милое лицо. Морщинки – лучиками. Приглашает позавтракать. Пирожки с творогом. Вкусно. Тепло. Уютно. Уходить не хочется. Она предлагает остаться.

– Но вы не можете там остаться сейчас. Вам нужно съездить за вещами. Попрощайтесь. Скажите, что ненадолго уйдете. Сказали? Теперь медленно откройте дверь, улыбнитесь, помашите ей рукой и выйдите на дорогу. Идите быстро и уверенно. Вы знаете куда идете. Вперед к своему счастью. Как вы себя чувствуете?

– Благодарю. Хорошо. Легко дышится. Внутри – солнечные зайчики. Даже чувствую запах пирогов. Так хорошо мне давно не было. Вы заходите почаще. Пообщаемся.

– Спасибо. Как-нибудь в другой раз.

Ночью приняла снотворное. Приснилась школьная, черная доска, на ней крупными буквами – мелом: «Как можно дать людям то, что не имеешь сам?» Внизу, помельче: «Врачи высшей категории нуждаются в неотложной помощи».

Высокая должность

Костя возвышался над землей на 1 метр 97 сантиметров. Все остальное у него было среднее: средняя внешность, среднее образование и средние способности. Но Костя об этом не думал. Он думал о другом. О том, что он выше всех на голову и потому заслуживает больше, чем имеет.

Имел он мало. Место репортера в средней руки газете и средний достаток. Хотелось больше: стать редактором центральной газеты и иметь солидный годовой доход. Как это сделать, он не знал. Но знал другое – главное – не высовываться.

Это правило он усвоил еще за школьной партой. Все учителя думали, что он за ней не сидел, а стоял, и делали ему замечания. Когда Костя шел по коридору, он всегда попадал в поле зрения завуча или директора. Они выхватывали его из толпы и давали мелкие поручения. Он нажимал на звонок, относил в учительскую классный журнал и на каждом «последнем школьном» звонке держал на плече первоклассницу. В конце концов это ему надоело. Он начал вытягивать вперед ноги и ложиться на парту чтобы казаться одного роста с одноклассниками. Потом он стал сгибать колени, когда проходил по школьному коридору.

В таком полусогнутом положении он влюбился в девочку из параллельного класса. Звали ее Аленой. Она была маленького роста и с большими глазами. Костя встал перед ней на колени и подарил цветы. Она его поцеловала. От счастья он выпрямился. Сверху увидел ее макушку. Макушка была как у всех. Костя разочаровался.

В институте повторилось то же самое. Преподаватели делали замечания и давали мелкие поручения. Косте надоело быть у всех на виду. Он бросил институт, уехал в районный центр и устроился корреспондентом в редакцию газеты «Свежий ветер».

Чтобы не высовываться, в редакцию он приходил редко. Работал дома и философствовал на тему: «высокий рост – высокая должность». Высокий рост – это хорошо, рассуждал он. Видно издалека. Главное, кто увидит. Если как в школе – учителя или в институте – преподаватели, то ничего хорошего. А если человек нужный, с портфелем и деньгами, лучше некуда. При этом важно, чтобы этот нужный человек, был маленького роста. Тогда он мимо меня не пройдет.

Маленький человек с портфелем пришел в редакцию под Новый год. Его звали Игорь Трубадуров. Он сказал, что будет новым редактором. Потом обвел всех цепким взглядом и назначил Костю начальником отдела. Костя съехал вниз по стулу и пожал протянутую руку Трубадурова. С тех пор Костя так и делал. Входил в кабинет Трубадурова, садился на краешек стула и жал руку начальнику. Трубадурову это понравилось, и он назначил его ответственным секретарем. Когда Трубадуров садился в кресло, Костя садился на пол и смотрел в глаза своего хозяина снизу вверх. Трубадурову это нравилось, и он назначил Костю своим заместителем. Потом он начал давать Косте деньги. Костя сгибал колени и брал деньги.

Они подружились и начали ходить вместе на рыбалку. Трубадуров забрасывал удочки, а Костя незаметно подплывал и цеплял на крючки карасей, купленных на рынке. Потом они стали вместе ходить на хоккей. Когда Трубадуров был недоволен игрой своей команды, Костя забрасывал шайбы в ворота противника с трибун. Иногда они ходили в бар. Трубадуров садился на высокий стул у стойки, а Костя стоял рядом. Трубадуров смотрел на Костю свысока и ронял свои руки на его плечи.

Костю от этого прижимало к земле, и он радовался. Он мечтал о том, чтобы быть одного роста с Тру-бадуровым и начал ходить на коленях. Потом – ползать. А потом превратился в пресмыкающего. В ужа. От своих собратьев по разуму он отличался только размером. Был в несколько раз длиннее.

Писатель Молотков

Писатель Молотков был человеком начитанным. Он прочитал полное собрание своих сочинений и начал себя цитировать.

– Писатель начинается с читателя, – изрекал он на литературном кружке при районной библиотеке.

– Да... – задумчиво протягивал поэт Соловьев. – Какая гамма слов! Как звуки сильного ливня.

– Сильно сказано! – сжимал кулаки прозаик Стройкин, любитель производственной темы.

– Какая верная и глубокая мысль! – восхищался философ Логиков.

– А кто это сказал? – почесал лоб староста кружка Верховодин.

Все вопросительно посмотрели друг на друга. Поэт Соловьев начал перебирать в памяти всех известных ему поэтов. Известных было двое – Лермонтов и Пушкин. Но Соловьев знал точно: ни один из них этого не говорил. У прозаика Стройкина не было ни одного варианта ответа. Потому что вопрос не имел ничего общего с производственной темой. Философ Логиков в своих поисках дошел до Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Но в их трудах ничего похожего не обнаружил. Старосте Верховодину вообще думать не хотелось. Повисла пауза. Каждому было немножко стыдно за свое внезапно открывшееся невежество. Первый не выдержал Молотков.

– Это сказал писатель Молотков. – Обвел всех глазами, как подсчитал по головам, Молотков. Все радостно зашумели. Напряжение спало. Но никто не знал, что перед ними стоит сам писатель Молотков. Начали накрывать стол. Двигать стулья. В воздухе висели незаданные вопросы.

Первый не выдержал Верховодин:

– А это кто-то из молодых?

– Да не совсем, – погладил себя по груди Молотков. – Уже состоявшийся писатель. Довольно популярный.

– И мы его не знаем? – недоверчиво протянул Стройкин.

– Знаете.

– Да не тяните вы, – взвизгнул поэт.

– Терпение, друзья, терпение.

– Ну, совсем заинтриговали, – проворчал философ.

– Сейчас. Я вас с ним познакомлю. – Молотков, не сгибая спины, присел на пол. Подтянул к себе портфель. Вынул оттуда две книги и с улыбкой волшебника протянул их своим коллегам по цеху. – У вас есть возможность познакомиться с моим творчеством.

– Так это вы и есть? – зашептал от волнения поэт.

– Голубчик, ну что же вы молчали? – протянул к Молоткову руки Верховодин. Скромность, она, конечно, украшает. Но вы же среди своих. Так таиться...

– Ничего себе! – быстро смекнул, в чем дело, философ. – А название-то какое. «Стратегия печали». Многообещающе!

– Как же можно было до сих пор молчать? У нас ни у кого нет изданной книги, а у вас есть. Это черт знает что! Нет, чтобы помочь по-дружески, посоветовать. Глядишь, и сборник можно издать. Нет, так нехорошо, отрываться от коллектива нехорошо.

– Ну, довольно! – одернул прозаика Верховодин. Давайте лучше устроим сегодня вместо литературных чтений творческий вечер писателя Молоткова! Нет возражений?

– Нет! Нет! Непременно! Просим! – наперебой бросались словами писатели.

– Начну с биографии. В моем роду все до четвертого поколения были писателями. И я еще в пеленках знал, какой передо мной открыт путь. Я чувствовал, как познаю Вселенную. Ведь слово – это Вселенная. Через слово я обрету свое бессмертие.

Он распалялся все больше и больше. Лицо покраснело.

– И вот наступило, наконец, мое время. Время, которое делает ставку только на талантливых, ярких личностей. Нет нужды говорить о прошлом. При советской власти меня никто не издавал. Не всем дано понять сложную душу писателя, его чувства, мысли, логику.

– Вы совершенно правы! – оживился философ.

– Не мешайте! – цыкнул на него Верховодин.

Молотков поморщился и продолжил:

– Это еще не все! Я не только писатель. Я – первый в России частный издатель. Вот! – Он поднял вверх что-то похожее на общую школьную тетрадку. Это мой личный журнал. Называется «Звездный путь». Здесь печатаются произведения только тех авторов, которых раньше никто и нигде не печатал. Это мой следующий шаг в литературу. Я не только скажу там свое слово. Я дам возможность сказать его и другим. И мы спасем литературу от засилья бездарности и пошлости, глупости и безвкусицы.

– Это правда? – соскочил со стула Стройкин. Стул упал. – Значит, мы тоже можем принять в этом участие в... – У него не хватало слов.

– Какая высота! Какой размах! – воспевал Молоткова поэт.

– Не стоит волноваться, – резонно заметил философ. – Всему свое время.

Но мечты Молоткова воспарили в небо. Внизу толпа поклонников задыхалась от восторга. Женщины в исступлении прижимали руки к груди и выкрикивали слова любви.

– Бог мой! Бог мой! – стонала одна.

– Ты мой кумир! Моя звезда! – с безумными глазами шептала другая.

– Снизойди! Снизойди! – билась в истерике третья.

Мужчины, не стыдясь своих слез, протягивали к нему руки.

– Я первый! Первый! – услышал Молотков где-то под самым ухом и спустился на землю.

Писатели вырывали друг у друга журнал, нелитературно выражались и сбивали Молоткова с мысли о себе.

– Вы о чем? – отряхнул с себя звездную пыль Молотков.

– О следующем номере, – объяснил Верховодин. – Все хотят попасть в следующий номер.

– Ну, это просто, – совсем распрощался с небесной далью Молотков. – Если хотите попасть в мой журнал и на следующее утро проснуться знаменитым, платите каждый по 500 рублей.

– Всего-то? – удивился философ. – Слава стоит дороже. – И достал из бумажника тысячу.

– Вот и мои, – сунул Молоткову деньги поэт.

– Мы за ценой не постоим, – обрадовался своей шутке Стройкин и положил в карман Молоткова три купюры по пятьсот рублей.

Второй номер журнала вышел через месяц. В отличие от первого, он был более содержательным. От мыслей и чувств четырех авторов – Молоткова, Стройкина, Логикова и Соловьева он распух на 88 страниц. Прозаик Стройкин написал повесть о строительстве БАМа. Верховодин сказал, что она очень похожа на «Как закалялась сталь» Островского. Стройкин обрадовался. С классиком его еще никто не сравнивал. Философ Логиков плел слова вокруг мысли – «Только в поисках смысла жизни можно понять ее смысл». Вариаций было много: «дорогу осилит идущий», «кто ищет, тот всегда найдет», «только в пути – путь до цели» и другие. Верховодин сказал, что так много мыслей в одном месте на одну и ту же тему он нигде не встречал. Философ просиял. А поэт Соловьев распылил волнующие строчки об одуванчиках и женщине в белом. Верховодин сказал, что писатель должен заряжать народ жизнью, а женщина в белом ассоциируется со смертью. Соловьев переписал стихи и заменил слово «белый» на «смелый». Другие не подходили по рифме.

Под стать содержанию была и форма. На обложке журнала, на фоне звездного неба, выделялся портрет Молоткова. Прямо под ним было набрано «журнал основан писателем Молоковым». На первой странице – курсивом: «Писатель Молотков – первый в России частный издатель». Внутри, под фотографией Молоткова и Стройкина – жирным шрифтом: «Писатель Молотков беседует с прозаиком Стройкиным». Под фотографией с Соловьевым: «Писатель Молотков ведет дискуссию с поэтом Соловьевым». А под фотографией с философом: «Писатель Молотков размышляет о смысле жизни с философом Логиковым». Верховодин написал послесловие. Про то, что, наконец, в нашей стране теперь есть человек, который помогает талантливым людям обретать известность. Время, когда славой пользовались рядовые писаки, прошло. Только талантливый человек имеет право на популярность. Особенно ему удалась фраза – «Писатель Молотков спасает литературу от бездарности». В ней не было никакого художественного вымысла. Все городские издатели были Молоткову благодарны.

Стройкин, Соловьев и Логиков больше не предлагали им свои произведения.

Соседи

«Ну началось! Не успел задремать как опять: вверх – вниз, вверх – вниз. Что за люди! Не сидится им дома. То туда, то – обратно. Сутками бегают. А сейчас куда? На девятый? Понятно. Сашкина полюбовница домой пошла. Налюбилась, натешилась. Знала бы, что я вчера всю их разборку слышал.

Она ему: Я хожу к тебе, как девочка по вызову. В удобное для тебя время, в удобное для тебя место. Обещал жениться, а сам не разводишься. Все у тебя причина – то пусть дети подрастут, то пусть в институт поступят.

Он ей: Ты пойми, мы с женой вместе уже двадцать лет. Все беды и радости пополам делим. Не просто это взять и порвать.

Она: Но постель-то ты со мной делишь. Хочу, быть мужниной женой, законной.

Он: Ну ладно, вот Наташкин день рождения отметим, потом во всем признаюсь.

Она: Учти, это отсрочка последняя. Если не переедешь ко мне через месяц, найду другого.

Дурочка! Куда тебе другого-то? Чаще бы в зеркало смотрелась. Так и будет Сашка ради тебя с женой разводиться. Она у него вон какая видная. В поликлинике работает. Все ее уважают. А ты кто? Крановщица? Ну и сидела бы на своем кране.

Кто еще там? А, наверное, сейчас Маринка выйдет. Точно. Ох, и хорошенькая же девчонка. Уже сейчас отбоя от женихов нет. Третьего дня с одним больше часа каталась. С двенадцатого на первый, с первого на двенадцатый. Стоят, целуются и молчат. Только успевают на кнопки нажимать. И парень ничего себе. Видно, что из интеллигентной семьи. Вот только жениться-то им еще рано. Но молодежь нынче ушлая пошла. Ждать совсем не умеют. Ну, где ты, Мариша? Ах, стрекоза, уже ускакала по ступенькам.

А теперь на четвертый, за Степановной. Жалко бабулю. Месяц назад деда похоронила. Плакала-то как, убивалась. Как ни крути, а сорок лет вместе прожили. Теперь вот совсем согнулась. Ходит целыми днями по улицам, домой идти не хочет. Холодно ей там, одиноко. Дед-то у нее балагур был. На баяне, да на балалайке мастак играть. Бывало на всю улицу выводил: «Сулико, ты моя, Сулико». Так его бабку теперь так и зовут – Сулико Степановна. Ох, не легко жить на белом свете.

А вот те, с седьмого, пять лет прожили и разбежались. Пьет он. А пацаненок маленький, Андрей-кой кличут. Вчера говорит: «Папа, а ты теперь мне кто? Соседский папа? Или дядя папа?» Вот они – в детсад пошли. Опять он плачет. Подмигнуть ему, что ли? Ох, жалко-то как.

А это что за дама? Что-то раньше не видел. Фу ты, черт старый! Совсем забыл. Она же на прошлой неделе к нам переехала. Еще гоняла меня туда – сюда. Ну-ка! А, ничего, молодая. Кольца обручального нет. Поди, не замужем. Со скрипкой. А пальцы тонкие, длинные. Кожа почти прозрачная. Да и одежда на ней вся легкая – как ветерком окутана. Надо с ней осторожнее. Нежная, хрупкая, кто ж ее защищать будет? Ну, надо же. А у нас как раз на одиннадцатом скрипач живет. Жена его к другому ушла. Слышал, как пилила его: «Из твоих нот супа не сваришь». Видать за деньги упрекала. Ох, бабы, бабы! Все вам мало! Но эта просить не будет. А, что если их познакомить? Ведь сами-то они и не встретятся. Она – на пятом, он – на одиннадцатом. А так хоть несколько минут друг на друга смотреть будут. А, была – не была, заходите!

– Ой, простите. Здесь так темно. А я еще очки забыла. Этот проклятый футляр никак не вмещается.

– Давайте, я вам помогу. У меня тоже скрипка. Возможно, нам с вами по пути. Вам в какую сторону?

– В сторону концертного зала. У меня генеральная репетиция. Я так волнуюсь. Это мое первое публичное выступление после консерватории.

– Так вы и есть та милая девушка, что никак не может взять ля-бемоль?

– А вы тоже в нашем оркестре? Извините, я всем доставляю так много хлопот. У меня внутри такой бардак. Все как-то смешалось, расстроилось.

– Ничего. У вас все обязательно получится. Сегодня играем Лунную сонату. А после нее всегда идет дождь. Вы промокнете до нитки, а я вас буду отогревать чаем. Договорились?

– Ну, если только пойдет дождь.

– Вы слышите, уже капает. А зонтик у нас один на двоих. Вы же не захватили свой? Давайте вашу руку. Чувствуете, как стало теплее?

Ура! Получилось!» – И лифт, радостно загудев, помчался вверх.

Уборщица Катя

Доцент Махова отвела четыре пары и захотела есть. Она сходила в студенческую столовую и заказала два пирожка. Пирожки стоили три рубля. Буфетчица их разогрела и взяла за это еще рубль. Доцент Махова поморщилась, но заплатила. Потом пошла в свой кабинет. Чтобы пообедать, пока никто не видит.

Дверь кабинета была закрыта. Доцент Махова с горячими пирожками спустилась на четыре этажа вниз. Там сидел вахтер. Он сказал, что ключи забрала уборщица Катя. Она сейчас в мужском туалете. Там у нее кабинет. Называется бытовка. Она там переодевается и хранит швабру.

Доцент Махова пошла к мужскому туалету. Войти вовнутрь было стыдно. Кричать – не удобно. Но пирожки жгли пальцы. Хотелось есть. Она спрятала пирожки за спину и сделала вид, что думает. Тем более, что мысли застают нас везде. В том числе и у двери мужского туалета.

Сначала вышел доцент Петров. Он спросил, что доцент Махова делает около мужского туалета. Доцент Махова ответила, что ждет Катю. Она попросила позвать ее. У нее там кабинет. Она там переодевается и хранит швабру. Доцент Петров ответил, что на его пути Катя не встречалась. Он посоветовал Маховой покричать Катю самой. Доцент Махова кричать не стала.

Потом вышли два студента. Они посмотрели на доцента и сказали, что женский туалет рядом.

Потом вышел профессор Иванов. Он подумал, что плохо видит и поправил очки. Но это была доцент Махова. Он спросил, что она здесь делает. Она ответила, что ждет Катю. У нее здесь кабинет, где она хранит швабру. Профессор Иванов подумал, что швабру хранит доцент Махова и спросил, зачем ей швабра. Доцент Махова ответила, что все знают – для чего швабра. Для того, чтобы мыть пол. Профессор сказал, что он пол не моет, потому что он – профессор. И ушел.

Маховой очень хотелось есть. Пирожки остывали. Доцент опять пошла к вахтеру. Вахтер привел Катю. Но Катя ключ доценту Маховой отдавать не хотела и сказала, что у каждого должен быть свой ключ.

Доцент Махова выражения не выбирала. В литературной обработке они выглядели так: «Почему доцент кафедры должен искать уборщицу? Да и еще в мужском туалете? Немедленно откройте мне дверь и убирайтесь в свой туалет».

Катя не уступала:

– Если я уборщица, значит, меня можно хоть куда посылать? Ничего не знаю. У меня свой ключ, а у вас – свой.

Доцент Махова кричала, что у уборщицы не может быть своего ключа. Все ключи общественные. И если она сейчас не откроет дверь, доцент за себя не отвечает.

Катя запыхтела и открыла дверь:

– Имейте в виду, что я больше вам дверь открывать не буду. У вас должны быть свои ключи!

– Иди ты! – крикнула доцент Махова и отвернулась.

Катя разозлилась:

– Я буду жаловаться! Вы не имеете права!

Доцент Махова знала, что не имела права. Но она хотела есть. И имела право попасть в свой кабинет. Она захлопнула дверь и закрылась изнутри. Пирожки остыли. Есть не хотелось. Захотелось в туалет. Доцент пошла в туалет. В женский. В женский ходить было не стыдно. Там не было кабинета Кати. Где она переодевается и хранит швабру.

Счастливый конец

Ленка говорит:

– Что ты все время о грустном, да о грустном. Хоть бы один рассказ со счастливым концом написала.

– Например?

– Ну, например: лежишь в густой траве, смотришь на облака, а вокруг такое благолепие. Птички поют, кузнечики скачут. А запахи... И ни одной мысли в голове.

– Ладно, уговорила. Так и начнем. «На желто-зеленом ковре из травы и одуванчиков лежит красивая девушка. Ветер ласково перебирает ее волосы. Травинки приятно щекочут щеки. Яркое солнце заставляет прикрывать глаза. Сквозь ресницы видно размазанные, как кляксы по бумаге, облака, птиц и медленно исчезающий след от пролетевшего самолета. Она купается в лучах солнца и мечтает о принце на белом коне».

– Ой, как здорово! А дальше? Только прошу тебя, без чернухи!

– Без чернухи, так без чернухи. Продолжаем. «Тут откуда ни возьмись, сам принц. Только не на белом коне, а на белом „Мерседесе“. Он выходит из машины, чтобы справить малую нужду. Но справить не успевает, потому что видит в траве красивую незнакомку. Он предлагает прокатиться и увозит ее в дальние страны. Там они живут долго и счастливо и умирают в один день».

– Нет. Так не пойдет. Зачем все упрощать. Надо ближе к реальности.

– Ну, ближе, так ближе. «В колхоз „Прогресс“ приехал новый председатель. Звали его Игорь Андреевич Белокаменный. Его внешний вид полностью оправдывал фамилию. Улыбка на лице Игоря Андреевича появлялась только в двух случаях: когда говорили о деньгах и о женщинах. Деньги он любил больше, потому что считал, что за деньги можно было купить все. В том числе и женщину. Тягу к женскому полу Игорь Андреевич тщательно скрывал. Особенно от жены. Поэтому в последнее время с удовольствием соглашался на длительные командировки. Из своих сорока пяти лет последние пять он посвятил выводу сельского хозяйства из кризиса. Это был третий кризис. По времени он совпал с его собственным – кризисом среднего возраста. Его душа жаждала перемен. В семейном положении, которое он называл безвыходным, в месте действия и действующих лицах.

Действующих лиц он подобрал сам. Первым делом – секретаршу. В поисках достойной кандидатуры он обошел всю молочную ферму. Их всех доярок одна отличалась естественным румянцем и стройным станом. Он вызвал ее к себе, заставил снять халат, принять душ и надеть короткую юбку. Анфиса – так звали доярку – сделала все, как велел председатель. На следующий день она сидела в приемной, отвечала на звонки и подавала Игорю Андреевичу чай. На первую зарплату Анфиса купила себе гель для душа «Палмолив», ароматическое масло «Ив Роше» и пену для ванны «Дав».

Игорь Андреевич стал подолгу смотреть ей вслед и часто вызывать к себе в кабинет.

Потом он пригласил ее к себе в гостиницу. Сначала угостил дорогим вином, а потом начал рассказывать, как он ездил в Америку и какие видел там фермерские хозяйства. Анфиса внимательно слушала.

Как-то Анфиса спросила, не надоело ли Игорю Андреевичу жить в гостинице. Он сказал, что надоело, и она предложила снять у нее комнату. Игорь Андреевич согласился, и они стали жить вместе. Анфиса по утрам варила ему кофе, по вечерам стирала носки и гладила рубашки. За это Игорь Андреевич полюбил Анфису. Он купил ей две норковые шубы, восемь пар сапог, девять пар туфель, шесть костюмов и многое – многое другое. Потом подарил ей трехэтажный коттедж и автомобиль «Фольксваген». На оставшиеся государственные деньги он построил новый коровник и уехал вместе с Анфисой в районный центр.

Там за коровник его наградили медалью «За заслуги перед Отечеством» третьей степени» и назначили главой города.

Своим заместителем он назначил Анфису и представил ее к награде. Ей тоже вручили медаль «За вклад в развитие Отечества» третьей степени». После праздничной церемонии награждения была пресс-конференция. У Анфисы спросили:

– В чем секрет вашей головокружительной карьеры?

– А у меня голова не кружится. Просто иногда побаливает. Ну, это когда много работаю.

– Как вы оцениваете свой вклад в развитие сельского хозяйства?

– Теперь коровы смогут доиться в человеческих условиях.

– Ваши планы на будущее?

– Создать человеческие условия для всех коров.

Игорь Андреевич осторожно отстранил репортеров и взял Анфису за руку. Так, плечом к плечу они долго шли по жизни вместе».

– Ну как, устраивает? – спросила я Ленку.

– Вполне. Правда, немного похоже на «Золушку», но, учитывая современные мотивы, неплохо. Пусть хоть кому-то повезет в этой жизни. Хоть один счастливый конец.

– Подожди, это еще не конец.

– А что еще?

– Эта самая Анфиса – в жизни Марина Евгеньевна – нашим мэром со вчерашнего дня назначена главным редактором твоей газеты «Утренняя новь».

– Ты серьезно?

– Абсолютно.

– Но ведь она доярка?

– А кто сказал, что доярка не может быть главным редактором?

– Но ты же обещала счастливый конец!

– А ты просила быть ближе к реальности.

Эротический перенос

Все было по закону жанра. Она рассказывала о своих детских травмах, я искал в них причины ее нынешних проблем. Проблем у нее было много. Она скрывала собственную сексуальность. Отрицала свою женственность. Считала себя не интересной и не привлекательной. Паниковала всякий раз, когда в ее жизни появлялся мужчина. Боялась, что ее обязательно бросят, обидят, не примут, отвергнут. Поэтому предпочитала связываться с такими, которых бросали, обижали, не принимали и отвергали. То есть – с алкоголиками, хлюпиками, духовно и материально бедными и, мягко говоря, не умными.

Сама она поразила меня своим обаянием. Кудрявые, светлые волосы, голубые глаза, маленький, чуть вздернутый нос. Так и хотелось погладить ее по голове, вытереть слезы, взять за руку. Но я был ее психоаналитиком.

Испуганная, похожая на нахохлившегося цыпленка, она осторожно заходила в кабинет. Садилась на краешек стула. Одергивала юбку. Отводила в сторону глаза и рукой закрывала половину лица. Вспоминая о матери, она по-детски надувала губы, морщила лоб и украдкой вытирала слезы. От боли и обиды. За то, что ее отдали в детский дом. За то, что никогда не любили. За то, что никогда не дарили цветы.

Как мужчина я недоумевал. Как можно было при такой яркой внешности считать себя уродиной? Как можно в двадцать пять лет иметь такой скудный сексуальный опыт? Куда смотрим мы, мужики, когда рядом с нами живет такое нежное создание? Почему мы выбираем в жены тех, кто требует купить шубу, а в любовницы – тех, кто рад полевым ромашкам?

Ее слова с трудом доходили до моего сознания. Мешали мысли о ней. О том, как она должно быть хороша утром. Милый, нежный ребенок. Протирает глаза, потягивается. Вечером она встречает меня, улыбается, жалуется на то, что пригорели блины, просит прощения, хлопочет около меня, смотрит, как я ем, что-то лопочет. Я прерываю ее лепет поцелуем. Спрашиваю, как она себя чувствует. Настаиваю на том, чтобы больше отдыхала и обещаю все проблемы решить.

В этих мыслях не было ничего от психотерапии. Только планы на будущее с ней. Но делать этого было нельзя. Я был ее психоаналитиком.

– Это эротический перенос, – объяснил мой друг и коллега Артур. – Она ассоциируется у тебя с каким-то человеком из прошлого? Возьми учебник, повтори, если забыл.

– Нет, – отрицал я. – Это совсем другое. Я ее воспринимаю как реального человека. Психоаналитики тоже люди.

– Да. Но не такие, как все. Мы не чувствуем, мы мыслим. К тому же ты ее испугаешь. Она замкнется. С ее отрицанием женственности напролом лезть нельзя.

– А в обход, значит, можно?

– Можно. Только осторожно. Найди слова.

– Эти слова нельзя говорить на сеансах. Давай, я передам ее тебе. Скажу, что заболел, а через некоторое время начну ухаживать.

– Ты понимаешь все последствия этого шага? Тебя же могут исключить из ассоциации психотерапевтов. Ты же знаешь, что отношения между пациенткой и психоаналитиком запрещены. О чем ты думаешь?

– О ней. Я влюблен. Я хочу ее защищать. Хочу дать ей то, что она никогда не имела. Любовь, ласку, поддержку. Я хочу носить ее на руках, оберегать.

– Я ее на себя не возьму. Делай, что хочешь. В конце концов, бывают и исключения. Иногда любовь лечит быстрее, чем психоанализ. Это тоже лекарство, хоть и горькое.

Наконец она начала улыбаться. В глазах загорелись огоньки. В голосе появилась уверенность. Пропала настороженность. Движения стали плавными, голос – мягким, взгляд – теплым.

«Пора, – подумал я, – заканчивать терапию. Теперь ей моя любовь не повредит».

Осталось несколько сеансов. На одном из них она рассказала свой сон. Будто мчится по широкой, как площадь, дороге на автомобиле. За рулем – незнакомый мужчина. Она боится скорости. Просит его сбросить газ. Он не соглашается, успокаивает, говорит, что она в безопасности. Она чувствует восторг, ликование, радуется, хохочет, раскидывает в сторону руки и вылетает из окна. Автомобиль с мужчиной скрывается за поворотом.

По всем законам психоанализа, она описала эротическую фантазию. Стремительное движение, восторг, экстаз, полет, все это – секс. Осталось выяснить, кто был за рулем и о ком она мечтает. Спросил, чей был голос. Она замялась, отвернулась в сторону, начала перебирать ногами, постучала каблуками. И только потом:

– Ваш. Но я не знаю, как вы могли оказаться в моем сне. У нас же нет с вами личных отношений. И я никогда о вас не думала. У меня к вам вполне определенное чувство – чувство уважения. И все.

– Это легко поправить.

– Что?

– Отношения. Дело в том, что наша терапия подошла к концу. Теперь вы от меня не зависите. И можете относиться ко мне не как к доктору, а как к мужчине.

– А разве так можно? Это же запрещено!

– Кем? Нет таких догм, которые бы запрещали любить.

– А я что, вас люблю?

– Милая девочка! Любовь – это не диагноз. Это самое лучшее состояние внутренней гармонии. В вашем подсознании – фантазия на тему наших отношений.

– И мне теперь от этого надо лечиться?

– От этого лечиться невозможно. Я пробовал, не получилось. Я в вас влюблен с первого взгляда, с первого слова. Но сказать об этом и проявить чувства я не мог. Тем самым я бы нарушил врачебную этику. Теперь наше лечение закончилось. И я говорю откровенно: я вас люблю и прошу стать моей женой.

Я встал перед ней на колени. Она отодвинулась, вжалась в спинку кресла. Часто-часто заморгала, потерла свой очаровательный нос, закусила, как ребенок, палец, широко улыбнулась и ткнулась в меня головой.

После свадьбы она очень переживала из-за того, что меня исключили из ассоциации психотерапевтов. Я ее успокоил:

– Я потерял работу, зато нашел тебя.

На ее лице появилось выражение безмятежности. Как у ребенка, который, потерявшись на улице, нашел, наконец, своих родителей.

Женщина с большой буквы

Нина проснулась и захотела подумать. Но мыслей не было. Тогда она засмеялась. С ней это случалось часто, особенно на людях. Поэтому на людях Нина бывала редко. Все больше со своим старым другом – Юрием Николаевичем. Ему было шестьдесят, ей – тридцать пять. Он был поэтом, а она – мастером маникюра. На мир они смотрели под разными углами. Он смотрел вверх – на звезды, а она – вниз, на ногти клиентов. Но несмотря на разницу во взглядах, они хорошо ладили. Вместе лежали на диване, смотрели телевизор и пили дорогой коньяк. Без коньяка Нина раздевалась долго, а с коньяком – быстро.

Нина подошла к зеркалу. Волосы у нее были под цвет седин Юрия Николаевича. Он считал, что гармоничную пару надо подбирать по цвету. Ресницы Нина красила зеленой тушью, чтобы подчеркнуть естественный цвет своих глаз. Самым привлекательным у Нины был нос. Он был так вздернут, что походил на пятачок. Этот пятачок однажды даже записали в особые приметы, когда Нина по молодости попала в медвытрезвитель.

Нина осторожно раздвинула веки пальцами, повела шеей и засмеялась. Она себе нравилась.

Села в кресло и начала читать сборник анекдотов. Каждый день она старалась выучить один – для того, чтобы производить впечатление в обществе, куда Юрий Николаевич водил ее раз в месяц. В общество входил его брат – Сергей Николаевич с супругой и соседка по лестничной клетке. Сергей Николаевич служил в ФСБ и был очень умным. Они говорили про политику и спорт, а Нина скучала. Как-то Нина вмешалась в беседу и рассказала анекдот, который услышала по радио. Мужчины рассмеялись. Нине это понравилось, и она решила всегда рассказывать анекдоты.

Нина прочитала новый анекдот. «Дурак и умный попали на необитаемый остров после кораблекрушения. Дурак бегал по берегу, звал на помощь и когда увидел вдали корабль, поплыл к нему. Но не доплыл и утонул. Умный построил себе хижину, научился ловить рыбу, охотиться и прожил на острове несколько лет. Однажды мимо плыл целый корабль дураков. Они увидели умного и причалили к берегу. Тот показал им свое хозяйство. Дураки решили остаться жить на острове, а умного отправили домой на своем корабле. Через некоторое время умный приехал на остров и увидел, что от его хозяйства ничего не осталось, а дураки превратились в дикарей. Они схватили его, связали и сказали: „Если ты здесь так хорошо устроился, то зачем тебе ехать домой? Живи здесь! Умные люди нужны везде“. И уплыли на его корабле».

– Ну и дурак, – смеялась Нина. – Ну и дурак! Еще называется умным.

Зазвонил телефон. Это был Юрий Николаевич.

– Ниночка! Сегодня я задержусь. Мне надо окончательно договориться с издателем по поводу новой книги. Она для меня – самая важная, потому что посвящена тебе. Знаешь, как я ее решил назвать? «Чудное мгновение».

– Фи! – поморщилась Нина. – Такое название уже было. Ты ведь сам мне рассказывал.

– Но ведь на форзаце – написано – «Госпоже Куньтевой посвящается». Перепутать с другой женщиной просто невозможно.

– Нет, я не согласна. Если ты посвящаешь ее мне, значит, мне и выбирать название. Я предлагаю назвать «Женщина с большой буквы». Ты ведь сам меня так называешь!

– Да! Я и не отказываюсь. Но это слишком тривиально.

– Ой! Не говори мудреных слов. А то рассержусь!

– Давай не будем ссориться. Ты ведь знаешь, как я тебя люблю. Как хочешь, так и назову. Договорились. Вечером поужинаем в ресторане. Как освобожусь, позвоню.

– А что я буду делать весь день?

– Сходи в магазин. Купи себе что-нибудь. Деньги в тумбочке, возьми, сколько хочешь. Целую. Не скучай! До вечера!

Нина открыла свой шкаф и начала медленно передвигать плечики с платьями, блузками, юбками. Она думала над тем, какого цвета нет в ее гардеробе. Думать было трудно. Тогда она взяла листок бумаги, фломастеры и отметила черточками те цвета, которые у нее уже были. Неиспользованными остались два фломастера – фиолетовый и зеленый. Она решила купить себе фиолетовую блузку и зеленую юбку.

На улице дул ветер и падали листья.

– Осень, – сказала Нина таксисту. – Скоро зима.

– Да, – протянул он и включил радио.

Нина всегда правильно предсказывала погоду и этим гордилась. Она точно знала, что если опадают листья, то скоро пойдет снег. А если тает снег, то скоро появятся листья. По радио пели грустные песни и Нина взгрустнула.

– Ой! Включите что-нибудь веселое, – попросила она таксиста.

Он повернул ручку настройки, и салон заполнила джазовая мелодия. Нина поморщилась. Она не любили джаз, но знала, что он в моде. Поэтому ничего не сказала и начала в такт покачивать головой. Но на четвертом такте музыка прервалась, и машина остановилась. Нина хлопнула дверью и пошла в магазин.

Покупателей там не было. Зато на каждый квадратный метр приходилось по одному продавцу. Квадратных метров было двадцать. Увидев Нину продавцы окружили ее.

– Что желаете купить? У нас новая коллекция «осень – зима». Какой цвет предпочитаете? – наперебой затараторили продавцы.

– Принесите мне фиолетовую блузку и зеленую юбку. Считайте, – бросила она на стол четыре стодолларовые купюры. – Сдачи не надо.

На улице на нее все оглядывались. Один малыш, держась за мамину руку, закричал:

– Мама, смотри, какая фиолетовая тетя!

– Какие невоспитанные дети, – нахмурилась Нина и быстро зашла в подъезд.

В ее почтовом ящике что-то белело. Нина удивилась. Газет она не выписывала и не читала, потому что статьи были большие, а картинки – маленькие. Поэтому она читала кулинарные рецепты и смотрела женские журналы. В ящике лежало письмо.

«Уважаемая госпожа Куньтева!

Предлагаем вам принять участие в нашем проекте. Его суть заключается в комплексе мероприятий, направленных на изоляцию от общества людей с нетрадиционным мышлением, известными в народе под названием «умные». Как вам известно, такие люди доставляют особенно много хлопот в период коренных преобразований. Их инакомыслие является не только препятствием ко всякого рода благим начинаниям, но и оказывает вредное воздействие на окружающую среду. К сожалению, методы убеждения исчерпаны. Руководствуясь гуманными целями, мы намерены построить для них специальный дом со всеми удобствами. Предлагаем вам возглавить его строительство. Детали и условия контракта можно обговорить с «Главным руководителем проекта».

Дальше указывался телефон и адрес.

– Ура! – закричала Нина и тут же, позвонив по указанному номеру, договорилась о встрече. В ее распоряжении оставалось всего два часа. За это время надо было привести в порядок мысли и сделать прическу. Она решила сэкономить время на мыслях, и вызвала на дом парикмахера.

Это была миловидная женщина с круглыми глазами. Она делала все быстро и одновременно: снимала и надевала очки, поправляла прическу, потрошила сумку, снимала обувь и говорила. За одну минуты она успела сказать, что зовут ее Майя Петровна, что она всю жизнь проработала главным мастером причесок, несколько раз была победителем конкурса парикмахерского искусства, что сейчас все в мире несправедливо, что ее теснят молодые и что ей через год – на пенсию. Потом Майя Петровна расчесала Нинины волосы сначала в одну сторону, потом – в другую, накрутила их на плойку, взбила, опять расчесала. Сбрызнула лаком, смазала гелем и подвела итог:

– Вот, что значит опыт. Как-никак всю жизнь на руководящих постах отработала. Скажу честно, мне руководить нравится. Бывало, скажешь практикантке, вымой раковину – и моет. А куда деваться? Не вымоет, характеристику такую напишу, что никуда не устроится. Потом другая подходит. Я ей тоже – вымой раковину. Она – тык-мык, мол, только что мыли. А я ей: ну и что? И моет. А куда деваться? От меня деваться некуда. С вас 500 рублей. Ну, какая красавица! Просто глаз не отвести. Самая яркая красота – естественная. Если что надо, так вы меня вызывайте. Другие хуже делают.

Нина посмотрела в зеркало. На голове было то же самое, что и до прихода Майи Петровны. Но она не расстроилась. «Самая яркая красота – естественная», – вспомнила она и улыбнулась своей естественной красоте.

Нина взяла конверт, прижала его к груди, выпрямилась и подняла голову к звездам. Потом почувствовала, как ее комната стала маленькой, а она – великой. Она вынесла себя на улицу, посадила в такси и подвела к двери Главного. Стучаться не стала и, высоко подняв голову, вошла без приглашения. В поле ее зрения попал навесной потолок и лампочки. Говорить наверху было не с кем. Нина медленно опустила голову. Взгляд скользнул по серым стенам, остановился на кумачовой ленте с надписью: «Кто не с нами, тот против нас!» и уткнулся в широкий проем окна. Там на уровне подоконника виднелась наполовину лысая голова строгого человека.

– Ну, что замерла? – откинулся он на спинку. – Чего на звезды-то пялишься? Держись ближе к земле. Падать не больно. Ладно, проходи. Шучу я. – И уже серьезно продолжил: – В письме все ясно. Мы в вашем городе всерьез и надолго. Откуда – не важно. Нас интересуют только деньги. Здесь есть возможность их заработать. И мы знаем – как. Но есть некоторые обстоятельства, препятствующие этому. У вас развелось слишком много умных. Они мешают нам формировать нужное общественное мнение. Поэтому мы решили изолировать их от общества. Просто переселить в другое место мы не можем. Это обойдется слишком дорого. Поэтому мы придумали проект строительства дома для престарелых. Запустили утку, что строительная бригада будет набираться на конкурсной основе из самых классных специалистов. Сработало. У нас уже 300 заявлений. Но руководить ими должен наш человек. Мы долго думали и выбрали вас. Вы не отягощены знаниями, а значит, не будете долго думать. Думать тут не над чем. Фундамент уже готов. Осталось возвести 9 этажей. Помните, план работы – один этаж в месяц. И никакой самодеятельности. Умных без контроля оставлять нельзя. Они из дома престарелых могут космодром построить. Когда дом будет закончен, каждый строитель получит там квартиру, и будет жить по нашим правилам. Самое главное, чтобы об этом никто из них не узнал. Иначе бунта не избежать. А нам лишние заботы ни к чему.

– Но ведь я не умею строить, – несмело возразила Нина.

– Тут уметь ничего и не надо. Они сами все умеют.

– А сколько я буду за это получать?

– Учитывая важность проекта, много. По 2 тысячи долларов в месяц. Устраивает?

– Здорово! Ни за что – 2 тысячи долларов. А когда будет первая зарплата?

– Аванс – сейчас. – Строгий человек расстегнул стоящий рядом с ним чемодан, вынул оттуда 500 долларов и протянул Нине. – Завтра – общее собрание. Придешь на стройку в девять утра. Машину я за тобой пошлю. Все. По рукам?

Нина протянула руку, и строгий человек сильно по ней шлепнул.

Нина шла по улице и шуршала листьями. Она была прямая и гордая. Чтобы не сгибаться, она не стала вызывать такси и посадила себя в трамвай. В общественном транспорте она не ездила и не знала, что надо платить за проезд. Когда к ней подошла кондуктор, Нина протянула ей 100-долларовую купюру.

– Ты что, издеваешься? Ездят тут всякие. Ишь, мелочи у нее, видите ли, нет. – И вытолкнула Нину на следующей остановке.

Нина обиделась:

– Вот начну руководить, так все трамваи отменю.

Дома она позвонила Юрию Николаевичу и рассказала про письмо и встречу со строгим человеком.

– Какая ты у меня молодец, – ворковал Юрий Николаевич. – Теперь я за тебя спокоен. Можно и умирать.

– Ну и умирай, – сказала Нина и повесила трубку.

Юрий Николаевич ей больше не звонил. Наверное, умер.

Утром Нина поехала на стройку на служебной машине. Машина была красивая и большая, и Нине понравилась. В тот день ей нравились все. Даже строгий человек. Потому что он держал ее за руку, когда объявил о начале собрания.

– А что говорить-то? – спросила у него Нина.

– Ничего. Слушай, что говорят умные и кивай головой.

Нина так и сделала. Она слушала всех и кивала головой. Первый, кому она кивнула, был начальник стройки. Он говорил непонятные слова, рассказывал про какой-то цемент одной марки, потом про цемент второй марки. Нина поняла, что один дешевле, а другой – лучше. Начальник настаивал на том, чтобы завезти тот, который лучше. Нина сказала, что подумает и почувствовала, как строго на нее посмотрел строгий человек. Поэтому она не стала думать и распорядилась, чтобы привезли тот, что дешевле. Начальник отвернулся, что-то сказал, и все захохотали. Нина сразу же его невзлюбила.

Потом выступал главный художник. Он говорил, что закончились холсты и приходится делать росписи прямо на стенах. Началась дискуссия. Одни говорили, что на стенах – лучше, другие, что на стенах росписи могу надоесть. Хорошо, если бы их можно было снимать со стен, как ковры. Нина сказала: «Думайте сами» и сразу же устала.

Она захотела спать, но тут пришел главный маляр. Он спросил, в какой цвет красить цоколь. А Нина спросила у него, что такое цоколь. Маляр улыбнулся и повел ее на улицу показать, что такое цоколь. Нина сказала, что его надо покрасить в цвет ее блузки – фиолетовый. Маляр опять улыбнулся и пошел разводить краску.

Потом пришла бухгалтер и попросила подписать документы. Нина спросила – про что? – и пожалела, что спросила. Потому что бухгалтер начала рассказывать ей про налоги, доходы и расходы и показывать таблички. Нина запуталась и рассердилась на бухгалтера. Зачем та пудрит ей мозги, если сама бухгалтер. За что тогда ей платят зарплату. Бухгалтер замолчала и ушла.

Нина пошла посмотреть, как идет строительство и удивилась. Все работали. Она подошла к штукатурам, посмотрела, какого цвета раствор, и сказала: «Молодцы!» Потом прошлась по свежему паркету и отругала плотников за то, что он скрипел. В подвал, где работали сантехники, она не пошла. Потому что устала. Уехала она в 4 часа и сразу же легла спать. Нужно было восстановить утраченные силы. Утрачено было много. Восстанавливать пришлось три часа.

За окном было темно, а в желудке пусто. Нина встала, открыла дверцу холодильника. Там лежало несколько баночек с деликатесами, которые напоминали Юрия Николаевича. Нина поморщилась и решила о нем не думать. Для этого надо было хорошо поесть. Она опять надела фиолетовую блузку, зеленую юбку и пошла в ресторан.

В ресторане было темно, как в спальне. И всего один посетитель. Это был бородатый мужчина лет тридцати пяти. В полумраке он выглядел красивым и загадочным. Издалека казался умным. Нина села за соседний с незнакомцем столик и достала сигарету. Бородатый бросился к Нине с зажигалкой. Она оглядела его и царственным жестом пригласила присесть.

– Может быть, лучше пройдем к моему столику, – предложил бородатый.

– Вы настоящий мужчина, – восхищенно произнесла Нина и пересела.

Перед незнакомцем стояла тарелка с гречневой кашей и салат из свеклы. Нина брезгливо отвернулась.

– Понимаете, я сегодня просто на диете, поэтому денег с собой не взял. Но на то, чтобы вас угостить, хватит. Давайте познакомимся. Меня зовут Эдуард. А вас?

– Нина, – ответила Нина и добавила: – У вас королевское имя. И, наверное, королевская кровь? – и засмеялась.

– Вообще-то я об этом никому не рассказываю. Но вы – исключение. Мой дед был знаменитый голландский доктор, а отец – архитектор. По его эскизам строили замки, поместья, дома для богачей по всей Европе. Свою бабушку я не помню, но знаю, что она была профессором биологии. К сожалению, все мои близкие рано ушли из жизни. Но мне в наследство досталось их имя, родовое поместье, деньги.

Нина слушала внимательно. Особенно про наследство.

– В России я оказался случайно. Нужно было найти труды деда, которые хранились в библиотеке вашего города. Пока я их искал, закончился срок визы и деньги. Пришлось устраиваться на работу. Я ведь медбрат Пошел по стопам деда. Но работать мне непривычно. Мне бы найти денег на визу. А потом – прощай, немытая Россия! Да здравствует процветающая Европа. Вы бы видели, какой у меня замок! А служанки у меня негритянки. Так тянет домой, что сердце щемит.

Нине стало жаль Эдуарда, и она сказала:

– Обидно, что такой человек остался не у дел. Пожалуй, я возьму вас на место начальника стройки. Но только с одним условием.

– С каким?

– Этим летом вы пригласите меня в свой замок.

– Да без проблем! А что надо делать?

– То же, что и я. Ничего. Просто надо следить за процессом. Приезжайте на стройку в пятницу. Я вас познакомлю с коллективом.

– Вы не только красивая женщина, но еще и умная. А это такая редкость.

Нина не поняла, почему Эдуард назвал ее умной, но не обиделась. Она представила, как скоро за ней будут ухаживать две негритянки и решила не экономить. Эдуарду она заказала селедку под шубой, а себе коньяк и яблоко. После ужина они расстались друзьями, потому что Нина никогда не мешала производственные отношения с личными. Она где-то читала, что до добра это не доводит.

Вечером позвонили родственники из деревни Тетерино, Улымского района Мурманской области. Там Юрий Николаевич нашел Нину, когда приезжал читать свои стихи в сельском клубе. В деревне работать было негде, и вся Нинина родня выращивала на продажу баранов.

– Приезжайте ко мне. Работу всем найдем. Жить пока будете в новом доме. Первый этаж почти готов. Я – генеральный директор большой стройки.

– А куда же мы своих барашков денем? – кричал в трубку двоюродный брат.

– Я же сказала, места всем хватит. И людям, и баранам.

Через три дня к ней приехали родной брат Вася, двоюродные Петя и Федор, сестры Галя, Валя, Надя, тетя Сима и дядя Шура и бараны. Вместе с родственниками баранов было 30. Одних загрузили в одну машину, а тех, кто поумнее – в другую. Нина со всеми обнималась и плакала от радости. На стройку она приехала уже к обеденному перерыву.

Около кабинета ее ждал начальник стройки, главный художник, главный монтажник и бригадир сантехников.

Начальник стройки сказал, что из-за дешевого цемента все разваливается. Нина сказала, что она еще ни разу не видела, чтобы дом разваливался. Если ему не нравится работать, пусть увольняется. На это место она возьмет иностранного специалиста из Голландии. И позвонила Эдуарду.

Главный художник требовал разработки единой художественной идеи. Иначе, говорил он, каждый рисует, что хочет. Кто – травку, кто – портрет, кто – море. Общей картины не получается. Нина рассердилась и сказала: «А вы на что? Если не справляетесь со своими обязанностями, уходите. У меня на это место найдется человек. И не чета вам. Всю жизнь – на руководящих постах». И позвонила Майе.

Главный монтажник жаловался, что металлические конструкции одна к другой не подходят. Их нужно закупать в одном месте и оформлять заказы заранее. Нина сказала, что металлические конструкции можно заменить на пластмассовые. Так будет дешевле и красивее. Главный монтажник ничего не сказал и написал заявление сам. Нина оформила на это место дядю Шуру. В Тетерино он быстрее всех резал баранов.

Бригадир сантехников предложил сначала проложить трубы, а потом стелить пол. Потому что полы приходится ломать. Нина возмутилась? «Это как ломать! Вы что себе позволяете? Я тут света белого не вижу, работаю по 12 часов в сутки, а вы – ломать? Вон отсюда». И пригласила в бригадиры сантехников брата Васю. В Тетерино он лучше всех пас баранов.

Высоких должностей больше не было. Поэтому двоюродных братьев Петю и Федора, она устроила экспедиторами, потому что в Тетерино они лучше всех развозили баранов. Тетя Сима устроилась кассиром, потому что лучше всех в Тетерино считала деньги от продажи баранов. Сестра Валя стала заведующей столовой, потому что вкуснее всех в Тетерино делала из баранов шашлыки. Сестра Галя получила должность старшего маляра, потому что точнее всех делала на баранах метки краской. Сестра Надя начала работать у Нины заместителем, потому что больше всех ее любила.

Нина была спокойна. Друзья и родственники ее никогда не подводили. Поэтому Нина и стала приезжать на стройку два раза в неделю, во вторник и в пятницу. В пятницу – для того, чтобы подвести итоги и взять из кассы денег, а во вторник – для того, чтобы предупредить, что будет в пятницу.

Майя бегала по стройке и предлагала всем подстричься. Потом она ушла в отпуск и стала работать над разработкой художественной идеи. Эдуард отвечал на звонки, играл в шашки и много курил. Дядя Шура отказался от пластмассовых перекрытий и завез картонные коробки. «Ведь недостроенный дом так и называют – коробка», – размышлял он и думал, что был прав. Он резал коробки ножом для баранов, и на выкроенных кусках делал кладку из кирпичей, а потом накладывал цемент. Так было дешевле и быстрее. Бригадир сантехников дядя Вася отрезал в подвале все трубы и разместил там всех баранов. Им было тепло и уютно, потому что нигде не капало. Экспедиторы Петя и Федор находили для стройки самые экономичные материалы. С утра они объезжали все свалки и нагружали свои грузовики. В Тетерино столько добра не было, даже в районе. Поэтому они работали с удовольствием. Тетя Сима общественные деньги берегла и поэтому никому их не давала. Только Нине, Майе, Эдуарду и своей родне. Вале было жалко резать барашков, и столовую закрыли. Она попросила Майю показать, как надо стричь людей, и начала стричь баранов. Галя красила стены только внизу, потому что наверху ей было не достать. Нина сказала, что и так красиво. Надя перетащила свой стол в подвал, к барашкам. Потому что она их любила так же крепко, как Нину. Наверху им никто не мешал, потому что все рабочие готовились к сдаче первого этажа.

Все ждали приезда Главного. Он был занят. Занимался любовью со своей секретаршей Светой. Он покупал ей квартиру. А потом пошел покупать шторы. Пока не было Главного, весь этаж снаружи завесили большими простынями. Пригласили барабанщиков. На ступеньках постелили картон и разукрасили его под цвет ковровой дорожки. Тетя Сима дала деньги на шампанское, чтобы его разбить о стены нового дома... Все собрались на улице. Всех было 8 человек. Никого из них Нина в лицо не помнила и спросила, почему так мало осталось умных. Ее сестра Надя ответила: зато барашков стало больше, восемьдесят. Нина не стала думать и поправила свое шифоновое платье со шлейфом и капюшоном. Она в нем была загадочной и томной.

Наконец, Главный приехал. Его встретили барабанной дробью. Он зашел на верхнюю ступеньку и встал рядом с Ниной. Нина стала выше и начала говорить:

– Девчонки! Ой, что это я говорю. Здесь же не только девчонки. Родные мои! Друзья и товарищи! Коллеги! Как говорится в детской считалке, мы ехали, ехали и, наконец, приехали. Все мы положили много сил, чтобы возвести первый этаж этого многоэтажного дома. Много было трудностей. Не все смогли это выдержать. Остались самые стойкие. И я. Давайте же поаплодируем друг другу.

Раздались хлопки.

– Я буду краток, – начал Главный. – Спасибо всем. Если есть у кого-то вопросы, на все отвечу.

Вопросов не было. Под оглушительную барабанную дробь он повесил на шею Нины медаль «За вклад в развитие общества», а всем остальным пожал руки.

Дядя Шура с силой размахнулся и бросил на стену шампанское. Простыни съежились, потом растянулись в разные стороны и медленно съехали к ногам Главного. Без белых пеленок стены перекосились. Послышался звон разбитого стекла и шорох картонных коробок. Под звук разорванной бумаги все строение рухнуло. Все разбежались на безопасное расстояние. В воздухе плотной завесой повисла пыль. Когда она улеглась, стало видно, как в подвале, напуганные непонятным шумом, блеяли и бестолково толкали друг друга бараны.

Нина посмотрела на Главного. Его губы складывались в матерное слово. Нина схватилась за грудь – медали не было. Она спрыгнула в подвал, встала на четвереньки и начала искать свою награду. Бараны приняли ее за свою и успокоились.

Детский сад

Уродина

Это надо было суметь. Из моего курносого носа сделать орлиный, а из круглого овала лица – лошадиную морду. Именно так я выглядела на фотографии, сделанной нашим фотографом. На мое справедливое замечание он ответил: «Я тебя такой вижу». Я вспомнила свои детские фотографии.

Вижу, как маленькое круглое зеркало отражает высокий, тщетно прикрытый челкой лоб. Раскосые, кошачьи глаза. Пухлые, будто надутые от обиды губы. Круглые, спелыми яблоками, щеки. Ямочка на подбородке. Ловлю свой восхищенный взгляд. Чтобы никто не слышал, шепотом: «Какая я красивая!» Вдруг губы искривляются в ухмылке. Вместо глаз появляются щелочки. В центре зеркала – вздернутый нос. Пытаюсь выпрямить его пальцем. Не помогает. Потом ладонью. Никакого результата. Закрываю всей пятерней. Без носа лучше. Перед сном крепко завязываю бинтом. Думаю, к утру выпрямится. Просыпаюсь, снимаю повязку. Еще хуже. Посередине – красная полоса и вмятина. Растираю. Мочу холодной водой. Накладываю пластырь. Бесполезно. Курносый нос остался курносым. Тихонько плачу в кулак. Мое горе безутешно.

Отец за завтраком: «Почему глаза на мокром месте?» Молчу. Признаться стыдно. Если скажу, хочу быть красивой – засмеет. Скажет, рано в четырнадцать лет смотреться в зеркало. Он уже это говорил. Одна надежда на мать.

Посвящаю ее в самую страшную тайну. Успокаивает – не родись красивой, а родись счастливой. Ною. Не хочу счастливой, хочу красивой. Распускаю волосы. Они похожи на белый пух. Поднимаются вверх даже от легкого движения. Сестра канючит – хочу тоже белые. Пять лет, а туда же. Дергает мать за рукав – почему у Ленки белые волосы, а у меня черные. Мать ее утешает – зато ты у нас красавица. А она, смотри, какая страшненькая. Красавица мне показывает язык и заливается смехом. Опускаю голову вниз и смотрю на всех исподлобья. Если смотреть на нос сверху, он кажется ровным. Так и хожу. Не поднимая глаз. Иногда издалека разглядываю себя в зеркало. Мать ловит за непристойным занятием. Говорит, с лица воду не пить. Отец добавляет – в кого ты у нас такая уродилась. Значит, уродина.

Не хочу идти в школу. Боюсь показаться на улице. Закрываю голову платком. Не помогает. Нос все равно не прикроешь. Притворяюсь больной. Отец заставляет мыть посуду. В воду капают слезы. Одна задержалась на кончике носа. На боку блестящего чайника слеза отражается бородавкой. Дальше – хуже. Глаза красного цвета. Не понимаю, как я могла принять их за зеленые. Расставлены так широко, что можно вместить третий. Щеки – вовсе не спелые яблоки, а лысые поляны. Ямочка на подбородке, как выбоина на дороге. Кожа неровная. Трогаю. На ощупь – шершавая. Губы толстые. Одна больше другой. Чудовище. С таким лицом жить невозможно. Сажусь на табуретку. Закрываю голову руками. Пусть никто не видит.

Звонок в дверь. Это Ирка, моя верная подруга. Красавица. Тряхнула рыжими волосами. Они у нее, как у моей любимой куклы – густые и волнистые. Блестят и отражают свет. Глаза большие, почти круглые. Как у цыганки. Губы тонкие, будто нарисованные. И уже видна грудь. Не то, что у меня. Мать сказала – прыщики надо прижигать. Отец как-то дотронулся, поморщился. А Ирка, как с картинки из журнала мод. Ей уже можно дать все восемнадцать. Покрутилась, показала новую юбку. Ноги приоткрылись. Ровные, как выточенные. Я на свои даже смотреть не буду. И так ясно, что кривые.

Позвала на улицу. Говорит, зайдем к ней, портфель оставить. Хорошо, было темно. Говорю, ты иди, а я здесь постою. Ты что, возмутилась, давай заходи, чаю попьем. Мотаю головой. Ты сначала спроси у родителей, можно ли мне зайти. Глаза от удивления сделались еще больше. Зачем спрашивать? Я ей шепотом – все изменилось. Она отпрянула. Наверное, поняла, что на меня смотреть невозможно. Объясняю. Понимаешь, я раньше не знала. Теперь знаю. Я – уродина. И отец с матерью так говорят. Не хочу пугать твоих родителей. Спроси, если они смогут вынести мое уродство, то зайду. Ирка потрогала мой лоб. Но у родителей спросила. Разрешили. Сами ушли в другую комнату. Наверное, специально. Чтобы не было так противно на меня смотреть. Чаем обжигалась, хотелось выйти на улицу. Там было темно.

Ирка подпрыгивает, что-то рассказывает. Я – глаза в землю. Чтобы не видеть, как она хороша. Кто-то окликнул. Это Валерка и Петька из параллельного класса. Мне Валерка нравился. Он любил собирать модели парусников, и показывал мне все новые. Я осторожно дотрагивалась до мачты и мечтала, как уплыву от своих родителей в большой город. Он говорил, что я волосы крашу сметаной. Петьку в школе никто не любил. Я – тоже. Он всегда брал себе в буфете две порции горячего, а кому-то не доставалось. Парнями их называть было рано. Так, пацаны. Валерка – с длинной, худой шеей походил на Дон-Кихота, а Петька с круглыми плечами и короткими ногами на Карлсона.

Позвали нас в пристройку у школы. Мол, ключи у них есть. Там они конфет припасли и лимонад. Праздник сегодня. Историчка надолго заболела. Я отказалась. Ирка говорит, подруга ты мне или нет, пойдем. Все равно делать нечего.

Зашли. Темнота, как в склепе. Это хорошо. Меня не видно. И Ирка такой красивой не кажется. Зажгли свечи. Тени заплясали призраками. Валерка начал обнимать Ирку, а Петька – меня. Наверное, просто в темноте не разглядел, что меня обнимать нельзя. Мне его стало жалко. Что если разглядит, какое я чудовище? Нет, я его спасу от разочарования. Сказала, что мне надо выйти. Тихо закрыла дверь и вышла на улицу.

Ночь давила к земле. Тополя одобрительно махали ветками. Туман клубился. Ни звука. Ни души.

Тишину нарушил Иркин крик. Звала на помощь. Я закрыла уши и побежала домой. Нырнула под одеяло, ровно задышала. Ирка сама разберется. Раз она такая красивая, пусть мучается. За все надо платить. Красота требует жертв. Пусть они ее раздевают. Пусть трогают. Пусть делают то, что хотят. Может быть, она больше не будет такой красивой. Будет такой, как я. И тогда ее тоже никто не станет трогать. И обнимать. Она не понимает своего счастья. Ну и что, что ей больно. Зато она нравится мальчикам. Я бы вынесла любую боль. Лишь бы нравиться мальчикам.

Иркины родители хватились дочери около двенадцати. Я притворялась спящей, когда они вполголоса разговаривали с моей матерью в коридоре. Она растолкала меня, спросила, где Ирка, и заставила одеться. Я сделала вид, что иду наугад. Сказала, что слышала здесь чей-то голос, когда проходила мимо. Мы пришли как раз вовремя. Из-за двери раздавались Иркины всхлипы. Она была привязана к скамейке, а Валерка и Петька рисовали акварелью на ее голой груди бабочек. Ее глаза были полны ужаса, волосы растрепались, и рыжие волны превратились в сосульки. Задранная до пупа юбка оголила поцарапанные коленки. Руки были все в синяках. Щеки будто провалились и уже не дразнили меня здоровым румянцем. Иркин отец схватил обоих пацанов за шкирку, вышвырнул их на улицу. Мать прижала к себе Ирку и запричитала. Я поморщилась. Было непонятно, зачем так убиваться. Ведь Ирка не умерла. Просто стала не такой красивой, как раньше. Может быть, в следующий раз она станет походить на меня. На чудовище.

В тот день я заснула счастливой.

Чувство голода

Самое сильное чувство, которое мне удалось испытать в детстве, это чувство голода. Нет, я родилась не во время войны, не на тюремных нарах и не в сиротском приюте. Мои школьные годы пришлись на эпоху развитого социализма со знаменитой колбасой по два двадцать, хлебом по тринадцать копеек и мороженым по пятнадцать. По тем меркам наша семья (мать – учительница, отец – инженер) считалась если не зажиточной, то состоятельной – точно. Об этом извещал новенький, запертый в деревянной стойке на большой амбарный замок мотоцикл с люлькой «Урал», обставленная импортной мебелью квартира и (о, чудо века!) два моих кримпленовых платья. Но досыта я наедалась только у соседей, которым наше богатство даже не снилось.

Это была семья Михалевых: тетя Клава, похожая на высушенное дерево и ее дети – двойняшки Лешка и Наташка. Свое время визита к соседям я определяла по запаху жареных лепешек. Как только он проникал в нашу замочную скважину, через несколько минут я была на кухне Михалевых. Тетя Клава осторожно выкладывала на сковородку распухшее тесто, ждала, пока оно начнет пузыриться в раскаленном жире, заслоняла рукой глаза, медленно переворачивала и готовые, складывала в круглый эмалированный таз. Самое трудное было дождаться команды: «давайте за стол!» Мне так хотелось схватить это незатейливое кулинарное изделие, надкусить его в том месте, где тесто надувалось пузырем, проглотить, почти не разжевывая, чтобы быстрее почувствовать, как наполняется пустой желудок, а по всему телу разливается приятное тепло. Чтобы не терзать себя ожиданием, мы с Лешкой и Наташкой уходили в комнату и играли в семью. Лешка был муж, Наташка – жена, а я – их дочерью. Чаще всего мы воспроизводили картины семейного ужина. Лешка делал вид, что пришел с работы, мыл руки, садился на диван, раскрывал газеты и спрашивал: «Наташа, когда будем ужинать?» В этом месте я дергала за рукав Наташку и канючила: «Мама, я хочу есть». Лешка откладывал в сторону газету, гладил меня по голове и уговаривал: «Иди, пока поиграй». Я, делая вид, что ищу куклу, пробиралась на кухню, заглядывала в таз, определяла на– вскидку, сколько еще придется играть, глотала слюни и возвращалась обратно. Больше всего я боялась, что придут мои родители, заберут домой, и я не успею отведать аппетитных лепешек.

Моя мать, не искушенная в гастрономических тонкостях, предпочитала варить, как она говорила, что-нибудь «на скору руку». Под такую технологию больше всего подходила глазунья, манная каша или суп из семи круп. Причем, глазунья у нее получалась подернутой какой-то серой пленкой, каша больше походила на кусок глины, а в суп валилось все, что попадалось под руку: картошка с невырезанными глазками, макароны, рис, гречка, завалявшийся кусок сала, пожухлая морковка, рыбий жир из консервной банки. Венчал всю эту смесь лавровый лист и перец горошком. Потом все это с видом человека, знающего себе цену, мать разливала по тарелкам и приговаривала: «ешь, что есть». Но есть это было невозможно. Я выливала полную тарелку с супом в раковину и мечтала о тетиклавиных лепешках.

Весной тетя Клава умерла, а Лешку с Наташкой отдали в детдом.

Как-то по дороге в школу мне стало плохо. В глазах запульсировали черные точки, коленки подогнулись, лоб покрылся испариной, а желудок сдавило, будто железными скобами. Больше всего я боялась упасть и из последних сил сделала шаг к фонарному столбу. Съехав по нему, обняла колени и, чтобы не потерять сознание, укусила руку. Боль привела в чувство. Я с трудом добралась до булочной, купила там бублик и, давясь, съела его. В тот момент, в восемь лет отроду я поклялась, что буду поваром.

После восьмого класса, несмотря на протесты моих родителей, я поступила в кулинарное училище. Там я быстро усвоила, сколько надо класть в кастрюлю мяса и картошки, как обжаривать заправку, какие добавлять специи, как делать так, чтобы тушеная капуста сохраняла свой первоначальный цвет, а не чернела в ходе термической обработки. Постигнув азы кулинарного искусства, я перешла на эксклюзивные образцы зарубежной кухни. Потом я набила руку и на десертах, о которых даже не имела представления – пирожных, муссах, пудингах, запеканках. Научилась печь пироги, торты, готовить кремы и мороженое. Полученные теоретические знания я охотно закрепляла на практике. Особенно это нравилось отцу. Сначала он внимательно разглядывал приготовленное блюдо, спрашивал, как оно называется, и только потом осторожно подцеплял вилкой кусок, медленно разжевывал и в знак одобрения поглаживал себя по животу. Мать же упорно отказывалась перенимать мой опыт и продолжала готовить по своим, проверенным временем рецептам.

Окончив училище, я переехала в общежитие. Первое, что я купила, это большой, выше моего роста холодильник «Бирюса». Чтобы его заполнить, мне приходилось тратить половину зарплаты. Все полочки, освещенные яркой, миниатюрной лампочкой, были заставлены баночками, бутылками, свертками. Внизу, в специальном контейнере всегда были фрукты и овощи, морозилка была забита мясом, рыбой, полуфабрикатами. Я периодически открывала, как крышку ларца с драгоценностями, дверцу холодильника, проверяла, насколько плотно он упакован, и если замечала пустое место, немедленно обновляла свой продовольственный ассортимент.

На свое восемнадцатилетие я пригласила Лешку с Наташкой и устроила настоящий пир. В меню праздничного ужина вошел салат из неизвестных тогда кальмаров, суп из шампиньонов, жаркое по-французски, рыба под соусом бешамель и два десерта. Один я готовила особенно тщательно. С вечера замесила тесто, каждый час внимательно разглядывала, появились ли пузырьки, осторожно помешивала, даже осеняла крестом. Утром, едва успев до прихода друзей, я выложила выпечку в большую посудину, накрыла полотенцем и поставила в центр стола.

– Как вкусно пахнет! – басом пропел Лешка, поджарый, как мать, уже не подросток, но еще и не юноша.

– Тебе бы только поесть! – одернула его Наташка. – Отдай даме цветы.

Я чмокнула из обоих в щеки, взяла за руки и с победоносным видом ввела в комнату. Лешка сразу же ткнул вилкой в салат, помешал суп, пересчитал тарелки и шумно задвигал табуретки. Наташка, с видом ребенка, увидевшего Деда Мороза с подарками, завороженными глазами смотрела на середину стола, где стояла посудина с моим главным блюдом. Она осторожно подошла к чаше, откинула полотенце, и со слезами бросилась мне на шею.

Лешка посмотрел на сестру, как на чокнутую.

– Вы чо? – протянул он.

– Леша, это же наши, мамины лепешки! Ты помнишь? Ты помнишь, как мы мечтали о них в детдоме?

Лешка, с недоверчивым видом заглянул в таз, вынул лепешку, осторожно положил ее на тарелку и протянул Наташке. Потом разложил все остальные, сказал тост в мое здравие и принялся есть. Салат из кальмаров, суп из шампиньонов, жаркое по-французски и рыба под соусом бешамель оказались нетронутыми. Зато эмалированная чаша была пуста. В комнате пахло горячим хлебом.

Крестьянская изба

Женька была больна одной идеей. Дитя городского асфальта и жертва научно-технического прогресса, она хотела жить в деревне. Обычный дом в лесу или коттедж на берегу реки ее не устраивал. Она мечтала о крестьянской избе.

– Зачем мне эти городские выкидыши! – блажила она. – Мне нужны стены из бревен, некрашеный, выскобленный пол, занавески на окнах и самовар. А еще – железная кровать с периной, пирамида подушек, накидушка и домотканый половик на полу.

– Господи, слово-то какое! Накидушка. Ты где такого набралась? Где ты сейчас найдешь такую избу? Что у тебя с этой накидушкой связано?

– Вот только не надо мне тут психоанализ проводить. Просто у меня есть мечта. И я к ней иду.

Пошли мы вместе. Сначала на разведку. В какую сторону идти, не знали. На автовокзале спросили, где ближайшая деревня. Сказали – Рассвет, полчаса на автобусе и час пешком через лес.

На конечной остановке автобуса ломаная линия из наших попутчиков поползла на пригорок. Мы направились в сторону леса. Скоро дорога уперлась в железный, из витых прутьев забор. За ним – ровная лента свежего асфальта. За деревьями – черепичные и алюминиевые крыши. У калитки – будка с охраной.

– Женька! Как бы этот Рассвет не оказался закатом.

– Для кого?

– Для твоей мечты.

Она крепко сжала губы и махнула рукой.

У недостроенного коттеджа возились рабочие. Дом по форме походил на отрезанный кусок колбасы. Углов не было. Вместо крыши – купол. Окна щурились за жалюзи. Высокий фундамент выложен гранитом. Крутая лестница снаружи – мрамором. У крыльца стояла кадка с искусственной пальмой. Она здесь была так же уместна, как и Женька со своей мечтой об избе.

– Здесь что, Рассвет? – отвлекла я рабочего с мини-бетономешалки.

– Ну, что вы. Это поселок для богатых. А для бедных дальше. В лесу.

Мы с Женькой посмотрели друг на друга. Вопрос о том, как по лицу определить сумму годового дохода, повис в воздухе.

– А можно нам посмотреть, как живут белые люди? – внезапно осмелела Женька.

– Только разувайтесь, – снизошел до нас работяга.

С первого взгляда было видно – Женькина мечта сделана из другого материала. Пол плотно выстелен коврами. Стены отливали перламутровым пластиком. С навесных потолков подмигивали розовые лампы. Первый этаж напоминал фаршированный блин. Начинкой была просторная столовая, кухня, прихожая. Винтовая лестница вела в подвал. Спустились. За первой дверью – сауна. За второй – санузел с финской сантехникой. Рядом – душевая кабина. За ней – ванна-джакузи. Все кричало о благополучии и сверхдоходах.

– Пошли отсюда, – поморщилась Женька и выразительно посмотрела на лес.

Шли, как плыли в парном молоке. Тепло. Уютно. Солнечно. Дорога закончилась. Ступили на хлипкий мостик через глубокий ручей.

– Женька, а ты знаешь, что дорога к мечте лежит через страдания, – вырвала я подругу из плена грез.

– Ой! – и она свалилась в воду.

Я помогла ей выбраться. Мокрая, она дрожала от холода и с трудом сдерживала смех. Наконец, он прорвался, слился с моим, и мы огласили родные просторы радостным щенячьим визгом. Первое испытание по дороге к мечте Женька прошла на «отлично».

Наконец, нашему взору открылся Рассвет. Десятка два домов, меченных временем, украшали лысую гору. На вершине «Сельмаг». Рядом косил окнами сельский клуб.

– Скажите, а здесь можно снять комнату на сутки? – спросила Женька у бабули с ведром.

Она посмотрела на нее, будто увидела пришельцев из космоса.

– Ты чо, дочка? У нас такого отродясь не было. Вы в город идите. Вот жизнь пошла.

– Женька, мы тут народ перепугаем.

– Не боись. Такого быть не может. Все равно найдем.

Нашли. Тетка, с привязанными к ногам калошами, провела нас в комнату:

– Сама я в летней кухне переночую, а вы здесь располагайтесь. Сейчас немного приберусь.

«Немного» помочь не могло. Мутное, засиженное мухами единственное окно едва пропускало солнечный свет. Преломляясь на пути своего следования, он доходил только до середины комнаты, где стоял стол на трех ножках. Роль четвертой выполняла приставленная к нему табуретка. Сверху, горой, куча грязного белья. Один угол закрывал диван с выдавленными пружинами. Второй – этажерка с кипами старых, перевязанных шпагатом газет. Третий занимала давно не беленая печь. Четвертый – умывальник с тазом под ним и помойное ведро. Я нажала на нос умывальника. Несколько капель воды сиротливо стекли на ладони. Поискала глазами полотенце. Белое по происхождению, оно, максимально впитавшее грязь, торчало комом. Женька стрельнула глазами в его сторону. Это полотенце было самым грубым вторжением в ее мечту, где должны висеть светлые занавески.

– Спасибо, – выдохнула она и потянула меня в сторону.

– Ну что, убедилась?

– Нет! Это не показательно. Пошли в сельмаг.

Там наш вопрос о доме на ночь очень заинтересовал одного покупателя. Он стоял в стороне, когда Женька отчаянно жестикулировала, описывая дом, в котором она хочет переночевать.

– Девушки, пойдемте со мной, – развернул он Женьку к себе. – У меня есть такая комната.

Радость в Женькиных глазах сменилась страхом. Он крепко держал ее за руку. Буравил глазами. Наколка на плече – трезубец с подписью «баста!» – набухла. Пальцы дрожали. Он погладил торчащее из кармана горлышко поллитровки. С силой дернул Женьку. Я поймала ее взгляд. Она просила о помощи.

– Хорошо, молодой человек! – сказала я. – Сейчас пойдем, посмотрим вашу комнату. Вы только девушку отпустите.

Он клюнул на мой дружелюбный тон и немного расслабился. Шли медленно. Я лихорадочно разрабатывала тактику поведения. Думала, сейчас придем, скажем, что забыли купить... нет, не пойдет, не отпустит. Скажем, пройдемся... нет, пойдет с нами. Может быть, по дороге кто попадется. Попался. Его друг.

– Заходи сегодня, повеселимся, – рисовался перед ним наш хозяин. Женьке стало еще хуже. Одной рукой он держал ее за руку. Другой начал обнимать. Я давала ей советы взглядами. Взгляд исподлобья – молчи. Сверху – скажи что-нибудь. В сторону – сделай шаг назад. Дошли. Снял с двери замок. Зашел вовнутрь вместе с Женькой. Дверь перед моим носом захлопнулась.

От ужаса меня прошиб пот. Голова закружилась. Прислонилась к стене. Жду Женькиных криков. Звуков ударов.

Прошло минут пять. Дверь открылась. Вышла Женька. С усилием улыбается.

Он прикрыл дверь и выглянул в щелочку. Женька сгребла меня в кучу и потащила к остановке.

– Быстрей! – кричала она. – Быстрей!

– Как тебе это удалось?

– Потом! В автобусе.

Она позволила мне перевести дух только в лесу. Сели в густую траву. Прислонились к дереву.

– Ну и что?

– Очень просто. Я сказала ему, что больна СПИДом, и переночевать в избе – это мое последнее желание перед смертью.

– И он поверил?

– Чтобы проверить, надо было рискнуть жизнью. Ты бы на это согласилась?

– Я уже и так рискнула. И все из-за твоей дурацкой мечты. Будто не знаешь, что по модели из прошлого настоящего не построишь.

– А жаль. В прошлом было лучше. Там был чистый пол, светлые занавески и кровать с горой подушек.

Вор

По выражению лица своего благоверного Галка поняла: что-то случилось. Зная его особенность путать чувство голода с чувством раздражения, она молча налила ему суп и села рядом, приготовившись выслушать самое худшее. Пока Славка с присвистом втягивал в себя суп, она пыталась определить причину его скорбного вида. Наконец, не выдержав, сделала первое предположение.

– У нас что, кто-то умер?

– Хуже. Нас обокрали, – после минутной паузы выдавил муж. – Унесли товара на тысячу баксов. Говорил я тебе, надо на гараж сигнализацию поставить.

– Как обокрали? – выдохнула Галка, пропустив мимо ушей Славкино обвинение.

– Обыкновенно. Вырезали автогеном замок. Все железо, что закупил на той неделе сперли: крылья, двери, багажники.

– И что теперь будет? – беспомощно прошептала Галка. – Надо, наверное, в милицию позвонить?

– Какая милиция! Ты забыла, где живешь? Одна надежда на то, что товар весь помечен. Мимо рынка не пройдут. Благо, что он у нас один в городе. Буду теперь там вахту нести. А ты, учти, входишь в режим строгой экономии.

Галка знала, что режим строгой экономии – это когда все желания надо было ставить на дозатор.

Каждый день Славка приходил чернее тучи, выставлял на стол бутылку и напивался. Так продолжалось больше месяца. Наконец, на его помятом лице появилось подобие улыбки. Он потрясал над головой бутылкой шампанского и вопил:

– Все! Сегодня гуляем. Я их повязал! Вот они у меня где, – показывал он Галке крепко сжатый кулак.

– Ты? Сам? – удивилась Галина. – Ну, давай, рассказывай!

– Ну что рассказывать? Сижу, смотрю, мои запчасти тащут. Ну вот те крест – мои. Я сам мелом метку делал. Как здорово, что они не сообразили ее стереть. Подбежал к омоновцам, дал кусок и они тут же их заломили. Половины добра, правда, уже нет. Но ничего, отдадут деньгами. Но ты все равно деньгами не сори. Вот сегодня на кой шут два куска мыла купила? Можно было и одним обойтись.

Галка, чуть не поперхнувшись от возмущения, начала: «Сколько ты за месяц пропил, так целый взвод намылить хватит». Но послушно замолчала и ушла в комнату. «Хорошо уже то, что теперь пить не будет», – сказала она себе.

Славка пить больше не стал. Но меньше – тоже. Однажды он привел с собой гостя.

– Познакомься, это Колян, партнер по бизнесу, – начал Славка и на ухо шепнул: – Давай, чтобы все по первому разряду.

Галка покорно протянула руку и съежилась. В Ко-ляне было что-то такое, что заставило отвернуться. Высокий, худой, с щетиной под рубрикой: «третий день без воды», с длинными руками. Но что ее поразило, так это его глаза. Глубоко посаженые, непонятного цвета, то ли серые, то ли голубые, они постоянно двигались, цепляли все предметы интерьера. Словно впитывали в себя все, что рядом, чтобы запомнить, сфотографировать, отложить в памяти. От этого бегающего взгляда хотелось спрятаться. Так же активны были его руки. Колян то сцеплял их в замок, то прятал в карманы, то зажимал коленями.

Галка почувствовала неприятный холодок в груди и кинулась на кухню варить, строгать, резать, мешать, шинковать. Когда стол был готов, она позвала Славку и спросила:

– Мне, надеюсь, можно не присутствовать при вашей трапезе?

– Ну, одну рюмку-то выпей. Так, для приличия.

Выдержать приличие ей удалось за десять минут. Остальные два часа праздничного обеда она мучительно соображала – каким бизнесом мог заниматься ее гость. Вариантов ответа у нее не было и поэтому следующий день она начала с вопросов к мужу:

– Скажи, что это за тип?

– Да это же тот, что к нам в гараж залез.

– Как? И это я от чистого сердца угощала вора, который нас обокрал?

– Сколько раз я тебе говорил, не лезь не свое дело? Мне лучше знать, кого поить, кого – не поить. Мы с ним полюбовно договорились. Деньги он вернет. Для нашей же безопасности жить с ним в мире. По крайней мере, будет уверенность, что к нам он больше не залезет. Ни в гараж, ни в квартиру.

– Не залезет? Да он только этим и занимался, что ставил метки.

– Тебе уже воры скоро сниться будут. Жизнь сейчас такая – не подмажешь, не проедешь. Ругаться сейчас опасно, лучше жить в мире со всеми.

Галку захлестнула волна возмущения. Внутри появилось ощущение пустоты. Не было ни слов, ни мыслей.

Вечером она не стала вызывать лифт и медленно поднялась на седьмой этаж. Чем ближе она подходила к квартире, тем острее чувствовала опасность. В распахнутые двери она увидела привалившегося к батарее, пьяного Славку, который пытался об батарею открыть банку с килькой. Бросив на него презрительный взгляд, она в растерянности оглянулась. Их уютное гнездышко было полностью разорено. Из всего интерьера остались одни обои. «Наверное, потому, что их бы пришлось долго сдирать» – услышала Галка отдающий эхом собственный голос. А вслух сказала:

– Ну что, миротворец, оставайся с миром.

Чувство отвращения вытолкнула ее на улицу. Домой она больше не вернулась, осталась жить у матери.

Как-то Галка наткнулась на двух пьяных мужиков. Они поддерживали друг друга и по очереди отхлебывали пиво из одной бутылки. В одном из них она сразу же узнала Коляна. В другом, с большим трудом, – Славку. Его глаза, разбегались в разные стороны, выхватывали из толпы прохожих, ощупывали их карманы, залазили в сумки и снова прятались. Руки ходили ходуном.

Галку охватила паника. Она прижала к себе сумку и запрыгнула в троллейбус. Только через несколько остановок успокоилась. Опасность ей уже не угрожала.

Дочки – матери

Альбина рванула с плечиков шубу, безнадежно пытаясь попасть в рукава, скомкала ее и выскочила на лестничную площадку. Когда старый лифт заворчал на ее вызов, она, задыхаясь от гнева, закричала:

– Вот это дожилась! Родная дочь из дома попросила. Ничего, это мне урок. Вот что значит – жить ради ребенка. Во имя ребенка. Вырастила на свою голову. Господи, помоги мне!

Выбежав из подъезда, заметалась вокруг дома. В голове стучали Настины слова:

– Мама, ты не хочешь завтра переночевать у кого-нибудь? Я хочу с подругой дома поворожить.

– А почему мне для этого надо уходить из дома? – сначала не поняла Альбина. – Вы не раз занимались своей магией при мне. И я вам нисколько не мешала.

– Нет, я просто подумала, что ты, может быть, хочешь уйти к подруге на ночь.

– Но ты ведь знаешь, что мне некуда идти.

– Как некуда? А тетя Наташа, Валентина Ивановна, Ольга?

– Я вообще не собиралась никуда идти. К тому же – на ночь. Интересно, что ты хочешь сделать такого, что мне нельзя видеть.

– Ну, посмотреть телевизор, поворожить.

– Ты соображаешь, что говоришь? Просишь уйти из дома мать, чтобы посмотреть телевизор. Интересно, в каком месте я что-то сделала не так, чтобы услышать такую просьбу. В чем я опять перед тобой провинилась?

– Мама, ты, как всегда, делаешь из мухи слона. Ничего страшного не случилось, – Настя была абсолютно спокойна.

Альбина почувствовала, как ее обида рвется наружу, резко остановилась, развернулась в другую сторону и побежала через дорогу, к Наташкиному дому.

– Только бы была дома. Только бы была дома, – твердила она.

Но на стук в дверь никто не ответил.

Альбина села у подъезда на скамейку, в растерянности оглянулась и, спрятавшись под капюшон, тихо завыла:

– Девочка моя! За что? Чего тебе не хватает? Каникулы провела в Москве. Мне эта поездка стоила целой зарплаты. Ты ведь мечтала встретить Новый год в Москве. В моем детстве даже таких мыслей не возникало. Ну и пусть. У меня не получилось, у тебя получится. Завтра собиралась тебе купить дубленку. Целый год копила, во всем себе отказывала. Что же ты в пятнадцать лет в пуховике ходишь? Сегодня нашла такую, какая тебе нравится. А ты вот что выдумала – мама, уйди из дому.

Ты ведь как сказала – давай разойдемся с папой, я так и сделала. И правильно. Он тебя не любил. Он меня любил и ревновал к тебе. Мне без него плохо. Одной вообще плохо. Ты хотела, чтобы мы жили вдвоем. Зачем нам кто-то третий лишний? Хорошо, что ты с дядей Андреем поругалась. Ты была права, это он мне муж, а тебе – не отец, чужой человек. Да и Андрей не очень-то старался найти с тобой общий язык. Ладно, пережили. Я обойдусь. Вся любовь только тебе. Больше никому. А там, глядишь, папу вспомнишь, простишь. Может, разрешишь, чтобы мы опять вместе жили. Но если нет, так нет.

Но ведь ты одна не сможешь жить. Да и мне некуда идти. Даже на время. Холодно как. А я даже не почувствовала. Пойду к Валентине Ивановне, погреюсь.

Альбина встала, отряхнула снег и поплелась к остановке.

Господи, это же придется все рассказывать, почему я так поздно заглянула на огонек! А завтра вся школа будет знать, что меня дочь из дома выгнала. Что подумают мои ученики? Скажу, что Настя уехала в дом отдыха, а я захлопнула дверь. Все равно никто проверять не будет.

Альбина вытерла слезы и решительным шагом направилась на звуки приближающегося трамвая. Увидев кондуктора, она в замешательстве стала шарить по карманам и, не найдя ни копейки, испуганно прошептала:

– Извините, я забыла кошелек дома. На следующей остановке выйду.

– Ездят тут всякие, – проворчала та. – Все норовят бесплатно. А с виду – приличная женщина. Давай, выходи, – выталкивала она Альбину.

Альбина закрыла лицо рукавицами и выпрыгнула из трамвая. Почувствовав острую боль в коленках (проклятый артроз!), она остановилась. Прямо перед ней был рекламный щит. Очаровательный малыш уплетал молочную смесь, а его молодая мама призывала покупать питание «Nestle». Альбина вспомнила, как ее пятимесячная Настюшка отказывалась пить молоко из бутылочки, требуя грудь. У Альбины к тому времени молока уже не было. И откуда ему быть при семейных скандалах. Выслушивать укоры мужа приходилось чуть ли не каждый день:

– Посмотри, на кого ты похожа! Одни дырки от уколов. Стоило лежать полгода в больнице, чтобы произвести на свет это голодное, орущее существо. Что из нее дальше будет?

Альбина тряхнула головой, стараясь отогнать неприятные воспоминания, как тут же появились другие:

– Вы с мужем хорошо живете? – спросил ее врач-гинеколог, когда она попала в больницу с диагнозом «угроза прерывания беременности» – Вероятность, что ребенок родится жизнеспособным, очень маленькая.

– Что вы, доктор, мы оба мечтаем о малыше, – не моргнув взглядом, соврала она. По тому, как он отвел глаза, она поняла, что надежды мало.

– Но ничего, – вернулась она в реальность. – Вон у меня какая красавица выросла. Учится хорошо, на волейбол ходит, музыкальную школу с отличием закончила. Не пьет, не курит. Книжки читает. Живи да радуйся. С деньгами, конечно, туговато. Папа сказал, что помогать не будет. Ну и не надо. Завтра вот дубленку купим... и, вспомнив, как она здесь оказалась, забеспокоилась:

– Как же там Настя одна. Уже десять часов. А она темноты боится. Побегу домой. Вот дура-то! Нашла, на что обижаться.

Не успев отдышаться, она протянула руку к своей двери, как тут же ее испуганно отдернула. Было слышно, как Настя говорила по телефону:

– Ура! Получилось. Моя мамзель теперь уже не придет. Я тебе говорю, не придет. Уже два часа ее нет. Я ее знаю. Она не переносит, когда чувствует себя лишней. Так что наш план удался. Давай быстрей. Пиво я уже купила. Прихвати водочки. Да, не забудь за Игорем зайти. Сережке я уже позвонила. Сказал, будет через пять минут. Сегодня отрываемся по полной программе. Прикольно получилось? Давай, мухой!

Альбина застыла. Услышав шум приближающегося лифта, она махнула рукой и схватилась за перила. Придерживаясь за железные прутья, она медленно сползла вниз.

На улице мела метель. Под скамейкой у самого подъезда, свернувшись калачиком, лежала бездомная дворняжка.

Подруги

Наташка

Где бы мы с Наташкой ни пили, она рано или поздно начинала подвывать: «Ленка, а помнишь, как ты в студенческой общаге отдала мне последний супчик?» Это означало – ей больше не наливать. Но ей наливали. И подкладывали самые большие куски. Дальше она смаковала подробности. Как пришла в мою комнату. Спросила поесть. Я предложила ей супчик. Мы варили его из пакета и называли противозачаточным. Супчик был в покореженной кастрюле и неаппетитно выглядел. Зато оказался вкусным. За это она до сих пор мне благодарна. Уже пятнадцать лет.

Если честно, то я ничего не помню про этот супчик. Возможно, так оно и было. Накормить для меня голодного – естественная потребность. Как поесть самой. Может, от того и не запомнила. Но для Наташки этот супчик – блуждающая тень прошлого. Символ студенческого братства. И знак свободы.

Наташка была всегда спокойна. Независимо от обстоятельств. Мне она говорила: «дели все на десять» и «не пили опилки». Когда я делила, у меня получалось абсолютное число со знаком минус. Когда отметала в сторону опилки, оставалось бревно. Мои проблемы были вселенского масштаба. У нее проблем не было никогда. Потому что все свои проблемы она просыпала. Просто ложилась спать.

Она пропускала лекции и семинары. Отлынивала от колхоза. Отказывалась от дежурства по этажу. Не ходила на факультетские собрания. Спала она столько, сколько хотела. Все остальное для нее не имело никакой ценности. Многие называли это безответственностью.

Я ее просто не понимала. Я думала, что источник знаний – книги. Наташка думала, что источник знаний – сама жизнь. Поэтому я шла в библиотеку, а она – на дискотеку. Я все сексуальные предложения отклоняла. Тем более, что они были ненавязчивыми. Она все сексуальные предложения принимала. Потому что они были навязчивыми.

Забеременела она на третьем курсе. От студента – медика. Звали его Аркашей. Как всякий порядочный мужчина он обязан был на ней жениться. Что он и сделал. Вопреки воле своих родителей. Но Наташкина воля была сильнее.

Свадьба была по месту жительства жениха. Двести пятьдесят километров от нашего Кейска.

Ехали мы пять часов. Потом шли пешком. Наташка уверяла, что адрес запомнила. Пришли. Оказалось, не туда. Она перепутала номер дома. Пришлось спрашивать у прохожих. Нашли. У Аркаши и его родителей были такие лица, будто готовились не к свадьбе, а к похоронам. Мама разогрела нам рисовую кашу. От поминальной она отличалась только тем, что там не было изюма. Всю ночь не спали. Придумывали свадебные приколы. Наташка готовилась к старту семейной жизни. Во сне.

В загс поехали на трамвае. За свадебным столом сидели недолго. Через час встали. Есть было нечего. Родители Аркаши были бережливыми. Мама – известный гинеколог. Папа – известный железнодорожник. Точнее – начальник железнодорожников. Спали мы в тупике. В отцепленном вагоне. Каждый на своей полке и со своим комплектом постельного белья. Молодые были с нами. Потому что до первой брачной ночи у них было много внебрачных. Там мы и погуляли. Пропили Наташку, как полагается, с размахом. От всей души, от чистого сердца.

Через шесть месяцев Наташка родила мальчика. Назвала Леней. Наверное, в честь Брежнева. Из общаги она съехала. Встретились мы с ней через несколько лет.

Она работала в школе, я – в газете. В школе надо было вставать в шесть утра. Отводить ребенка в садик, кормить мужа и в восемь быть, как штык, у школьной доски. Когда она проспала первый раз, директор сделал изумленные глаза. Когда второй – внушение. А когда третий – объявил выговор. Наташка решила ему отомстить и ушла в декретный отпуск. Из-за несовершенства системы образования у нее родилась дочь. Теперь она могла спать столько, сколько хотела ее дочь. Муж спал меньше. Требовал выполнения супружеских обязанностей. Он считал, что они заключались в приготовлении пищи. Наташка так не считала. Аркаша нашел себе женщину, которая считала так же, как он, и ушел к ней.

Наташка осталась одна с двумя малышами. Старшему было четыре, младшей – два. Спать уже не хотелось. Не хотелось ничего. Ни есть, ни пить, ни любить, ни жить. На учительскую зарплату хотеть много нельзя.

Наташка из школы ушла. Стала преподавателем истории в педагогическом институте. Потом защитила кандидатскую диссертацию. Потом написала книгу. Съездила на стажировку в Канаду. Пока занималась своей карьерой, дети выросли. Устроила их в институт. Потом начала устраивать свою личную жизнь. Получалось плохо. Эпизодически. Как в коротком спектакле из двух актов. Действие было короче бездействия. Хотелось играть главную роль, а доставалась второстепенная. Наконец, фортуна ей улыбнулась.

Сергей был актером любительского театра. Наташка говорила, что режиссером драматического. Он был гением. И добавляла – непризнанным. Образование – ниже среднего. Не закончил даже десятилетку. Зато он много знал. Больше, чем знают в десятилетке. Еще он был на голову ниже ее. В прямом и переносном смысле. Разница – на 20 сантиметров, на диплом вуза и на звание доцента. Наташку это не смущало.

До своего роста она дотянуть его не могла. И начала сгибать ноги в коленях. Сняла туфли на высоком каблуке. Сдала вступительные экзамены и «поступила» Сережу в институт культуры. Провела широкую рекламу его театра и организовала гастроли. У Сережи появились деньги, и он предложил Наташке руку и сердце. Довеском шла его фамилия. Наташка менять фамилию не хотела. Новая фамилия стала причиной их первого добрачного скандала. Наташка уступила. Из доцента Гутман она стала доцентом Сергеевой.

Больше ничего не изменилось. Он живет в отдельной комнате общежития в районном центре. Она – с детьми – в отдельной квартире в областном. Расстояние между ними 250 километров. Встречаются раз в месяц по предварительной договоренности. То на его, то на ее территории. Остальное время каждый занимается своим делом. Она учит студентов истории. Он учит новую роль. Она мечтает уехать в Америку. Он мечтает сыграть Гамлета. Я как-то спросила у Наташки: «Зачем было регистрировать такие отношения? Они ведь ни к чему не обязывают». Она пожала плечами: «Именно потому, что они к чему не обязывают».

Вера

После университета Вера получила распределение в восьмилетнюю школу деревни Сидоровка. Ехать в деревню ей не хотелось. Жить в пристройке от школы, где нет унитаза и душа – тоже. Тогда она решила выйти замуж.

В списке ее поклонников был один Александр. С первого по третий курс он любил ее тайно. С четвертого по пятый – явно. Дарил цветы, приглашал в кино и давал списывать лекции. На пятом курсе сказал, что любит и, не дождавшись «я – тоже», перевелся на заочное отделение.

Вера нашла его на госэкзаменах и сказала: «Сделай так, чтобы я была твоей». Александр не знал, как это сделать, и пошел за советом к старшему брату. Тот охотно поделился своим сексуальным опытом. Теоретически Александр все усвоил. Но когда дело дошло до практики, у него ничего не получилось. Получилось только с третьего раза. Когда я дала им ключ от своей квартиры. Так Вера стала женщиной, а Александр – мужчиной.

В деревню Сидоровка она не поехала. Поехала в деревню Алехино, где жили Сашины родители. Там она обнаружила, что Александр знает, что Деникина зовут Иван Денисович, а Колчака – Александр Васильевич. Этого было достаточно, чтобы Вера начала уважать своего мужа.

Но мужу одного уважения было недостаточно. Он требовал любви. Вера очень старалась. Каждый раз, когда он восхищал ее своими знаниями, она говорила: «Этого человека я люблю!» Когда родился ребенок, Вера старалась полюбить мужа за то, что он – отец ее ребенка. Когда родился второй ребенок, она старалась полюбить мужа за то, что он – отец двоих детей. Когда Александр ухаживал за больным дедом, она старалась полюбить его за то, что он – хороший внук.

Десять лет Вера и Александр работали в одной школе. Вели один и тот же предмет. В том числе и у своих детей. Они никогда не разлучались. Были одной дружной семьей и дома, и в школе. На мой вопрос – «Как дела?» – Вера неизменно отвечала: «Я люблю этого человека».

Потом у Веры заболела грудь. Она решила, что у нее рак и прошла обследование в онкологическом диспансере. Рака не обнаружили. Тогда Вера стала жаловаться на головные боли. Вызвали «скорую». Врач измерил давление. Было 140 на 90, и он сказал, что до гипертонического криза далеко. Вере слово «криз» понравилось. Когда «скорая» уехала, она сказала Александру, что у нее гипертонический криз. Александр испугался и вызвал «скорую» второй раз. Врач сказал, что оснований для госпитализации нет. Александр рассердился. Позвонил знакомому врачу и попросил, чтобы жену положили в больницу. Он верил, что она нуждается в медицинской помощи.

Вера пролежала в больнице три недели. Существенных отклонений от нормы у нее не обнаружили. После больницы она стала ходить к психотерапевту. Потом – к ортопеду. Потом – к гинекологу. Потом – к кардиологу. Потом – к урологу. Александр окружил ее заботой и вниманием. Вере это понравилось, и она продолжала ходить по врачам. Принимала лекарства, соблюдала диету и надевала ортопедический воротник.

Однажды я попыталась его стащить. Она замахала руками и закричала:

– Ты понимаешь, что у меня нет здоровья.

– Вера, у тебя нет любви!

– Дура, я люблю этого человека.

И обиделась. Не знаю, за что. Наверное, за то, что я ей не поверила.

Хорошая мать

Танька сказала:

– Для многих женщин брак – это усыновление.

И усыновила Гошу.

Она вставала в пять утра, пекла ему пироги и делала яичницу. На десерт подавала клюквенный морс и самодельное мороженое. Потом провожала на работу. С собой давала термос с супом, кастрюлю с котлетами и баночку с салатом. Вечером она топила ему баню, терла спину, закутывала в полотенце и поила пивом. В выходные Гоша спал, а Танька полола грядки, стирала Гошино белье и готовила праздничный ужин. Она делал все для того, чтобы Гоша был сытым и счастливым.

Сытым он был всегда. Счастливым – только в выходные. Чтобы быть счастливым всегда, он бросил работу. Дома он много спал, смотрел телевизор и читал журнал «Вокруг света». Танька прибегала на обеденный перерыв и кормила Гошу обедом. Сам он поесть не мог, потому что не мог найти еду в холодильнике. Еды было много, а ему надо было есть только все полезное. Что полезное, знала только Танька. И еще она знала, что надо надевать дома, а что – на улицу. Гоша этого не знал. И ходил всегда в одном трико с вытянутыми коленками. Танька начала вывешивать одежду на стулья и прикреплять к ней записки. На брюках было написано – брюки, а на рубашке – рубашка. И стояла красная галочка, означавшая, что это можно одевать на улицу. На спортивных брюках и футболке висела бумажка с черной галочкой, означавшая, что это можно одевать только дома. Гоша был сообразительный. И никогда ничего не путал.

Потом ему надоело сидеть дома, И он начал проситься на работу с Танькой. Она не возражала. Когда Гоша – на глазах, на душе было спокойней. Она работала в школе. Там против Гоши никто ничего не имел. Она усаживала его за последнюю парту и просила внимательно слушать урок. Но Гоша слушать ничего не хотел, потому что в школе он уже учился. Правда, не помнил, когда. Он попросил у Таньки разрешение ходить в бар напротив. Танька разрешила. Когда он был в баре, он ей не мешал вести уроки. В баре Гоша смотрел телевизор и пил кофе. Потом начал пить пиво. Потом – водку. Танька на него не ругалась, потому что понимала – ему скучно.

Но Гоше скучно не было. В баре он познакомился с девушкой Светой, которая ездила на мотоцикле и носила блестящий шлем и узкие джинсы. У Таньки такого шлема не было. И джинсов – тоже. Поэтому Гоша полюбил Свету. А Света любила мартини, которое Танька никогда не пробовала. Гоша сказал, что ему нужны деньги на лекарства от суставов. Оно стоило дорого. Танька провела несколько дополнительных уроков и заработала на лекарства. Но Гоша купил не лекарства, а мартини. Они со Светой выпили большую бутылку и поехали кататься по горам. Обоим было весело и не страшно. Страшно стало, когда они перевернулись и свалились в кювет. Света сломала ногу, а Гоша – руку. Он помог ей выбраться из ямы и вызвал «скорую помощь». Свету увезли в больницу. Гоша в больницу не пошел. Пошел к Таньке в школу. Она увидела его перевязанную руку и испугалась. Сразу же взяла отпуск и стала за ним ухаживать.

Через три дня Гоша сказал, что за ним ухаживать не надо. Потому что он уже здоров. А вот его подруга Света еще больная и лежит в больнице. Танька спросила, какая Света и почему она ему подруга. Гоша обиделся. Неужели Танька не понимает, что когда она на работе, ему скучно, и надо с кем-то дружить. И сколько можно сидеть в четырех стенах. Он свободный человек. И не хочет сидеть в четырех стенах. Потому что надо познавать мир.

Таньке понравилось стремление Гоши познавать мир. И она дала ему денег, чтобы Гоша купил что-нибудь своей подруге.

Света уже ходила на костылях. Она обрадовалась Гоше, и они обнялись. Потом поцеловались. Потому что соскучились. Гоша сказал, что ему надоело жить с учительницей Танькой, и он хочет жить с мотоциклисткой Светой. Но Света призналась, что она живет с другим мотоциклистом. И как можно жить вместе, если у них нет общих интересов. Вот если бы у Гоши был мотоцикл, тогда другое дело. Тогда на эту тему можно было поговорить предметно.

Гоша пришел домой и сказал Таньке, что ему нужен мотоцикл. Танька сказала, что у нее нет денег на мотоцикл. Есть только немного на шубу. Шуба была нужнее, потому что Таньке не в чем было ходить в школу. Ей было стыдно перед учениками за свой китайский пуховик. Гоша сказал, что в китайском пуховике нет ничего стыдного. И вообще за молодежью не угонишься. Если Танька будет брать пример с учеников, то какая она учительница. А мотоцикл – вещь нужная. На нем можно ездить на рыбалку и покорять невысокие вершины. И еще на мотоцикле чувствуешь себя свободным.

Таньке понравилось, что Гоша хочет чувствовать себя свободным. И дала деньги на мотоцикл.

Гоша купил мотоцикл и приехал на нем в больницу к Свете. Он посадил ее на заднее сиденье и повез в горы. В горах они поцеловались и дали клятву верности. Оба были счастливы. Гоша тем, что у него есть новая жена Света. А Света – тем, что у нее есть новый мотоцикл, Гошин.

К Таньке они приехали вместе. Но говорила Света. Она сказала, что всякое в жизни бывает. Бывает, люди друг друга любят. А бывает, не любят. Пусть она их благословит. И придет на свадьбу. Подарка не надо. Потому что они и так счастливы. Без подарка.

Но Таньке без подарка идти на свадьбу было неудобно. Она купила большое пуховое одеяло. И заплакала. Ей было жалко расставаться с Гошей. Но она отдавала его в хорошие руки. И как любая мать желала счастья своему сыну. Хотя он был и не сын. Просто муж, заменивший ей сына. А это было вдвойне приятней. Тем более, когда он вырос и сам женился.

Клинический случай

Юльку было впору записывать в Книгу рекордов Гиннесса. По количеству несчастных любовных историй в мире ей равных не было. Все ее отношения с мужчинами строились по одной схеме: пришел, увидел, переспал, бросил. Он уходил счастливый и обласканный, а она оставалась несчастной и одинокой. В какой стадии находилась ее love story, можно было определить по ее внешнему виду Если в начале – пришел, увидел, переспал – она красила волосы в оранжевый цвет, щедро накладывала макияж и носила туфли на каблуках. Если happy endа не получалось, Юлька натягивала старые, поношенные джинсы, в которых всегда выгуливала собаку, мужскую, бесформенную майку и ограничивала свой туалет одним мытьем головы с земляничным мылом. Она думала, что таким образом выражает презрение к миру и окружающим. На самом деле – к себе.

– Я не понимаю, – по-детски всхлипывала она в телефонную трубку, – я же ему дала все, что он хотел. Почему и он меня бросил?

– Может быть, все дело именно в этом? – успокаивала ее рассудительная подруга.

– В чем?

– В том, что ты дала все, что он хотел, и ему больше от тебя ничего не надо. Дело, скорей всего не в них, а в тебе. Ты же влетаешь в любые отношения, как «скорая помощь». Приводишь в чувство, проводишь реанимацию, оказываешь милосердие. В этом твоя роль. Роль доктора. А доктор всегда расстается со своими пациентами. Неужели не понятно? Ты по-другому не пробовала?

– Как это по-другому?

– Вот именно – как. Ты даже не знаешь – как.

– Так подскажи. Все-таки главная подруга. У тебя почему-то все по-другому. И муж, и любовник, и никто не бросает. Кстати, почему не бросают?

– А ты хочешь, чтобы меня бросили?

– Нет, не хочу. Я хочу, чтобы не бросали меня.

– Юлька, это уже диагноз. Тебе надо к психотерапевту.

– И что я ему скажу?

– То же самое, что мне. В качестве примера расскажешь про свой последний роман.

Этот роман был самый показательный. Юлька спускалась по эскалатору, когда кто-то грубо толкнул ее в бок. Успев закипеть гневом, она резко обернулась и застыла с открытым ртом. Перед ней стоял вылитый Иван-царевич. Светлые, цвета зрелой пшеницы волосы оттеняли васильковые, обрамленные густыми ресницами глаза. Тонкие губы медленно расплылись в виноватой улыбке:

– Простите, я нечаянно, я не хотел.

– Нет, ничего, всегда пожалуйста, – смутилась Юлька.

– Вы прекрасны, – выдохнул Иван-царевич и протянул ей руку.

– Вы, правда, так думаете?</