/ / Language: Русский / Genre:nonf_biography

Жизнь и приключения капитана Майн Рида

Элизабет Рид

Первый биографический очерк о Майн Риде появился в английском справочнике «Men of the Time» («Люди нашего времени») за 1837 год. Сведения о себе, согласно традиции, предоставил сам Майн Рид. Обладая буйной фантазией, он исказил некоторые факты своей биографии, местами кое-что приукрасив. Ввиду отсутствия иных сведений литературоведам долгое время приходилось основываться лишь на этих данных, пока в 1890 году не вышла книга вдовы писателя, Элизабет Рид, под названием «Майн Рид: воспоминания о его жизни». В 1900 году вышло переработанное издание этой книги – «Капитан Майн Рид: его жизнь и приключения».

Элизабет Рид

Жизнь и приключения капитана Майн Рида

Посвящается Чарлзу Олливанту в знак его преданности Майн Риду

Предисловие

«Капитан Майн Рид писал не только для мальчиков, но и для мужчин и женщин». Имя его знакомо повсюду, где звучит английский язык, утверждает современник. Но мало кто из читателей знает о жизни своего любимого автора, когда он был военным. Теперь мы расскажем о том, как он заслужил свои «рыцарские шпоры», и о других событиях его полной приключений жизни, и рассказ об этом еще больше усилит любовь читателей.

Имя «Майн Рид» знакомо не только людям, говорящим по-английски, но и на других языках. Официально признано, что «в России Майн Рид – самый популярный из английских писателей»; произведения Майн Рида переведены на французский, испанский, итальянский, немецкий языки, и, насколько нам известно, также на арабский и родной язык индейцев. Может быть, в наступающем веке будет открыт язык обезьян, и мы узнаем, что мама обезьяна рассказывает своему малышу «В поисках белого бизона», в то время как старшие представители семейства испускают воинственные вопли над «Охотниками за скальпами».

Мои предыдущие краткие «Воспоминания о Майн Риде» были так тепло встречены, что я решилась предоставить поклонникам писателя более полный и завершенный рассказ о его жизни и приключениях. В этом деле мне очень помог мистер Чарлз Коэ из Соединенных Штатов, страны, в которой мой супруг провел несколько лет своей молодости.

В отличие от многих биографий, эта правдиво рассказывает о повседневной жизни писателя. Не скрывалось ничего, что поможет читателю представить себе, каким человеком в действительности был Майн Рид. С верой в то, что эта книга получит одобрение многочисленных поклонников писателя, старых и молодых, я отдаю свой труд в их руки.

Элизабет Рид

Лондон, 1900

Глава I

Первые годы жизни. Окружение. Готовится стать священником. Его сердечное желание. Отплывает в Америку.

Майн Рид, чью жизнь мы описываем, родился 4 апреля 1818 года в Баллирони, графство Даун, на севере Ирландии. Он был старшим сыном преподобного Томаса Майн Рида, пресвитерианского священника, человека больших способностей и знаний. Мать его была дочерью преподобного Сэмюэля Рутерфорда, потомка «горячих и порывистых Рутерфордов», которых упоминает сэр Вальтер Скотт в романе «Мармион».

И по отцовской и по материнской линии Майн Рид был шотландского происхождения. Его прадед, преподобный Томас Майн, известный пресвитерианский богослов из Ланкашира, Шотландия, в 1749 году принял приход в Клоскилте, Драмгуленд, графство Даун, Ирландия. Одна из дочерей этого джентльмена вышла замуж за Джона Рида, тоже шотландца и священника. Он и стал дедом писателя со стороны отца.

Рутерфорды происходили из графства Моноган, Ирландия, и некоторые из них служили офицерами в армии короля Вильгельма и участвовали в битве на реке Бойн, в 1690 году[1]. За свою службу они получили то, что в Ирландии называют «городской землей».

Отец писателя, преподобный Томас Майн Рид, сын Джона Рида, унаследовал его приход в Клоскилте, Драмгуленд, и с женой жил в том самом старом доме, в котором поселился преподобный Томас Майн, когда приехал из Шотландии. В этом доме и родился Майн Рид, писатель.

Мальчика назвали Томасом Майном, но спустя несколько лет первое имя перестало употребляться, и он всегда был известен только как Майн Рид. До его рождения у мистера и миссис Рид было несколько дочерей, и после него последовали другие дети; но Майн оказался единственным ребенком, которому судьба уготовила место в мировой истории.

Дом, в котором родился Майн Рид, представлял собой одноэтажное строение из серого камня, типичное для Ирландии того периода. Оно живописно располагалось на возвышении перед горами Моурн; у основания этих гор лежит город Ньюкастл, популярный морской курорт, и прекрасный залив Дундаран, с его диким скалистым берегом, прославленным в легендах.

От дороги к дому вела прямая, идущая вверх тропа; дом назывался Моурн Вью[2]; к дому примыкала довольно большая ферма, на которой мистер Рид проводил время, свободное от церковных обязанностей.

Таким образом, молодой Майн родился в окружении, воспитавшем в нем романтику и поэтичность – качества, которыми он впоследствии был известен. Мальчик рос, и все сильнее становился его интерес к естественной истории; у него было множество возможностей изучать окружавшую дом природу в ее различных аспектах.

Еще в детстве он отличался смелостью и решительностью, умением полагаться только на себя и стал признанным предводителем товарищей по играм, которых всех превосходил силой и проворством. Он также был отличным всадником и метким стрелком. Часто он мастерил всевозможные приспособления для поимки птиц и животных, и в этом молодому хозяину помогал старый слуга отца Хью Макивой; о нем говорили, что он может «погладить форель», и молодой хозяин его очень уважал.

Майн Рид часто говорил: «Я унаследовал все таланты Ридов и всю проказливость Рутерфордов». Во всяком случае он несомненно усвоил «горячий и порывистый» характер семьи своей матери. Однако отец Майна был человеком очень спокойным и покладистым. Прихожане его очень любили; его уважали и протестанты и католики. Крестьяне о нем говорили: «Мистер Рид так вежлив, что готов поклониться уткам».

Майн учился без всяких усилий, и несколько учителей находили его очень хорошим учеником. Некоторое время он ходил в школу в Баллирони, а потом стал учеником преподобного Дэвида Макки, который содержал классическую школу в Кэйтсбридже, недалеко от Баллирони. Этому учителю своей юности Майн Рид впоследствии посвятил одну из своих книг – «Охотники за растениями».

Оба родителя страстно хотели, чтобы их старший сын посвятил себя церкви. Поэтому в шестнадцатилетнем возрасте Майн был послан в Королевскую Академию в Белфасте, Ирландия, чтобы подготовиться к должности пресвитерианского священника. Однако после четырех лет учебы он убедился, что его склонности противоположны такому призванию. В математике, классической литературе и красноречии он получал высшие отметки, добивался отличий в спорте – все что угодно, кроме теологии.

Известно, что когда однажды Майну поручили прочесть молитву, он потерпел полное поражение, замолчав после первых же слов. Товарищи называли это «короткой молитвой Рида».

Во время обучения в Королевской Академии в Белфасте Майн Рид жил в одной комнате со своим двоюродным братом Арчи. Бывая в Белфасте, преподобный мистер Рид обычно навещал их.

Однажды вечером молодые джентльмены готовились к предстоящей вечеринке. На столе лежали щипцы для завивки, и молодой Рид разворачивал пакет, в котором находилась пара элегантных кожаных мужских туфель для танцев; в это время на лестнице послышались шаги; Майн узнал походку отца: пожилой джентльмен хромал и всегда пользовался при ходьбе палкой.

Щипцы и туфли тут же скрылись под углом ковра. Но его преподобие, войдя в комнату, тут же их обнаружил и, держа в руке щипцы, спросил:

– Это твое, Майн?

Молодому человеку давали очень мало карманных денег, и отец считал подобную роскошь совершенно излишней. Он постоянно поучал сына, объясняя, что стремление к украшениям – тщеславие, особенно когда получал небольшие счета. Но в данном случае щипцы принадлежали племяннику, а гораздо более дорогие бальные туфли – сыну.

Майн Рид часто говорил:

«Мать скорее предпочла бы, чтобы я стал священником с жалованием в сотню в год, чем самым знаменитым человеком в истории».

Добрая мать никогда не могла понять стремлений своего старшего сына, который отвагой и беспокойным духом так отличался от остальных ее детей. Однако она была счастлива, когда ее второй сын Джон сменил отца на посту пастора Клоскилта, а дочери, за одним исключением, все вышли замуж за священников.

Получив основательное классическое образование, Майн попытался, покинув колледж, устроиться в Баллирони в качестве учителя, хотя усилия эти предпринимал почти исключительно по настоянию матери. Но вскоре это занятие ему надоело, и он его оставил.

Майн Рид с молодости проявлял воинственность и боевой дух; в сущности это был прирожденный солдат. Еще совсем маленьким мальчиком, к отчаянию матери, он босиком, с непокрытой головой бегал за отрядами, идущими под барабан и дудку. Когда однажды по такому случаю мать разбранила его, сказав: «Что подумают люди, когда увидят, что сын мистера Рида так себя ведет?», мальчик ответил: «Мне все равно, что обо мне подумают; я бы предпочел быть не мистером Ридом, а мистером Драмом[3]».

Часто бывает, что многие характерные черты предков проявляются в одном каком-то члене семьи. Это ясно видно на примере Майн Рида, который унаследовал от Рутерфордов страсть к приключениям, и эта страсть помешала ему спокойно жить на родине, как жили его братья и сестры.

Смелость и непоседливость заставляли его стремиться в чужие земли, чтобы там начать новую жизнь. Он хотел уехать в Америку, знаменитую землю обетованную; особенно хотелось ему своими глазами увидеть обширные прерии и густые леса западных штатов, о которых он много читал, разделить с индейцами и белыми охотниками их дикую жизнь. Подобно молодому Норвалу, он «слышал о битвах» и «стремился на поле боя».

И вот наконец его корабль устремился на поиски приключений: с согласия обоих родителей Майн Рид в 1839 году покинул Ирландию. Отец купил ему билет на парусный корабль «Думфрисшир», направлявшийся в Новый Орлеан. По пути молодой Рид заполнял время, изучая основы мореходства. Впоследствии он использовал эти свои знания в приключенческих книгах для молодежи.

Чтобы передать его чувства, процитируем слова самого Майн Рида:

«Подобно другим выпускникам колледжа, я не был счастлив дома. Меня охватила страсть к путешествиям, я без вздоха сожаления смотрел, как холмы моей родины скрываются за черными волнами, и мне было все равно, увижу ли я их снова».

Глава II

В Новом Орлеане. Мнение о классическом образовании. Несколько лет жизни, полной событиями. Описание «Нэшвиль Американс». Присоединяется к труппе актеров.

Оказавшись в новой стране, Майн Рид с самого начала испытывал к ней всепоглощающий интерес, и поэтому несколько дней вслед за прибытием в Новый Орлеан внимательно наблюдал незнакомые сцены и жителей самого космополитического города Америки. Но когда наконец решил поискать работу, с удивлением обнаружил, что классическое образование ему в этом не помогает. Впоследствии он так выразил свои мысли по этому поводу:

«Одним их самых первых поджидавших меня сюрпризов – и произошло это на самом пороге моего трансатлантического существования – оказалось обнаружение собственной полной никчемности. Я мог указать на свой стол и сказать: «Вот доказательства моей эрудиции – самые высокие оценки в классах колледжа». Но какой от них прок? Сухие теории, каким меня обучили, не имели никакого применения в реальной жизни. Моя логика была болтовней попугая, классическая литература лежала у меня в сознании как тяжелые бревна. И я был так же хорошо подготовлен к борьбе с жизнью, к защите своих друзей и самого себя, словно окончил курс китайской мнемоники. О вы, бледные профессора, обучавшие меня синтаксису и комментированию! Вы сочтете меня неблагодарным, если я выражу все презрение и негодование, которое испытываю к вам, когда смотрю на десять бесполезных лет, проведенных под вашим присмотром; я считал себя образованным человеком, но иллюзия рассеялась, и я пришел в себя, сознавая, что не знаю ничего».

Теперь молодой Рид полностью был предоставлен себе: хоть он и вез с собой несколько рекомендательных писем в торговые дома Нового Орлеана, с характерной для него независимостью выбросил их за борт, узнав, что один из пассажиров располагает письмами в те же фирмы.

Однако вскоре ему удалось получить место в большом торговом доме, и там он некоторое время проработал. Помимо других обязанностей, Рид должен был принимать группы рабов, которые дом постоянно получал для комиссионной торговли. Вскоре Майн Рид увидел достаточно, чтобы это дело стало ему особенно ненавистно, и он без всякого сожаления расстался с работой.

Покинув Новый Орлеан, Майн Рид отправился в Натчез, штат Миссисипи, и некоторое время работал продавцом в магазине. Его вежливость и приятные манеры привлекали множество покупателей, и вскоре он получил повышение и хорошее жалование.

В этот период Натчез был местом обитания речных игроков, воров и отчаянных людей; здесь также встречались трапперы и индейские торговцы, поскольку Натчез тогда был самым крупным городом на месте впадения Красной реки в Миссисипи.

Недостаток места не дает нам возможности рассказывать о повседневной жизни Майн Рида в низовьях Миссисипи. О многих интересных событиях и наблюдениях любопытный читатель может узнать из его книги «Квартеронка», романа, который, как сообщает автор, «основан на реальных происшествиях».

Живя в Луизиане и Миссисипи, Майн Рид познакомился со многими охотниками и индейскими торговцами; его встречам с этими закаленными пионерами особенно способствовало положение продавца магазина. Он услышал много захватывающих рассказов о приключениях и риске, и его желание испробовать эту дикую жизнь все усиливалось. Наконец он решился удовлетворить это свое стремление.

Красная река, этот обширный водный путь юга, зарождается на восточной границе Нью Мексико, пересекает Техас и Арканзас и затем делит штат Луизиана почти на две равные части – именно такой маршрут избрал Майн Рид для длительной торговой экспедиции к индейцам.

Река протекала по населенной индейцами территории, и на ее берегах и в отдаленных районах смелый авантюрист провел много месяцев среди краснокожих; менял свои товары на их меха и шкуры, учился их языку и умению жить в лесу, часто ночевал под их крышей и ел у их лагерных костров. Индейцы и белые охотники были его учителями, когда он охотился с ними на быков и медведей гризли, ловил бобров и выдр и набрасывал лассо на диких лошадей, или мустангов. И куда бы он ни направлялся, открытый и искренний характер и смелость привлекали к нему множество друзей.

Он страстно любил природу и получал огромное наслаждение, внимательно наблюдая и изучая все, с чем сталкивался в своей жизни в прериях, были ли это млекопитающие, птицы, деревья или травы. «В этой поездке, – говорит он в одной из своих книг, – я был охотником и натуралистом».

Затем он поднялся по течению Миссури и реки Платт, как и раньше, занимаясь торговлей. В то время дневной переход на запад от Миссисипи уносил путника от цивилизованной жизни, и через сто миль прерии чернели от движущихся масс буффало. Вернувшись из торговой поездки, Майн Рид организовал несколько охотничьих экспедиций за крупной дичью. В одной из таких экспедиций, которая началась из Сент-Луиса, его сопровождал Одюбон[4], знаменитый натуралист, который получал особое наслаждение, делясь с Майн Ридом своими обширными познаниями.

Этот период своей жизни писатель отразил в своих книгах «Охотники за скальпами», «Жилище в пустыне» и «Охотничьи досуги».

Неудивительно, что, проведя несколько лет в дикой местности, Майн Рид стал опытным натуралистом, способным к тонким наблюдениям и обладающим обширными познаниями; впоследствии, с характерным для него вниманием и любовью к молодежи, он использовал эти свои качества для развлечения тех, кого он называл «своей мальчишеской публикой». В предисловии к «Охотничьим досугам», он говорит, имея в виду свою дикую жизнь:

«Я провел несколько лет на Диком Западе. Я скакал с охотником и неслышно пробирался с натуралистом. Ни в охоте, ни в знаниях природы я не достиг совершенства, но люблю то и другое… Люблю изображать эти сцены в словах; занимаясь этим, я чувствую себя так, словно они снова проходят передо мной».

* * *

Странный контраст представляла жизнь Майн Рида в городе Нашвилл, штат Теннеси, куда он приехал после своих странствий по Западу. Здесь он наконец до некоторой степени смог воспользоваться своим классическим образованием, потому что стал семейным учителем – в семье судьи Пейтона Робертсона. Вскоре и ученики и глава семейства его полюбили. Один из учеников переписывался с Майн Ридом до самой его (писателя) смерти. Позже Майн Рид открыл в Нашвилле собственную школу и за свой счет построил для нее здание.

«Нашвилл Американ» так описывает Майн Рида того времени:

«Не старше двадцати пяти лет, отличного телосложения, пяти футов десяти дюймов ростом; с лицом классических очертаний, не полным, но запоминающимся; такое лицо производило впечатление на всех, кто его знал. В разговорах он всегда был интересным собеседником и отличался приятными манерами. Очень любил поэзию и часто, отдыхая на берегах ручья Ричленд или засидевшись допоздна в дружеском кругу, читал спутникам наизусть любимых поэтов.

Во время своего руководства школой он пользовался большой популярностью. Очень любил ездить верхом и владел отличной лошадью, на которой ездил очень смело. Безрассудность его характера показывает такой случай. Говорят, его с трудом отговорили от спуска в неисследованные пещеры на реке Харпет, в двенадцати милях от города; его удержало только то, что никто из спутников не согласился разделить с ним опасности. Он любил свое окружение и местных жителей. И эта любовь была взаимной, и до сегодняшнего дня о нем сохраняются самые добрые воспоминания».

Следующие интересные наблюдения, относящиеся к густому лесу, дают нам еще одно представление о Майн Риде того периода:

«Некоторые растущие деревья имеют большие дупла в стволах, особенно яворы и платаны. Я отмечу два любопытных факта, связанных с этой особенностью. Проезжая по дремучему лесу в низовьях Теннесси, я встретился со скватером, который со всей своей семьей – женой и двумя или тремя детьми – жил и даже разводил костер в стволе явора! Расспросив, я узнал, что это человек – это был рослый бородатый и необыкновенно внушительный мужчина – провел всю зиму в этом своеобразном жилище. Мой рассказ не подтвердит его имя, хотя я его хорошо помню: мы с ним подружились и впоследствии охотились на оленей. Звали его Саттерфилд. Он был охотником и жил исключительно на то, что добывал своим длинным ружьем.

Второй факт таков. Зимой 1840 года мы с двумя друзьями путешествовали в низовьях Миссисипи и провели ночь вместе с нашими лошадьми в дупле платана. Наши лошади были рослыми животными, и нам на всех хватило места! Всю ночь шел сильный холодный дождь, и мы продпочли это убежище обычному лагерному костру, у которого промокли бы до нитки».

Многое происшедшее с самим Майн Ридом впоследствии отразилось в его книге «Отважная охотница», а также в «Охотничьих досугах».

Спокойная жизнь в школе вскоре наскучила Майн Риду, и он отправился на поиск новых приключений.

Переехав в Цинциннати, Огайо, он присоединился к труппе бродячих актеров, но вскоре убедился, что сцена не его призвание. Этот маленький эпизод своей жизни он старательно скрывал от семьи, оставшейся в Ирландии. Все его родственники были пресвитерианцами и смотрели на актеров чуть ли не как на воплощение самого дьявола. Но правда все же несколько лет спустя просочилась. Рассказывая впоследствии о своих многочисленных приключениях, Майн Рид никогда не говорил об этом, хотя с удовольствием распространялся о своих способностях продавца и школьного учителя.

Глава III

Ранние литературные опыты. Защита Эдгара Аллена По.

Расставшись с актерами, охотник, натуралист и школьный учитель отвернулся от Запада и направился в города Атлантики. Дух приключений, всегда горевший в Майн Риде, на время стих, и искры от этого угасающего огня зажгли поэтическое воображение. Время с 1842 по 1846 год Майн Рид провел как поэт, газетчик и издатель.

Осенью 1842 года он достиг Питтсбурга, Пенсильвания. И здесь напечатал свои стихи в «Питтсбург Кроникл» под псевдонимом «Бедный ученый». С самого начала он столкнулся с большими трудностями, пытаясь обеспечить себе жизнь пером. Начинающему автору пришлось бы совсем плохо холодной суровой зимой в этом городе, если бы он не нашел нескольких друзей среди живущих в Питтсбурге ирландцев.

Весной 1843 года Майн Рид перебрался в Филадельфию и поселился в этом городе, посвящая свое время и силы литературе. Его лучшие произведения печатались в ежемесячном журнале высокого класса «Годиз Ледиз Бук». Самой значительное из этих произведений – поэма «Кубинка. Островной романс». Поэма печаталась в четырех номерах с февраля по март 1845 года. Стих музыкальный и напоминает байроновского «Корсара». Вот несколько отрывков из «Кубинки»:

Погонщик поворачивает к дому лицо
И заставляет своего груженого мула идти быстрей;
Усталый раб на поле, поросшем тростником,
На мгновение смотрит на проезжающего
И вздыхает, думая о своих цепях.
Мысли его полны боли;
Сгибаясь в своей работе,
Он видит облегчение в заходящем солнце,
Потому что оно означает конец труду.
Бедный Бозал, который даже не умеет молиться,
Думает о своей далекой жене и детях.
В каком-то грубом краале на берегу залива Биафра.
Но где он, этот добрый и мягкий народ,
Который преклонялся перед ним, лежа ниц
Перед покрытой пальмовыми листьями хижиной касика,
Которая стояла на крутом склоне ущелья?
Где они все? Говори, сын острова!
Где стоял Богио, теперь только купола и башни
Гордо сверкают на холмах!
Ты печален и молчишь;
Но в твоем молчании я читаю их судьбу –
Название, народ – все скрылось в могиле.
В могиле? Нет, нет, у них нет даже надгробия,
Которое сказало бы, где они когда-то жили, а теперь исчезли!
Тускнеющий свет становится пурпурным,
Бог в великолепном одеянии отходит ко сну;
С улыбкой садится солнце Кубы,
Бросая лучи на южный остров!

* * *

Как дань своей родине, Майн Рид написал в это время следующее стихотворение, которое назвал «Земля Иннисфейла»:

И должен я тебя покинуть, Эрин[5] ; такова моя судьба –
И должен я бродить по многим землям!
Но пусть рука, которая пишет тебе хвалу,
Будет лежать холодной на песке
И никогда не удостоится погребения;
Пусть ни один очаг не обогреет меня;
Пусть буду я проклят и бездомен на земле,
Если забуду тебя, землю своего рождения!
Эрин, я люблю тебя! Хотя твои впалые щеки,
Покрытые слезами, твои подавленные стоны и крики
Скрывают много темной боли;
Мне жаль тебя, и это я доказывал
На земле и на море;
Сколько моих вздохов слышал океан
И сколько искренних молитв, чистых,
Как души детей, счастливые и свободные!
Я люблю тебя, хоть и не мог жить с тобой!
Топчущие твои поля, красные от крови,
Превратили мою жизнь дома в ад! Я не хочу быть
Униженным блюдолизом у дверей богатых;
Не буду просить милостыню на твоих зимних равнинах,
Не хочу умирать с голода; и как только я узнал,
Что существуют и другие земли, за широкими морями,
Что там ждут новых поселенцев с искренними сердцами, —
Я уронил одну слезу и попрощался со своей родиной!

Хотя сам Майн Рид отказался от выступлений на сцене, он написал трагедию в пяти актах, под названием «Мученик любви». Она была закончена в Филадельфии 20 ноября 1846 года. Эта дата проставлена в рукописи рукой самого автора; рукопись находится в распоряжении вдовы писателя. Вначале Майн Рид назвал эту трагедию «Роковая любовь, или Супруг». Она была поставлена в Филадельфии, в театре «Уолнат Стрит», и главную роль исполнял Джеймс Уильям Уоллок. Следующий отрывок даст читателю некоторое представление о поэтических и патетических достоинствах этого произведения:

* * *

(Входят Маринелла и лорд Казимир)

Каз. Маринелла!

Мар. Милорд!

Каз. Почему ты вздрогнула?

Мар. Ваш голос, милорд, прозвучал так неожиданно. Я не знала, что вы здесь.

Каз. А ты уже видела Бейзила?

Мар. Да, милорд; он попрощался со мной.

Каз. Тебя опечалил его отъезд?

Мар. Конечно, милорд.

Каз. Но это вполне естественно при расставании с другом – таким дорогим, как Бейзил для тебя.

Мар. Неужели он не может говорить на другие темы?

Каз. Меня тоже печалит повод, который заставил его покинуть нас.

Мар. Повод, милорд?

Каз. О, да. Он отправился во Францию, чтобы разбогатеть. Когда я узнал истинную причину его отъезда, то попытался сделать все, чтобы он остался с нами. Но было слишком поздно. Но я буду продолжать попытки.

Мар. Нет, нет, милорд!

Каз. Нет? Но почему?

Мар. Потому что… я не хотела бы, чтобы он лишился возможности завевать славу – и состояние тоже. Он очень хотел уехать, пусть уезжает, милорд!

Каз. О какая жертва со стороны благородного женского сердца! Маринелла!

Мар. Милорд!

Каз. Я хочу кое-что рассказать тебе?

Мар. Что именно, милорд?

(Казимир приносит стулья, они садятся)

Каз. Далеко от звуков тревожного мира, в нежных объятиях покрытых виноградниками холмов, лежит солнечная долина, в которой божественная природа и еще более божественное искусство изливают в изобилии свои богатства, долина ярких полей и зеленых лесов, и над сверкающей листвой гордо возносятся в сапфировое небо башни. Ухо не услышит здесь немузыкальный звук – пение птиц и пчел, шум падающей воды – голоса Бога Природы, такие же нежные и сладкие, какие звучали в первом земном раю. Здесь не бывает ни сильных ветров, ни бурь; только легкий ветерок с голубых Аппенин разносит аромат цветущих деревьев! Прекрасная сцена; и над всем этим роскошный голубой и золотой шатер – небо Италии!

Мар. О, какая прекрасная сцена! Как похоже на наш дорогой дом!

Каз. В этой долине росла девушка благородного происхождения. Она поистине была идеалом своего пола, воплощением самой любви. Прекрасная фигура, божественное лицо – казалось, сам дух этого места породил ее из сверкающих цветов, добившись совершенства!

Мар. Какая красота!

Каз. У девушки был брат, смелый юноша; был жив и ее отец, благородный лорд, единственный владелец этих прекрасных сцен, среди которых они жили в невинности и мире, безоблачных, как их небо. Но из далеких земель в поисках этой чудесной долины пришел незнакомец. Он был отдаленным родственником и сразу стал желанным гостем владельца долины, товарищем девушки и ее брата. Он был старше их, но никогда до того не любил; дни его молодости прошли на полях битвы и в походных лагерях. Но редкая красота девушки вскоре отпечаталась на его тоскующем сердце; и он полюбил, как могут любить только те, у кого пламя юности и зрелости слилось в одну всепожирающую страсть! Он не был искушен в любовной дипломатии и не знал, как ухаживать за девушкой. Он рассказал о своей любви доброму старому отцу, который помог ему завоевать девушку. Они повенчались. Она тогда была еще ребенком и почти не понимала природу своего обета; но старый лорд, опасавшийся, что серьезная болезнь скоро совсем ослабит его, хотел видеть свою дочь замужем. Вскоре после свадьбы отец умер – так внезапно, что поблизости не оказалось никого, кроме исповедника. И вот, исповедуясь в грехах юности, умирающий рассказал, что тот, кого все считали его сыном и братом девушки, на самом деле не его сын и не ее брат!

Мар. Как удивительно, милорд, как похоже на…

Каз. Нет, выслушай меня, Маринелла, до конца. Это печальное признание стало известно всем – незнакомцу, девушке и юноше, но они втроем стали такими друзьями, что не могли расстаться; жили, как прежде, в согласии у общего очага. А теперь мой рассказ становится печальным. Со временем девушка обнаружила в глубине сердца непостижимое чувство, которого раньше никогда не ощущала или ощущала только во сне. Вскоре оно окрепло – это была любовь! Любовь не к тому, кого она поклялась любить, но к своему приемному брату! Юноша тоже любил девушку. Природа заронила зерно любви в их сердца, где оно лежало во тьме, пока не проросло. Каждый из них тяжело переживал свою любовь, каждый старался подавить ее. Но когда эти старания оказались напрасными, каждый решил никогда больше не видеть другого в земной жизни…

* * *

Во время пребывания в Филадельфии Майн Рид познакомился с Эдгаром Алланом По, и отныне этих двух людей связывала теплая дружба. После появления несправедливой биографии покойного поэта, написанной доктором Гризвольдом, Ман Рид так защищал своего неверно оцененного друга:

«Почти четверть века назад я был знаком с человеком по имени Эдгар Аллан По. Я знал его хорошо, знал, как только может один человек знать другого после тесного и почти ежедневного общения на протяжении двух лет. Он уже тогда был известным поэтом, а я – всего лишь скромным поклонником муз.

Но я собираюсь говорить не о его поэтическом таланте. Сам я никогда не считал его великим поэтом, тем более, что знаю: стихотворение, ставшее краеугольным камнем его славы, создано не Эдгаром Алланом По, а Элизабет Баррет Браунинг[6]. В «Ухаживании леди Джеральдины» вы найдете оригинал «Ворона». Я имею в виду настроение, мягко текучий ритм, воображение и многие слова, даже «шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторах»[7].

Мое выступление не похоже на защиту покойного поэта и не предназначалось для такой защиты. Я мог бы это сделать относительно его прозы, которая по классической чистоте и острой аналитической силе до сих пор не превзойдена в республике литературы. Но я взялся за перо не для того, чтобы говорить о его поэзии или прозе, но из-за гораздо более важной, по моему мнению темы, – его характера и морали. Вопреки моему убеждению, мир считает его великим поэтом; и мало кто может усомниться в его талантах прозаика. Но мир также считает его мерзавцем и подлецом; и мало кто решается усомниться в этой доктрине.

Я один из этих немногих; и я сообщу причины этого, опираясь на собственное знакомство с этим человеком. Пытаясь восстановить опороченную репутацию и память Эдгара Аллана По и спасти его от клеветников, я не собираюсь рисовать его образцом морали и поведения в обществе. Хочу только справедливости; и если она будет достигнута, думаю, его больше не будут считать чудовищем, каким до сих пор изображают. И это отвратительное одеяние переместится с его плеч на плечи враждебного биографа.

Когда я впервые познакомился с По, он жил в пригороде Филадельфии, который называется «Спринг Гарден». Я не был там двадцать лет, и, насколько мне известно, теперь это вполне может быть центр растущего города. Но тогда это было тихий и спокойный пригород, известный тем, что стал излюбленным местом жизни квакеров.

По не был квакером, но я хорошо помню, что он жил по соседству с одним из квакеров. Таким образом, богатый квакер, разделявший веру Уильяма Пенна[8], жил в великолепном четырехэтажном доме, сложенном из превосходных разноцветных кирпичей, которыми славится Филадельфия; а поэт – в скромной трехкомнатной хижине – она могла бы служить чердаком, – из крашеных досок, прижимавшейся к боку своего гораздо более претенциозного соседа.

Если я правильно помню, квакер торговал зерном. Он был также хозяином дома, в котором жил По; и, мне кажется, смотрел на поэта сверху вниз: не из-за характера По, а просто потому, что тот был настолько глуп, что стал писакой и стихоплетом.

Могу сказать, что в этом скромном жилище я провел много приятнейших часов своей жизни – и, несомненно, самых интеллектуальных. Эти часы проходили в обществе самого поэта и его жены – женщины, обладавшей ангельским характером. Никто из тех, кто помнит эту черноглазую темноволосую дочь Вирджинии[9] – если я правильно припоминаю, ее тоже так звали, – ее изящество, красоту лица, поведение, такое скромное, кто провел хотя бы час в ее обществе, не сможет отрицать сказанное выше. Я помню, как мы, друзья поэта, говорили о ее выдающихся качествах. Но когда говорили о ее красоте, я понимал, что румянец на ее щеках слишком ярок и чист для этого мира, этот печальный и прекрасный цвет предвещал раннюю могилу.

В хижине вместе с поэтом и его необычной женой жил еще только один человек. Это была женщина средних лет, очень мужеподобная. У нее были размеры и фигура мужчины, и лицо почти не напоминало женское. Незнакомец был бы поражен, удивился бы, как я, когда меня с ней познакомили и сказали, что это мать ангельского существа, ставшего спутником Эдгара По на всю жизнь.

Таковы были их отношения; и когда я узнал эту женщину поближе, ее внешняя мужеподобность заслонилась истинно женской сущностью характера; передо мной была одна из тех великих американских матерей, которые существовали во времена укрепленных домов, требовавших защиты; такие женщины выплавляли в своих раскаленных докрасна кастрюлях пули и заряжали ружья, из которых стреляли их мужья и сыновья. Именно такая женщина стала тещей поэта По. И если ей не приходилось защищать дом и семью от набегов свирепых индейцев, то сражалась она с не менее безжалостным и неумолимым врагом, которого победить было не легче, – с бедностью. Она стала неусыпным стражем дома, старалась, чтобы в нем было все необходимое, а делать это с каждым днем становилось все труднее. Она была единственной служанкой, но все держала в чистоте; единственным посыльным; она постоянно осуществляла связь между поэтом и издателями и часто приносила ответы: «Статья не принята» или «Чек будет выдан только после такого-то числа». И это числа обычно приходило слишком поздно.

Она же ходила на рынок и приносила с него не «деликатесы времени года», а лишь то, что необходимо для удовлетворения голода. Некоторые деликатесы все же бывали. Никогда не забуду, как в сезон созревания персиков, когда они стали дешевы, нежные пальцы жены поэта очистили целую корзину этих избранных даров Помоны[10] от кожицы; потом персики приправили сахаром и предложили тем, кто оказался в доме.

Читатель! Я знаю, что ты воспримешь это как картину спокойного домашнего счастья; и надеюсь, ты поверишь мне, если я скажу, что картина эта правдива. Но я знаю, что ты спросишь: «А какое отношение это имеет к поэту?», поскольку все обеспечивали его жена и женщина, которая называла По зятем. Все сказанное до сих пор как будто наводит на такую мысль; но сейчас я собираюсь показать, что картину можно видеть и под другим углом.

За два года близкого личного общения с Эдгаром Алланом По я обнаружил в нем следующие особенности характера, расположения и способностей.

Во-первых, я увидел редкого гения; не поэта, не гения воображения; его гениальность была гораздо более практичной и заключалась в силе аналитического мышления, которая способна была сделать его лучшим в мире детективом. Видок[11] по сравнению с ним показался бы простаком.

Во-вторых, я обнаружил ученого с редкими способностями и достижениями. Особенно глубоко знал он легенды Северной Европы, гораздо глубже, чем легенды юга и классику. Я так никогда и не узнал, как он приобрел эти знания; но он в высшей степени владел ими, что очевидно во всех его произведениях, многие из которых очень похожи на скандинавские саги.

В-третьих, я общался с человеком оригинального характера, который усомнился во многих общепринятых доктринах и верованиях своего времени; он выступал против этих обычаев и привычек, независимо от последствий для себя или реакции собеседников.

В-четвертых, я видел перед собой человека, по слухам наделенного личными свойствами, способными привлечь восхищение женщин. Таково обычное описания По в биографических очерках. И не могу понять, на чем основаны эти слухи. Лицо у него не было привлекательным. Женщины могли восхищаться поэтом, но вряд ли способны были влюбиться в него. Не думаю, чтобы в него влюблялись. А ему было вполне достаточно, что его любила одна женщина, ставшая его женой.

В-пятых, я утверждаю, что Эдгар Аллан По не был тем, каким его представляют клеветники. Он не был повесой и распутником. Я знаю это. На самом деле он был прямой противоположностью. Я был его спутником в одной или двух из его самых диких шалостей и забав и могу свидетельствовать, что он никогда не выходил за пределы невинного веселья, к которому нас побуждал Вакх[12]. С ним этот веселый бог иногда проделывал фантастические шутки – мог лишить разума, а иногда и шляпы, и тогда поэт без шляпы блуждал по улицам в час, когда солнце начинало освещать его преждевременно лысеющую голову.

Признаю, что это было одним из недостатков По; в то же время пьянство не стало его привычкой; случалось это лишь изредка и всегда объяснялось необычными обстоятельствами: новыми неприятностями, льстивым окружением, приводившим к шампанскому; одного стакана шампанского было достаточно, чтобы поэт не отвечал больше за свои действия или за обладание своей шляпой.

Я честно перечислил все проступки поэты, все то, что можно обратить против него; многие называют его чудовищем. Но пора рассказать о его добродетелях. О них я могу рассказывать долго, гораздо дольше, чем позволяет отведенное мне место; а могу и подытожить их в одной фразе, сказав, что он был не хуже и не лучше большинства людей.

Бывали периоды, когда он месяцами сидел взаперти в своем доме, жалкой хижине, прислонившейся к особняку богатого квакера, и писал. Ему мало платили, он с трудом отгонял «волков» от своей непрочной двери, его посещали немногие друзья. Но эти друзья всегда встречали гостеприимного хозяина, заботливого мужа и зятя; короче, респектабельного джентльмена.

В перечне литературных критиков никогда не бывало такого злобного человека, как биограф поэта доктор Руфус Гризвольд, и никто не встречал такой жертвы посмертной злобы, как бедный Эдгар Аллан По»[13].

Глава IV

Мексиканская война. Получает звание второго лейтенанта. Последующие намерения. Красочные описания страны. Высадка войск.

Майн Рид оставил Филадельфию весной 1846 года и провел лето в Ньюпорте, штат Род Айленд, работая корреспондентом «Нью-Йорк Геральд». Печатался он под псевдонимом Эколье[14]. В сентябре того же года он приехал в Нью-Йорк и начал работать в журнале Уилкса «Дух времени».

Но в груди Майн Рида снова пробудился дух искателя приключений, и целью его стало поле битвы. Приближалась война с Мексикой. В Нью-Йорке собирались отряды, которые должны были защищать территорию Соединенных Штатов, и Майн Рид отложил перо и предложил свои услуги при первом же призыве добровольцев. Он получил звание второго лейтенанта в Первом полку нью-йоркских добровольцев. Это был первый отряд, сформированный в Нью-Йорке для участия в Мексиканской войне; командовал им полковник Уорд Б.Бернет, а главнокомандующим американской армии в то время стал генерал Скотт. В январе 1847 года Майн Рид со своей частью отплыл в Вера Крус.

* * *

Незадолго до смерти Майн Рид решил написать личные воспоминания о Мексиканской войне и набросал несколько начальных глав.

Увы! Эта работа осталась незавершенной; не успели просохнуть чернила на последней странице, как Майн Рид слег и так и не встал.

* * *

Нижеследующие описания страны и сцен вторжения в Мексику, а также главные волнующие сцены последующих действий переданы вдохновенными и красочными словами самого Майн Рида. Представляя это его последнее произведение публике, Элизабет Рид, вдова писателя, считает, что выполняет его последнее желание.

«На протяжении первых месяцев 1847 года часовой, стоящий за зубчатым парапетом замка Сан-Хуан д'Уллоа, должен был увидеть огромное количество разнообразных судов у берега, обычно редко навещаемого моряками; столь же необычным было и количество людей на борту; вдобавок к десятку кораблей под флагами различных стран, которые стояли на якоре у самого замка или подальше, под защитой острова Жертвоприношений, в море виднелось множество других кораблей; эти корабли не стояли на якоре, а непрерывно передвигались, оставаясь за пределами досягательства орудийного огня; это были корабли самых разных размеров и конструкции: шхуны, бриги, барки, трехмачтовики с квадратными парусами – от двухсоттонного шлюпа до корабля во много тысяч тонн. И не военные корабли, хотя каждый до самой ватерлинии был нагружен вооруженными людьми в мундирах или военными материалами. На больших кораблях размещались целые части, на вспомогательных – половины отрядов или два-три взвода – столько, сколько способен был вместить корабль.

На некоторых размещались кавалеристы вместе с верховыми лошадьми, на других – артиллеристы со своими батареями и лошадьми для перевозки; многие суда были нагружены палатками, повозками и всем тем, что относится к ведомству квартирмейстера и комиссариата по снабжению. Среди этих кораблей не было военных; но военные корабли можно было увидеть, когда они подходили, сопровождая караваны вспомогательных и грузовых судов, конвоируя их к заранее определенной цели назначения. Именно этим они и занимались – конвоировали транспорты, сопровождая их до цели.

Две таких цели – якорных стоянки – располагались на расстоянии в тридцать миль друг от друга, хотя в прозрачной атмосфере побережья Вера Крус орел, поднявшийся в небо посредине между ними, мог бы разглядеть их обе. На севере таким местом был остров Лобос, на юге – Пунта Антон Лизардо. Я перенесу читателя на остров Лобос, потому что именно там оказался сам.

Остров Лобос у побережья Вера Крус расположен напротив города Такспен, на расстоянии в две мили от него. Он округлой формы и, если я правильно припоминаю, примерно полмили в диаметре. Его пригодность для якорной стоянки объясняется тем, что он окружен коралловыми рифами, но с севера в рифах есть проход, который позволяет кораблям пройти в спокойные воды, где нет прибоя. Обычно это место используется как убежище от ужасного северного ветра Карибского моря; корабль, захваченный таким ветром, может здесь спрятаться; и здесь не нужно представлять документы в таможню Вера Крус. Однако если документы в порядке, остров Жертвоприношений предоставляет более удобное и легкодостижимое убежище.

В недавнее время удобствами острова Лобос пользовались в основном контрабандисты; в прошлом его использовали флибустьеры; изредка на его берега вытаскивали свои лодки рыбаки из Такспена. Но исконные обитатели этих берегов птицы свидетельствовали, что уже давно их не тревожили пираты, контрабандисты или рыбаки. Обитающие здесь разновидности морских птиц оказались почти непугаными; они с криками летали над головами солдат так низко, что те сбивали их прикладами мушкетов. Очень скоро птицы снова стали осторожны.

Весь остров зарос густой чапарелью[15]; лесом это нельзя было назвать, потому что самые высокие деревья достигали всего пятнадцати-двадцати футов. Растительность была самая разнообразная, в основном тропическая; наше наибольшее внимание привлекло «каучуковое дерево». Не могу сказать, было ли это подлинное Siphonica elastica, но, вероятно, именно эта или родственная разновидность.

Особую привлекательность для флибустьеров и контрабандистов этому острову придавало то, что на нем можно найти пресную воду. В самом его центре, на уровне не свыше шести футов над океаном, расположен источник или колодец, выкопанный в песке, около шести футов глубиной. Вода в нем поднимается и опускается с приливом по не вполне понятным законам гидравлики. На вкус она слегка солоноватая, но мы ею наслаждались, возможно, потому, что в течение долгого пути обходились на транспортных кораблях водой из бочек. Вблизи колодца мы отыскали старый мушкет и шомпол, оба проржавевшие, – характерное напоминание о пиратах прежних времен; поблизости лежал и непогребенный человеческий скелет, возможно, жертва этих пиратов.

На острове высадился Первый нью-йоркский полк добровольцев, отряды из Южной Каролины, Первый и Второй пенсильванские полки и другие. Одной из целей высадки было дать возможность этим частям для тренировок, насколько позволит время, прежде чем высаживаться непосредственно на побережье Мексики. Но, высадившись, мы вскоре поняли, что здесь нет подходящей территории для учений – недостаточно места для построения одной части, если только она не растянется цепочкой вдоль берега.

После обнаружения этого недостатка острова тотчас же были приняты меры. Любопытную картину представляли собой сотни людей в мундирах, которые работали топорами и мотыгами, рубили и резали, и даже офицеры действовали саблями, расчищая чапарель острова Лобос; это была сцена активной деятельности, не без вспышек возбуждения, когда змея, скорпион или ящерица, пытаясь скрыться, привлекали множество любопытных и безжалостных врагов. Со временем было расчищено достаточно места для разбивки лагеря и устройства тренировочного плаца. Поднялись солдатские и офицерские палатки; палатки каждого отряда располагались отдельно, занимая отведенное им место.

Пираты прежних времен могли бражничать на острове, но никогда у них не было такого веселья и средств для него, даже когда они отдыхали после успешного набега. Маркитанты и капитаны транспортных кораблей, не забывавшие о собственной выгоде, позаботились обо всем необходимом для забав; много пробок от шампанского осталось на Лобосе и, вероятно, и сейчас там можно обнаружить в песке немало пустых бутылок.

Читатель, интересующийся подробностями нашей жизни на острове Лобос, найдет их в моей книге «Вольные стрелки»; я назвал ее романом, но она основана на реальных событиях.

Наше пребывание на острове было недолгим и кончилось примерно через двадцать дней, тем не менее оно оказалось полезным. Несколько отрядов новобранцев потренировались в «гусином шаге», но, что еще важнее, научились жить в лагере и лагерной жизнью.

(Не забыть. Угроза оспы, неприятности, причиняемые насекомыми, скорпионами и мелкими крабами. Любопытный случай, когда в моей палатке ящерица неподвижно просидела на шесте несколько дней. Неудивительно, что Шекспир писал о «хамелеонах, питающихся воздухом». Развлечения, рассказы и песни; смешение моряков с солдатами. Сразу после высадки северный ветер, но мы на Лобосе были от него защищены.)

Видный с моря Ла Вилла Рика де Вера Крус (Богатый Город Истинного Креста) представлял собой уникальную и впечатляющую картину. Он живо напомнил мне украшенные виньетками гравюры городов в старой географии Голдсмита, из которой я получил свои самые первые сведения о чужих странах. Как эти гравюры были окружены виньетками, так и Вера Крус окружен стенами. Это город за стеной, без пригородов, и за пределами парапета и рва, окружающих его, нет ни одного здания. Грубо говоря, город расположен полукругом, причем диаметром служит морской берег, достигая в длину не больше трех четвертей мили. Ни пляж, ни прибрежная полоса не отделяют дома от моря; дома ограждены лишь молом, о который разбиваются волны.

Архитектура города не напоминает ни на один американский или английский порт такого размера. Дома очень массивные, но в то же время изящные; в основном частные жилища испанско-мавританского типа, с плоскими, окруженными парапетами крышами; в то же время общественные здания, главным образом церкви, демонстрируют разнообразие куполов, шпилей и башенок, достойных Иниго Джонса или Кристофера Рена[16].

Примерно в середине полукруга в море на сто ярдов уходит пирс или мол – эль муэлло; на него должны высаживаться все приезжающие в город; в конце этого мола расположена таможня. Прямо перед молом – на островке или скорее коралловом рифе – находится крепость – замок Сан Хуан д'Уллоа; он на четверть мили отстоит от берега. Это невысокое каменное сооружение с зубчатым парапетом, увенчанное сторожевой башней.

Якорная стоянка здесь не очень хорошая, да и места недостаточно; гораздо лучше стоянка за островом Жертвоприношений – небольшом безлесном островке примерно в лиге к югу и, к счастью для нас, за пределами досягаемости пушек крепости Уллоа и форта на южной окраине самого города.

Здесь могут в безопасности стоять сотни кораблей, хотя не так много и не в такой безопасности, как у Антона Лизардо. И, наверно, никогда не стояло здесь такое множество разнообразных судов, как девятого марта 1847 года.

Стоит упомянуть и шлюпки для высадки, без которых сама высадка стала бы очень опасной и даже невозможной. Это были лодки, какие обычно используют для охоты на китов, и, если я правильно помню, в целом двух различных размеров. На больших помещалось до двухсот человек, на меньших – половина этого количества. Лодки были доставлены к Антону Лизардо на двух больших кораблях, и строили их и сгружали так торопливо, что не было даже времени выкрасить; все они были синевато-сероватого цвета , который художники называют грунтовкой. Конечно, никаких палуб у них не было, только скамьи, или банки.

Главнокомандующий затребовал сто пятьдесят таких лодок, но к нужному времени к Антону Лизардо прибыло только шестьдесят девять.

Захват Вера Крус – событие, достойное армии и флота Соединенных Штатов, потому что оба они принимали в нем участие; примечательно это событие не только проявленной при этом храбростью, но и стратегическим мастерством. Это было одно из тех сражений, в которых храбрость подкреплена разумом и даже хитростью; особенно это заметно в том, как осуществлялась высадка.

Как уже говорилось, флот, с каждым днем увеличиваясь, располагался у Антона Лизардо. Когда наконец встали на якорь все ожидавшиеся суда, начали делаться последние приготовления к высадке на землю Монтесумы[17], и мы теперь ждали только благоприятного ветра. Не помню, сколько у нас было пароходов, но думаю, не больше двух-трех. Если бы у нас был хоть десяток паровых судов, высадку можно было бы произвести и раньше.

Наконец пришел день, когда подул нужный нам ветер. Легкий южный ветер дул с моря почти перпендикулярно по направлению к Вера Крус, и с самого рассвета все пришло в действие. У каждого транспортного корабля и у многих военных видны были лодки цвета свинца, о которых уже упоминалось; в них по веревочным лестницам спускались потоки людей и занимали сидения. Это были солдаты в мундирах и в полной боевой готовности – с заполненными и подвешенными рюкзаками и седельными сумками, с патронташами на боку, с ружьями в руке. В полном порядке спускались они с кораблей в лодки, а в лодках каждый взвод занимал заранее отведенное для него, словно на параде, место. Если в лодке оказывались две части, одна занимала банки на носу, другая – на корме, и все четыре офицера (капитан, первый и второй лейтенанты и вольноопределяющийся) занимали соответственно свои места. Помимо солдат, в лодках находились и моряки с кораблей.

С корабля, на котором находился главнокомандующий, прогремел пушечный выстрел – сигнал к началу высадки, и не успел его грохот стихнуть, как один за другим корабли принялись распускать паруса; под внимательным руководством лоцманов и капитанов они проходили узкими проливами между коралловыми рифами, направляясь прямо к обреченному городу Вера Крус.

Я хорошо помню, какие чувства испытывал, направляясь к берегу, как восхищался стратегией высадки. Не могу сказать, кто все это придумал; но вряд ли Уинфилд Скотт[18]; мое последующее знакомство с этим человеком убедило меня в том, что как военный он не отличается лучшими качествами. Впоследствии его называли «Суета и напыщенность». А тогда он был нам известен под прозвищем «Торопливая тарелка супа». Но кто бы ни планировал высадку, человек этот заслуживает самой большой похвалы. Противник поверил, что мы собираемся высадиться на Антон Лизардо, и эта хитрость очень нам помогла. Гарнизон Вера Крус отправил туда самые боеспособные части, но когда наши корабли устремились к беззащитному городу, как ястреба на добычу, мексиканцы поняли свою ошибку. Дорога от Антона Лизардо к Вера Крус проходит по берегу и пересекается многочисленными ручьями, через которые не переброшены мосты. Чтобы безопасно перейти эти ручьи, необходимо делать многомильные обходы. И этих обходов так много, что самые быстрые лошади доберутся до города медленнее, чем самые наши неповоротливые корабли. Поэтому мы опередили противника. Мы не собирались заходить в порт или оказываться в пределах досягаемости защищавших его батарей замка Сан Хуан д'Уллоа. Нашей целью был остров Жертвоприношений, примерно в лиге от замка; у южного конца этого острова можно было бросить якорь; здесь и сосредоточилась наша пестрая флотилия; одни корабли бросили якорь, другие дрейфовали. И тут шлюпки отдали концы и устремились к берегу, расположенному примерно в полумиле. Здесь очень мелко, и лодки касались килем дна задолго до приближения к берегу. Я хорошо помню, как вместе с товарищами перепрыгнул через борт и по пояс в воде побрел к покрытому песком берегу.

Никаких врагов мы не встретили, никто не сопротивлялся. Последовало только несколько случайных выстрелов с парапета самого южного форта города. Но мы уже прочно стояли на почве Мексики».

Глава V

«Записки стрелка в цепи». Осада и взятие Вера Крус. Сражения у Серро Гордо, Контрерас и Чурубуско. Забавное происшествие. Влияние на подчиненных.

Прежде чем продолжить вдохновенный рассказ Майн Рида, нужно сослаться на серию статей, которые он написал во время пребывания в Вера Крус. Назывались эти статьи «Записки стрелка в цепи» и были опубликованы в нью-йоркском «Духе времени» под псевдонимом «Начинающий». Первая статья, имеющая указание «Линия американской армии под Вера Крус, 20 марта 1847 года», напечатана в выпуске за первое мая и содержит такие разделы: «Песчаные холмы Вера Крус», «Ранчо и ранчеро», «Встреча с гверильяс» и «Встреча не с гверильяс, а с девушками (герлз)».

Заметки занимали несколько полос, и читатель, без сомнения, хотел, чтобы последние строки появились не скоро, потому что статья написана в увлекательном стиле, обычном для писателя. Приведем небольшой отрывок из первого раздела – «Песчаные холмы Вера Крус».

«Какой великолепный закат! Какая прекрасная земля! На западном горизонте виден одинокий пик Оризаон и длинная цепь мексиканских Анд; они заметны только благодаря своему более глубокому синему цвету. Холм, на котором я сижу и пишу, представляет собой огромную груду песка, и на этой волнистой поверхности единственное живое существо – я сам. Слева от меня и далеко внизу среди густых зарослей чапареля медленно поднимается в небо голубоватый дым лагерных костров; над небольшим возвышением, очищенным от растительности, развевается флаг нашей страны, и его целуют последние лучи заходящего мексиканского солнца. На расстоянии, насколько к югу хватает глаз, тянется зеленый лес. На востоке у моих ног лежит входящий в союз и забранный стеной город; он так близко, что мне кажется, будто я могу карандашом коснуться его шпилей. За ним – синее море с белым прибоем, храбрый замок Сан Хуан и – волнующее зрелище – флот из сотни парусных кораблей за островом Жертвоприношения, и на каждом корабле звездный флаг Севера!»

* * *

«Захват Вера Крус, – продолжает свой рассказ Майн Рид, – был осуществлен с помощью артиллерии. В течение нескольких дней расположенные полукругом на песчаных холмах батареи обстреливали его. Наконец он сдался, и вместе с ним сдался и знаменитый замок Сан Хуан д'Уллоа.

Во время осады те из нас, кто любил схватки, получили возможность быть застреленными в окружающей местности. Песчаные холмы, напоминающие дюны, только гораздо большего размера, полукольцом окружают Вера Крус. Сам город, очень живописный, построенный компактно, стоит на низменной песчаной равнине. Город, конечно, тоже полукруглый, и его диаметром служит морской берег. За песчаными холмами на многие лиги вглубь тянется равнина, поросшая джунглями – лесом тропической Америки. Подобно всем остальным прибрежным местностям Мексики, она называется тиерра калиенте (жаркая земля). Местность вовсе не пустынная. В зарослях на вырубленных участках земли располагаются дома, обычно временные сооружения, какие необходимы в климате почти вечного лета. В этой части тиерра калиенте разбросаны также несколько деревень.

Во время осады обитатели этих домов (ранчос) и деревень собирались в отряды под названием харокос или геврильерос. Наши солдаты знали их под общим названием ранчерос. Эти ранчерос беспорядочно стреляли у нас в тылу и изредка убивали отделившихся от товарищей солдат.

Против них было выслано несколько экспедиций, которые не достигли особого успеха. Я участвовал в таких экспедициях, и в одном случае, когда командовал отрядом из тридцати солдат, столкнулся с сотней гверильерос; мы напали на них, сражение шло несколько часов, и мы в конце концов изгнали их с укрепленной позиции у деревни Меделлини. В этой схватке в меня от пятидесяти до ста раз стреляли из мушкетов и эскопет[19], и хотя расстояние не превышало двухсот ярдов, мне повезло и я не был ранен.

Однажды ночью я во главе разведывательного отряда направлялся на поиски лагеря гверильос, который, как предполагалось, расположен в пяти милях от нас. Была середина ночи, но светила яркая луна, какой славится безоблачное небо Мексики. У выхода на равнину – прерии Санта Фе – наш отряд остановился от неожиданного зрелища, наполнившего всех нас ужасом. Это было тело солдата из той самой части, к которой принадлежала разведывательная группа. Тело лежало на спине; волосы, в которых запеклась кровь, торчали во всех направлениях; Зубы стиснуты в страдании, глаза были открыты и остекленели, словно глядели на луну, светившую с неба. Одна рука была отрублена у локтя; большое отверстие в груди показывало место, где было вырезано сердце, удовлетворяя злобу бесчеловечного противника. Все тело было покрыто пулевыми и ножевыми ранами; к тому же его изуродовали ястребы-стервятники и волки. Тем не менее мы узнали смелого молодого солдата, которого высоко ценили товарищи и который исчез из лагеря два дня назад. Он неблагоразумно отошел от линии наших постов и попал в руки гверильерос.

Мои люди не хотели уходить, не похоронив товарища. У нас не было лопат, поэтому, прикрепив штыки, мы выкопали ими могилу и похоронили тело. Один из товарищей покойного срезал ветку с лаврового куста и воткнул в могилу. Вся церемония совершалась в глубоком молчании, потому что все знали, что мы в опасной местности и достаточно одного возгласа или выстрела, чтобы мы все могли погибнуть.

Впоследствии я узнал, что этот дьявольский поступок отчасти был вызван стремлением к мести. Один из американских солдат, очень жестокий человек, выстрелил в мексиканца, молодого крестьянина ранчеро, который у дороги рубил деревья своим мачете. Это был совершенно бессмысленный поступок, совершенный для забавы, как мальчишка может выстрелить в птицу, чтобы проверить, убьет ли он ее. К счастью, мексиканец не был убит, но локоть ему разнесло пулей, и пришлось ампутировать руку. Именно бессмысленность этого поступка и повлекла за собой месть; и после этого вокруг Вера Крус установился lex talionis[20]; и долго после взятия города этот жестокий закон продолжал свирепствовать. Несколько американских солдат, неосторожно вышедших за пределы действия патрулей, испытали ту же участь, их тела были так же жестоко изуродованы. Как ни странно, но человек, вызвавший эту вражду, сам стал ее жертвой. Не тогда, при осаде Вера Крус, но много времени спустя, в долине Мехико; и это самое странное во всем происшествии. Вскоре после того как американская армия вступила в столицу, тело его было найдено у канала Лас Вигас, вблизи чинампас, или плавающих садов; все тело его было изрезано ножом убийцы и искалечено, как и тела предыдущих жертв. Возможно, это простое совпадение, но предполагали, что тот самый однорукий хароко последовал за ним, охваченный неутолимой жаждой мести, пока наконец не застал его в одиночестве и не завершил свою вендетту.

После взятия Вера Крус мы направились в глубину страны. Следующий город – Пуэнте Насиональ – тоже был укреплен, но противник считал, что укрепления здесь слишком слабые, и потому отступил к Серро Гордо, хорошо защищенному проходу в двадцати милях от предыдущего. Здесь мы снова оттеснили противника, хотя он втрое превосходил нас по численности. Здесь я лишился возможности отличиться из-за глупости или трусости майора, командовавшего моей частью. В самом начале сражения я обнаружил, что через узкое ущелье в стене хребта перед нами уходит большой отряд противника. Наших сил было вполне достаточно, чтобы захватить врага, но майор не только отказался выступать, но и не дал мне солдат для этого. Впоследствии я узнал, что через это ущелье ушел Санта Анна, главнокомандующий мексиканской армией.

После победы у Серра Гордо армия двинулась вперед и дошла до Халапы, красивой деревни на полпути к плоскогорью. Здесь мы недолго отдыхали, а потом двинулись дальше, пересекли отроги Кордильер, вышли на равнину Пероте и вступили в город Пуэбла. Да, мы, численностью в три тысячи солдат, заняли город с населением по крайней мере в 75 тысяч человек. Жители были почти парализованы изумлением и ужасом при виде такой малочисленной армии. Балконы, окна и крыши домов были заполнены зрителями; и на улицах было вполне достаточно людей – если бы они были мужчинами, – чтобы забить нас камнями насмерть. В Пуэбла мы остановились в ожидании подкреплений и провели там два месяца.

В августе 1847 года наша численность достигла двенадцати тысяч боеспособных солдат; оставив в Пуэбла двухтысячный гарнизон, с остальными десятью тысячами мы двинулись по дороге, ведущей к столице. Город Мехико расположен в восьмидесяти милях от Пуэбла. На полпути между двумя городами нужно пересечь еще один отрог Анд. 10 августа в сопровождении огромного обоза с осадным оборудованием и багажом мы миновали лесистые холмы и оказались в Мексиканской долине. Здесь была сделана остановка для разведки предстоящего пути; остановка продолжалась несколько дней. Город стоит посредине болотистой равнины, усеянной множеством озер, и к нему ведут восемь дорог или шоссе. Нам было известно, что все они укреплены, особенно та дорога, что ведет к воротам Сен Лазар – прямая дорога из Пуэбла. Дорогу прикрывала сильная крепость на холме Эль Пиньоль, и генерал Скотт считал ее неприступной. Чтобы миновать эту крепость, нужно было сделать далекий обход на север или юг. Решено было двинуться на юг по старой дороге, вьющейся вокруг озера Чалко, через старый город с тем же названием, и вдоль основания южного горного хребта. Это путь казался наиболее практичным.

Мы двинулись по этой дороге, и после медленного четырехдневного марша наш авангард вышел на Большую национальную дорогу, которая ведет в Мехико от Акапулько. Это дорога тоже оказалась сильно укреплена, и было решено сделать еще один поворот, на запад, чтобы обогнуть укрепления. Наши резервы собрались в Сан Аугустино де лас Гуенас, небольшой деревушке в пяти лигах от Мехико по Национальной дороге. 19 августа генерал Грант, осуществляя отвлекающий маневр, двинулся по Национальной дороге к сильно укрепленной вражеской крепости Сан Антонио, а дивизии генералов Уорта и Твиггса совместно с бригадой Шилдса, в составе которой находился и я, совершили переход по Педрегалу, местности, состоящей из скал, джунглей и лавы и почти непроходимой. Вечером 19 мы пересекли Педрегал и ввязались в сражение с сильным вражеским отрядом под командованием генерала Валенсия в месте, называемом Контрерас. Сражение прервалось с наступлением ночи, и враг удержал свою позицию.

Всю ночь шел дождь; мы сидели без сна на грязных уличках бедной деревушки Сан Джеронимо. Ночь была ужасная! Еще до рассвета генерал Персифер Смит, командовавший в этом сражении, отдал приказ, и сразу после восхода солнца сражение возобновилось. Менее чем через час «армия Севера», как называлась дивизия Валенсии, так как ее солдаты были родом из Луис Потоси и других северных штатов, цвет мексиканской армии, оказалась рассеянной и устремилась в бегство к городу Мехико.

Это была сильная армия, численностью в шесть тысяч человек, и подкреплялась она резервами тоже в шесть тысяч и под командованием самого Санта Анны. Однако резерв не вступил в действие, как говорят, из-за вражды между Валенсией и Санта Анной. В этом сражении мы захватили множество пленных и двадцать семь пушек.

Считалось, что теперь дорога на город для нас открыта; это оказалось серьезной ошибкой, и мы вскоре это поняли, потому что в дальнейшем продвижении нас поджидали непрерывные стычки. И вскоре мы встретились с основной неприятельской армией, стоявшей за двумя самыми сильными полевыми укреплениями, какие мне приходилось видеть, у маленькой деревушки, под названием Чурубуско.

Дорога к деревне проходила по мосту через ручей, и мост этот удерживал сильный отряд мексиканцев. Вскоре стало очевидно, что без флангового маневра оттеснить их не удастся. Мост был сильно укреплен, а наша армия безуспешно пыталась атаковать с фронта.

Бригаде генерала Шилдса было приказано обойти гасиенаду Лос Порталес и напасть на врага с фланга. Наши солдаты добрались до вспомогательных строений Лос Порталес, но дальше пройти не смогли. У нас были большие потери, а враг прятался за стенами или другими укрытиями. Полковник Уорд Б. Бернетт сделал отчаянную попытку собрать всех нападавших вместе, но она оказалась безуспешной, и сам он был серьезно ранен.

Положение вскоре стало критическим. Я командовал отрядом гренадеров, принадлежащих к нью-йоркским добровольцам, и заметил, что эскадрон мексиканцев готовится к атаке. Я сразу понял, что если они нападут в то время, как наш отряд совершенно дезорганизован, сражение закончится бегством. С другой стороны, если мы нападем на них, есть веротяность, что противник дрогнет и отступит. Во всяком случае ничего не могло быть хуже нынешнего состояния бездействия и массовых потерь.

Командир отряда добровольцев из Южной Каролины полковник Батлер был ранен и отсутствовал, и голубой флаг с пальмой[21] держал подполковник. Я крикнул ему:

– Полковник, не дадите ли мне людей для атаки?

Прежде чем он успел ответить, я услышал щелчок и он упал с разбитой пулей ногой. Я подхватил флаг; когда раненого офицера уносили с поля, он воскликнул:

– Майор Гледден, примите флаг! Капитан Бландинг, вспомните Моултри, Ландес и старый Чарлстон![22]

Я торопливо прошел к своим людям, разместившимся на правом фланге, встал перед ними и крикнул:

– Солдаты, пойдете ли вы за мной в атаку?

– Пойдем! – крикнул швейцарец капрал Хауп.

Был отдан приказ атаковать, и мы двинулись вперед. Вслед за мной шли швейцарец и храбрый ирландец Джон Мерфи.

Мексиканцы, заметив, с какой решительностью приближается к ним сталь, дрогнули и направились к великолепной дороге на Мехико, которая предлагала отличную возможность для бегства.

Между дорогой и полем, по которому мы атаковали, находилась широкая канава. Считая, что она не слишком глубока – канава была покрыта зеленой ряской, – я бросился в нее. Вода достигла мне до подмышек, и я с трудом выбрался, весь покрытый грязью и слизью. Солдаты избежали моей ошибки, выйдя на дорогу более сухим, хотя и окольным путем».

(Свидетель этого эпизода газетный корреспондент писал, что «когда Рид выбрался из канавы, весь вымазанный грязью и слизью, это было зрелище, достойное богов и людей!»)

«Когда мы выбрались на дорогу, – продолжает Майн Рид, – по мосту уже с громом скакал капитан Фил Керни со своим отрядом кавалеристов на серых в яблоках лошадях. Храбрый Фил испытывал слабость к серым в яблоках. Когда всадники приблизились к нам, я закричал:

– Парни, хватит ли у вас сил приветствовать капитана Кирни?

Фил ответил на наши приветственные крики взмахом сабли и поскакал дальше, к укреплениям неприятеля поперек дороги. И не успел он добраться до них, как прозвучал сигнал горна – приказ отходить, а сам Керни был ранен, и рана эта стоила ему руки.

Не обращая внимания на сигнал, мы, пехотинцы, продолжали двигаться вперед, и тут к нам подскакал всадник и потребовал, чтобы мы остановились.

– Почему? – спросил я.

– Приказ генерала Скотта.

– Мы еще пожалеем об этой остановке, – был мой ответ. – Город в наших руках; мы можем его захватить и должны это сделать.

Подполковник Бакстер, который тогда командовал нью-йоркскими добровольцами, крикнул:

– Ради Бога, Майн Рид, подчинитесь приказу и остановите своих людей.

Услышав это крик, я повернулся к подчиненным и скомандовал: «Стой!» Солдаты поравнялись со мной, и один рослый ирландец воскликнул:

– Неужели вы приказали остановиться?

Я направил на них свою саблю и снова крикнул: «Стой!» На этот раз мне подчинились, но солдаты кричали:

– Мы остановимся ради вас, но больше ни для кого!»

* * *

Из вышеприведенного эпизода можно заключить, что Майн Рид пользовался большим авторитетом у своих людей. Так оно и было в действительности: храбрость, много раз проявленная в сражениях, искренний характер, беспристрастность и острое чувство справедливости – все это делало его популярным у солдат.

Следующий забавный эпизод, описанный в редакционной статье нью-йоркского «Духа времени» от 22 января 1847 года, иллюстрирует эти особенности Майн Рида.

«Лейтенант Майн Рид командовал группой Б (гренадеры) нью-йоркского полка. В группе были два немца: один храбрец, сражавшийся, как тигр, во время всего кровавого сражения у гасиенады Лос Порталес; второй, трусливый мошенник, утром скрылся из рядов и занялся грабежом мексиканской гасиенады.

На следующее утро после сражения лейтенант приехал в расположение своего отряда и заметил этих двух солдат за утренним туалетом. Первый тщетно пытался натянуть пару панталон, которые в сражении были буквально у него на ногах разорваны пулями; а второй с удовольствием разглядывал элегантную пару казимировых брюк, которые накануне украл у какого-то несчастного мексиканского джентльмена и которые вполне подошли ему.

Лейтенант, знавший о том, как оба вели себя накануне, приказал им поменяться брюками. Процесс раздевания, обмена и нового одевания собрал большую толпу солдат, которые были так довольны проявленной справедливостью, что приветственные крики звучали по всей гасиенаде, и один из солдат, хромавший на деревянной ноге, сказал, что это лучшее, что случилось с ним за время всей кампании».

Глава VI

Нападение и захват Чапультепека. Серьезная рана. Дань бывшему лейтенанту. Взятие Мехико. Официальные упоминания. Повышение по службе.

Майн Рид продолжает свой рассказ:

«Так 20 августа американская армия остановила свое победоносное наступление. Еще час, и мы оказались бы на улицах Мехико. Однако у главнокомандующего был свой план; после сигнала, остановившего наше продвижение, всякие военные действия прекратились. Войска спали в поле.

На следующий день четыре американские дивизии разошлись, устроив свои штаб-квартиры в разных деревнях. Уорт направился к Такубайя, где разместился штаб всей армии; Твиггс расположился в деревне Сан Анджел; войска Пиллоу отдыхали в Мискуаке, маленькой индейской деревушке между Сан Анджелом и Такубайя, в то время как добровольцы и морская пехота отошли к Сан Августину. Главнокомандующие обеими враждующими армиями заключили перемирие.

Перемирие должно было предшествовать мирному договору: считалось, что теперь мексиканская армия примет любые условия, чтобы древний город не оказался во власти иностранной армии. Однако тут, несомненно, была допущена серьезная ошибка, и перемирие дало коварному Санта Анне возможность укрепить внутренние линии обороны, ключом к которым служил сильный замок Чапультепек; три недели спустя нам пришлось брать его ценой потери многих храбрецов.

Представители обоих правительств встретились в деревушке вблизи Такубайя, и американский представитель потребовал в качестве обязательного предварительного условия безусловной передачи Соединенным Штатам всей Верхней и Нижней Калифорнии, всего Нью Мексико, Техаса, части Соноры, Коахуилы и Тамаулипаса. Хотя в основном это была дикая ненаселенная местность, она составляла больше половины территории Мексики, и мексиканский представитель не мог, даже если бы решился, согласиться на такие условия.

Поэтому перемирие оказалось кратким, и 6 сентября американский главнокомандующий послал противнику официальное сообщение о его прекращении. Он получил от Санта Анны оскорбительный ответ, и в тот же день было замечены большие силы противника слева от Такубайя, у сооружения, известного под названием Молино дель Рей. Это большое каменное здание, фабрика и литейная мастерская, принадлежащие правительству; здесь отливалась большая часть пушек мексиканской армии. Здание это пользуется недоброй славой в анналах мексиканской истории: именно здесь несчастные техасские пленники испытывали самое жестокое обращение со стороны своих варварских пленителей. Здание находится в четверти мили от Чапультепека, под защитой его пушек, и отделено от холма, на котором стоит Чапультепек, густыми зарослями миндальных деревьев.

В середине дня 7 сентября капитан Мейсон из инженерных войск был послан на разведку вражеских позиций. На его правом фланге находилось прочное каменное здание с бастионами на некотором удалении от Молино дель Рей, а на левом – укрепления, окружавшие фабрику.

Здание справа называлось Каса Мата. Предполагалось, что оно занято противником, чтобы помешать нам обойти Чапультепек и войти в город по дороге из Такубайя и через ворота Сан Косме. Все остальные ворота: Пиедас, Нино Пердидо, Сан Антонио и Белен – были сильно укреплены и охранялись большими отрядами. У мексиканцев в это время было не менее тридцати тысяч человек, и поэтому им нетрудно было поместить сильные части на каждом направлении атаки.

7-го генералу Уорту было приказано напасть на вражеские линии у Молино дель Рей и преодолеть их. Нападение должно было быть подготовлено ночью и осуществиться утром восьмого.

Ночью седьмого первая дивизия, подкрепленная бригадой третьей дивизии, выступила вперед в направлении противника. Диспозиция гласила:

«Установлено, что слабейший пункт вражеских линий находится на полпути между Каса Мата и Молино дель Рей. Однако этот пункт усилен батареей из нескольких пушек.

Отряд из пятисот человек под командованием майора Райта должен напасть на батарею, после того как она будет обстреляна пушками батареи капитана Хагера. Справа от нападающих на расстоянии поддержки располагается бригада Гарланда.

Слева от нас – справа от врага – размещается бригада Кларка под командованием полковника Макинтоша и батарея Дункана; а поддерживающая бригада из дивизии Пиллоу располагается между колонной нападающих и бригадой Кларка».

На рассвете начались боевые действия. Начал их в центре вражеских линий Хагер со своей 24-й батареей. Стрелял он метко, и противник как будто отступил. Никто не отвечал на огонь наших пушек. Уорт, наконец убедившись – роковое убеждение, – что укрепления в центре покинуты, приказал атакующей колонне выступать.

Колонна быстро устремилась вниз по склону, ее вел майор Райт. Когда нападающие подошли на расстояние половины мушкетного выстрела, враг открыл по смелой бригаде убийственный огонь, какой только приходилось выдерживать солдату. Шесть пушек полевой артиллерии косили ряды атакующих; в то же время от тяжелых орудий Чапультепека и почти шести тысяч ружей его защитников наши падали сотнями. Земля покрылась мертвыми и умирающими. Не меньше половины нападающих пали под этим ужасным градом пуль и снарядов; остальные пользовались любой возможностью, чтобы укрыться.

Им на помощь пришли легкий батальон и 11-ый пехотный батальон; солдаты приближались в облаках дыма, под смертоносным огнем, но вскоре вражеские укрепления оказались в наших руках. В то же время наши левый и правый фланги завязали схватку соответственно с правым и левым флангами противника. Бригада Гарланда и батарея Дункана, отогнав сильную пехотную часть, заняли холмы, а в это время полковник Макинтош атаковал Каса Мата.

Здание оказалось очень прочным, с глубокими канавами и различными укреплениями. Бригада быстро приближалась к нему, но когда достигла широкой канавы, оказалась открытой для мушкетного огня и тяжелых орудий из замка и вынуждена была укрыться за своей батареей.

Дункан открыл огонь по зданию, после чего противник отступил, оставив здание незащищенным.

К этому времени подоспели остальные бригады дивизии Пиллоу и дивизия Твиггса, но было уже поздно. Враг отступил, и Молино дель Рей и Каса Мата оказались в руках американской армии. Молино вскоре была взорвана, и все формы для отливки пушек и другое оборудование уничтожены. А наша армия получила приказ вернуться в Такубайя.

Так окончилось одно из самых кровавых и бесполезных сражений, проведенных американской армией. С нашей стороны было убито или ранено 650 храбрых солдат, а потери противника составляли меньше половины этого числа.

Роковая ошибка у Молино дель Рей погрузила всю армию в мрачное настроение. Ничего не было выиграно. Победоносные войска отступили на свои прежние позиции, побежденные осмелели и праздновали это столкновение как победу. Мексиканский командующий заявил, что предполагался захват Чапультепека, но он потерпел неудачу. Мексиканские солдаты поверили в это и почувствовали себя уверенней; мы, со своей стороны, тоже называли это победой. Еще одна такая победа, и американская армия никогда не сможет покинуть Мексиканскую долину.

Ночью 11 сентября можно было увидеть два небольших отряда, двигавшихся из деревни Такубайя по разным дорогам. Один отряд направлялся по старой дороге к Молина дель Рей и примерно на полпути между деревней и этим последним сооружением остановился. Другой прошел небольшое расстояние по дороге, ведущей в Чапультепек, и тоже остановился. Солдаты остановились не для отдыха: всю ночь они копали землю, набивали мешки песком и укладывали платформы для артиллерийских батарей.

Когда рассвело, земляные работы завершились, пушки стояли на местах и, к удивлению мексиканцев, открыли огонь по замку. На огонь ответили, но без всякого результата. В десять утра вторая батарея со стороны Молино дель Рей метким выстрелом из гаубицы вызвала большое раздражение у гарнизона.

К югу между замком и Молино дель Рей пролегает пояс леса. Лес окружен каменной стеной. С хорошим гарнизоном Чапультепек мог бы считаться неприступным. Тысяча американцев могла бы удержать его против всей Мексики. Осажденных можно было уморить голодом или замучить жаждой, но невозможно было изгнать из замка. Мало в мире крепостей, обладающих такими же природными преимуществами.

Весь день 12 сентября американские батареи продолжали вести огонь по стенам замка, им отвечали пушки крепости, а части, расположившиеся в лесу у Молино дель Рей, непрерывно стреляли из мушкетов. К вечеру замок приобрел вид поврежденной осажденной крепости. Везде виднелись развалины, а несколько вражеских оружий были повреждены.

Чтобы перечислить подвиги артиллеристов, совершенные в тот день, потребовался бы целый том. Двадцатифунтовый снаряд из пушки батареи капитана Хагера и лейтенанта Хагни попал в ствол вражеской гаубицы и разнес ее на куски. И это был не случайный выстрел. Батарея располагалась на старой дороге между Такубайя и Молино дель Рей. Прямо впереди находились ворота замка, а у подножия холма была открыта для огня вьющаяся дорога от замка в холмы – Галзада. И так как территория к северу и востоку от Чапультепека все еще принадлежала противнику, по Галзаде осуществлялось непрерывное сообщение с замком.

Однако с утра 11 числа, когда батареи Хагера и Хагни открыли огонь, продвижение по Галзаде стало опасно. Лейтенант Хагни обнаружил, что при стрельбе по дороге снаряды рикошетируют от стен с ужасающим эффектом, и поэтому большинство выстрелов нацеливалось именно в это место. Забавно было наблюдать, как мексиканские офицеры, которые хотели войти в замок или выйти из него, поджидали залпа батареи Хагни, а потом галопом скакали по Галзаде, словно сам дьявол гонится за ними.

У главных ворот мексиканский солдат грузил на мула артиллерийские боеприпасы.

– Можете попасть в того парня? – спросили у Хагни.

– Попытаюсь, – последовал спокойный лаконичный ответ.

Был нацелен и выровнен длинный орудийный ствол. В этот момент солдат закончил грузить и затягивал подпругу мула.

– Огонь! – приказал Хагни, и одновременно со звуком выстрела дорогу затянуло облако пыли. Когда пыль рассеялась, мул дико несся по Галзаде, а солдат мертвый лежал у стены.

В день штурма Чапультепека, 13 сентября 1847 года, я командовал отрядом гренадеров из Второго полка нью-йоркских добровольцев, своим собственным, а также группой морских пехотинцев, которые вместе с нами должны были охранять батарею, установленную ночью 11 сентября с юго-востока от замка. Наша позиция находилась в тысяче ярдов непосредственно напротив главных ворот замка, и весь день мы обстреливали крепость. Первый штурм был назначен на утро тринадцатого, атакующий отряд из пятисот человек – «отряд лишенных надежды», как его называли, целиком состоял из добровольцев, вызвавшихся участвовать в этом опасном деле. Туда вошли представители всех родов войск, и командовал ими пехотный капитан, а помощником его был лейтенант пенсильванских добровольцев.

Рано утром три дивизии: Уорта, Пиллоу и Квитмана – приблизились к Чатапультеку, заставляя врага оставить передовые посты; часть противников отступила к замку и вошла в него, другие направились к городу Мехико.

Теперь можно было ожидать, что штурмовая группа справится со своим делом, на которое вызвалась добровольно. Наша батарея поневоле замолчала; мы втроем: артиллерист капитан Хагер, инженер лейтенант Хагни и я – смотрели на атакующие ряды; облака дыма и выстрелы из мушкетов и ружей показывали, до какого места они добрались. Мы наблюдали с тревогой. Не стоит добавлять, что наше беспокойство сменилось дурным предчувствием, когда на полпути что-то остановило продвижение наших частей. Я знал, что если не будет взят Чапультепек, нельзя будет захватить и Мехико, и ни один наш солдат в таком случае не покинет Мексиканскую долину.

Нерешительные действия Уорта у укреплений Молино дель Рей – я еще слишком мягко выражаюсь, – наше первое отступление за всю кампанию, деморализовало наших людей, в то же время ободрив мексиканцев и внушив им храбрость, которой они не испытывали раньше. А здесь нашим шести тысячам противостояли тридцать – пять к одному, – не говоря уже о ранчерос в сельской местности и леперос в городе, и все они были настроены против нас, захватчиков. Больше того, нам стало известно, что Альварес со своими пятнистыми индейцами (пинтос) зашел нам в тыл, так что отступление к Пуэбла теперь невозможно. Так считал не только я, но всякий разумный офицер в армии; двое стоявшие рядом со мной были в этом уверены так же, как и я. Эта уверенность, наряду с медленным продвижением нашей атакующей группы, внушила мне желание участвовать в штурме. Однако мне нужно было получить разрешение командира батареи, потому что он был старше по званию. Батарея больше не нуждалась в защите, поэтому я немедленно получил разрешение, сопровождавшееся словами: «Идите, и да будет с вами Бог!»

Мексиканский флаг по-прежнему триумфально развевался над замком, и линия нападающих не продвинулась ни на дюйм; никаких изменений не произошло и к тому времени, как я со своими добровольцами и морскими пехотинцами быстрыми перебежками добрался до нападающих, которые неровной линией залегли у основания холма. В то время мы не знали причины их остановки, но впоследствии я слышал, что из-за неприятностей со штурмовыми лестницами. Однако тогда я не стал останавливаться для расспросов; миновав вместе со своими храбрыми солдатами нашу линию, я начал подъем по склону. У самой вершины я увидел разбросанную толпу солдат, некоторые в серых мундирах отрядов добровольцев, другие в форме 9, 14 и 15 пехотных полков. Это были солдаты из линии, которая расчищала дорогу и намного опередила «лишенных надежды». Впереди находилось самое опасное место – следка наклонная площадка длиной примерно в сорок ярдов, отделяющая нас от стен замка, – короче, гласис[23]. По площадке стреляли с парапета три пушки, они осыпали ее картечью так быстро, как успевали перезарядиться. Казалось, продвижение вперед означает верную смерть. Но и оставаться на месте тоже смертельно опасно – так я подумал в тот момент.

Достигнув этого места, мы остановились. Стало возможно слышать, и слова, которые я тогда произнес, помнятся мне так ясно, словно это было вчера:

– Солдаты, если мы не возьмем Чапультепек, американская армия погибла! Вперед на стены!

Ответил голос:

– Мы пойдем вперед, если нас поведут.

Другой добавил:

– Да, мы готовы!

В этот момент три пушки на стене почти одновременно изрыгнули свои смертоносные заряды. Сердце мое подпрыгнуло от радости, когда я услышал эти одновременные три выстрела. Это наш шанс; сразу сообразив это, я перебрался через бруствер, защищавший нас, с криком:

– Вперед: я поведу вас!

Мне не нужно было оглядываться, чтобы знать, что за мной последовали. Те, к кому я обращался, не останутся позади, иначе они вообще здесь не оказались бы. Все они устремились за мной.

На полпути к стене, посмотрев вверх, я увидел толпу мексиканских артиллеристов в темно-синих мундирах с алыми нашивками, с шомполами в руках; все они словно целились в меня. Судя по моему красному шелковому шарфу, они, несомненно, должны были принять меня за генерала. Залп прозвучал почти как один звук; я бросился на землю; у меня был только оцарапан палец на правой руке, и шрапнель пробила ткань моего мундира. Я немедленно снова вскочил и направился к стене. И уже поднимался на нее, когда пуля из эскопеты пробила мне бедро, и я упал в ров».

* * *

Даже лежа раненый в канаве, Майн Рид с трудом приподнялся на локте и крикнул своим людям:

– Ради Бога, не оставляйте стену!

Вторым у стен замка оказался капрал Хауп, швейцарец, который упал с пробитой головой, упал прямо на Майн Рида, покрыв его своей кровью. Бедняга успел откатиться в сторону, сказав при этом: «Я ранен легче вас». Но он был мертв задолго до того, как его раненого командира унесли с поля боя.

Как утверждает историк, описывая это памятное нападение, «национальные цвета Нью-йоркского полка первыми оказались в крепости и были представлены лейтенантом Ридом»[24].

Именно заместитель Майн Рида лейтенант Ипполит Дардонвиль, храбрый молодой француз, поднялся по стене и первым поднял американский флаг над этой знаменитой старинной крепостью. Много лет спустя, узнав о смерти смелого француза, Майн Рид такими прекрасными словами отдал дань его памяти:

«Ипполит Дардонвиль! Если душа твоя жива и смотрит на землю, ты услышишь голос, говорящий о твоей доблести, и узнаешь сердце, почитающее твои достоинства» («Журнал «Вперед», 1870).

* * *

Майн Рид так завершает свой рассказ:

«После этого было произведено только несколько рассеянных выстрелов. Поднесли штурмовые лестницы, несколько десятков солдат одновременно поднялись на парапет, и Чапультепек был взят (На полпути к лестнице на галерею сената в Национальном Капитолии, в Вашингтоне, округ Колумбия, висит большая прекрасная картина Джеймса Уокера «Штурм Чапультепека». Художник был американцем, жившим в Мехико, и стал свидетелем сражения, которое так замечательно изобразил на холсте. Картина была куплена за 6 тысяч долларов).

Однако сражение не закончилось. Нужно было развивать успех и войти в сам город. Дивизия Уорта, преследуя врага по дороге на Такубайя, прошла через ворота Сан Косме; в то же время добровольцы, вооруженные ружьями, еще с одной или двумя частями, отделились от дивизии генерала Твигса и прошли по акведуку к цитадели и воротам Белен. Дюйм за дюймом оттесняли эти храбрецы противника; и тот, кто их вел – ветеран Китман, – всегда находился впереди.

Настоящий дождь пуль свистел над дорогой, и сотни смельчаков упали и больше не встали; но к наступлению ночи ворота Сан Косме и Белен оказались в распоряжении американцев.

Ночью мексиканская армия численностью до 20 000 человек неслышно выбралась из города и пошла по дороге, ведущей к Гвадалупе.

На следующее утро остатки американской армии, меньше трех тысяч человек, без всякого сопротивления вступили в город и остановились на центральной площади Гранд Плаза. На рассвете американский звездный флаг гордо развевался над дворцом Монтесумы, сообщая, что городом ацтеков владеют американцы.

Чапультепек в сущности оказался ключом к городу. Если бы замок не был захвачен, Мехико не был бы занят в то время и той армией.

Город Мехико расположен на совершенно плоской равнине, на которой можно добраться до воды, углубившись в почву всего на нескольк дюймов; так вокруг всех его стен и на много миль в стороны.

Военным инженерам не приходило в голову, что это самая сильная в мире позиция: на нее труднее всего нападать, ее легче всего защищать. Необходимо только очистить окружающую местность от домов, деревьев и всего, что может дать укрытие осаждающим и препятствовать огню осажденных. Во влажной земле невозможно устройство траншей, а других подходов нет. Даже атака кавалерии, идущей полным галопом, захлебнется; всадники понесут тяжелые потери или все погибнут задолго до того, как достигнут передовой линии.

Таковы были условия осады Мехико американской армией. За городскими стенами нет домов, нет никаких укрытий, кроме рядов тополей по обочинам уходящих от города дорог, да и те в основном были срублены. Как же можно было штурмовать город или даже приблизиться к нему на расстояние штурма?

Взгляд самых опытных американских офицеров останавливался на двух акведуках, идущих из Чапультепека к пригородам Мехико. Каменная кладка с массивными столбами и открытыми арками между ними предоставляла необходимое укрытие для передовых наступающих, которых должны были поддержать последующие батальоны.

И они предоставили такое укрытие, позволив американской армии вступить в Мехико. Но чтобы добраться до акведуков, предварительно нужно было захватить Чапультепек, иначе осажденные были бы у нападающих и с фронта и с тыла. Поэтому и состоялось отчаянное и решающее сражение за замок. Поэтому его захват и оказался таким важным. Если бы захватить Чапультепек не удалось, я без всяких колебаний утверждаю, что не уцелел бы ни один американец, сражавшийся в Мексиканской долине. Армия Скотта была уже ослаблена предшествующими сражениями и не смогла бы обороняться. Отступление было бы не только катастрофическим, но и вообще невозможным. Позиция была гораздо хуже, чем у лорда Сейла в знаменитой Кабульской экспедиции[25]. Все проходы, ведущие из долины, которыми могли воспользоваться американцы, охранялись сильными кавалерийскими частями. Как только американцы прошли по главной дороге, ее у Рио Фрио занял индейский генерал Альварес со своим войском пятнистых всадников – пинтос из района Акапулько. Неудивительно, что американцы сражались в тот день не на жизнь, а на смерть. Каждый солдат понимал, что у штурма Чапультепека только два окончания: победа и жизнь или поражение и смерть».

* * *

Майн Рид и смелые солдаты, последовавшие за ним к стенам замка, были отмечены в официальных донесениях главнокомандующего и других старших командиров; и «с хорошими и достойными рекомендациями» храбрый командир получил звание первого лейтенанта.

Приведем извлечения из двух официальных показаний. 29 сентября 1874 года генерал-майор Дж. Ф. Китман сообщил:

«Следует отметить два отряда из числа находившихся под моей командой и до сих пор не упомянутых. Капитан Галлагер и лейтенант Рид, которые утром 12 получили приказ генерала Шилдса поддержать нашу артиллерию, отлично справились с задачей. Первый из них по приказу капитана Хагера оставался на батарее во время штурма Чапультепека. Второй, храбрый и энергичный молодой офицер, получил разрешение уйти с батареи и штурмовать замок; он участвовал в штурме, первым добрался до вершины холма и был там тяжело ранен… Отважные нью-йоркские добровольцы справедливо гордятся тем, что их флаг первым оказался на укреплениях Чапультепека».

25 сентября того же года показания дал бригадный генерал Шилдс:

«Флаг отряда нью-йоркских добровольцев под командованием смелого молодого офицера лейтенанта Рида был в числе первых на укреплениях замка и продемонстрировал к восторгу всей армии звезды и полосы».

Более подробные свидетельства храброго поведения Майн Рида в Мексиканской войне см. в главе восьмой.

Глава VII

Пребывание в госпитале. Оплакиваемый в качестве погибшего. Выздоровление. Вызов на дуэль. Исследует страну. «Записки солдата в передовой линии» продолжаются. Выдержка из письма отцу.

После взятия Чапультепека Майн Рида обнаружили в канаве у стены замка. Его немедленно предоставили заботе армейских хирургов, а позже, после захвата города Мехико, поместили в больницу в этом городе. Здесь он провел много долгих недель.

Вначале предполагалось, что раненую ногу придется ампутировать, но в конце концов хирурги решили, что раненый не перенесет операцию, так как пуля едва не перерезала важную артерию.

В Соединенные Штаты сообщили, что лейтенант Рид умер от полученных ран. Это сообщение достигло и семейства в Ирландии, которое, наряду с другими, оплакивало свою потерю, пока не пришло противоположное радостное известие. Интересно в качестве свидетельства того, как рано начали ценить Майн Рида в Соединенных Штатах, привести цитаты из газет и других источников того периода. Вот что писала газета «Новости» из Ньюпорта, штат Род Айленд:

Памяти лейтенанта Рида

Лейтенант Рид прожил в нашей стране пять или шесть лет и был связан с прессой в качестве журналиста и издателя; как корреспондент он провел в Ньюпорте лето в 1846 году; его корреспонденции печатались в «Нью Йорк Геральд» под псевдонимом «Начинающий». Именно тогда мы познакомились с ним, и многие жители города подтвердят наши слова, что он был достойным человеком, которого все мы оплакиваем. В начале сентября он вернулся в Нью-Йорк и вскоре отплыл в Мексику вместе со своей частью. Он участвовал в битве при Монтрее и отличился в этом кровопролитном сражении. Около трех месяцев назад мы напечатали его небольшое стихотворение «Монтрей», которое, несомненно, запомнилось читателям. В конце стихотворения есть следующие строки:

Нас было немного, тех, кто стоял
Рядом с храбрецами, павшими в тот день;
Но кто из нас не согласится
Скорее разделить покой этих смелых воинов,
Чем не участвовать в битве при Монтрее?

Такова человеческая слава! Написавший эти строки, конечно, не думал тогда, что скоро и он разделит «покой смелых воинов». Во время штурма Чапультепека он был тяжело ранен и вскоре после этого умер от ран. Это был исключительно талантливый человек и много обещал в будущем как писатель. Темперамент у него был нервный и пылкий, а воображение необыкновенно яркое. Его лучшие произведения можно прочесть в «Годиз Бук», где он три-четыре года назад печатался под псевдонимом «Бедный ученый». Печально, что приходится так рано жертвовать такими талантами и что карьера Рида прервалась так рано и так далеко и от земли, где он родился, и от второй родины, приемной. Но так случилось!..»

Стихотворение, упоминаемое в некрологе, впервые было напечатано в журнале «Годиз». Вот полный текст этого стихотворения:

Монтрей
Нас было немного – тех, кто стоял
В тот день под железным дождем,
Но многие храбрецы
Отдали бы половину жизни,
Чтобы быть с нами под Монтреем.

Тут и там картечь
Вздымала свою смертоносную пену,
Но ни один солдат не дрогнул,
Когда вокруг умирающие солдаты
Оглашали своими стонами окрестности Монтрея.

Все вперед – вперед продвигалась наша колонна,
Сквозь стены пламени,
Где падали мертвые, ступали живые,
Бросались на пушки, которые сметали все
На скользких улицах Монтрея.

Сам враг отшатнулся в ужасе,
Когда мы ударили в его самое сильное место,
Миновали его стоявшие на флангах батареи
И, приняв на себя их смертоносные залпы,
Захватили башни Монтрея.

Наши флаги взметнулись на этих башнях,
И тут заиграли наши вечерние горны;
Тут оранжевые кусты над могилами
Хранят свежую память о храбрецах,
Сражавшихся и павших под Монтреем.

Нас было немного, тех, что стоял
Рядом с храбрецами, павшими в тот день;
Но кто из нас не согласился бы
Скорее разделить покой этих смелых воинов,
Чем не участвовать в битве при Монтрее?

На торжественном обеде, данном в городе Коламбус, штат Огайо, чтобы отпраздновать взятие Мехико, был провозглашен тост памяти лейтенанта Майн Рида и молодая поэтесса с большим успехом прочла следующее погребальное стихотворение:

Ушел… ушел… ушел…
Уснул своим сном без сновидений!
И души храбрецов,
Которые смотрят на его одинокую могилу,
Плачут…плачут… плачут…
* * *
Печалится… печалится… печалится
Мать, давно знакомая с горестями!
Далеко за глубокими морями,
Где спят храбрецы,
Лежит мертвым ее сын воин.

Одинока… одинока… одинока…
Она в своем доме на далеком острове,
Здесь исполнена цель твоей жизни,
Но вместе с заходящим солнцем
За море устремляются твои мысли.
* * *
Звуки… звуки… звуки…
Под трубы умирают тысячи!
Безумно устремившись вперед,
Сквозь смертоносный огонь,
Он высоко вздымает наш флаг!

Горе… горе… горе…
Как мысль, он ушел и теперь отдыхает;
Его медленно унесли
На простых военных носилках,
И на груди его лежали флаг и сабля.

Высоко…высоко… высоко…
Высоко вздымается храм славы!
Бессмертный поэтический венец
И солдатские ножны
Выгравированы над его именем.

Долго… долго… долго…
Сколько существует время и земля,
Печальный ветер
Будет петь свою похоронную песню
Над этим несравненным певцом.

Ушел… ушел… ушел…
Уснул своим сном без сновидений!
И души храбрецов,
Которые смотрят на его одинокую могилу,
Плачут… плачут… плачут…

Написавшая эти строчки не была лично знакома с Майн Ридом и знала о нем только от общих знакомых и из газет.

Не каждому доводится читать собственные некрологи, но с Майн Ридом так в жизни случалось не раз. Его воскрешение было таким чудесным, что друзья считали его «заговоренным».

Две-три недели спустя после сообщения о его смерти «Нью-Йорк Геральд» напечатал следующее противоположное сообщение:

«Из-за неточной информации недавно появилось сообщение о том, что лейтенант Майн Рид, чье храброе поведение во время битвы при Чапультепеке вызвало похвалы генерала Скотта в одном из последних донесений, скончался от полученных ран. Один из вернувшихся офицеров рассказал нам, что, несмотря на тяжелую рану левой ноги над коленом – рана нанесена пулей из эскопеты, – Рид начал поправляться и его состояние улучшается. Конечно, он получит повышение».

11 декабря 1847 года в нью-йоркском «Духе времени» появилось следующее сообщение:

«Лейтенант Майн Рид, из полка нью-йоркских добровольцев, который был тяжело ранен при штурме Чапультепека и о смерти которого впоследствии сообщалось, пишет нам в письме от 28 октября из города Мехико, что «хотя пуля размером с голубиное яйцо (из эскопеты) пробила толстую часть бедра, нанеся огромный ущерб», считается, что опасности для его жизни больше нет. Однако он по-прежнему лежит на спине. Неделю назад мы опубликовали некролог, посвященный этому храброму молодому офицеру, который был одним из лучших корреспондентов нашей газеты. Теперь мы сердечно поздравляем его со спасением».

«Нейшнл Газетт», из Филадельфии, упомянув о полученных Майн Ридом ранах, пишет:

«В течение нескольких лет он жил в Филадельфии. Живя в этом городе, он приобрел множество друзей и прочную литературную репутацию».

В марте 1848 года питтсбургская «Дейли Диспетч» передала следующий любопытный слух:

«Лейтенант Майн Рид, о смерти которого недавно сообщалось, собирается жениться на синьорите Гвадалупе Розас, очень красивой девушке, дочери сенатора Розас. Говорят, что она одна из богатейших наследниц Мексиканской долины».

И этот слух достиг старого дома Майн Рида. Но он оказался таким же ложным, как сообщение о смерти. Майн Рид еще «не встретился со своей судьбой».

Узнав о смерти лейтенанта Рида, его старый друг мистер А.Л.Пиатт, из Огайо, направил следующее письмо армейскому хирургу:

«Уважаемый сэр! Пишу вам с болью и сожалением, вызванными сообщением газет о тяжелых ранах и смерти лейтенанта Рида. Хотя мы гордимся его многочисленными храбрыми поступками, но это не возмещает нам такой тяжелой утраты. С горем, но и с благодарностью воспримем мы любые подробности относительно его ранений. С сожалением просим вас об этих подробностях; глубокий интерес к мистеру Риду побуждает нас тревожить вас своими расспросами. Остаюсь искренне ваш

А.Л. Пиатт».

Наконец Майн Рид благодаря искусному лечению оправился от полученной раны. Вскоре после выздоровления он едва не оказался участником еще одной схватки – на этот раз дуэли; но тот, кому он бросил вызов через одного из друзей, прислал следующее письмо, предотвратившее дуэль:

Город Мехико, 18 декабря 1847 года.

Капитану Майн Риду.

Сэр, капитан Маккинстри получил вашу вчерашнюю записку и попросил меня, своего друга, сообщить вам, что он не делал никаких замечаний, порочащих вас как джентльмена и человека чести.

С уважением ваш покорный слуга

Джон Б. Грейсон, капитан 165А батальона».

После выписки из госпиталя Майн Рид еще несколько месяцев провел в Мехико. Все это время он старательно изучал страну и ее жителей. Не стоит упоминать, что столь же тщательному изучению подверглись фауна и флора Мексики. Приобретенные таким образом знания впоследствии были им использованы в «Вольных стрелках» и в других романах.

Выздоравливая, он продолжал свои «Записки солдата передовой линии», начатые во время пребывания в Вера Крус. Эти записки были опубликованы в нью-йоркском «Духе времени». В выпуске этого журнала от 11 декабря 1847 года появилась большая статья, посвященная «делу у Молино дель Рей» и «штурму Чапультепека». В следующем выпуске описывались «битва при Чурубуско», «великое сражение за Мехико» и «взятие Контрерас». Все это было подписано псевдонимом «Начинающий». Другие статьи были опубликованы в «Нью-Йорк Геральд» и в ньюпортских «Новостях».

Храбрый капитан прославился не только на войне, но и в любви, и некоторые прекрасные мексиканки называли его «Дон Хуан Тенорио», по имени персонажа одной из их любимых пьес. Американский журналист описывает смелого офицера как смесь Адониса с Аполлоном Бельведерским, да еще с примесью кентавра!»

Одной из обязанностей Майн Рида во время пребывания в Мехико была защита обитательниц женского монастыря, и монашки часто присылали ему изготовленные своими руками сладости – леденцы с выложенными засахаренными фруктами его инициалами наверху.

Вполне вероятно, что не одна черноглазая сеньорита со слезами смотрела вслед уезжающему из Мехико герою.

* * *

Тем временем, если не считать отдельных газетных заметок, родители и друзья Майн Рида на далеком острове несколько лет ничего не знали о нем. Но потом отец получил нижеследующее письмо; к сожалению, заключительная часть его была оторвана и не сохранилась.

Армия США, город Мехико

20 января 1848 года

Могу ли я надеяться на прощение за свое молчание, которое длилось несколько лет? Написав вам в последний раз, я принял решение прекратить корреспонденцию, по крайней мере до того времени, когда стану достоин продолжения переписки. С тех пор обстоятельства дали мне возможность занять достойное место среди людей и доказать себя достойным той благородной крови, от которой я происхожу. О, как бьется мое сердце при возобновлении этих нежных уз – уз отцовской, братской, сыновней любви; этих золотых сердечных цепей, так долго и так печально разорванных!

Если не ошибаюсь, мое последнее письмо было написано в Питтсбурге. Я тогда находился в пути с Запада в города Атлантики. Вскоре после этого я прибыл в Филадельфию, где на время прервались мои блуждания. В этом городе я посвятил себя литературе и в течение двух-трех лет зарабатывал своим пером немного, но достойно. К несчастью для кошелька, мой талант оказался не того продажного класса, каким зарабатывают себе на жизнь литературные проститутки наших дней. Любовь к литературе оставила меня в бедности и в неизвестности, хотя меня утешает сознание, что понимающие люди считают мои способности не уступающими ни одному писателю этого континента. Так полагают, и я счастлив сообщить это, умные и образованные люди. Может, когда-нибудь это мнение прорвется и засияет тем ярче, чем дольше оставалось незамеченным.

Но у меня нет ни времени, ни места для теоретических рассуждений. Факты понравятся вам больше, мой дорогой отец и лучший друг. Мои анонимные произведения неизменно вызывали самые теплые отклики прессы. Немного золота, положенного на ладонь редактора, сделало бы их вообще превосходными! За это же время я приобрел множество друзей, но среди них не оказалось людей того класса, которые могли бы и захотели бы избавить меня от бедности.

В Соединенных Штатах нет Микен. Никто не стал ковать мне золотые крылья, на которых я мог бы долететь до Парнаса. Мне кажется, я постоянно присылал вам газеты и журналы, в которых печатал свои произведения в основном под псевдонимом «Бедный ученый». Дошли ли они до вас? Три или четыре года занимался я таким образом литературой и вынужден был посреди шарлатанства и знахарства нашего века опуститься на уровень ежедневной прессы. Я был корреспондентом и издателем, и в конце концов меня охватило отвращение. Тогда начиналась война с Мексикой. Я отложил перо и взялся за саблю. В качестве второго лейтенанта поступил в полк нью-йоркских добровольцев и отплыл…

Заключительная часть письма оторвана и, возможно, сгорела в очаге родного дома Майн Рида.

Глава VIII

Уходит из армии в чине капитана. Возвращается в Соединенные Штаты. Живет в Ньюпорте и Филадельфии. Сопровождает Донна Пиатта в Огайо. Воспоминания Донна Пиатта о Майн Риде. Уезжает в Нью-Йорк. «Кто был первым у Чапультепека?» Утверждения Майн Рида. Показания армейских офицеров. Письмо в «Цинциннати Коммершиал».

Приказ об эвакуации армии из Мексики был отдан в мае 1848 года, и в том же месяце Майн Рид ушел из армии в чине капитана. Вскоре после этого он уехал из Мексики в Соединенные Штаты, по пути остановившись на несколько дней в Новом Орлеане.

Лето и осень этого года он провел главным образом в Ньюпорте, штат Род Айленд, и писал в различные журналы. Здесь же он встретился со своим другом Донном Пиаттом, который пригласил его провести зиму в своем доме, вблизи Мак-о-Чи, штат Огайо. В конце года они вдвоем уехали туда. По приезде в Ньюпорт Майн Рид описывался так:

«Вчера мы не отметили приезд в наш город молодого рыцаря, солдата, приобретшего воинскую славу в Мексике. Раз или два сообщали о его смерти, а также о том, что он женился на мексиканской наследнице. Однако, кажется, ни одно из этих зол не выпало ему на долю, и трудно в наши дни встретить на улицах человека с более мужественной фигурой и внешностью».

Интересен нижеследующий отрывок из статьи Донна Пиатта, озаглавленной «Воспоминания о знаменитом писателе».

«Первый свой роман Майн Рид написал в моем доме, в котором провел зиму. Он приехал с Мексиканской войны, украшенный тяжелой раной покрытый славой храбрейшего из храбрых в нашей маленькой армией, которой командовал Скотт.

Когда он не ухаживал за красивыми девушками на Мак-о-Чи[26] и не скакал на моей кобыле, он писал роман, действие которого происходит в Мексике и на мексиканской границе. По вечерам он читал нам главы этого романа (он был прекрасный чтец), и если написанное недостаточно, по его мнению, хвалили, сердито ложился спать, по несколько дней не брался снова за перо и загонял кобылу своими дикими скачками. Я понял, что для того чтобы спасти мою гнедую Дженни, нужно хвалить его работу, и со временем он смотрел на меня, как Байрон на Гиффорда[27]. Когда Байрону рассказали, что Гиффорд провозгласил его величайшим из живущих поэтов, Байрон заметил: «Этот тип ужасно меня недооценивает».

Роман («Вольные стрелки») имел большой успех. И снова, подобно Байрону, писатель сбросил свою изношенную одежду и однажды утром проснулся известным и богатым.

Первый же гонорар, полученный за книгу, увел от нас этого не знающего покоя солдата удачи, и больше он к нам не возвращался. Он и так давно уехал бы, если бы не был отчаянно влюблен в одну из прекрасных обитательниц нашего дома. Но галантный ирландец не добился ответного огня ее больших голубых глаз и потому наконец отказался от ухаживания.

На станции в ожидании поезда он написал нам два письма. Одно из них я никогда не видел. Во втором находились следующие строки. Хоть они не обладают особыми поэтическими достоинствами, в них выражено то доброе чувство, которое он испытывал, расставаясь с домом, ставшим его собственным почти на год:

Исчезает из вида глубокая долина,
Старая коричневая поросшая мхом мельница,
Ивы, в ветвях которых птицы
Поют свои песни у ручья;
Дом, с его простым крыльцом,
У которого еще цветут поздние цветы,
И осень, которая своим огненным факелом
Освещает уходящий год.

Я еще слышу музыкальный звук
Последнего прощания,
Он зачаровывает мне душу
И просит не забывать;
Дорогие друзья, я никогда не забуду,
Пока во мне еще есть жизнь,
Не забуду цветок, мысль, песню,
Которые напомнят мне о вас.

Когда наступает вечер, вы по-дружески встречаетесь
У зажженного очага,
И часы летят на крыльях
В музыке и веселье;
Ах! Вспомните о том, чья судьба
Лежит на тернистых тропах,
Кто неохотно уходит от ворот,
За которыми скрыт рай.

Я слышу, как у звонкого ручья
Ступает моя судьба,
Еще мгновение, и меня окружит борьба там,
Где совсем недавно были мир и отдых;
Мой отпуск кончается, начинаются тревоги,
Мир снова раскрывается передо мной.
О, какая мирная сцена; о, любимые друзья,
Как печально наше последнее прощание!

Между этим прощанием и нашей следующей встречей прошло почти двадцать лет. Майн Рид прославился и разбогател, истратил все состояние на строительство мексиканского ранчо в Англии, а я только начинал использовать свое перо как средство к существованию. Он поседел, но был по-прежнему крепок и цветущ; тогда он жил со своей красивой молодой женой в небольшой квартире на Юнион-скуэр в Нью-Йорке. Я рассказал ему, что наш старый дом на Мак-о-Чи обветшал и развалился и что из того семейного круга, о котором он вспоминал с таким теплом, остался только я. Это так его опечалило, что я достал бутылку вина, чтобы развеять нашу печаль; он отвел меня в подвальный ресторанчик на Бродвее, и мы там выпили не только эту бутылку, но и еще несколько и поужинали».

* * *

Весной 1849 года Майн Рид вернулся на восток. Когда он приехал в Нью-Йорк, армейские офицеры и публика в целом в газетах и разговорах обсуждали вопрос «Кто был первым в Чапультепеке». Майн Рид сразу стал заинтересованным участником этого обсуждения, как показывает отрывок письма, написанного им несколько лет спустя, а также приложенные к письму документы.

«Эти документы были в спешке собраны весной 1849 года в Нью-Йорке, когда я услышал, что некоторые утверждают, будто первыми оказались в Чапультепеке. Я не утверждаю, что первым поднялся на его стены, поскольку вообще на них не поднимался: меня ранили у самой стены. Но я утверждаю, что вел людей, которые попали под последний вражеский залп; затем им оставалось только подняться по штурмовым лестницам, и никто из них больше не был застрелен.

Во время сбора этих показаний мне неожиданно пришлось возглавить организованный в Нью-Йорке отряд, который выступал на помощь революционным силам в Европе, и в конце июня 1849 года я туда отплыл. Иначе я получил бы гораздо больше показаний, чем те, что приводятся ниже.

Майн Рид.

P.S. Генерал Пиллоу использовал все средства, чтобы опровергнуть мои утверждения; он тогда нацелился на пост президента, и для него было жизненно важно доказать, что именно люди из его дивизии первыми вступили в Чапультепек».

Приводим эти показания (Майн Рид говорил, что они даны очень великодушно, потому что только один из этих офицеров был его личным другом, а остальные почти не знакомы).

Показания лейтенанта Кокрейна, из 2-го отряда вольтижеров.[28]

Утром 13 сентября 1847 года отряду вольтижеров, в котором я служил субалтерн-офицером29], был дан приказ очистить от мексиканской легкой пехоты лес на западном склоне холма; этот лес тянется от Молино дель Рей до самого Чапультепека; далее мы должны были остановиться у основания холма и помогать штурмовой группе дивизии Уорта подниматься на стены.

Как было приказано, мы отогнали мексиканцев, но сделали это очень быстро и вместе с пехотинцами из 14, 15 и 9 батальонов дивизии Пиллоу продолжали теснить противника под тяжелым огнем со стен замка; и как только очистили редан – укрепления на холме, штурмовая группа начала быстро подниматься.

Очистив редан, я вместе со своими людьми прошел к юго-западному углу замка; в десяти ярдах от меня упали от ран пехотный офицер и офицер или сержант артиллерии, судя по полоскам на брюках. В то время на узкой тропе я видел только их. У самой стены замка собралось тридцать или сорок пехотинцев и вольтижеров; мы находились у угла замка; здесь же оказалось еще несколько офицеров. Главные наши силы остались ниже по холму, примерно в сорока ярдах от стены; они ждали, пока поднесут штурмовые лестницы, чтобы предпринять решающее наступление.

Я приказал двум своим солдатам вернуться немного назад, чтобы помочь подносить лестницы по холму. Выполняя мой приказ, они миновали место, где лежал упомянутый мной пехотный офицер; он с явной болью приподнялся и закричал, перекрикивая гул и выстрелы из мушкетов:

– Ради Бога, солдаты, не оставляйте стену, иначе нас всех разорвут на куски. Держитесь, и замок будет наш!

Таковы или почти таковы были его слова.

Я сразу отозвался от стены:

– Капитан, не опасайтесь, мы этого не сделаем. – Вскоре после этого прибыли лестницы, мы начали штурм и захватили замок.

Во время нашего пребывания в Мехико в одной из бесед зашла речь об этом эпизоде, и раненый офицер оказался лейтенантом Майн Ридом, из полка нью-йоркских добровольцев; он получил приказ охранять батарею на равнине и присоединился к отряду, штурмовавшему замок со стороны Молино дель Рей.

Я рассказал об этом случае, и мне очень захотелось, пока мы находились в Мехико, познакомиться с этим храбрым офицером. Итак, кратко можно сказать следующее. Я слышал, как лейтенант Рид призывал солдат всех видов войск подниматься на стены; но в это время на редане было очень шумно, и я не мог слышать все. Возможно, именно об этих его словах говорят, а может, он и раньше говорил нечто подобное.

Конечно, я не передал его точные слова, поскольку с того незабываемого дня прошло восемнадцать месяцев, но я сообщаю факт и сущность его слов; а факт гораздо больше слов свидетельствует о его храбрости и смелом поведении.

Тео Д. Кокрейн,

ныне второй лейтенант, отряд вольтижеров.

Колумбия, Пенсильвания, 20 мая 1849 года.

Показания Чарлза Петернелла, капитана пятнадцатого пехотного батальона.

Кливленд, Огайо, июнь 1849 года.

Капитану Майн Риду.

Дорогой сэр, я подтверждаю то, чему был непосредственным свидетелем, а именно вашу храбрость и доблесть при Чапультепеке. Это была моя единственная возможность лично наблюдать ваше смелое поведение.

Когда наша часть – пятнадцатый пехотный батальон – прошла через лес у подножия Чапультепекского холма и солдаты нашей передовой линии взяли первый редан и изгнали с него мексиканцев, я увидел, что справа от меня молодой офицер собрал около сорока солдат различных родов войск и обратился к ним со словами, которых я не мог услышать из-за гула артиллерийских выстрелов. Вскоре после этого я увидел, как кучка героев во главе со своим смелым предводителем поднимается справа от батареи, на которой размещались наши гаубицы; солдаты отчаянно пытались подняться на грязные стены высотой футов в 20. Потом сквозь дым последнего залпа батареи я разглядел, как командир этой небольшой штурмовой группы упал. Тогда я решил, что он убит.

На все это потребовалось гораздо меньше времени, чем заняло это письмо, и я был слишком занят командованием собственного отряда, чтобы в тот решающий момент обращать внимание на подробности. Испытывая искреннее восхищение павшим героем, я продолжал движение вперед и к левому краю крепости. Мне не нужно описывать, как мы ворвались в замок и какое возбуждение охватило нас в первые часы победы: все это и так хорошо известно. Но еще одно я должен добавить: после того как возбуждение спало, первым моим вопросом было: «Кто тот молодой офицер, который командовал нападающими справа от нас?» И один из моих людей ответил: «Он из Нью-Йорка, по имени Майн Рид, отчаянно смелый парень».

Это имя я несколько раз слышал и раньше, и всегда упоминали его с похвалой, но лично с этим человеком я не был знаком; и как раз собрался пойти проверить, действительно ли он погиб или только ранен, как к войскам из окна замка обратился генерал Гадвалладер. Он приказал собраться по своим частям и ждать дальнейших распоряжений. Конечно, мне пришлось оставаться со своей частью, и я не смог удовлетворить свое желание и узнать, какова участь этого храброго молодого человека.

Должен добавить еще одно, а именно: ваше доблестное поведение очень помогло нам на левом фланге, потому что отвлекло от нас артиллерийский огонь и дало возможность в самый подходящий момент начать штурм стен.

С уважением искренне ваш

Чарлз Петернелл,

капитан, пятнадцатый пехотный батальон.

Нижеследующее показание было дано под присягой лейтенантом Эдвардом С. Маршаллом из пятнадцатого пехотного батальона и переслано Донну Пиатту:

«Я командовал своей группой (капитан Кинг заболел), нам было приказано атаковать Чапультепек. Под прикрытием деревьев и скал мы подобрались к основанию холма, на котором стоит замок, и остановились в ожидании штурмовых лестниц. В этом месте огонь из замка был такой сильный и смертоносный, что мои люди дрогнули; несколько офицеров, призывавших их продвинуться вперед, были ранены. В этот момент я увидел лейтенанта Рида, из полка нью-йоркских добровольцев. Я хорошо его разглядел, потому что на нем был яркий мундир.

Неожиданно он вскочил, призвал своих людей идти за собой и, не оглядываясь, не проверяя, послушались его или нет, почти в одиночку принялся подниматься по холму к самим стенам, у которых упал тяжело раненный; все без исключения офицеры, которые это видели, провозгласили его поступок самым храбрым за всю кампанию; все мы были намерены, когда позволит время и обстоятельства, воздать ему по справедливости. Я уверен, что именно этот смелый поступок и позволил нам захватить замок. И это не было делом слепой храбрости, но хладнокровным актом в самом центре опасности. По звукам стрельбы лейтенант Рид понял, что замок плохо оборудован артиллерией с боков; он знал, что если его солдаты окажутся под самыми стенами, они будут почти в равных условиях с обороняющимися. И что делает его поступок особенно выдающимся, лейтенанту Риду не приказывали атаковать, он предпринял это нападение по собственной инициативе».

Письма аналогичного содержания были получены также от капитана Дж.Д.Сатерленда, из морской пехоты США, и капитана Д.Апхема, из пехоты армии Соединенных Штатов.

Эти показания подтверждают доблестное поведение Майн Рида и доказывают, что он в числе первых под свинцовым вражеским дождем достиг стен Чапультепека. Смелость его тем более достойна похвалы, что он сам просил у старшего офицера разрешения участвовать в нападении.

И еще один смелый поступок Майн Рида оспаривался во время его пребывания в Нью-Йорке в июне 1849 года. Как уже знает читатель, последняя атака американской пехоты в сражении при Чурубуско была предпринята отрядом гренадеров из полка нью-йоркских добровольцев под командованием Майн Рида. Офицер из отряда Южной Каролины отрицал это, очевидно, надеясь приписать эту честь своей части.

После его утверждений и незадолго до своего отплытия из Америки Майн Рид получил данные под присягой показания пяти офицеров нью-йоркского полка добровольцев, которые подтвердили, что последняя атака в упомянутой выше битва проходила под командованием Майн Рида. Эти документы и спроводительное письмо самого Майн Рида были опубликованы в «Нью-Йорк Геральд» 28 июня 1849 года. Вот отрывок из этого письма:

«Я на время расстаюсь с землей, которую так полюбил и которую по-прежнему люблю. Покидаю ее с тысячью сожалений. Но справедливое дело призывает меня, и я буду рад еще раз увидеть храбрый флаг с пальмой в сражениях за свободу; я уверен, что вся ревность и зависть кончится, как это было в тот момент, после атаки у Чурубуско, когда многие подбегали ко мне и пожимали руку».

Прежде чем читатели «Геральда» смогли прочесть это письмо, его автор уже пересекал океан по делу, о котором читатель узнает в следующей главе. Прошло девятнадцать лет, прежде чем Майн Рид снова вступил на почву Соединенных Штатов.

* * *

Мы заканчиваем главу любопытным письмом, написанным Майн Ридом в ответ на статью вашингтонского корреспондента «Цинциннати коммершиал», которая появилась в номере от 22 октября 1882 года. Ответ датирован «Росс, Херфордшир, Англия, 1 декабря 1882 года» и был опубликован в той же газете 22 числа следующего месяца.

Майн Рид пишет:

«Сэр, мое внимание привлекло письмо, которое появилось в некоторых американских газетах; оно озаглавлено «Участие Майн Рида в Мексиканской войне», и некоторые его положения серьезно задевают мою репутацию и характер. Автор пишет что в Мексике, в Пуэбла, «лейтенант Рид, браня одного из своих солдат, так разгорячился, что пронзил его тело саблей. В ту же ночь этот человек умер».

Сэр, совершенно справедливо, что я пронзил своей саблей солдата, который вскоре от этой раны умер; но совершенно неверно, будто сделал я это в порыве гнева; это была чистейшей воды самооборона, к тому же я исполнил свои обязанности офицера. В тот день я был дежурным офицером, а солдат, о котором идет речь, заключенным гарнизонной тюрьмы; он много времени провел в тюрьме, потому что был отчаянным головорезом и, могу добавить, грабителем; он досаждал не только своим товарищам, но превратился в ужас бедных мексиканцев, которые страдали от его преступлений, что хорошо помнят многие из еще живущих.

Несколько раз ему удавалось бежать из тюрьмы, и в очередной раз он был пойман только накануне; я зашел в его камеру, чтобы проверить, надежно ли он закован. Когда на него одевали наручники, тяжелые, с длинной железной цепью, он сжал их в руках, размахнулся и нацелил удар мне в голову, но я оказался для него слишком проворен; если бы он нанес удар, несомненно, я получил бы тяжелую рану, если бы вообще не был убит. Это был человек огромного роста и необыкновенной силы, и, как все знали, он никогда не думал о последствиях. Часто слышали его похвальбу, что ни один офицер не посмеет заковать его в кандалы; он угрожал тем, кто, исполняя свой долг, строго с ним обходился. Тем не менее, подставляя саблю, я не имел намерения убить его, только хотел удержать на расстоянии; он сам в безумном гневе налетел на мою саблю.

Автор письма продолжает: «Горе лейтенанта Рида было неописуемо. И в отряде все были настроены против него, хотя его поступок был спровоцирован…Если бы его часть вместе со всей армией не двинулась на следующий день на Мехико, лейтенанта Рида предали бы военно-полевому суду и могли расстрелять».

Я верю, что подобное серьезное обвинение сделано не по злобе, а из простого недоразумения. Могу только добавить, что я был подвергнут военно-полевому суду и не только не был расстрелян, но получил приказ продолжать командовать своей частью в марше на Мехико. В отряде не только не были настроены против меня, как раз напротив, мнение в нем и во всей армии было прямо противоположное: покойный Фил Керни, командир драгунов, и многие другие высшие офицеры не раз публично заявляли, что мой поступок не только не должен осуждаться, но меня за него полагается наградить. Во время длительного периода бездействия дисциплина в армии сильно ослабла, и у нас было много неприятностей с солдатами, особенно с добровольцами. Каким бы ненамеренным и невольным ни был мой поступок, он помог многим вернуть рассудок и дисциплину. То, что я был расстроен, правда, но совсем не в том смысле, о котором пишет корреспондент. Меня печалила необходимость совершения этого поступка и его результаты. Некоторым утешением может служить тот факт, что сам солдат меня не винил и, умирая, говорил, что я лишь выполнял свой долг. Надеюсь, это объяснение представляет происшествие совсем в ином свете, чем упомянутая статья».

Глава IX

Помогает организовать в Нью-Йорке легион в помощь европейской революции. Отплывает в Европу. Неудача Баварского восстания. Посещает родину. Возвращается в Лондон и готовится помогать Кошуту. Вкладывает саблю в ножны и берется за перо.

В первой половине 1849 года в Нью-Йорке, как и в других городах, прошли многочисленные митинги, посвященные поддержке революционного движения, развернувшегося тогда в Европе. Майн Рид был активным участником многих из этих демонстраций и сразу принял решение всеми средствами помочь революционерам.

Вскоре для этого представилась возможность, и Майн Риду предложили возглавить легион, организованный в Нью-Йорке для поддержки революционеров в Баварии и Венгрии.

27 июня 1849 года Майн Рид и немецкий патриот Фредерик Хекер вместе с несколькими остальными отплыли из Нью-Йорка на пароходе «Камбрия», королевской почтовой линии, чтобы исполнить свое достойное похвалы дело. Пароход под командой капитана Шеннона направлялся в Ливерпуль. Весь легион, собранный в Нью-Йорке, должен был последовать за ними на другом пароходе.

В то время когда Майн Рид решил отправиться на помощь Лайошу Кошуту, в самом разгаре была калифорнийская золотая лихорадка. Почти все подхватили ее, и ежедневно тысячи людей оставляли Нью-Йорк и другие города атлантического побережья ради земли золота.

О силе лихорадки и о результатах связанной с ней эмиграции свидетельствует тот факт, что за первые три месяца этого года (1849-го) из одного только порта Нью-Йорка в Калифорнию отплыли 110 кораблей. В день уходило до шести кораблей. Всего с 14 декабря 1848 и по 15 апреля 1849 года свыше 14 тысяч судов покинули атлантические порты, направляясь в одно место. Почти на всех этих кораблях были пассажиры.

В Майн Риде снова пробудился дух авантюриста, и он пересек бы прерии вместе с многочисленными караванами, если бы не желание сразиться за свободу. Таким образом, он испытывал противоположные стремления: с одной стороны, перспектива разбогатеть и встретиться с приключениями; с другой – смертельная «война кинжала» и, возможно, смерть. Верный своему характеру, он, как мы видели, без колебаний выбрал второе.

Перед самым отплытием из Нью-Йорка коммодор Мур, из военно-морского флота Соединенных Штатов, подарил Майн Риду прекрасную саблю. На оружии было выгравировано: «Подарена капитану Майн Риду его старым другом коммодором Е.У.Муром».

В 1861 году Майн Рид отдал эту саблю своему зятю, который в составе английского легиона должен был сражаться в Италии в войсках Гарибальди. Однажды ночью в лагере саблю украли. Вернуть ее не удалось, и никто о ней больше не слышал, к большому огорчению владельца.

Когда 10 июля «Камбрия» пришла в Ливерпуль, стало известно, что Баварская революция кончилась. Поэтому предводители решили, как только прибудет весь легион, направиться непосредственно в Венгрию.

Майн Рид расстался со своим другом Хекером, условившись снова встретиться с ним в Лондоне через 10 дней. И отплыл на первом же корабле, направлявшемся в Уоррен Пойнт на севере Ирландии, чтобы посетить родную землю перед отъездом на помощь Кошуту.

На причал Уоррен Пойнта он ступил 12 июля и уже нанимал экипаж, чтобы ехать домой – предстояло приехать примерно двадцать миль, – когда произошел забавный эпизод. Двое носильщиков взвалили на плечи его багаж и пошли с ним.

– А где экипаж? – спросил Майн Рид.

– Близко, ваша честь.

Повернувшись, чтобы поговорить с одним из пассажиров, Майн Рид не заметил, в каком направлении ушли носильщики. Нетерпеливо прождав минут пятнадцать – никакого экипажа не было, – Майн Рид уже начал крепкими словами благословлять свою родную землю и собирался посылать на поиски мальчишку, как увидел за углом дороги экипаж. Но между оглоблями была не лошадь, а человек!

Крайне удивленный, Майн Рид спросил, что это значит, и получил следующее объяснение от заменившего лошадь парня:

– Ваша честь, лошадь пошла на кузницу подковаться, скоро будет!

Ситуация была такой нелепой, что, несмотря на все свое нетерпение, Майн Рид расхохотался и весело воскликнул: «Слава старой Ирландии!»

Наконец лошадь пришла и после тяжелой борьбы – очевидно, пребывание в кузнице пришлось ей не по характеру, – встала между оглоблями. Майн Рид наконец сел в ирландский экипаж и поехал по памятной ему дороге, ведущей между гор к его родному дому.

За пять миль до дома вперед, в Баллирони, был послан вестник, чтобы сообщить семье новость о прибытии; в семье даже не знали, что он покинул Америку. Вскоре за вестником домой прибыл и сам Майн Рид; прошло десять лет со дня его отъезда.

Предоставляем читателю самому вообразить себе это радостное воссоединение. Майн Рид покинул домой неопытным юношей, вернулся мужчиной, прошедшим через множество огней и украшенным боевыми шрамами. Вскоре все соседи поспешили оказать честь вернувшемуся герою Чапультепека, хотя радость была омрачена сознанием его скорого отъезда, и снова на войну. Но об этом забывали, слушая рассказы о его приключениях.

Особенно часто его расспрашивали о браке с мексиканской наследницей, слухи об этом дошли до семьи. Он ответил, что это романтические вымыслы; что хотя его восхищают усики на верхней губе молодых испанских красавиц, смотреть на то же самое у старых выше его сил; обращаясь к матери, он добавил:

– Я думаю, ты предпочла бы, чтобы я умер, а не женился на католичке.

На что мать ответила:

– Я сама бы, наверно, умерла.

Приближалось обусловленное время свидания с Хекером, и Майн Рид попрощался со своими родственниками и друзьями и в начале августа приехал в Лондон. И сразу энергично занялся венгерскими делами.

Вскоре после его приезда в Лондон в «Гановер скуэр румз» состоялся публичный митинг в защиту признания Венгрии как государства. Майн Рид присутствовал на нем и принимал самое активное участие в его работе, что следует из статьи в «Иллюстрейтид Лондон ньюс»:

«Полковник Рид, Соединенные Штаты, предложил следующую резолюцию, заявив, что он возглавляет группу американцев, приехавших в нашу столицу по пути в Венгрию, чтобы вручить свои сабли и жизни в распоряжение ее народа. Предложенная им резолюция гласила: «Немедленное признание правительством де факто королевства Венгрия необходимо не только по соображениям справедливости и экономическими интересами обоих государств, но и из-за стремления прекратить ненужное пролитие крови и гибель солдат». «Джентльмены, – сказал полковник, – будем надеяться, что люди больше не будут гибнуть, будем молиться за это, и прежде чем я займу свое место, я предлагаю молитву Богу Всемогущему, перефразировав для этого высказывание красноречивого Куррана[30]: «Пусть русские и австрийцы превратятся в пыль; пусть смелый мадьяр освободится; пусть цепи спадут с него; пусть он возродится и избавится от порабощения благодаря непобедимому гению всеобщей эмансипации».

Но обстоятельства не позволили Майн Риду сражаться в Венгрии, как и в Баварии. У него была иная судьба. Еще до начала экспедиции пришло сообщение о поражении 9 августа 1849 года при Тимишоаре. Кошуту пришлось отказаться от своего поста и бежать в Турцию, и вскоре завершилось покорение Венгрии.

Поскольку в перспективе войны больше не было, следующими действиями Майн Рида были усилия по возвращению легиона в Америку. Для этой цели получили деньги, продав партию револьверов кольт, которые легионеры привезли с собой.

Майн Рид окончательно вложил саблю в ножны, снова взялся за перо и начал писать замечательные приключенческие книги, которые прославили его имя.

Глава X

Его первый роман. Сочиняет произведения для юношества. Организует стрелковый клуб. «В поисках белого бизона» и «Гудзонов залив». Мнения о его произведениях. Дружба Майн Рида с Лайошем Кошутом. Защита Кошута. Переписка. Речь по поводу Крымской войны. Замыслы политической карьеры.

Еще до отъезда из Соединенных Штатов Майн Рид пытался найти издателя своего первого романа «Вольные стрелки», который он написал в доме своего друга Донна Пиатта в Огайо. Усилия его, однако, оказались безуспешными; по крайней мне все предложения, которые он получал, его не удовлетворяли, и поэтому рукопись вместе с автором переехала в Европу.

Поскольку теперь сражаться не нужно было, Майн Рид переработал свой роман и снова принялся искать для него издателя. Вскоре ему это удалось, и его книга была напечатана весной 1850 года в Лондоне издательством Уильяма Шоберля. Роман был издан в трех томах, стоимостью в одну гинею, причем по договоренности автор получал половину прибыли. С самого появления роман имел большой успех и получил самые лестные отзывы прессы и читателей.

В предисловии автор сообщает, что «происшествия не вымышлены» и «характеры списаны с живых оригиналов». Роман исполнен разнообразными приключениями в Мексике и многочисленными описаниями местных обычаев и природы. Стиль – то же самое можно сказать о большинстве книг писателя – свободный, раскованный и смелый.

Один из американских корреспондентов сказал о «Вольных стрелках» и их авторе:

«В Лондоне он нашел издателя и проснулся всемирно известным. Книга, которая раньше не могла быть напечатана здесь, была переведена на все языки Европы и издана во многих странах; вернувшись в нашу страну, автор нашел тысячи восторженных своих читателей. Ваш корреспондент однажды нанес визит Ламартину[31] и обнаружил, что этот джентльмен сидит с книгой Майн Рида в руках. Знаменитый француз громко хвалил писателя. А Дюма-отец сказал, что не мог закрыть книгу, пока не прочел последнюю страницу».

Мистер Шоберль заплатил автору только 25 фунтов, и это была вся прибыль, полученная Майн Ридом за первое издание его первого романа. Вскоре он получил гораздо большую сумму от издательства «Симс и Макинтайр», а также за различные последующие издания.

Второй роман Майн Рида «Охотники за скальпами» был написал в старом доме, в котором он родился, – в Баллирони, в Ирландии. Закончив книгу, писатель вернулся в Лондон; книга там и была напечатана Чарлзом Дж. Скитом в 1851 году. Только в одной Великобритании было продано свыше миллиона экземпляров этого романа, и он был переведен на многие языки под названием «Путешествие пилигрима».

После смерти писателя корреспондент одной из лондонских ежедневных газет написал, что Майн Рид никогда не бывал в местах, где происходит действие «Охотников за скальпами» и что все описания в этой книге заимствованы по крайней мере у семи авторов. Человек, написавший это, впоследствии убедился, что сказал неправду, и вынужден был извиниться перед публикой.

Тень Майн Рида! Такого утверждения достаточно, чтобы, подобно тени отца Гамлета, она вернулась на землю, вооруженная томагавком и ножом для скальпирования, чтобы снять скальп с клеветника. Только представить себе Майн Рида, несущего пачку толстых томов! В то время, когда он писал эту книгу, у него не было постоянного дома, все свои пожитки он держал в двух саквояжах, и в основном это были предметы одежды и украшения; все орудия своего труда он держал в плодовитом уме. Больше того, «Охотники за скальпами» написаны в старом доме, в отдаленном северном районе Ирландии, вдали от железных дорог и передвижных библиотек.

Упомянутые тома вряд ли вообще прибыли к месту назначения, потому что саквояжи капитана никогда не знали замков и ключей, и их содержимое часто перекатывалось по железнодорожным платформам и палубам пароходов. Домой в Ирландию он приезжал без рубашек, воротничков и костюмов, и все это ему часто приходилось возобновлять. Немногие трофеи, собранные им в ходе Мексиканской войны и жизни в прериях, лежали обычно на дне саквояжа и потому избежали судьбы остальных его вещей.

За несколько месяцев до смерти Майн Рид написал нижеследующее письмо в лондонское «Эхо»; поскольку оно имеет отношение к «Охотникам за скальпами», помещаем его в настоящей главе. В письме говорится:

«Сэр, в сегодняшнем номере «Эха» под заголовком «Белые охотники за скальпами» перепечатана статья из «Нью-Йорк Трибюн». В ней рассказывается о бесчеловечных злодеяниях «в новом и процветающем городе Чихуахуа». Чихуахуа – не новый горд, но один из старейших в Северной Мексике; и с сожалением должен сообщить, что описанное происшествие не новое и не редкое. Всякий, кто читал мой роман «Охотники за скальпами» – заголовок статьи заимствован из этого романа, – найдет в его предпоследней главе описание аналогичного происшествия:

«Возвращение экспедиции (то есть охотников за скальпами) в Эль Пасо было встречено триумфальной овацией. Стреляли пушки, звонили колокола, шипели и плевались фейерверки; люди пели, и музыка заполняла улицы. Последовали пиры и веселье, ночь ярко осветилась иллюминацией из многочисленных восковых свечей, и начался большой праздник с танцами – фанданго. На следующее утро, когда мы проезжали по улицам Эль Пасо, я случайно оглянулся. Над воротами раскачивалась длинная цепочка каких-то темных предметов. Невозможно было ошибиться в том, что это такое. Это были скальпы».

В другом своем более позднем романе я тоже описал это кровавое украшение на воротах Чихуахуа; то же самое можно сказать и о других романах, действие которых происходит на границе с Мексикой. Такие происшествия случались очень часто за последние три четверти столетия. То, что они сейчас выдаются за нечто совершенно новое, крайне удивляет вашего покорного слугу

Майн Рида».

* * *

Вскоре после опубликования «Вольных стрелков» Дэвид Бог, издатель с Флит-стрит, предложил Майн Риду написать серию приключенческих книг для юношества. Именно эти книги принесли Майн Риду прозвище «Писатель для мальчиков». (С тех пор многие пытались подражать Майн Риду в этой области, но он был самым первым и до сих пор остается несравненным). Первой из этих книг стал «Жилище в пустыне, или английский семейный Робинзон». Книга была опубликована Богом на Рождество 1851 года: иллюстрированное издание, в переплете, обтянутом материей, по цене 6 долларов. В номере «Глоб» от 2 февраля 1852 года читаем:

«Капитан Майн Рид предлагает молодежи небольшую книгу, рассчитанную на возбуждение любопытства и удовлетворение вкуса к заатлантическому удивительному. Яркими красками описаны опасности и происшествия жизни в дикой местности».

Вторая, третья, четвертая и часть последней главы этой книги описаны на основе торговой поездки, совершенной автором (она упоминается во второй главе настоящей биографии); маршрут поездки – от Сент-Луиса, Миссури, до Санта-Фе, Нью-Мексика, а оттуда в мексиканский город Чихуахуа. В этой поездке Майн Рид оказался в обществе одиннадцати человек, среди которых было несколько охотников. Возвращаясь новым маршрутом, они однажды наткнулись на красивую закрытую долину, истинный оазис в пустыне; в долину вел только один проход. В долине жила семья англичан, состоявшая из мужа, жены и нескольких детей. Несколько лет назад, пересекая страну в составе каравана, они заблудились. Отстав от своих спутников, они неожиданно наткнулись на эту долину и с тех пор жили в ней в мире и спокойствии.

Поскольку стояла уже осень, владелец одинокого ранчо пригласил Майн Рида и всю группу провести с ним зиму, обещая вместе с ними вернуться в Сент-Луис весной. Приглашение было принято, и на следующий май вся группа вернулась к цивилизации.

В книге рассказывается о трудностях и приключениях, испытанных семьей в одиноком доме, с описанием фауны и флоры, окружавших этот дом. Роман основан на истинном происшествии. Много лет спустя готовя его к публикации, автор переписывался с бывшим владельцем дома в пустыне.

* * *

Вдобавок к своим литературным трудам, Майн Рид занялся организацией стрелкового клуба. Его воинственный дух еще не был утолен. Клуб назывался «Стрелковый клуб Бельведер». Условием вступления в этот клуб, сформулированным маркизом Салсбюри, лордом-лейтенантом Миддлсекса, стало обязательство вступить в случае необходимости добровольцем в стрелковый корпус; клуб должен был сообщать точные сведения об именах своих членов и способах обучения и тренировки в стрельбе.

* * *

Через год после появления «Дома в пустыне» были напечатаны «Маленькие охотники, или В поисках белого быка». Посвящение к этой новой книге гласит:

«Книга обращена к читателям-мальчикам Англии и Америки и им она посвящается. Пусть она так их заинтересует, что составит конкуренцию волчку, мячу и воздушному змею; пусть произведет на них такое впечатление, что у них выработается вкус к самому утонченному изучению – изучению природы; пусть принесет им пользу, выработав привычку к книгам – противоядие от невежества, лености и пороков; таков был замысел и искреннее желание их друга автора».

В предисловии автор справедливо заявляет о «правдивости всех материалов, вошедших в книгу. Он имеет смелость утверждать, что все описания местности и сведения о природе истинные. Он не допускал никаких вольностей в обращении с законами природы и в описаниях фауны и флоры. Ни одно дерево или трава, ни одна птица или млекопитающее не выходят за рамки своего истинного географического распространения».

Как и в первом романе, приключения, подробно описанные во второй книге, происходят на равнинах Дальнего Запада.

На Рождество 1853 года, к радости и удовольствию старых и новых друзей, вышел в свет «Гудзонов залив» – продолжение «В поисках белого бизона». Книга имела посвящение: «Мой добрый отец, моя мягкая преданная мать, примите этот знак сыновней благодарности».

В начальном абзаце первой главы в общих чертах сообщается о месте действия и содержании книги. Этот абзац цитируется ниже как хорошая иллюстрация смелого и легкого стиля автора, характерного для всех его книг:

«Слышал ли ты, мой юный читатель, о Компании Гудзонова залива? Десять к одному, что у тебя была одежда с мехом, доставленным этой компанией; если не у тебя, то у твоей маленькой сестры: муфта, боа или отделка зимнего платья. Хочешь узнать кое-что о стране, откуда происходит этот мех? Узнать о животных, которые носили этот мех на себе? Мы с тобой старые друзья, и поэтому я с уверенностью отвечаю за тебя «Да». Тогда идем со мной; направимся в «страну мехов», пересечем ее всю с юга на север».

Лондонский «Нонконформист» писал после выхода первого издания о книге и ее авторе:

«Капитан Майн Рид превосходит всех остальных авторов, пишущих для мальчиков. Осмелимся добавить, что вряд ли найдется человек любого возраста, который не получит удовольствия и пользы от чтения его книги».

Эти рассчитанные на молодежь книги прочитаны миллионами читателей и продолжают доставлять радость и учить молодых людей во всех цивилизованных странах. Можно с уверенностью утверждать, что никакие другие молодежные книги не читались так часто и повторно и не давали больше полезной информации. Относительно последнего чикагский (штат Иллинойс) «Интероушн» так писал через несколько дней после смерти Майн Рида:

«Его книги будут радовать мальчиков, девочек и заинтересованных родителей, пока рассказам о приключениях и путешествиях, о романтике и героизме, о правде и преданности будет позволено занимать почетное место в домашних библиотеках… Все мальчики и девочки, читавшие Майн Рида, получили нечто, достойное сохранения на протяжении всей жизни; и никогда со страниц его книг не усваивались вредные познания».

А вот отзыв «Нью-Йорк Геральд» о том же печальном событии – смерти писателя:

«Весьма примечательны глубокие и обширные познания натуральной истории, которые проявляются во всех его книгах…Можно без всякого опасения предсказать, что его произведения пятьдесят лет спустя будут так же популярны, как в наши дни».

Произведения Майн Рида отчетливо отражают характер этого человека – его открытую, пылкую и мужественную натуру, его любовь к великому и прекрасному – все это заметно нашему взгляду. Многие его книги основаны на собственных приключениях и таким образом оправдывают данное критиками название «романы реальности». Последнее качество особенно характерно для его произведений, адресованных взрослым читателям.

* * *

На протяжении 1852 года возникла и укрепилась дружба между Майн Ридом и Лайошем Кошутом, бывшим губернатором Венгрии, который в то время жил в Лондоне. Писатель чрезвычайно интересовался венгерскими делами и принял участие во множестве митингов в защиту беженцев.

В феврале 1853 года, когда началось злополучное восстание в Милане, Кошут хотел как можно быстрее присоединиться к восставшим. Майн Рид предложил, чтобы Кошут совершил поездку по континенту в обличии слуги писателя. В министерстве иностранных дел для этой цели был уже выписан паспорт – «для свободного проезда капитана Майн Рида, британского подданного, путешествующего по континенту в сопровождении слуги мужского пола – Джеймса Хокинса, британского подданного». Все было готово к отъезду, когда Кошут получил шифрованную телеграмму, сообщавшую, что восстание – ловушка.

К счастью для Майн Рида, ему не пришлось рисковать жизнью во имя дружбы, как он уже готов был сделать. Пленение в Австрии было бы явным смертным приговором для одного из них, если не для обоих.

В том же месяце (в феврале) «Таймс» напечатал так называемую прокламацию, будто бы написанную Кошутом, который, как уже говорилось, жил тогда в Лондоне в изгнании, и адресованную венгерским солдатам в Италии. Майн Рид, который всегда немедленно реагировал на любую несправедливость, особенно по отношению к своему другу, написал убийственное письмо в «Таймс», в котором доказывал, что опубликованная в газете прокламация – подделка. Журнал, однако, не только отказался печатать это письмо, но таким же отказом ответил и Кошуту, отрекавшемуся от документа. И сделал это так же грубо и безапелляционно.

Ниже приводится небольшая выдержка из письма Майн Рида, которое было опубликовано журналом «Сан» через день или два после отказа «Таймс»:

«В вашем журнале в номере от 10 появилась телеграмма о восстании в Милане, а под ней некий документ, который, по вашему утверждению, написан Кошутом и подписан его именем. Сэр, мистер Кошут либо написал этот документ, либо не написал его. Если он его написал, а вы напечатали без согласия автора, тем самым вы по всем законам чести и нашей страны совершили бесчестный поступок. Если он его не писал, вы, согласно законам нашей страны, совершили преступление. Я обвиняю вас и в том и в другом. Вы виноваты во втором; а второе, словно в скобках, включает себя и первое. Вы опубликовали документ без всякого разрешения человека, чья подпись стоит под ним; а на следующий день в специальной статье вы доказывали подлинность этого документа: будто бы это прокламация, написанная мистером Кошутом, с Байсуотер, с целью побудить ломбардских и венгерских патриотов принять участие в миланском восстании. От имени Кошута, сэр, я объявляю этот документ фальшивкой. Это подделка. Мистеру Кошуту решать, привлекать ли вас к ответственности перед законом. Моя обязанность – обвинить вас перед трибуналом общественного мнения».

Несколько дней спустя мистер Кошут написал Майн Риду длинное письмо, которое «Таймс» тоже отказался напечатать; в этом письме он объявлял, что прокламация написана не им, и указывал много причин, по которым не мог ее написать или даже одобрить. В этом письме он в следующих теплых словах благодарит своего друга:

«Я испытываю благодарность за ту щедрость и рыцарство, с которыми вы выступили на мою защиту, когда поняли, что в деле с «прокламацией» я оклеветан; хочу выразить вам свою признательность за ту готовность, с который вы пришли мне на помощь, когда нужно было достичь области действий, которых я не одобрял, но которым, разумеется, хотел способствовать…Остаюсь, с величайшим уважением и искренней благодарностью, дорогой сэр,

вашим покорным слугой

Кошутом».

Письмо было полностью напечатано в «Морнинг Адвайзер». В том же самом издании напечатали большую редакционную статью, осуждавшую действия «Таймса». О самом журнале в статье отзывались как об издании, «с которым за последнее время мы привыкли связывать все беспринципное и невеликодушное». В статье также говорилось, что «капитан Майн Рид заслуживает и получит благодарность всех любителей справедливости за свою вдохновенную и триумфальную защиту Кошута».

В апреле «Таймс» снова напал на Кошута, утверждая, что тот запасает оружие в Ротерите. И снова Майн Рид встал на защиту:

«Снова вы нападаете на Кошута, – писал он в «Таймс», – снова нацеливаете в него свои отравленные стрелы; и снова, отразившись от щита чести этого джентльмена, ваши стрелы поражают вас самих. Он остается невредимым. Его герб незапятнан. Даже ваши грязные чернила не могут его запачкать. Он чист, как всегда, безупречен, как лебединые перья…»

Это письмо, полный текст которого занимает много места, было также опубликовано в «Морнинг Адвайзер».

«Фальшивая прокламация» и последующая редакционная статья вызвали многочисленные отклики прессы, которая в целом осуждала действия «Таймс» и поздравляла Майн Рида с удачной защитой.

Майн Рид оставался верным другом Кошута, всегда готовым защитить его своим пером и саблей.

Эти два человека много лет переписывались. Следующие письма мистера Кошута свидетельствует о близости их отношений:

«28 марта 1856 года.

Капитану Майн Риду

Дорогой сэр, я вечно подвергаю вас пыткам. Посылаю вторую половину своей лекции для просмотра; первую половину пришлось значительно сократить, а вторая, как вы убедитесь сами, вряд ли нуждается в сокращении. А какой длинной вообще должна быть лекция?

Искренне ваш

Кошут».

«6 июня 1856 года.

Капитану Майн Риду

Мой дорогой сэр, больной, уставший и изношенный, я подготовил новую лекцию для Глазго, куда отправляюсь в следующий понедельник. Тяжелая работа – эта подготовка лекций, но обещает окупить себя. А мне нужно оплачивать долги и кормить детей.

Я в большом долгу за вашу доброту и помощь. Я никогда не забываю своих обязательств и надеюсь вскоре доказать вам это; но прошу вас еще раз: проверьте мой стиль и грамматику.

С искренней благодарностью остаюсь

вашим покорным слугой

Кошутом».

«4 марта 1861 года.

Капитану Майн Риду

Мой дорогой друг, печально слышать о болезни мадам Рид и о вашем собственном недомогании. Бронхит, это проклятие лондонского климата, тяжелое испытание; мы слишком хорошо с ним знакомы.

Большое спасибо за щедрое предложение, которое я с благодарностью принимаю, как и все, связанное с вашим мощным пером. Я на самом деле нуждаюсь в нем, так как у меня нет времени писать самому – едва успеваю дышать… Газеты – большинство из них – расположены благоприятно, даже «Таймс» (подумать только!).

Поэтому пишите! Пишите! Пишите! Сейчас ваше слово нужней, чем когда-либо.

Всегда верный вам

Кошут»

* * *

В октябре 1853 года в Лондоне состоялся митинг под председательством лорда Дадли Стюарта. Цель митинга – выражение поддержки Турции. Майн Рид присутствовал на нем и выступил против тайной дипломатии. Вот небольшой отрывок из его речи:

«Тайная дипломатия! Нет в языке более отвратительных слов для сердца и слуха англичанина. Тайная дипломатия! В самих этих звуках есть нечто бесчестное, в самой мысли явное и определенное зло. Что сделала тайная дипломатия для Англии? Разве при помощи тайной дипломатии создано наше могучее государство? Если посмотреть на нашу прошлую истрию, мы увидим, что хитрецы чужих стран всегда дурачили наших хитрецов. Можно понять, когда какое-нибудь мелочное и злобное государство обращается к тайной дипломатии, но нельзя понять, зачем это делает Англия. Первейший долг Англии – понять, в чем правда; а установив это, действовать самым открытым и прямым способом. Англичанин не любит войн, он был бы рад возможности перековать мечи в орала, но он знает, что бывают случаи, когда война остается не только единственным справедливым выходом, но становится прямой и священной необходимостью. Договор обязывает нас защищать целостность Турции. Честь обязывает нас выполнить его».

Неделю спустя, 22 октября, английский и французский флоты вошли в Босфор, намереваясь помешать расчленению Турции, хотя война России была объявлена только в марте следующего года.

В то время многие полагали, что Майн Рид начнет свою карьеру в качестве политика, потому что он, наряду с другими известными людьми, числился личным другом Ричарда Кобдена[32]. Но Майн Риду не суждено было заслужить лавры политика. Он продолжал лишь изредка выступать перед общественностью.

Глава XI

Капитан и его «дитя-жена». Романтическое ухаживание и брак. Забавные инциденты.

Майн Рид наконец встретился со «своей судьбой» – и это оказалась не черноглазая мексиканская сеньорита, не предмет его юношеской влюбленности, не дамы, с которыми он знакомился в более зрелом возрасте, готовые поклоняться герою, а красивая английская девочка, ребенок, едва достигший тринадцати лет. Звали ее Элизабет Хайд, она единственная дочь Джорджа Уильяма Хайда и внучка покойного Сэвилла Джона Хайда, Куорн Хайс, Лейстершир, и Севеноукс (Семь Дубов), Кент, прямой потомок Эдварда Хайда, первого эрла Кларендона.

В романе «Дитя-жена» капитан Майн Рид так описывает свою первую встречу с Элизабет Хайд, девочкой, ставшей впоследствии «ребенком-женой» писателя:

«Не прошло и десяти минут, как я был влюблен в это дитя! Некоторые решат, что такое невозможно. Тем не менее это правда, ибо мы описываем истинное происшествие». Ниже он говорит: «Это дитя внушило мне чувство, которого я никогда раньше не испытывал. Это сделал ее странный внешний вид. Мне казалось, что она проникла в самую глубину моей души. Возможно, это судьба, рок; но пока я живу, Роузвельдт, я буду испытывать предчувствие, что она станет моей женой!»

Ухаживание и брак были полны романтики, и я кратко перескажу основные события.

Первая моя встреча с будущим мужем произошла в Лондоне, где я тогда жила с тетушкой, вдовой моего дяди, старшего брата моего отца; тетя привезла меня в Лондон вскоре после смерти моей матери, которая случилась, когда я была еще совсем маленькой.

Однажды вечером капитан Майн Рид оказался гостем в доме тети, а до этого памятного вечера я даже не слышала его имени. Знаменитые писатели и военные не играли до тех пор никакой роли в моей жизни. Но в тот вечер галантный капитан раз или два увидел меня и, как сам выразился, «влюбился с первого взгляда». А на меня он не произвел никакого впечатления; в тот же вечер меня спросил кто-то, еще не видевший льва: «Каков он, капитан Майн Рид?» И я ответила: «Джентльмен средних лет». И все. Мой ответ впоследствии передали Майн Риду, и его тщеславие было серьезно задето.

На следующее утро тетя сказала мне: «Капитан Майн Рид отчаянно влюбился в тебя, дитя мое! Весь вечер он только о тебе и говорил».

На что я ответила: «Можешь сказать капитану Майн Риду, что я в него не влюбилась». И действительно, слова тети произвели на меня такое слабое впечатление, что через несколько дней «джентльмен средних лет» был совершенно забыт. Другие и гораздо более серьезные проблемы занимали меня. Тогда я испытала первое серьезное горе в жизни, которое никогда не могла забыть. Это внезапная и трагическая смерть моего дяди, который стал для меня вторым отцом. Он научил меня всему, что я знаю из классической литературы, рассказывал о героях древности; и хотя я была ребенком, стала его постоянным спутником, и он мне доверял.

Прошло несколько недель с того вечера, когда я лицом к лицу встретилась со своей судьбой; я одна сидела в гостиной и деловито шила платье кукле; в гостиную вошел джентльмен и, подходя ко мне, протянул руку и спросил: «Вы меня помните?» Внешность у него была вполне иностранная, и поэтому я воскликнула: «О, да! Вы мсье…» Но гость прервал меня, назвавшись по имени: «Майн Рид». Затем он спросил, сколько мне лет, и я ему ответила; на что капитан сказал: «Вы уже достаточно взрослая, чтобы иметь возлюбленного, и я хочу им стать!»

В этот критический момент в комнату вошла тетушка, а я собрала вещи своей куклы и ушла, чтобы обдумать происшествие.

У меня уже сложился идеал; я взяла его с моего дорогого отца и покойного дяди, которые олицетворяли для меня все доброе и красивое; и возлюбленный «средних лет» совсем не соответствовал моим стандартам.

После этого Майн Рид почти ежедневно навещал дом тетушки, надеясь увидеть племянницу, то есть меня. Но с моей стороны не встречал ответного желания: я постоянно избегала его. Тем не менее он под различными предлогами продолжал приходить. Он обнаружил слабость тетушки – ее любовь к чтению романов – и без конца снабжал ее «легкой литературой», пока тетя не начала наконец думать, что это она привлекает капитана: ведь Майн Рид проводил в ее обществе многие часы; но «в любви и на войне все способы годятся».

(У пожилой женщины квакера, подруги моей тети, которая часто у нее встречалась с Майн Ридом, сложилось то же впечатление, и вскоре после женитьбы писателя она сказала ему: «Майн, я всегда считала, что вы ухаживаете за Элизой», то есть тетей).

Наряду с другими вопросами мой «возлюбленный средних лет» как-то спросил меня, считаю ли я его красивым. Со всей откровенностью детства я ответила: «Нет!»

(Это была еще одна рана, нанесенная тщеславию герою Чапультепека и покорителю сердец, который, в соответствии с одной американской газетой, описывался, как «смесь Адониса и Аполлона Бельведерского, с примесью кентавра»).

Но я ничего об этом не знала, и галантный капитан совершенно не походил на моих героев – «рыцаря Красного креста» и «Джека, покорителя великанов»[33]. Поэтому стрелы его очарования бессильно падали у моих ног.

К этому времени мой «возлюбленный средних лет» начал бешено ревновать меня к молодому гардемарину, чье открытое мальчишеское лицо гораздо больше соответствовало моему идеалу. Мой будущий муж случайно присутствовал в тот день, когда мальчик-моряк пришел попрощаться перед возвращением на свой корабль, и это была первая и последняя встреча «соперников».

Впоследствии Майн Рид признался моей тетушке, что молодой У. был самым красивым юношей, какого он когда-либо видел! И хоть я и этот «мальчик-моряк» больше никогда не встречались, мой муж его не забыл; за несколько лет до своей смерти ему рассказали, что «ненавистный соперник» погиб во время землетрясения; и когда он слушал этот рассказ, я заметила на его лице выражение глубокого удовлетворения, когда он краем глаза взглянул на меня.

Имея в виду этот эпизод, мой муж часто так говорил друзьям: «Моя жена любит моряков. Я уверен, что она предпочитает флот армии!» И с особым ударением произносил это, если в аудитории оказывался моряк.

* * *

Наконец я почувствовала какой-то интерес к настойчивому поклоннику. Должно быть, вначале это была жалость, потому что я воображала его себе беженцем: я часто слышала его имя в связи с другими беженцами; в моем детском сознании не было четкого представления о том, кто такой беженец; я знала только, что это что-то несчастное; мне казалось, что у Майн Рида нет ни родителей, ни друзей, потому что тогда у меня не было возможности что-нибудь узнать о нем.

Однажды он принес мне «Охотников за скальпами», попросил прочесть и сказал, что я найду себя в книге. Роман был написан и опубликовал до того, как капитан со мной встретился, но впоследствии он говорил мне, что Зоя – это его «предчувствие» и что, впервые увидев меня, он про себя воскликнул: «Это Зоя!»

До этого я не прочла еще ни одного романа и, если бы меня спросили, кто мой любимый автор, вероятно, ответила бы «Джон Беньян»[34]. Я часто перечитывала его «Путь паломника», и маленький потертый том часто бывал по ночам у меня под подушкой. Я клала его туда, чтобы, проснувшись утром, сразу возобновить чтение. Уже в семь лет я думала о том, что совершу паломничество, и даже выбрала болотистую часть города – «Болото Отчаяния»[35], – откуда начнется мой путь пилигрима. Я расспрашивала дядю, далеко ли Долина Смертной Тени, и считала себя равной по силам Аполлиону. Мой дорогой дядя, чтобы доставить мне приятное, купил новое издание книги, но мне больше нравился мой старый том. Изношенный и порванный, он был мне дорог. Я не могла «поменять старую лампу на новую»[36]. Мое детское «паломничество» тоже было своего рода «предчувствием».

* * *

Моя тетя собиралась вторично выйти замуж – за священника – и переехать в отдаленный район Лондона. Незадолго до нашего переселения однажды вечером Майн Рид заехал попрощаться, потому что он отправлялся в Париж. Тети не было дома, поэтому я оказалась с капитаном наедине. Он сказал мне:

– Не знаю, где, вернувшись, найду мою маленькую Зою.

Я ничего не смогла ему ответить, потому что сама не знала, где буду жить. На лице моего «возлюбленного» было печальное выражение, и, прощаясь, он задержал мою руку; но я нетерпеливо отвернулась, совсем не думая о том, сколько времени пройдет, прежде чем мы снова встретимся.

Не успела за уходящим закрыться дверь, как я пожалела о своем поведении и подумала, что могла бы быть добрей. Я подошла к окну, выходящему на улицу, и увидела Майн Рида; в это мгновение он неожиданно оглянулся и послал мне воздушный поцелуй; и с этого дня в течение двух лет мы не виделись и ничего друг о друге не слышали. Когда Майн Рид вернулся из Парижа, он не смог найти мою тетю, и они больше не возобновляли знакомство. Поэтому у него не было сведений обо мне, тем более что после вторичного замужества тети я от нее уехала и жила в деревне со своим отцом. Новый муж сказал тете, что не хочет брать на себя ответственность за меня, потому что я «вырасту очень привлекательной». Возможно, услышав о моих детских победах, его преподобие решил, что не сможет со мной справиться.

Тетя написала моему отцу и рассказала о Майн Риде; но писатель с моим отцом ни разу не встречался, и ни отец, ни кто-либо из моих друзей и подумать не могли, что за этой «любовной историей» кроется нечто серьезное; их забавляла мысль о том, что ребенок привлек внимание такого знаменитого человека.

* * *

С нашего расставания в Лондоне прошло два года; Майн Рид по-прежнему ничего не знал о своей Зое, когда судьба привела его в город, где находилась и одна. Писатель приехал по приглашению выступить на митинге в защиту польских беженцев.

Я присутствовала в Зале Механики, где происходил митинг; со мной были отец и несколько друзей. Как только капитан Рид вошел в зал, по моему телу словно пробежало электричество. Меня как будто подхватила невидимая рука. Ни слова не сказав друзьям, я сразу пошла туда, куда направился он. Там, в конце зала, находилась платформа, на которой стоял выступающий и сидели несколько леди и джентльменов. Майн Рид занял свое место на платформе, я тоже села против него. Мы еще не обменялись ни одним словом, но весь вечер смотрели друг на друга.

Все было как во сне. Подо мной море лиц, но я никого не видела. Не помню ни слова из произнесенных речей!

Наконец, уже почти в полночь, все кончилось. Аудитория быстро расходилась, огни гасили. Несколько человек задержались у платформы, чтобы поздравить выступавших и обменяться с ними рукопожатиями. Вокруг капитана Рида собралось много людей. Я могла присоединиться к ним – нас разделяло всего несколько футов, – но что-то удержало меня.

Теперь совсем стемнело, все покидали платформу. Я краем взгляда увидела отца, торопливо шедшего ко мне, видела также двух джентльменов, явно ждавших капитана, который по-прежнему с кем-то оживленно разговаривал.

Казалось, мы снова расстаемся. В этот момент капитан Рид подошел ко мне, сжал мою руку, и я услышала его торопливые слова:

– Я уезжаю в Лондон следующим поездом. Пришлите мне ваш адрес.

Дар речи покинул меня, но я сразу подумала о том, что не знаю его адреса, и умудрилась выговорить:

– Не знаю куда.

Он мгновенно дал мне свою карточку и исчез. Отец на руках спустил меня с платформы, и мы стали ощупью пробираться в темноте. Впоследствии я узнала, что капитан Рид приехал только на один вечер и обязательно должен был на утро вернуться в Лондон.

Проснувшись на следующее утро, я вскочила, чтобы проверить, на месте ли карточка. Прошлым вечером я оставила ее на столике – или все это было сном? Но вот и карточка, на ней имя и полный адрес.

Еще до завтрака я написала и отправила на почту короткую записку:

«По вашей вчерашней просьбе посылаю вам свой адрес».

Когда почта вернулась, я получила такой ответ:

«Моя маленькая Зоя, скажите только, что вы меня любите, и я немедленно буду с вами».

На что я ответила:

«Мне кажется, я вас люблю».

Получив мой ответ, капитан Рид сразу сел в экспресс и быстро покрыл разделявшие нас сто пятьдесят миль. Он рассказал мне, что, когда два года назад мы расставались в Лондоне, он решил, что не сможет заставить меня полюбить его; но он не смог и забыть меня и, вопреки всем препятствиям, сохранял уверенность в том, что я буду принадлежать ему.

Отец неохотно дал согласие на наш брак; тогда же договорились о его времени. Я помню, что сказала отцу: я выйду за капитана Рида, даже если отец не даст согласие. Но отец всегда мне доверял и отличался мягким характером, поэтому он согласился.

Последнее письмо моего жениха гласило:

«Скоро я назову тебя своей и загляну в твои прекрасные глаза. Твоя любовь опускается на мое сердце, как роса на увядший лист. Я старею и становлюсь пресыщенным; боюсь, что твоя любовь ко мне – только романтика и не сможет сохраниться, когда ты узнаешь меня лучше. Сможешь ли ты любить меня в халате и шлепанцах?»

* * *

Вскоре после этого Элизабет Хайд стала «ребенком-женой» капитана Майн Рида. Тетя ее чрезвычайно удивилась, услышав новость: она как раз ожидала приезда племянницы в Лондон для завершения образования. Ребенок действительно пошел в школу, но совсем другую – школу жизни!

* * *

После женитьбы Майн Рида происходило много забавных инцидентов, связанных с его «женой-ребенком», как называл ее супруг. Однажды писатель вместе с женой выбирал для нее шляпку в одной из модных лавок на Риджент-стрит. Шляпница несколько раз обратилась к миссис Рид, называя ее «мисс». Несколько раздраженный, муж ее наконец сердито воскликнул:

– Эта леди моя жена!

Шляпница очень удивилась и ответила:

– Прошу прощения, сэр; я подумала, что юная леди возвращается в школу и вы выбираете для нее шляпку.

Два года спустя, когда они жили в сельской местности, миссис Рид однажды пришла в деревенскую булочную, заказав, помимо всего другого, немного печенья. Старик за прилавком, взвешивая печенье, предложил миссис Рид попробовать. Та сочла это несколько странным, но, не желая выглядеть оскорбленной, взяла печенье. Пекарь спросил:

– Как поживают капитан и миссис Рид?

Миссис Рид была очень удивлена. Она думала, что пекарь ее знает, потому что она не раз заходила в булочную с капитаном. Она ответила:

– Капитан живет хорошо, а я – я миссис Рид.

Лицо старика в этот момент было достойно изображения художником; он едва не свалился под прилавок, воскликнув:

– Смиренно прошу прощения, мадам; я решил, что вы юная леди, навещающая Ридов во время школьных каникул».

Жену капитана по-прежнему принимали за школьницу, и поэтому ей приходилось вести себя с большим достоинством. Оказалось, что в деревне считали миссис Рид престарелой больной женщиной, которая никогда не выходит из дома.

Примерно в это время отец миссис Рид гостил у нее и почти ежедневно ездил с дочерью верхом. Он выглядел таким молодым, что у слуг постоянно спрашивали: «Кто этот молодой джентльмен, который постоянно ездит с миссис Рид?» Все смешалось, мужа принимали за отца, отца за кого-то еще, потому что он выглядел моложе мужа, хотя они были примерно ровесниками.

Незадолго до смерти Майн Рида они с женой провели вечер в доме друга, где среди гостей был и покойный Джон Оксенфорд. Незадолго до ухода мистер Оксенфорд сказал миссис Рид: «Я был приятно удивлен, снова встретившись с вашим отцом: он, как всегда, очень интересен». Миссис Рид удивилась, потому что ее отец уже несколько лет как умер, а хозяйка воскликнула: «Это жена капитана Рида, а не его дочь». Все рассмеялись.

Такие забавные инциденты происходили постоянно. Иногда окружающие считали, что миссис Рид не имеет никакого отношения к капитану, и тогда она слышала всевозможные слухи о знаменитом писателе; потом, к его удовольствию, она пересказывала их мужу.

Майн Рид часто говорил, что не выдержал бы, если бы у него была старая жена. Однажды на званом обеде пожилая дама почти весь вечер не отходила от него. Миссис Рид удивлялась, почему муж выглядит таким рассерженным и недовольным. Наконец он подошел к ней и сказал:

– Оставайся все время рядом со мной, иначе эту старуху примут за мою жену!

Майн Рид гордился своей «женой-ребенком» и хотел, чтобы она до конца такой и оставалась.

Глава XII

Сельская жизнь. Забавное происшествие. Долгие поездки в Лондон. Книги для юношества и новые романы. Письмо в лондонский «Атенеум». Переезжает в Джеррардз Кросс. Еще книги. Поездка в Ирландию. Возвращение к литературной работе. Метод письма. Интересные привычки.

Вскоре после женитьбы Майн Рид снял меблированный коттедж в Стоукенчерче, Оксфордшир, в тридцати шести милях от Лондона. Дом в Лондоне он сохранил, но ему нравилась сельская жизнь, и он хотел зимой поохотиться.

Небольшой дом располагался в стороне от дороги на краю общинного луга; он был окружен лесом; железнодорожная станция находилась в пяти милях, и до ближайшей деревни было две мили. Доставки почты не было, и вообще мало что свидетельствовало о людях, только по дороге вдали изредка проезжала повозка, а раз в неделю проходил дилижанс. В этом одиноком месте после недолгого пребывания в Лондоне оказалась молодая жена. Майн Рид часто уходил на охоту: он очень любил это занятие. Жена обычно оставалась в доме одна. Однажды она полушутливо заметила, что вернется в Лондон, если еще будет оставаться одна в этом ужасном месте. В сущности «ребенок-жена» начинала подумывать, что лучше бы ей было идти не замуж, а в школу.

Однажды утром, после того как муж ушел на охоту, миссис Рид в сопровождении своей маленькой собачки отправилась погулять по лесу, вместо того чтобы ехать верхом на пони, что было ее постоянной привычкой. Вернувшись через час, она с удивлением заметила пригнувшихся к земле мужа и слугу. Они явно что-то разглядывали на почве. И так были увлечены своим занятием, что не заметили ее. Миссис Рид минуту или две молча наблюдала за ними. Но вот залаяла собачка, муж оглянулся, увидел жену, и на лице его появилось облегченное и радостное выражение. Он воскликнул:

– О, моя дорогая, я подумал, что ты ушла, и мы старались разглядеть твои следы на снегу. Слуга не видел, как ты вышла, а я, зайдя в твою комнату, увидел раскрытой шляпную коробку и решил, что ты выполнила свою угрозу и отправилась в Лондон.

Однообразная жизнь изредка нарушалась ночными тревогами. В такое время Майн Рид, вооруженный саблей, в сопровождении жены с горящей свечой в руке, обходил дом. Тревога обычно оказывалась ложной; но если бы взломщик встретился с импульсивным бывшим военным, можно смело сказать, что невредимым он бы не ушел!

Для разнообразия и не без надежды на встречу с каким-нибудь неожиданным приключением Майн Рид часто с женой ездил в Лондон. Выезжали они в три часа утра, когда еще совершенно темно, и слуга с лампой в руке освещал подъездную дорогу. Зима стояла суровая, и несколько раз рассвет освещал сосульки, свисающие с удил лошадей; усы хозяина и бакенбарды кучера белели от мороза. Прожив день или два в городском доме, они таким же независимым способом возвращались.

В 1854 году были написаны и напечатаны «Изгнанники в лесу» – книга, посвященная повседневной жизни и приключениям семьи, поселившейся в Перу, в Андах.

К Рождеству 1855 года была закончена «В дебрях южной Африки» – первая приключенческая книга, действие которой происходит в Южной Африке. Книга имела посвящение:

«Моим трем молодым друзьям Францу, Лайошу и Вильме, детям моего старого друга, друга свободы, добродетели и истины, – Лайоша Кошута».

Очаровательная «Квартеронка, или Любовное приключение в Луизиане», задуманная и начатая несколько лет назад, была завершена в Стоукенчерче. Книга была напечатана в 1856 году в трех томах и оказалась одним из самых популярных романов писателя. Вскоре после появления в печати она была переделана в пьесу и поставлена на сцене Лондонского городского театра.

Несколько лет спустя (в 1861 году) возник спор относительно источника пьесы мистера Бусиколта[37] «Окторонка»[38]. Этот спор вынудил Майн Рида написать следующее письмо в лондонский «Атенеум» (письмо было опубликовано в номере от 14 декабря):

«На протяжении многих лет, начиная с 1839 и – с перерывами – до 1848 года автор «Квартеронки» был свидетелем не менее двух десятков аукционов рабов, на которых после банкротства хозяев продавались прекрасные квартеронки и покупались по тем же мотивам, по каким это сделал Гайяр из его романа; именно на таких истинных происшествиях и основан сюжет «Квартеронки». Большая часть книги была написана в 1852 году; но, как справедливо говорится в предисловии, публикация была отложена до 1856 года в связи с появлением «Хижины дяди Тома». Окончательно роман был завершен в начале 1855 года. Отношение между «Квартеронкой» и пьесой Адельфи[39] такое, какое бывает между мелодрамой и романом, ее источником. Но когда в Нью-Йорке в январе 1860 года впервые была представлена «Окторонка», газетные критики тотчас распознали источник ее сцен и образов. Все это списано со страниц «Квартеронки». Некоторые сцены, впрочем, кажутся оригинальными; по крайней мере они не списаны с «Квартеронки», но, по всеобщему мнению, они не улучшили сюжет. А одна из них – сцена отравления героини – свидетельствует о недостатке хорошего вкуса у мистера Бусиколта: ему следовало бы сохранить более счастливый конец для прекрасной квартеронки, какой приводится в романе. Признаком хорошего вкуса послужило бы и откровенное признание бойкого драматурга, из какого источника он почерпнул свою пьесу».

В 1855 году был опубликован «Белый вождь: Легенда Северной Мексики». За ним в 1856 году последовали «Охотничьи досуги». В этой последней книге автор пересказывает многие истории, которые слышал у охотничьих костров, когда в поисках быков путешествовал по Дальнему Западу. В число рассказов включено несколько приключений самого писателя.

Но одиночество Стоукенчерча начинало надоедать Майн Риду, новизна этого места притупилась. Во время частых поездок в Лондон и обратно он обратил внимание на окрестности Джеррардз Кросса, в Букингемшире; ему это место очень понравилось, и он наконец поселился здесь в маленьком доме, расположенном на большой дороге, в двадцати милях от Лондона. Осенью 1856 года он со всем имуществом переехал в этот дом. Вскоре он взял в долговременную аренду участок земли и дом на противоположной стороне дороги. Тот дом, в котором жил сам, он назвал «Ранчо» и сразу принялся делать его удобнее.

В этом сельском убежище Майн Рид написал много книг. Рождественская книга 1856 года называлась «Юные охотники»; это продолжение «В дебрях Южной Африки». В этом же году он завершил «Тропу войны, или Охоту за дикой лошадью», первая глава которой появилась 3 января 1857 года в «Чамберс Журнал».

Весной 1857 года Майн Рид предложил отдохнуть по-новому, потому что все предыдущее время работал очень напряженно. В мае писатель с женой, в сопровождении служанки, слуги и собаки далматинца, в открытом экипаже, запряженном норвежскими лошадьми, отправился в Ирландию. С собой прихватили кухонные принадлежности; дорога до Ливерпуля заняла шесть дней. Еду готовили на открытом воздухе, две ночи провели прямо у дороги. И вместе с лошадьми и экипажем на пароходе отплыли из Ливерпуля в Дандалк.

Писатель с женой до августа жили в старом доме в Ирландии, они совершали долгие поездки по стране и исследовали горы Моурн. И до настоящего времени ирландские друзья Майн Рида вспоминают о его норвежских пони. Домой в Джеррардз Кросс вернулись таким же образом, но по другой дороге и по пути встретились с несколькими небольшими приключениями. В Дерби капитана приняли за королевского шута, и несколько человек обращались к нему: «Здравствуйте, мистер Уоллет». Вообще их принимали за бродячий цирк, и у слуги часто спрашивали, где будет представление. Тот, продолжая розыгрыш, обычно отвечал: «В следующем городе».

Оказавшись дома в своем кабинете, Майн Рид снова «вступил на тропу войны», раскрасил лицо в боевую окраску и приготовился радовать своих молодых и более зрелых читателей новыми книгами о приключениях, романтике и естественной истории.

* * *

Майн Рид не умел рисовать, но у него была привычка делать в рукописях странные наброски, которые должны были представлять описываемые предметы. Впрочем, никому, кроме него самого, эти рисунки ничего не говорили.

Писал он не совсем обычно. Редко сидел за столом, но полулежал на диване в халате и шлепанцах, с переносной доской для письма, укрыв мехом колени – даже в самую жару, зажав в зубах сигару, которая постоянно гасла и тут же раскуривалась снова; при этом пол вокруг был забросан обгоревшими спичками. Позже халат сменил просторный норфолькский свитер, связанный из шерсти принадлежавших писателю овец; а писал он, сидя в кресле у окна, с импровизированным письменным столом на коленях; на этом «столе» даже ночью стояла пара свечей и лежала обязательная сигара со спичками.

У него была привычка читать в постели; так при свете стоявшей на подушке свечи он читал газеты и рукописи. Несколько десятков раз утром обнаруживали сгоревшие дотла бумаги и черный пепел вокруг, но ни сам Майн Рид, ни постельное белье не были обожжены. Неудивительно, что друзья считали его жизнь заколдованной!

Глава XIII

Новые рассказы. Продолжает ездить в Лондон. Его принимают за директора цирка. Мания посещать аукционы. Снимает дом в Лондоне. Новые книги для юношества. Возвращается в Джеррардз Кросс. Роман о Ямайке. Удивительная яркость описаний. Поэма о гражданской войне. Посещает обед, посвященный Дню Благодарения. «Людоед Чарли». «Пропавшая сестра».

В 1858-59 годах были опубликованы новые произведения Майн Рида: «Охотники за растениями», «Оцеола, вождь семинолов» и «На море».

В первой из этих книг рассказывается о приключениях ботаника в Гималаях. Ее, а также появившееся через несколько лет продолжение, можно отнести к лучшим книгам писателя для юношества. «Охотники за растениями» посвящены одному из учителей Майн Рида в молодости – преподобному Дэвиду Макки. «Оцеола» впервые напечатан в «Чамберс Журнал» в 1858 году; это замечательный роман, действие которого происходит во Флориде во времена войн с семинолами. «На море» – первое произведение автора, посвященное морской тематике. Такого же характера последовавшая вскоре «Затерянные в океане» («Маленький моряк»).

Далее появилась «Отважная охотница», впервые опубликованная в «Чамберс Журнал»; действие этой книги происходит в Теннесси; и «Необычные народы; популярное описание экзотических человеческих племен». Обе эти книги были напечатаны в 1860 году. Первая из них впоследствии была инсценирована писателем.

Для отдыха Майн Рид по-прежнему ездил в Лондон, хотя и в более разумные часы. У него было несколько экипажей и самые разные лошади. Иногда он ездил в большой желтой карете, с двумя запряженными черными лошадьми, в сопровождении неизбежных пятнистых собак; на облучке рядом с писателем всегда сидела его жена.

Однажды утром они таким образом ехали в Лондон и оказались в хвосте бродячего цирка; они проезжали заставу для сбора платы за проезд у Аксбриджа; и привратник сказал, обратившись к Майн Риду: «Вы заплатите за всех? Вы ведь мистер Кук (так звали владельца цирка), не правда ли, сэр? Тот, что ехал перед вами, сказал, что за все заплатит последний». С большим трудом удалось убедить сборщика платы, что писатель никак не связан с цирком. А сам циркач умудрился проехать, ничего не заплатив!

Иногда Майн Рида охватывала настоящая мания к аукционам, он посещал все городские аукционы и покупал на них самые неожиданные и странные вещи. Часто возвращался домой с грудой таких редкостей и диковинок. В одном случае, живя в городе в гостях у друга, он привел в ужас маленького слугу, который помогал ему разгружать наемный экипаж.

В конце 1860 года Майн Рид арендовал дом на Вуберн Плейс, в Лондоне, и поселился в нем. В этот доме в этом и следующем году он написал «Охотников на медведей» для издательства «Рутледж»; «Лесных рейнджеров, или Трапперов Соноры»; «Четвероногих; каковы они и где обитают» и «Тигролова, или Героя поневоле», пересказ книги французского писателя Луи де Бельмара.

Однако то ли атмосфера Лондона не понравилась капитану, то ли что-то другое, но весной 1861 года он вернулся в свой деревенский дом в Джеррардз Кроссе. И тут же начал писать новый роман, озаглавленный «Мароны», действие которого разворачивается на Ямайке. Роман был впервые напечатан в 1862 году в «Кассельз Фэмили Пейперс». Впоследствии писатель инсценировал свою книгу, и пьеса была поставлена в одном из лондонских театров.

Все эти книги свидетельствуют о наблюдательности Майн Рида и точности его описаний. В «Маронах», например, описания Ямайки и жизни диких маронов в горах, их своеобразных привычек и странных обычаев, так точны и соответствуют действительности, что не один житель острова никак не мог поверить, что писатель никогда на нем не был. Однако это было именно так.

Прежде чем начать писать книгу для молодежи или роман, место действия которого происходит там, где сам писатель не был, Майн Рид тщательно изучал тему, читал книги лучших и самых авторитетных исследователей, пока сам не становился специалистом в этой области. И то, что он рассказывал своим читателям, приносило им удовольствие, и это впечатление сохранялось на всю жизнь.

* * *

Когда в Соединенных Штатах началась гражданская война между Севером и Югом, Майн Рид был полностью на стороне Севера. Как старая боевая лошадь, он «чувствовал запах битвы на расстоянии»; ему очень хотелось принять участие в войне, чтобы защитить звездный флаг, под которым он так отважно сражался и проливал кровь в Мексике.

Нижеследующее прекрасное вдохновенное стихотворение отражает его мысли и чувства по этому поводу. Оно написано в два приема: в самом начале войны и по ее окончании – и опубликовано в некоторых американских газетах под псевдонимом «Пренез Гарде».

К Соединенным Штатам
О земля моих стремлений, за Атлантическим океаном,
Какой ужасный сон нарушил твой покой?
Какой демон сводит с ума твоих граждан –
К горести их друзей и к радости врагов?

Неужели правда, что они вооружаются, чтобы убивать друг друга?
Что враждуют отец с сыном?
Что брат обнажает лезвие против брата –
И каждый стремится убить другого?

Неужели правда, что звездный флаг, такой дорогой зрению каждого свободного человека,
Может упасть под ударами сторонников союза,
Флаг, который я пронес через сражения
Рядом с твоими сынами, когда мы устремлялись на врага?

Я не верю в это, не могу поверить;
О, соберитесь вокруг него и стойте смело!
Или все человечество будет горевать,
А тираны злорадно рассмеются.

Конечно, священники и принцы во всем мире
Будут приветствовать падение флага радостным «ура»!
Даже сейчас они с трудом сдерживают свою дьявольскую радость
И встречают твое трудное время злорадным «ха-ха-ха!»

А у того, кто поможет им в из грязной игре,
Будь то северянин или южанин – кем бы он себя ни называл, –
Да будет у него клеймо на лбу, пусть он будет ославлен,
И пусть всякий, кто назовет его имя, проклянет его!

Да отсохнет рука, которая поднимет саблю в братоубийственной войне!
Пусть меч предателя расколется надвое!
Пусть невеста откажется от него в день свадьбы,
Пусть будет неверна ему, как он неверен тебе!

Если вы едины, никакая сила не может вас одолеть,
Ни один одетый в пурпур деспот не сможет улыбнуться вашему позору;
Но в одиночку вас сломают, как тростинки,
И сожгут, как кудель в безжалостном пламени.

Горе, горе миру, если такой смертоносный раскол
Возникнет в рядах свободных!
О брат, не вступай в смертельную схватку,
И миллионы еще не рожденных пропоют тебе хвалу!

Лондон, 1861 год.

Однако столкновение произошло, и один Бог знает, сколько разрушений оно принесло; но, к счастью, не все оказалось так, как я опасался.

Хвала Небу за то, что буря миновала,
И добрый корабль остался наплаву,
Все тот же звездный флаг гордо реет над ним,
Больше чем когда-либо флаг свободных и смелых.

Часть такелажа погибла, оснастка прогнила и теперь бесполезна,
Некоторые мачты оказались лишними, корабль обойдется без них,
Но огни корабля сверкают еще ярче,
Лучи их уверенней и чище.

Будьте осторожны при переоснастке! Не позволяйте старому
Снова формировать паруса и снасти:
Гибельное на земле и проклятое небом,
Это старое подведет в новых бурях.

Сбросьте его с палубы – пусть плывет за бортом,
Плывет куда угодно, подальше от пути корабля;
Корабль никогда не будет уверен в безопасности,
Пока к его гакаботу тянутся предательские остатки крушения.

Вы вырвали из корабельного журнала позорные страницы,
Смели с палубы грязь рабства;
Звездно-полосатый флаг засверкал новой славой,
Крещенный кровью ваших мучеников.

Будьте бдительны, когда оплакиваете свои потери,
Не забывайте об опасностях, о боли и о цене.
Пусть милосердие, которое вы проявите,
Не позволит вам никогда забыть полученный урок.

Лондон, 1867 год.

* * *

26 ноября Майн Рид и его жена присутствовали на обеде в честь американского Дня Благодарения; обед состоялся в лондонском Сент-Джеймс Холле. Председательствовал преподобный Роберт Дж. Уокер, среди присутствующих были преподобный Чарлз Фрэнсис Адамс, министр Соединенных Штатов, и Джордж Томпсон, член парламента. Представитель Америки был назван председателем «героем столетия, принесшего конец рабству». Майн Рид произнес тост «в честь армии и флота, бессмертных защитников свободы, которые проливали кровь, чтобы страна могла жить». Писатель выступил с вдохновенной речью, прославляя дело федералистов.

* * *

В конце 1862 года в лондонском доме Майн Рида появился очень странный человек. Он был одет в грубое одеяло, с головой, просунутой в отверстие в середине, – нечто вроде пончо, а в руках держал коричневый бумажный пакет. Майн Рид выслушал этого человека, который рассказал, что только что прибыл из Австралии, что он шесть раз обошел земной шар, а также жил среди людоедов.

Время было обеденное, и писатель пригласил «каннибала» к столу. За едой тот заметил, что с трудом вспоминает, как пользоваться ножом и ложкой, потому что слишком долго жил вдали от цивилизации. Миссис Рид с ужасом слушала его многочисленные и удивительные рассказы. После обеда гостя пригласили в кабинет писателя; миссис Рид извинилась, что не сопровождает гостя: она опасалась, что он ее съест.

В конверте находилась рукопись рассказа, написанного этим человеком. Он пытался встретиться с лондонскими издателями, но они не согласились его выслушать, так как его внешность не внушала им доверия. Звали этого человека Чарлз Бич, или «Каннибал Чарли». Майн Рид предложил ему оставить рукопись, пообещав прочесть ее, и дал ему немного денег, посоветовав «оснаститься». При следующем своем появлении «каннибал» выглядел гораздо более цивилизованным.

С помощью Майн Рида рукопись «каннибала», которую он позволил писателю переработать, в конце концов превратилась в трехтомный роман и была опубликована в 1864 году под названием «Пропавшая сестра, или Приключения Катящегося Камня». Роману предшествовало следующее предисловие:

«Катящийся Камень» попался мне в пути. В нем сверкали кристаллические искорки, свидетельствуя, что это не обычный булыжник. Я поднял его и осмотрел – камень оказался бриллиантом! Бриллиант чистой воды, с небольшими включениями кварца, но резец краткости открыл его красоту восхищенному миру. Обладатель этого бесценного бриллианта – Чарлз Бич, а я лишь помог его огранить. И если моя задача была связана с трудом, то это был «труд любви»; и я буду вполне вознагражден, слушая похвалы, адресованные счастливому владельцу «Катящегося Камня», нашедшему «пропавшую Ленору».

Майн Рид в этом предисловии слишком скромно отзывается о своем вкладе, поскольку практически переписал книгу для публикации; но он обладал щедрой и сочувственной натурой и предпочел, чтобы все заслуги достались несчастному Бичу.

Майн Рид продолжал дружить с «каннибалом», который поселился в Лондоне, занялся литературной работой, нашел жену, вел богемный образ жизни и с трудом сводил концы с концами.

В последний раз Майн Рид и его жена встретились с «каннибалом» в Нью-Йорке в 1870 году. Родители оплатили ему проезд и убедили вернуться на родину. Бич сказал, что «пытается жить респектабельно», но цивилизованная жизнь его раздражает; в его штате сухой закон, поэтому он приезжает в Нью-Йорк покутить. Во время это встречи на «каннибале» не было воротничка и чистой рубашки: он заявил, что прачечные в Нью-Йорке слишком дорогие. Наверно, цивилизованная жизнь и попытки «жить респектабельно» не слишком подходили бедному Чарли, поскольку вскоре стало известно о его смерти.

Глава XIV

Пособие по крокету. Судебный процесс. Любовь к украшениям. Его «душевное состояние». Много новых книг. Чрезвычайно занят. Владелец линии омнибусов. Его шедевр. Дикие скачки. Особая привлекательность его книг. Оглядываясь на старые сцены. В зените славы и богатства. Строит «Ранчо». В перспективе место в парламенте.

«Учебник крокета» – так называлась небольшая книга, опубликованная Майн Ридом осенью 1863 года. Он чрезвычайно любил эту игру, тщательно изучил ее правила и провел немало счастливых часов, посылая своего противника в «Гонконг».

Однажды в гостях у друга он увидел маленькую книжечку, названную «Правила крокета» и написанную «Любителем». Просмотрев ее, писатель обнаружил, что это просто его книга под новым названием. Книжку распространяли в коробках с оборудованием для крокета, и напечатал ее лорд Эссекс. Майн Рид потребовал объяснений и изъятия книги с рынка. Получив отказ, он обратился к адвокату, и в результате в суде лорда канцлера лорду Эссексу был предъявлен иск. Писателю выплатили 125 фунтов, проигравшая сторона оплатила судебные издержки и обязалась уничтожить все непроданные экземпляры.

Капитан обладал слабостью к украшениям, так что его даже можно было обвинить в щегольстве. Он часто говорил: «Мое тщеславие никогда не умрет» и действительно сохранил это качество до самого конца.

Иногда деревенские соседи бывали поражены внешностью писателя, когда он появлялся на своих землях в великолепном костюме из алого бархата с соответствующей шляпой; в другом случае он прогуливался по Джеррарз Кроссу в костюме с Бонд-стрит по самой последней моде, или натягивал норфолькский свитер, или надевал на голову мексиканское сомбреро. Его можно было увидеть скачущим на черной лошади, с военным седлом и с тигровой шкурой, наброшенной на круп. Эксцентричные поступки капитана Майн Рида служили постоянной темой разговоров соседей.

Когда писатель впервые поселился в Джеррардз Кроссе, поблизости не было церкви; приходская церковь в Ивере находится на расстоянии в несколько миль; добрая мать Майн Рида очень встревожилась, узнав об этом; она знала, что в распоряжении сына есть передвижной деревянный дом на колесах: обычно он использовался для размещения слуг. И у старой миссис Рид появилась блестящая мысль, она написала жене капитана, чтобы та уговорила мужа превратить этот дом в место службы и позволить прислать из Ирландии молодого священника. Письмо заканчивалось словами: «Я вижу, моя дорогая Элизабет, как кривятся ваши губы, когда Майн восклицает: «Моя мать сошла с ума!»

Однако, к величайшему удовлетворению доброй матери, вскоре была спроектирована и сооружена мемориальная церковь в Джеррардз Кроссе. Добрая старая леди воображала, что ее сын и все окружающие живут в язычестве; она считала, что пора пробудить святого Патрика, чтобы он переплыл Ирландское море в обратном направлении и изгнал всех змей с того места, где живет ее сын.

Капитан стал постоянным посетителем этой новой церкви, но, как утверждали, он делал это для того, чтобы «изучать шляпки», а не ради своей души. Часто обращали внимание на то, что он невнимателен во время службы, и однажды утром почта доставила ему следующее анонимное письмо, написанное молодой женщиной:

«Друг, глубоко заинтересованный в состоянии души Майн Рида, посылает ему молитвенник с искренним пожеланием, чтобы книга помогла ему прилично вести себя в церкви; и с напоминанием, что есть такое растение, как лавр, и не всегда можно будет носить лайковые перчатки!»

К письму прилагались маленький молитвенник и пара лайковых перчаток. В то же время викарий как-то обратился к Майн Риду во время проповеди. Так что за «душевным состоянием» Майн Рида тогда хорошо присматривали.

Один из скромных прихожан, простой рабочий, тоже как-то обратил внимание на то, что во время службы Майн Рид совсем не пользуется молитвенником, и обратился к нему с такими словами: «О, сэр, я вижу, вам не нужна книга; должно быть, вы ученый». Бедняга решил, что Майн Рид помнит все молитвы наизусть!

* * *

Майн Рид обратился к новому виду литературы. Вместо того чтобы переносить читателей в прерии Америки, он оставляет их в мирных лесах и на дорогах Букингемшира, в Англии; впрочем, чтобы сделать действие более напряженным, он разворачивает его во времена Чарлза Первого. Но писатель вполне справился с новым делом, и в его историческом романе «Белая перчатка» мы находим самые волнующие романтические любовные сцены, а в капитане Скарте – злодея, равного другим преступникам, изображенным пером Майн Рида.

В 1863 году в «Бойз Журнал» был напечатан морской роман «Затерянные в океане». Год спустя в том же издании последовали «Молодые невольники».

После промежутка в шесть лет Майн Рид удовлетворил интерес своих молодых читателей к судьбе Карла и Каспера, написав продолжение «Охотников за растениями» – «Ползуны по скалам».

Следующая книга для молодежи называлась «Водяная пустыня». Она появилась в «Бойз Журнал» в 1865 году. Действие происходит в Южной Африке; книгу следует отнести к лучшим произведениям автора – не только из-за напряженного сюжета, но и из-за своей информативности. «Водяная пустыня» была также напечатана в журнале для молодежи в Бостоне в 1866 году. Многие читатели этой книги, став взрослыми, до сих пор помнят, какое удовольствие она им доставила.

Примерно в это же время написаны рассказы – «Вождь гвериляьсов» и некоторые другие. Сейчас Майн Рид вел даже для себя особенно напряженную жизнь, потому что, вдобавок к многочисленным литературным трудам, занялся строительством, изготовлением кирпичей и различными другими делами, вплоть до управления омнибусной линией, связавшей Джеррардз Кросс и железнодорожную станцию Аксбридж.

* * *

Год 1865 ознаменован появлением знаменитого романа «Всадник без головы». Впервые книга была напечатана частями лондонским издательством «Чэпмен и Холл». Американское издание выпустил в Нью-Йорке Де Витт.

Многие считают этот увлекательный роман лучшим произведением Майн Рида, и во многом он действительно заслуживает такого определения. Огромная популярность книги привела к ее перводам на различные языки. Официально утверждается, например, что в России этот роман по числу экземпляров превзошел все другие произведения английских писателей.

При появлении первых частей романа на все железнодорожные станции и во все книжные магазины Лондона и других городов были разосланы большие цветные литографии; на них изображена красивая черная лошадь, на спине которой всадник в мексиканском полосатом одеяле, в сапогах со шпорами – все в наличии, кроме головы, которой у всадника нет!

Во время публикации романа автор напечатал в газетах следующий запрет:

«С вашего разрешения, прошу всех владельцев театров не трогать «Всадника без головы». Молчаливому джентльмену предстоят еще многие месяцы блужданий, много поездок по прерии и в чапарели, он должен преодолеть много кровавых опасностей; и пока все это не произойдет, ничья рука не сможет взять повод его коня».

Было высказано много предположений относительно этого таинственного всадника, и друзья постоянно приставали к автору, чтобы он удовлетворил их любопытство. Однако тот всегда отказывал, адресуя к ежемесячным продолжениям.

Как уже говорилось в предыдущих главах, Майн Рид был смелым и опытным всадником. Живя в Джеррардз Кроссе и в других сельских местностях, он владел несколькими резвыми верховыми лошадьми. Во время работы над «Всадником без головы» писатель для отдыха и в поисках вдохновения почти ежедневно садился на норовистую черную лошадь и галопом скакал по малонаселенной местности. В этих диких скачках он проезжал ровные участки и леса – это в какой-то степени напоминало ему прерии и чапарель, поднимался по крутой тропе, на которой местами не за что было ухватиться. Тропа вела к старым звериным норам. По одну сторону от тропы располагалась долина, напоминавшая миниатюрное горное ущелье.

Здесь в своем воображении Майн Рид снова блуждал по бесконечным прериям и девственным лесам юго-запада Соединенных Штатов, снова жил среди охотников и ловцов мустангов. Неудивительно, что, вернувшись домой, он продолжал свой рассказ, насыщая его жизнью и реализмом.

Заголовок «Всадник без головы» может заставить подумать некоторых читателей, не знакомых с другими произведениями автора, что главный и единственный интерес романа – в его сюжете. Однако такое предположение далеко от истины. Перечитывая книгу, читатель убедится, что мало какой роман отличается таким обилием познавательного материала, вплетенного в сюжет. Мало кто из читателей пожалуется на многочисленные и искусно написанные отступления, в том числе описания жизни фронтира и особенности гражданства Техаса в ранние дни существования этого штата, на описания военного форта с его загорелыми солдатами, «отеля» или таверны, суда Линча и бескрайних прерий; и среди самых интересных – яркие описания благородной дикой лошади, или мустанга, ее жизни в бесконечных прериях, а также ловли и приручения; все это сопровождается красочными подробностями и точностью изображения; невозможно усомниться в истинности этих описаний и в том, что все они основаны на личном опыте.

Майн Рид владел своеобразным стилем. Он словно увлекал за собой читателя. Перо его обладало магнетической силой, и читатель часто забывает, что он читает книгу, настолько воображает себя участником событий. Для «Всадника без головы» в особенности характерно такое свойство.

Тоска Майн Рида по прежней жизни, которая произвела на него такое впечатление, станет понятна из следующего отрывка из «Всадника без головы». Говоря о «непревзойденном на земле удовольствии», он пишет:

«Можете толковать о спокойных радостях домашнего очага. Временами в прерии я сам вспоминал о них и стремился к ним вернуться. Но теперь, оглядываясь назад и сравнивая прошлое с настоящим, я не могу не воскликнуть: «Верните меня к лагерному костру, за которым сидит с полдюжины моих друзей-охотников, дайте мне это снова, а себе возьмите мое богатство и все почести, которые я приобрел; трижды благословенны труды и заботы, которые следует приложить, чтобы снова все это приобрести!»

* * *

Правя гранки «Всадника без головы», Майн Рид одновременно готовил к печати роман из мексиканской жизни, озаглавленный «Бандолеро, или Свадьба в горах»; этот роман он написал для газеты «Куин».

Теперь Майн Рид находился в зените славы и богатства. Он стал крупным земельным собственником в Джеррадз Кроссе. Вдобавок к двум домам, которыми он владел с 1853 года, он взял в аренду на срок в девяносто лет луга и примыкающие земли, на которых принялся возводить себе дом по собственному проекту. Часть земель он просто купил, особенно участок, на котором нашли глину.

В 1866 году на своей земле Майн Рид завершил строительство дома,по стилю напоминавшего мексиканскую хасиенаду. Этот дом, так контрастировавший с окружающими жилищами, он назвал «Ранчо» – так же назывался и его предыдущий дом. Он говорил, что местные жители не смогут произносить настоящее название – хасиенада.

Примерно в это время в «Ранчо» к Майн Риду явилась делегация, предложившая ему баллотироваться на следующих всеобщих выборах в парламент – кончено, от либералов. Майн Рид был настолько популярен среди либералов и рабочих, что имел все шансы быть избранным. Но когда состоялись выборы, писатель и военный уже находился в другой фазе своей полной событиями карьеры.

Глава XV

Воспоминания Чарлза Олливанта. Описание «Ранчо». Строит несколько домов в деревне.

Среди молодых читателей у Майн Рида было много пылких поклонников – и в Англии, и в Америке, и стол писателя часто бывал засыпан письмами его молодых друзей, в самых сильных выражениях передававших свое восхищение и просящих фотографию своего героя.

Но никто из них не был так предан писателю, как Чарлз Олливант, сын мистера Джорджа Б. Олливанта, из Манчестера. Он всегда оставался истинным и преданным другом Майн Рида.

Молодой Олливант, подобно тысячам других читателей по всему миру, восхищался произведениями Майн Рида, и это привело его к горячему желанию увидеть самого автора. Наконец в 1865 году он написал Майн Риду из дома своего отца в Сейле, Чешир, и вскоре получил доброжелательный ответ в сопровождении фотографии писателя. На протяжении года они обменялись еще несколькими письмами. На следующий год, в июле, будучи в гостях в Лондоне, мистер Олливант, как сам вспоминает, «решил без всякого формального предупреждения навестить своего любимого писателя». Соответствено он поездом добрался до Аксбриджа, а оттуда пешком направился в «Ранчо» – за четыре мили.

Для настоящей книги мистер Олливант любезно предоставил свои воспоминания. В нижеприводимом отрывке рассказывается о его первом посещении писателя.

«Придя на место и спросив «капитана Майн Рида», я получил ответ, что его нет дома, что он на лугу, примыкающем к деревне Джеррардз Кросс. Предпочитая свежий воздух ожиданию за закрытыми дверями, я пошел вдоль дороги и вышел на луг. Пройдя некоторое расстояние, я никого не встретил и сдался.

День был очень жаркий, я устал после пешего подъема от Аксбриджа, лег на пурпурный вереск , которым порос весь луг, прикрыл шляпой глаза и вскоре погрузился в полудремоту.

Так лежал я несколько минут и уже начал покоряться богу сна, как пришел в себя от неожиданного вопроса: «Устали, мой молодой друг?» Торопливо отбросив шляпу, я увидел стоящего рядом со мной джентльмена, одетого в легкий твидовый костюм, с поясом на талии – костюм этот известен под названием норфолькский свитер. В правой руке джентльмен держал малаккскую трость с серебряным набалдашником. Он чуть выше среднего роста, с военной осанкой, черные волосы необычно длинные, густые усы и бородка. Глаза темно-карие, нос среднего размера и прямой, рот маленький и выдающийся подбородок. В целом лицо с его решительными чертами говорило о смелости и твердости.

В этой поразительной фигуре я сразу узнал идеал моей юности – капитана Майн Рида, которого я так часто видел в воображении. Узнал по фотографии, которую он мне послал. Когда я назвался, он тепло пожал мне руку, взял за руку и повел по лугу к своему дому; по дороге он вел увлекательный разговор, который делал его столь популярным среди тех, кто имел счастье быть с ним знакомым.

Нужно ли говорить, как я был рад? К моему юношескому восторгу, исполнялось самое пылкое желание моей молодости – лично говорить с любимым писателем. И я увидел не сухого книжного червя , но практичного и доброго человека, который говорил так же, как герои его книг.

Вскоре мы достигли своего назначения, и он познакомил меня со своей молодой женой, только что вернувшейся из Лондона. Как хорошо я помню ее, когда она легкой грациозной походкой вошла в комнату! У нее была светлая кожа, волосы, слегка волнистые, низко росли от белого лба, а прическа была самая простая. Мягкие глаза блестели из-под слегка очерченных карандашом изогнутых бровей. Стройная фигура, чуть ниже среднего роста, выгодно подчеркивалась светло-голубым платьем из кашемира.

Когда ее муж назвал мое имя, добавив: «Моя жена», она протянула руку и с приятной улыбкой пригласила меня в «Ранчо». Дом был лишь недавно закончен; хозяева поселились в нем месяц назад».

Краткое описание этого уникального жилища, сделанное Чарлзом Олливантом, несомненно, будет интересно читателю. Мистер Олливант продолжает:

«Дом располагался примерно в четверти мили от шоссе; где были воздвигнуты две красивые башенки-сторожки, увенчанные куполами с золотыми орлами сверху. Они были сооружены из кирпича, как и сам дом, покрыты портландским цементом; кирпич изготовлен писателем в его собственной печи для обжига. Столбы ворот тоже кирпичные, сами ворота из дерева, выкрашенного светло-зеленой краской, конрастировавшей с серовато-белым цветом сторожек. Прямо к дому шла широкая подъездная дорога для экипажей, окаймленная с обеих сторон зеленым газоном и кустами. Примерно в пятидесяти ярдах от дома она раздваивалась, расходясь направо и налево и окружая рыбный садок; разветвления снова сходились у самой двери, где находилось место для подъезда карет. Дорожка, расходившаяся точно так же, вела к конюшне, окружая дом; таким образом возникала восьмерка, а внутри двух петель находились рыбный садок и сам дом.

Дом, видимый с удаления, представлял собой необыкновенно живописное зрелище, не похожее на то, что можно увидеть в Англии. Как и сторожки, он был серо-белым, покрытыми цементом, и представлял собой двухэтажный квадрат. Крыша плоская и со всех сторон окружена баллюстрадой, изготовленной из цемента по чертежу самого Майн Рида. В центре небольшой купол с дверцей; через него по спиральной лестнице можно было подняться из дома на крышу. С двух концов крыши невысокие башенки, тоже окруженные баллюстрадами, но меньшего размера, чем та, что окружала всю крышу дома. В сущности башенки представляли собой дом в миниатюре.

Бросалось в глаза отсутствие уродливых наростов – каминных труб. Майн Рид рассказывал мне, что когда дом строился соседи, шутливо говорили, что хозяин собирается сам поглощать дым своих печей. Загадка разрешилась только после окончания строительства; по поднимавшемуся дыму заключили, для чего предназначались эти красивые башенки: они и служили каминными трубами…За входной дверью находилась просторная прихожая с лестницей в центре; два коридора вели во внутренние помещения. По обе стороны располагались по четыре комнаты; на их плоскую крышу, тоже огражденную баллюстрадой, можно было выйти из окон второго этажа; в хорошую погоду эта крыша представляла собой прекрасное место для отдыха. Одну из этих комнат я занимал во время пребывания в доме.

Соседняя комната служила кабинетом хозяина. Когда позволяла погода, он выносил стол и стул наружу, на крышу, и занимался своей литературной работой на свежем воздухе. Здесь я провел с ним много счастливых часов…

Майн Рид оправдал мои самые большие ожидания; это был человек, полный жизни и энергии, очень умный и сведущий, способный беседовать на любую заинтересовавшую его тему; к тому же он обладал редкой способностью проникать в характер человека и был превосходным рассказчиком.

Ежедневно часть времени он проводил в своем двадцатиакровом поместье, присматривая за рабочими, которые тогда наносили заключительные мазки в сооружение дома. Кроме этого дома, он сооружал в деревне ряд из восьми или десяти образцовых коттеджей, построенных по тому же плану, что и его собственный дом, с плоскими крышами, но из простого красного кирпича…»

Мистер Олливант неделю прожил на «Ранчо», а потом в сопровождении Майн Рида уехал в Лондон; у писателя оказались дела в городских издательствах. Приехав в город, они пообедали в любимом ресторане Майн Рида на Риджент-стрит и попрощались друг с другом.

«Так закончилась, – говорит Чарлз Олливант, – моя первая встреча с Майн Ридом; знакомство, начавшееся так романтически, переросло в теплую крепкую дружбу, которая продолжалась семнадцать лет, до дня смерти писателя».

Глава XIX

Свой собственный архитектор и кирпичник. Старший над рабочими. Банкротство. Снова поселяется в Лондоне. Достойные похвалы усилия Чарлза Олливанта. Выдающийся поклонник. «Литтл Таймс». Забавный случай. Прекращение издания. «Перст судьбы». Миссис Рид выигрывает иск. Различные произведения.

Как уже упоминалось, Майн Рид сам делал для себя кирпич, нанимая для этого рабочих. Он также сам был архитектором своего дома. Во время строительства «Ранчо» он ежедневно вставал в шесть, чтобы присмотреть за работами; и горе тому рабочему, кто небрежно относился к своим обязанностям. Голос писателя разносился далеко; можно было подумать, что он снова штурмует Чапультепек или что отряд вставших на тропу войны индейцев напал на мирную деревню! Без преувеличений можно сказать, что в такие минуты его трубный голос можно было слышать за милю.

Эта несчастная мания строительства, наряду с другими неудачами, привела к катастрофе, и Майн Риду пришлось отдать кредиторам свой прекрасный сельский дом и всю остальную собственность, которая, как он сказал, «была у него в сердце». Он отдал все, говоря, что не желает, чтобы «у врагов был хоть малейший повод его осуждать».

После такой катастрофы мало кто мог бы подняться снова. Но неукротимый дух Майн Рида не позволял ему сдаваться. Он решительно принялся за работу и сделал усилия, чтобы заплатить кредиторам. В конце 1866 года он снова поселился в Лондоне. Вскоре он задумал новое предприятие – издание вечерней газеты по цене в одно пенни. Многие влиятельные люди считали, что это предприятие обязательно принесло бы успех, если бы его подкрепляли достаточные деньги – единственное, что для этого было необходимо и что труднее всего раздобыть.

В связи с этим новым замыслом молодой друг писателя Чарлз Олливант организовал комитет поддержки. Поскольку писатель отказался принять собранные средства, комитет разработал план увеличения продажи «Всадника без головы» среди поклонников Майн Рида.

Мистер Олливант много времени и труда потратил в своем родном городе Манчестере и в других местах, чтобы увеличить продажу книги. «Рад сообщить, – пишет этот джентльмен, – что мои усилия не остались бесплодными; как написал мне Майн Рид, «выручка от проданных книг оказала большую помощь в моем предприятии». Среди подписчиков на книгу были честный Джон Райт и достопочтенный президент Коббен-клуба Томас Бейли Поттер; оба заказали по два экземпляра. Когда я навестила второго из этих джентльменов, он с гордостью показал мне на своих полках ряды книг с именем «Майн Рид» на корешках и воскликнул: «Это мой любимый писатель!» Экземпляр книги стоил 12 шиллингов.

* * *

Тем временем Майн Рид усиленно работал пером, и наконец в субботу 27 апреля 1867 года на улицах Лондона появился первый номер вечерней газеты ценой в пенни, под названием «Литтл Таймс», то есть «Маленький Таймс». Это была почти точная копия «Таймс» в миниатюре. Газета состояла из восьми полос, размером 9 с половиной на 12 дюймов и шириной в три колонки.

Это было последнее предприятие Майн Рида , и оно оказалось самым трудным, несмотря на огромную энергию писателя. Он не только сам писал все редакционные статьи и фельетоны (часть места отводилась литературным произведениям и развлекательным материалам), но и вел одновременно другую литературную работу.

«Литтл Таймс» оказалась отличным изданием, содержащим свежие новости и очень привлекательным. В колонке издателя, наряду с другими объявлениями, находим и такое:

«Литтл Таймс» будет печататься ежедневно, сразу после получения утренней почты и телеграмм… Здесь не место говорить о политическом направлении газеты. Ее дух и склонности скоро обнаружатся… На страницах газеты не будут печататься странные или аморальные объявления… Условия рекламы – пенни за слово…»

В выпуске от 21 мая сообщалось, что начиная с 28 мая в газете будет печататься новый роман Майн Рида – «Белая скво», продолжение его знаменитых «Охотников за скальпами». Однако еще до упомянутой даты издатель вынужден был прекратить свое издание, так как для продолжения дела не нашлось средств, а также из-за ухудшившееся от напряженной ежедневной и еженощной работы здоровья (Впоследствии Майн Рид написал роман «Белая скво», но это не планировавшееся продолжение).

* * *

Немного отдохнув, Майн Рид написал «Перст судьбы», первый выпуск которого появился в декабре 1867 года в детском журнале «Бойз Оун Мэгэзин». Один из владельцев газеты в Нью-Йорке заплатил 5 000 долларов за право печатать роман. Впоследствии (в 1885 году) роман «Перст судьбы» получил известность, на которую его автор не рассчитывал. Миссис Рид, вдове писателя, пришлось защищать его права, и она успешно это сделала в Канцлерском отделении Высокого суда правосудия. Этому событию была посвящена передовая в «Таймс». По любопытному совпадению, последняя глава книги заканчивается сценой суда, который решает дело в пользу истца.

Примерно в то же время Майн Рид пишет короткий рассказ «Роковая веревка», который планировался как начало сериала в «Бойз ов Ингланд Журнал»; одновременно он пишет другой сериал для того же издания – «Плантаторы-пираты». К тому же он пишет письма в «Уикли пресс», еженедельник, издававшийся в Филадельфии мистером Форни.

Глава XVII

Возвращается в Америку. Поселяется в Ньюпорте, Род Айленд. Погружается в литературную работу. Обдумывает организацию молодежного журнала. Переезжает в Нью-Йорк. Пишет статьи, посвященные натурализму. Пожертвования Ле Грана Локвуда. Посылает за Чарлзом Олливантом. Мистер Олливант становится его личным секретарем. Появление журнала «Вперед». Интересное содержание. Защищает генерала Гранта. Важность свободных школ.

В октябре 1867 года Майн Рид вместе с женой покидает Англию и направляется в Америку. После всех своих неудач писатель захотел посетить места своей молодости. Примерно в середине этого месяца они отплыли из Ливерпуля и прибыли в Ньюпорт, Род Айленд, свою цель назначения, 8 ноября. Здесь они сняли на зиму меблированный дом.

Вскоре после приезда писателя начали посещать многочисленные издатели, которые хотели обеспечить его участие в своих журналах. В Ньюпорте он написал роман «Дитя-жена»; многие сцены и происшествия этой книги основаны на его собственном романтическом ухаживании. Роман впервые был опубликован издательством Фрэнка Лесли в 1868 году, и автор получил за него 8 000 долларов. В Лондоне книгу в трех томах напечатало издательство «Уорд, Лок и Тайлер». В Ньюпорте написано также несколько рассказов. И вообще у писателя оказалось очень много работы для его легкого пера.

Майн Рид уже некоторое время назад задумал издавать в Нью-Йорке свой собственный ежемесячный журнал для молодежи. Имея в виду эту цель, он в апреле 1868 года переселяется в Нью-Йорк. На следующий месяц, 12 числа, он подает документы о натурализации и становится гражданином страны, которую так любил.

Память этого искреннего друга американской молодежи требует, чтобы на наших страницах подробней были описаны его усилия ради этой молодежи, тем более что журнал прожил недолго и не успел приобрести много читателей.

Узнав о замысле Майн Рида, известный банкир и филантроп из Коннектикута Ле Гран Локвуд (недавно скончавшийся) щедро предоставил писателю для осуществления проекта 5 тысяч долларов без всяких условий.

Писатель вызвал к себе Чарлза Олливанта. Мистер Олливант сообщает нам, что «отплыл из Ливерпуля 14 октября 1868 года на пароходе «Город Бостон», том самом злополучном судне, которое, покинув Нью-Йорк в феврале 1869 года, исчезло; до нынешнего дня его судьба неизвестна, а все находившиеся на нем погибли в неведомой катастрофе. 28 числа того же месяца я вступил на американскую почву, Майн Рид тепло встретил меня на Кастл Гарден… Мы сразу поехали в его дом на Юнион-скуэр, и я стал его личным и доверенным секретарем».

Примерно в середине декабря появился первый, январский, номер нового издания. Его полное название таково: «Журнал Майн Рида «Вперед» для молодежи Америки». Он был прекрасно отпечатан и иллюстрирован; на обложке название и привлекательный многоцветный рисунок. Первый номер был отпечатан Карлтоном, но издатель впоследствии открыл свой собственный офис на Нассау-стрит, 119, и печатал журнал сам. Это изменение намного сократило расходы, но увеличило объем работы и ответственность. Управление офисом было полностью доверено мистеру Олливанту. Благородная цель журнала указана в следующем извлечении из его проспекта:

««Вперед» по пути цивилизации, к добру и славе; указательный палец к достойным достижениям; путеводитель для американской молодежи, который поможет ей достичь благородной и полной зрелости, – таковы цели «Журнала Майн Рида». А молодежь Америки через несколько стремительных лет будет держать в руках судьбу не только своей страны, но всего мира».

Подписная цена журнала составляла два доллара в год или тридцать центов за один номер. В каждом номере печатались только оригинальные материалы, в основном полезного и развлекательного характера, в том числе описания путешествий и приключений, статьи по естественной истории, короткие рассказы, стихотворения, игры и так далее; и все это было представлено читателю в чарующем стиле знаменитого издателя.

Одной из самых привлекательных особенностей журнала «Вперед» было наличие раздела «О чем стоит подумать», в котором редактор и издатель обсуждал различные темы и часто защищал необходимость перемен. Он писал об индейцах, которых так хорошо знал, рассказывал, как постыдно с ними обходятся, и предлагал меры для улучшения условий их жизни. Он активно ратовал за открытие зоосада; и зверинец в Центральном парке Нью-Йорка появился в частности и в результате усилий Майн Рида.

Он говорил о необходимости устраивать регулярные остановки уличных экипажей через определенные промежутки – и не только для увеличения скорости движения, но и чтобы облегчить работу лошадей, которые при частых остановках испытывают большое напряжение.

На эту тему Майн Рид также напечатал статью в номере от 11 октября 1869 года в «Нью-Йорк Геральд». Он предлагал устраивать остановки на каждом четвертом квартале, справедливо утверждая, что «частые остановки только зря тратят время, и на них уходит почти половина всего времени пути. Это трудно кучеру, хлопотно кондуктору, неудобно для пассажиров и смертельно для лошадей. Особенно тяжелое положение у бедных животных: их убивают не стальные рельсы, по которым они тянут конку, но слишком частые остановки, при которых, в особенности при новом начале движения, напрягается каждая мышца тела…»

В 1869 году Майн Рид выступил в защиту президента Гранта. Он писал:

«Нации стоило бы воздержаться от поспешного мнения по вопросу, который слишком раздражительно обсуждают газеты. Мы говорим о поведении главного государственного чиновника генерала Гранта. Его обвиняют в том, что он недостаточно занят, – иными словами, проводит время в праздности, забыв об обязанностях своего поста. Легко бросить такое обвинение и как будто легко его подкрепить; по крайней мере так считают противники генерала. В качестве доказательств они указывают на его поездки и говорят, что ему следовало бы оставаться дома. Но почему? Неужели его мысли станут яснее – даже с сигарой в зубах – в Белом Доме в Вашингтоне, чем на пляже Лонг Бранч[40]? Или планы четче? Или его дела и поступки более упорядочены?

Никто ничего не может сказать о его словах, и, может, это к лучшему. А что касается дел, то не пришло еще время им проявиться. Однако мы испытываем предчувствие, что это время близко, и вскоре даже самые нетерпеливые поймут, что у этой молчаливости были свои причины; и когда президент произнесет речь, она всех удовлетворит. Это будет выступление, посвященное финансовому положению страны, выступление, которое многим принесет радость и спокойствие. Verbum sap[41]».

В июльском номере журнала за 1869 год, когда Франция «стонала под продажным правлением Луи Наполеона», Майн Рид так выразил свои мысли:

«Дайте мне возможность сочинять для народа песни, и я определю его судьбу», – говорит Беранже. То же самое сказал англичанин Дибдин[42]. У обоих была такая возможность, и оба потерпели неудачу. Несмотря на задевающие за живое стихи Беранже, его соплеменники стонут под ярмом позорного деспотизма; а благородный моряк Дибдина превратился в старого пьяницу с Багл Элли и Рэтклиф Хайвей. Однако на всей земле нет никого смелее этого самого моряка. Поэтому я говорю: «Да здравствует Багл Элли!»

Нет, невозможно определить судьбу народа песнями или остроумными высказываниями. При деспотизме они только будут способствовать падению; и если мы хотим идти «вперед и вверх», есть только один способ – республика и только один путь – школа».

Глава XVIII

Продолжает выпускать «Вперед». «Пурпурная ласточка». Удивительный литературный подвиг. Отзывы прессы о журнале «Вперед». Последнее слово издателя. Воспоминания Чарлза Олливанта. Неудача журнала. Болезнь.

Январский номер журнала «Вперед» за 1870 год содержал первую часть поэмы Майн Рида, которая называлась «Пурпурная ласточка, или Две Любви в жизни». Вполне уместно здесь кратко изложить сюжет этой поэмы, особенно потому, что часть ее все еще не опубликована и остается в рукописи.

В начальных строчках герой рассказывает о своей любви к молодой ангельски прекрасной жене. Они только что поженились. Но в первый же день медового месяца жена неожиданно и трагично погибает, оставив супруга почти без ума от горя.

В этом месте кончается опубликованная часть поэмы. По причинам, которые вскоре станут ясны, продолжение ее так и не было напечатано. Однако после смерти писателя в его бумагах нашлось достаточно, чтобы рассказать об этом удивительном замысле, хотя он так и не был завершен.

В неопубликованной части говорится, что горюющий супруг воображает, будто пурпурная ласточка отнесет его послание к утраченной жене. Соответственно он пишет адресованное ей письмо и прикрепляет к одной из птиц, улетающих осенью на юг. Но ласточка относит письмо не мертвой Аглае, а прекрасной кубинке. Та, прочитав письмо, отвечает на него и таким же способом отправляет свой ответ на север. Корреспонденция продолжается некоторое время, пока они наконец не встречаются, и так возникает вторая любовь.

Майн Рид написал примерно полторы сотни строк. Нужно напомнить, что поэма сочинялась по обеим сторонам Атлантики и в различные периоды. Часть, описывающая смерть новобрачной – Песнь вторая, – написана в 1846 году и напечатана под другим названием. Пролог написан в Англии в 1863 году. В нем говорится:

Далеко за катящимися волнами Атлантического океана,
Среди дремучих девственных лесов,
Где создания природы, титанические, гигантские,
Говорят о временах, когда создавался наш мир,
Лежит земля, к которой всегда стремился мой дух,
Земля, где горы вздымают к небу снежные вершины,
Где равнины ограничены только небом,
Где речные потоки напоминают океан
Во время наводнения или когда ревет ночная буря;
Земля, в которой каждое повседневное происшествие,
Каждая мысль, каждая тема достойны песнопений;
Где сердца в своих мужественных стремлениях
Восстают против советов мудрецов и аксиом стариков
И повинуются только своим порывам; где вздымается высоко грудь
От видений любви и славы;
Где красота освещает даже самые бедные жилища,
И они становятся прекраснее самых красивых в истории;
Земля прочной любви и глубокой и сильной ненависти,
Вдохновляющая на благородные поступки,
Отвергающая преступные деяния;
Земля, в которой смешиваются проклятые и благословенные,
Где ветер каждую ночь доносит звуки
Клятв и обещаний, молитв и стенаний.
Нужно ли добавлять, что я говорю о земле Запада?
Нужно ли говорить, что там происходит действие моего рассказа?

* * *

Первые три месяца Майн Рид сам писал все, что печаталось в журнале, включая несколько рассказов и стихотворений. Размеры его труда можно представить себе, вспомнив, что первый номер состоял из восьмидесяти шести страниц текста обычного журнального формата, а второй – из девяноста четырех страниц. Материал этих первых номеров к тому же был очень разнообразным и интересным для любого читателя. Можно усомниться, приходилось ли другому издателю когда-либо совершать подобный подвиг.

«Вперед» получил хорошие отзывы читателей и критики. Прилагаем несколько извлечений из нью-йоркских газет.

«Своими свежими взглядами… благородными идеями и энтузиазмом, направленным на защиту свободы, журнал не может не пользоваться успехом и вполне его заслуживает»

«Для знаменитого издателя вполне характерно, что его журнал основан на здравом смысле, высокой морали и философии чести».

«Журнал вызовет благородное и разумное соперничество среди тех, кто вскоре будет править нашей страной».

«В нем все, чего только можно желать».

«В своей области у него нет соперников».

В последнем номере журнала появилась редакционная статья, озаглавленная «Журнальная загадка»; в ней издатель тщетно пытается объяснить, почему публика не поддержала журнал. Рассказав о времени и средствах, затраченных на издание, автор красноречиво продолжает:

«Однако мы можем искренне заявить, что сожаление о финансовых потерях гораздо меньше того, что вызывают иные соображения. В век преклонения маммоне может показаться лицемерным утверждение, что мы не променяем честь одного доброго или благородного поступка на все богатства Америки. Но мы утверждаем это торжественно. Мы делаем это утверждение не для того, чтобы защититься от насмешек плутократа или вызвать к себе сочувствие гуманных людей. Это мысль, обращенная к тем, ради кого был задуман «Вперед», последнее слово того, что мы им хотели внушить: даже в нашем легкомысленном мире есть место для большей славы и роскоши, чем могут принести все богатства. Самый богатый человек, если он не джентльмен, бедняк по сравнению с нищим джентльменом; и настанет время, когда не только мир будет считать его таким, но и он сам – если сейчас еще так не считает».

Далее следовали мнения 880 американских журналов, представляющих тридцать шесть штатов; все они тепло отзывались о «Вперед». Все это было опубликовано, чтобы доказать: неудача журнала не вызвана оценками прессы.

* * *

Нижеследующие подробности о журнале и огромной работе, которую проделывал его издатель, принадлежат перу Чарлза Олливанта.

«Проживая весной 1869 года в доме 33 по Юнион-Скуэр в Нью-Йорке, все лето и осень Майн Рид провел на Лафайет-авеню в Бруклине. Все это время он вел напряженную литературную работу в связи с изданием своего журнала. Помимо многочисленных статей и рассказов с продолжением, которые он писал для журнала, в мае 1869 года он заключил договор с Робертом Боннером, владельцем журнала «Нью-Йорк Леджер», обязавшись еженедельно поставлять главы нового романа; за право публиковать этот роман только в Америке писателю заплатили три тысячи долларов. И вот посреди многочисленных обязанностей, связанных с изданием журнала, новый роман был завершен в три месяца – литературный подвиг, почти не имеющий себе равных. Книга называлась «Американские партизаны», но мистер Боннер предпочел назвать ее «Гора Крис, или Любовник в цепях»; Под этим названием роман и появился в «Леджере» десять лет спустя. Однако читателям эта книга больше известна под первым и, несомненно, гораздо более подходящим названием.

Майн Рид испытывал большие финансовые затруднения; затраты на издание журнала оказались для него непосильными, а продажа шла не очень хорошо, потому что не было средств на рекламу. Вся выручка от «Американских партизан» пошла на покупку бумаги и оплату расходов на печать; трудно было оплатить иные непредвиденные расходы. Тем не менее Майн Рид сохранял бодрость и надеялся со временем превратить журнал в выгодное предприятие.

Поздней осенью 1869 года Майн Рид возвратился в Нью-Йорк, поселившись в восточной части Восемьдесят четвертой улицы, где и прожил всю зиму. Здесь он написал еще один роман для Стрита и Смита, владельцев «Нью-Йорк Уикли». Теперь этот роман, который называется «Уединенное жилище», хорошо известен читателям. За право печатать этот роман в Америке писатель получил две тысячи долларов.

Одновременно Майн Рид переработал свой «Учебник крокета» и напечатал переработанный вариант вначале частями в журнале, а потом впустил отдельным изданием. Он также заключил договор с нью-йоркским фабрикантом игрушек, по имени Уильямс, на изготовление оборудования для этой игры на свежем воздухе, которая в то время входила в моду.

Помимо «Уединенного жилища», Майн Рид зимой написал молодежную книгу для журнала Фрэнка Лесли «Бойз энд Герлз Уикли». В журнале она печаталась под названием «Рыжая горилла», и действие ее разворачивается на острове Борнео. Впоследствии название было изменено; сейчас эта книга известна как «В дебрях Борнео». За эту книгу для юношества мистер Лесли заплатил 3 000 долларов. И эти деньги поглотил журнал.

Однако я не хочу задерживаться на этом трудном периоде жизни Майн Рида. Достаточно сказать, что на четырнадцатом номере, который вышел в феврале 1870 года (это второй номер второго тома), журнал «Вперед» прекратил свое существование. Главной причиной неудачи явился недостаток средств для продолжения издания; несмотря на колоссальные усилия Майн Рида, последние средства были истрачены. Здоровье его из-за напряженного труда тоже пошатнулось, и наконец он вынужден был отказаться от дела, которому посвятил свое сердце».

Глава XIX

Приглашен прочесть лекцию о лорде Байроне. Приглашение принимается. Выступление в Стейнвей-холле. Удачное название, данное газетами лекции: «Байрон – человек, республиканец, поэт». Отчет «Нью-Йорк Рипорт» о лекции.

В марте 1870 года Майн Рид получил «редкое и почетное приглашение, какого нечасто удостаивается лектор на литературные темы» (нью-йоркский «Хойм Журнал») прочесть лекцию о лорде Байроне. Приглашение, полученное 22 марта, подписали сто двадцать два известных жителя Нью-Йорка, среди которых знаменитый поэт Уильям Каллен Брайант. Приглашение объяснялось появлением в журнале «Вперед» яркой статьи Майн Рида в защиту Байрона, на которого выступила с нападками Гарриет Бичер Стоу, автор «Хижины дяди Тома».

Приглашение было принято, и организационный комитет снял для лекции Стейнвей-холл.

Газеты много писали о предстоящем событии и в самых теплых словах отзывались об издателе журнала «Вперед».

«Редкое удовольствие – слышать, как такой человек защищает Байрона», – пишет «Сан».

«Геральд» говорит:

«Капитан Майн Рид был знаком со многими самыми близкими друзьями Байрона. Он встречался с ними в их клубах в их самые оживленные моменты и потому может вполне квалифицированно выступать на объявленную тему. Любопытство к встрече с таким хорошо известным в литературе длжентльменом, как Майн Рид, не должно перевешивать интерес к имени Байрона, так внезапно усилившийся в последние месяцы. Пусть Майн Рид соберет королевскую аудиторию».

И действительно, подлинно «королевская аудитория» – и по количеству и по уму – приветствовала Майн Рида вечером 18 апреля и с восхищением внимательно выслушала его красноречивое выступление (писатель выступал без всяких конспектов; он заранее написал и выучил свою лекцию) под названием «Байрон – человек, республиканец и поэт».

Никто из присутствовавших при этом памятном событии никогда не забудет удовольствие, испытанное от магнетической речи Майн Рида, когда он со всем пламенем и энтузиазмом своей пылкой натуры читал свою замечательную лекцию. На следующий день «Нью-Йорк Геральд» напечатал следующий красочный отчет о лекции, назвав его «Великолепный Байрон. Лекция капитана Майн Рида в Стейнвей-холле»:

«Большая аудитория собралась вчера вечером в Стейнвей-холле, чтобы послушать лекцию капитана Майн Рида о Байроне. Хотя шел дождь, плохая погода не помешала собраться цвету моды и ума, чтобы не только почтить память английского барда, но и засвидетельствовать свое уважение, которое в нашей стране лектор завоевал своим литературным талантом и упорной борьбой с новоанглийскими транценденталистами[43]. Председательствовал достопочтенный Джеймс У. Джерард, в президиуме сидели поэт Брайант и известный натуралист профессор Б.Уотерхаус Хокинс. Мистер Джерард, представляя капитана Майн Рида, напомнил о выдающихся военных заслугах лектора, исключительной плодовитости его таланта и легкости пера. Он указал на то, как плохо оценивается литературный труд по сравнению с той легкостью, с какой приобретаются влияние и богатство в занятиях политикой; но лектор мудро отказался от такого пути. Затем выступил капитан Майн Рид, со вкусом одетый в светло-коричневые обтягивающие брюки, пиджак на многих пуговицах и светло-желтые лайковые перчатки.

Начал он с обсуждения удивительной последовательности событий, которые попеременно освещали и омрачали историю Европы и Америки в кровавые дни, предшествовавшие Царству Ужаса. Говорил он драматично, жесты, поза, внешность, артистическое отношение – все это оживляло лекцию, придавало огонь и электричество речи. Используя в изобилии метафоры, он красноречиво говорил о детских болезнях молодых колоний, изысканно отбирая слова и аргументы; все это делало его выступление совершенным. Рассмотрев ужасные события, которые омрачали небо Европы, когда родился Байрон, Майн Рид коротко рассказал о молодости величайшего поэта современности; о его простом окружении в детстве; о нежной заботе внимательной любящей матери; о неожиданной улыбке судьбы, благодаря которой Байрон стал в 1799 году, в возрасте одиннадцати лет, пэром Англии; о его скромности, проявленной в этом положении, и большом личном достоинстве; о проявленной еще в молодости склонности к поэзии.

Затем он заговорил о характере поэта, опороченном клеветниками; о том, как Байрон острым копьем своей сатиры сражался с современными ему литераторами; как он оскорблял целые государства –Англию, Австрию, Россию, Португалию, Италию, Грецию – и один противостоял всему человечеству. Он вспомнил поэтического лизоблюда и образованного паразита Тома Мура, который проявил такое предательство по отношению к памяти поэта; он повторял вымыслы и позволил опорочить имя человека, который завещал ему самое благородное дело своей жизни. Мур, тянувшийся к залам и обществу знатных, умер в бедности, и никто из титулованных особ его не оплакивал. Майн Рид дал этому лживому и злобному биографу Байрона достойный отпор за ложь, которую можно сравнить только с клеветой Гризвольда, этого палача По и отъявленного подлеца. Байрон расстался со своей женой, чтобы спасти поместье от судебного исполнителя, а уничтожение Мором «Воспоминаний» было оплачено золотой монетой.

Лектор убедительно показал щедрость Байрона, его благородство, мужество, скромность, искренность поведения; лекция не раз прерывалась аплодисментами. Лектор не стал критически анализировать произведения поэта, но много читал их. С чувством и поэтическим огнем прочел он «Был слышен звук дуэли ночью»; но лучше всего получился отрывок из «Манфреда», то место, где угрюмый циник стоит на вершине горы Юнгфрау, готовясь к последнему прыжку. Ни один живой язык не может передать все величие мысли и возвышенность этого трагического шедевра, но портрет дан капитаном Майн Ридом превосходный. Лектор читал различные стихотворения и завершил знаменитыми байроновскими «Стансами к океану».

Глава XX

Тяжелая болезнь. Состояние признается безнадежным. Поступление в больницу святого Луки. Переписка с «Сан». Подготовка к похоронам. Написание некрологов. Чудесное выздоровление. Интервью женщины-корреспондента. Рецидив болезни. Постепенное выздоровление. Выписка из больницы. Меланхолия. Забавное происшествие. Врачи советуют переезд в Европу. Тяжелое состояние финансов. Щедрая помощь друзей. Последнее отплытие из Америки.

Вскоре после чтения лекции о лорде Байроне Майн Рид переселился с Восемьдесят четвертой на Двадцать четвертую улицу. Не успел он удобно устроиться, как недомогание, которое он испытывал уже некоторое время, перешло в серьезную болезнь; болезнь грозила вскоре свести его в могилу.

Воспалилась старая рана левой ноги, которую он получил во время штурма Чапультепека в Мексиканской войне 1847 года. Эта рана причиняла писателю неприятности с самого начала; последние пять-шесть лет область вокруг раны постепенно воспалялась, пока на бедре не образовалась большая выпуклость, и усилия лучших врачей ничего не могли с ней сделать.

По случайному совпадению в том же доме, в котором снимал квартиру Майн Рид, проживал доктор Уильям Аргайл Уотсон, ранее бывший хирургом во флоте и раненный во время Крымской войны. Они были знакомы еще с того времени, когда Майн Рид в 1848 году жил в Ньюпорте. Доктор Уотсон предложил свою помощь и оказывал писателю медицинские услуги бесплатно. Он также пригласил известного врача доктора Ван Бюрена, который без колебаний объявил состояние Майн Рида безнадежным, добавив, что тот проживет еще несколько недель. Майн Рид с каждым днем слабел; рана, которую постоянно смазывали и перевязывали, не заживала. Наконец больной совсем потерял аппетит, единственной его пищей оставалось молоко; у его постели всегда стоял кувшин с молоком. Жена постоянно ухаживала за ним и сама перевязывала рану. Погода в это время была необыкновенно жаркая, симптомы болезни становились все тревожнее, и пациент больше не мог оставаться в своей квартире; было решено переместить его в больницу святого Луки; за перевозкой, которая происходила в очень жаркий июньский день, присматривал доктор Уотсон, По прибытии в госпиталь пациента вначале поместили в большую многоместную палату. Но здесь он оставался только несколько дней, потому что потом его перевели в одноместную палату.

Перемена произошла благодаря любезности Бенджамина Филда, из «Кортланд де Филд и Ко», Нью-Йорк, который дал указания доктору Мюленбергу, главному врачу больницы, предоставить Майн Риду любую возможную помощь и внимание и передал сумму, достаточную для удовлетворения нынешних потребностей. Он также пообещал возместить все дальнейшие расходы и нанял сиделку, которая должна была находиться с больным днем и ночью.

Праздник Дня Независимости[44] застал Майн Рида на больничной койке. Страдания его усиливал шум за стенами больницы. Этот шум заставил Майн Рида написать протестующее письмо в нью-йоркский «Сан», которое было опубликовано 7 июля. Знаменательный эпизод: протест выразил очень больной человек. Но письмо написано с прежним боевым духом и называется: «4 июля капитана Майн Рида. Как умирающие в больнице страдают от июльского празднования». В письме говорится:

«Издателю «Сан».

Сэр, я в течение нескольких дней нахожусь в больнице, страдая от серьезной и опасной болезни. Спасение моей жизни требует высочайшего врачебного мастерства наряду с благоприятными обстоятельствами, среди которых важное место занимает тишина. Однако на протяжении всего вчерашнего дня и часть позавчерашнего (воскресенье) воздух вокруг меня дрожал от того, что я с горечью называю салютом. Этот звук напоминал почти непрерывную перестрелку из огнестрельного оружия, которая временами прерывалась пушечными выстрелами или разрывами снарядов. Мне сообщили, что этот непрерывный шум исходит из жилых домов перед больницей и вызван жильцами этих домой или их детьми.

Я с молодости привык к артиллерийской стрельбе, и звуки разрывов не очень действуют на мои нервы; поэтому серьезных последствия для меня они не могли иметь. Но увы! по-иному обстоит дело с десятками других страдальцев, у постели многих из которых стоит в ожидании своей жертвы смерть. Санитары и сестры, умные и опытные работники, сообщили мне, что знают несколько случаев, когда смерть не просто была ускорена, а даже вызвана нервным напряжением и страданиями от шума во время июльского празднования. Мне сообщили также, что почтенный филантроп, основавший эту отличную больницу, сделал все, что было в его власти, чтобы прекратить эту жестокость, даже лично обратился к жильцам указанных домов; но встретил отказ; ему ответили: «Мы имеем право делать в своем доме все, что захотим!» Мне не нужно указывать, насколько извращено такое представление о гражданских правах; но должен сказать, что тот, кто, ссылаясь на обычаи и на любовь к стране, позволяет своим детям из забавы убивать сограждан, воспитает детей, которые не будут отличаться ни патриотизмом, ни гуманностью.

Прошу вас, сэр, во имя гуманности обратить внимание общественности на эту жестокость и, если возможно, прекратить ее.

Искренне ваш

Майн Рид.

Больница святого Луки, 5 июля 1870 года.

Один из хирургов больницы предложил ампутировать Майн Риду ногу выше колена, и газеты, сообщая об этом, гадали о перспективах такой опасной операции. В статье на эту тему «Сан» пишет:

«Мы искренне надеемся, что он благополучно выдержит это испытание. Помимо литературного признания, завоеванного писателем, капитан Рид известен как щедрый и великодушный человек, отличающийся высокими качествами ума и сердца. Его потеря будет оплакиваться во всем мире».

Однако операция не была проделана, поскольку при более тщательном осмотре выяснилось, что отравленная кровь сохранится и делает ампутацию бесполезной, даже если пациент ее переживет.

Тем временем выделения из раны продолжались, к счастью, однако, в меньшем количестве, и пациенту становилось как будто лучше. Но тут он заболел расстройством желудка. Врачебное искусство казалось бесполезным, и жизнь быстро покидала больного.

Примерно 17 числа того же месяца главный врач отвел мистера Олливанта в сторону и предупредил, что нужно немедленно связаться с друзьями Майн Рида; «в такой тропической жаре, – сказал врач, – тело можно будет сохранять на льду всего несколько часов».

Услышав это, мистер Олливант понял, что нужно действовать быстро. Поэтому он отправился в ближайшее отделение телеграфа и послал другу Майн Рида, богатому банкиру Ле Гран Локвуду, телеграмму следующего содержания:

«Капитан Майн Рид умирает!»

На следующее утро в больницу пришел джентльмен из банка Локвуда, чтобы сделать все необходимые приготовления для похорон. По предложению этого джентльмена мистер Олливант достал из гардероба писателя черный костюм[45] и привез его в больницу. Потом написал сообщения для газет:

«… июля в больнице святого Луки на 53 году жизни скончался писатель капитан Майн Рид».

Три дня Майн Рид был без сознания, пребывая на грани жизни и смерти. Во всех отношениях он умирал, и на его лице были видны следы разложения и смерти. К тому же у него началась сильная икота, которая не давала ему дышать. Он бредил, но, как ни странно, узнавал жену и мистера Олливанта, которые в это печальное время постоянно находились рядом с ним.

Но на одно утро в его состоянии произошла удивительная перемена. Икота прекратилась, полностью вернулось сознание, и он постепенно начал выздоравливать. Вскоре он настоял на том, чтобы встать с постели и одеться, причем одежда висела на нем так, словно прикрывала не тело, а скелет.

С этого дня началось чудесное выздоровление Майн Рида. Жизненная сила, которую он продемонстрировал, поражала врачей, и они начали надеяться на полное выздоровление. Но не все были настроены так оптимистично; и вскоре подтвердились самые дурные опасения.

* * *

Майн Риду становилось лучше, и 9 августа корреспондентке «Цинциннати Коммершиал» (мисс Лоре Рим) было позволено с ним увидеться и взять интервью. Интервью было напечатано 24 августа под названием «Плывущий по течению». Вот отрывки из этой публикации:

«Я испытывала горячее сочувствие к храброму человеку, страдающему в больнице святого Луки… Одной из целей моего пребывания в Нью-Йорке стало побывать в этой больнице. Ворота со звоном захлопнулись за мной, и я пошла к главному корпусу, признаюсь, не без некоторой робости. В ответ на просьбу «увидеться с капитаном Майн Ридом» меня провели через широкий коридор в обширную палату, в которой находилось большое количество коек. Койки казались слишком маленькими для практического использования. Потом еще один переход через короткий коридор, напоминавший аптечный шкаф, привел нас к отдельной палате писателя. Майн Рид лежал на кровати, такой же, как те, что я видела раньше; кровать стояла в центре палаты. Когда он повернул голову, приподнялся на локте и обратился ко мне, то напоминал бодрого английского сквайра средних лет.

Голова у него плотная и поросла в изобилии темно-каштановыми волосами, которые контрастируют с бледной кожей и мертвенной белизной скальпа. Лоб гладкий и красивый, закругленный и вызывающий почтение. Нос, нервный и презрительный, бросался бы в глаза, если бы не прекрасные глаза, которые не знают покоя; однако когда они устремлены на вас, то вызывают потрясающее впечатление доброты, которое подкрепляется самой очаровательной улыбкой, какую мне приходилось видеть. Руки, удивительно красивые и изящные, поддерживают очарование губ и глаз.

Мое перо не в силах передать дух беседы с капитаном Майн Ридом. Он в полной мере обладает искусством жестикуляции, выразительным голосом и гипнотическим влиянием, которые объясняют его успех в качестве лектора.

Мы разговаривали, из окна струился свежий воздух, насыщенный шорохом листвы и щебетанием ласточек. В это время послышались легкие шаги, в комнату вошла женщина и остановилась на пороге. Как она была хороша со своими золотыми волосами, перехваченными лазурной лентой и падающими мягкими волнами на лоб! На этом детском красивом лице выделялись голубые глаза; взгляд у них был спокойный и решительный. Мой взгляд с лица женщины перешел на ее фигуру, и меня поразило изящество ее осанки; мало кто из женщин может похвастать подобной фигурой. Хотя женщины могут танцевать и даже иногда ходить красиво, они не умеют стоять. Я заметила, что на женщине белое платье с голубой накидкой, подчеркивающее ее красоту.

– Моя жена, – сказал больной. Он объяснил, что я пришла, потому что читала его книги. Женщина улыбнулась и протянула руку. Улыбка ее была подобна солнечному лучу, пожатие мягкой прохладной руки необыкновенно приятно. Чистый музыкальный голос гармонировал с ее красотой, и мне трудно передать все впечатление от этой сцены».

Через несколько дней после этого интервью произошел серьезный рецидив болезни; и состояние Майн Рида стало еще более безнадежным, чем раньше. Снова все было приготовлено для погребения, разосланы телеграммы друзьям. Вызвали жену больного, ей было разрешено оставаться на ночь в больнице; врачи сказали ей, что любая минута может стать последней в жизни ее мужа. Три дня Майн Рид пролежал без сознания, с признаками приближающейся смерти. 11 числа примерно в восемь часов утра он пришел в себя. У его постели были врачи и две медсестры, когда он неожиданно приподнялся и сильным голосом воскликнул, указывая на сестер: «Прогоните этих дьяволиц, которые говорят священнику, что я умру! Я не умру. Принесите мне бифштекс».

Все были поражены, а бедный капеллан едва не спятил. Тут же принесли бифштекс, и пациент немного поел.

10 сентября Майн Рид настолько оправился, что его можно было перевезти из больницы в прежнюю квартиру на западе Двадцать четвертой улицы. Он был еще слаб, но мог немного ходить. Хотя физические силы его восстанавливались, страдания, которые он перенес во время болезни, вызвали у него тяжелую форму меланхолии. Все это было очень мучительно для его жены, которая ни днем, ни ночью не оставляла больного: он считал, что с ним произойдет нечто ужасное, если жена будет отсутствовать.

У Майн Рида появились странные капризы и желания. Одно из них – стремление ежедневно устанавливать, насколько прибыло у него сил и здоровья. Поэтому он настаивал на том, чтобы его ежедневно взвешивали. Как это ни нелепо, приходилось идти ему навстречу, и привычка ежедневно взвешиваться сохранилась у него и в последующие годы.

Забавный инцидент произошел в отеле «Пятое авеню», который расположен на той же Двадцать четвертой улице. Весы показали, что по сравнению с предыдущим днем Майн Рид прибавил три фунта. Мистер Олливант понимал, что это невозможно, и выразил сомнение в исправности весов. Это вызвало раздражение Майн Рида, которому нравилось думать, что он поправился на три фунта; но раздражение сменилось ужасом, когда он сунул руку в карман пальто и вынул пакет с разными металлическими инструментами, весящий ровно три фунта; эти инструменты писатель купил днем, сунул в карман и забыл об их существовании.

Происшествие настолько позабавило мистера Олливанта,что он не мог сдержать смеха; писатель серьезно обиделся, и прошло немало часов, прежде чем к нему вернулась жизнерадостность и он простил друга.

Душевное состояние Майн Рида не улучшалось, напротив, оно с каждым днем становилось хуже; был созван медицинский консилиум, и врачи высказались за возвращение больного на родину; к тому же благотворное воздействие на него могло оказать морское плавание.

Миссис Рид сказали, что если ее муж останется в Штатах, он кончит свои дни в психолечебнице.

Потребовался немалый такт и множество уговариваний, чтобы Майн Рид согласился вернуться на родину. Естественно, что в своем нынешнем состоянии он страшился вернуться в Англию или Ирландию.

Жена написала брату писателя в Ирландию, который тогда жил в их старинном доме, сообщила о тяжелом состоянии Майн Рида и о том, что они вскоре возвращаются домой.

Но для этого необходимы были средства; читатель поймет, что крах журнала Майн Рида и последовавшая за ним длительная серьезная болезнь оставили его без единого пенни, а работать он теперь был не в состоянии. В подобных обстоятельствах доктор Уотсон предложил написать письмо с изложением этих фактов, и мистер Олливант разослал его друзьям писателя в Нью-Йорке с целью получить нужную сумму.

В результате этих достойных похвалы усилий за короткое время было собрано шестьсот долларов. Вот имена джентльменов, которые так великодушно помогли Майн Риду в трудное время:

Ле Гран Локвуд

Кортленд де Филд и Ко

Джон У. Хеймерсли

Дадли Филд

Генерал-майор Джозеф Хукер

Джеймс У. Джерард

Роберт Боннер

У. Уоттс де Пейстер

Джеймс У. Бикмен

Уильям Каллен Брайант

Судья Чарлз П. Дейли

Л.Б. Стоун

Теодор Рузвельт

Деньги передали жене Майн Рида, поскольку теперь она ведала финансами и приняла на себя ответственность.

На пароходе «Сайберия», линии Кунард, была заказана каюта первого класса, потому что Майн Рид хотел плыть с капитаном Гаррисоном; и вот писатель с женой оказались на борту «Сайберии», направляющейся домой, в Англию.

Последний раз навестил Майн Рид страну, которая приняла его и ради которой он проливал кровь и заслужил воинскую славу.

Глава XXI

Рассказ миссис Элизабет Рид о плавании. Снова в Англии. Посещение Ирландии не приносит пользы. Отправляется в гидропатическую больницу в Англии. Возвращается в Лондон в поисках медицинской помощи. Хорошие результаты. Отрывок из письма. Возобновляет литературную работу. Волнующая политическая речь. Ораторское искусство. Получает приглашение исследовать Калифорнийский залив. Предложение П.Т.Барнума. Снова слег. Приготовления к похоронам. «Воскрешение». Калека на всю жизнь. Литературная работа. Переезжает в другую местность. Ежедневные прогулки в инвалидном кресле.

Пишущая эти строки никогда не забудет памятное плавание моего мужа и меня самой в октябре 1870 года и последующие события.

Чарлз Олливант и наш добрый друг Аргайл Уотсон из Нью-Йорка провожали нас до палубы парохода; доктор Уотсон передал моего мужа заботам корабельного врача «Спенса», рассказав ему о физическом и душевном состоянии Майн Рида и о том, что тот нуждается в постоянном присмотре.

Мы попрощались; наш друг Чарлз Олливант оставался в Нью-Йорке, и вскоре после прощального рукопожатия берега исчезли за нами.

Мистер Олливант так прочувствованно пишет об этом прощании:

«Отплытие состоялось 22 октября. Я хорошо помню наше прощание на палубе. Я тогда решил не возвращаться в Англию, а связать свое будущее с Америкой, которую полюбил, как и Майн Рид, а ему моя помощь в качестве секретаря больше не была нужна. Расставание было печальным, потому что я не знал, когда мы снова увидимся.

Я стоял на пристани и смотрел, как медленно исчезает вдали корабль, и горе мое казалось невыносимым. Я почувствовал себя очень одиноким».

Было что-то странное в том, что на борту корабля пассажирами в каютах были только мы с мужем и еще один человек. «Сайберия» пришла из Бостона и задержалась в прибытием в Нью-Йорк. Поэтому все ее пассажиры отплыли на кораблях, ушедших раньше.

По тому вниманию, с которым относились к нам с мужем, можно было подумать, что мы сняли весь корабль. Даже моему маленькому мексиканскому пуделю Тотти позволили сопровождать хозяйку, хотя на кораблях линии Кунадр существует правило, запрещающее перевозить собак. Нам отвели каюту на палубе, и по приказу капитана Гаррисона корабельный врач и первый помощник заняли каюты напротив нашей, потому что мой муж испытывал странные галлюцинации и не всегда отвечал за свои поступки.

Незнакомцу могло показаться патетическим зрелище хрупкой молодой женщины, на плечи которой легла вся ответственность за мужа в то время и позже.

После беспокойного плавания по бурному морю мы наконец прибыли к цели своего назначения – гавани Квинстаун. Однако погода была против нас, и нам пришлось плыть в Ливерпуль. Но и здесь море было таким неспокойным, что тендер не мог причалить к пароходу. После многочисленных усилий, поняв, что они ни к чему не приведут, первый помощник взял меня на руки и перепрыгнул на борт тендера. Ту же самую услугу другой моряк оказал моему мужу и еще одному пассажиру. Конечно, перенесли и Тотти.

На следующий день мы на пароходе отплыли из Ливерпуля в Белфаст.

Плавание принесло Майн Риду мало пользы; он был беспомощен, как ребенок, и даже не мог ходить один. И вот снова он ступил на берег родной земли, своего дома. Тот, кто приезжал сюда как герой войны, сейчас стал банкротом, лишенным средств и здоровья!

Старый дом, в котором родился Майн Рид, был цел, но как изменились его обитатели! Старые строения исчезали, и их место занимали современные здания.

Во время недолгого пребывания в Ирландии – беспокойный дух Майн Рида требовал постоянных перемен – мы жили в гостеприимном доме зятя моего мужа преподобного Т.Кроми из Армага. Здесь Майн Риду посоветовали испытать лечение в «Водной лечебнице» Смидли в Метлоке, Дербишир. И вот мы снова плывем по бурному морю. Майн Рид «смотрел, как холмы родной земли исчезают за волнами». Больше он никогда их не увидит.

В Ирландию мы прибыли в ноябре 1870 года, а уже следующий месяц застал нас в сумасшедшем доме Смидли – не могу никак по-другому назвать это заведение в Метлоке, Дербишир.

Никогда не забуду отчаяние, почти ужас, которые охватили меня и моего больного мужа при первом появлении в мрачный декабрьский день в водолечебнице Смидли. Казалось, у входа в лечебницу написано: «Оставь надежду всяк сюда входящий»[46].

В отведенной нам комнате стояли две жесткие неудобные кровати; предполагалось, что на них мы будем спать. Два деревянных стула, диван, крытый черным, туалетный столик, умывальник и комод составляли всю мебель; очаг совершенно черный; это была скорее печь, огонь которой совершенно не виден. В комнате нет звонка, такое удобство считалось излишним.

Взгляд моего мужа упал на похоронную постель, и на лице его отразилось отчаяние. Я попыталась выглядеть бодрой.

После обеда в столовой мы прошли в соседнюю комнату и увидели лежащих на кушетках других больных, некоторые прижимали к животу подушки. Считалось, что это улучшает пищеварение. На стенах и дверях большими буквами были написаны различные тексты, вроде такого: «Слово «кризис» во время еды произносить не разрешается».

Майн Рид бросил отчаянный вопрошающий взгляд на больных.

– Это инквизиция, которая терзает наши тела и души, – прошептал кто-то ему на ухо.

Когда мы вернулись в свою комнату, нам объявили, что мою маленькую собачку нельзя держать в «заведении». Ее следует «выселить». Я попыталась сохранить мужество и позволила унести маленького Тотти, который с рождения со мной не разлучался. При виде моего отчаяния к мужу отчасти вернулась его прежняя храбрость; накинув пальто, он сказал мне:

– Пойдем, дорогая, мы вернем Тотти; я не позволю, чтобы со мной так обращались! – Мы побрели по снегу и с торжеством принесли Тотти назад. Женщина, которая обещала заботиться о собаке, рассказала, что та совсем отказалась от еды и питья; радость, которую выразила Тотти, увидев меня, была совсем человеческой.

На следующий день мы решили покинуть лечебницу Смидли; нам сказали, что водолечебница Мэтлок-хаус, расположенная выше по холму, гораздо приятней и цивилизованней. Там мы провели девять недель; обращались с нами очень любезно и оказывали всестороннюю помощь. Однако состояние Майн Рида не улучшалось. Он продолжал видеть галлюцинации. Ему казалось, что он не сможет даже подписаться, и мне приходилось вести всю его корреспонденцию.

Средства наши истощались, здоровье моего мужа не улучшалось, поэтому я уговорила мужа оставить Дербишир и уехать в Лондон, на встречу с доктором Расселом Рейнолдсом, с которым я хотела проконсультироваться о состоянии здоровья Майн Рида. Майн сказал мне, что «не смеет пускаться в путешествие», но я постаралась развеять его страхи, хотя всю дорогу в поезде до Лондола мне пришлось держать его за руку; он все время пытался открыть дверь вагона, настаивая на необходимости выпрыгнуть. Тем временем Тотти лаем выражал неодобрение поведением хозяина.

Доктор Рейнолдс посоветовал Майн Риду ежедневно понемногу работать, не поддаваясь галлюцинациям; он рекомендовал усиленное питание, чтобы подкрепить мозг; в результате этот мозг, до недавнего времени затуманенный, обрел былую силу, и Майн Рид с прежним огнем взялся за перо. Можно сказать, что он, подобно фениксу, «восстал из собственного пепла», судьба в очередной раз ему улыбнулась; и хотя периоды депрессии возобновлялись, в целом он постепенно выздоровел.

«Долгая болезнь, сделавшая меня беспомощным, как ребенок, в то же время не затронула силы моего ума, и теперь, с быстро восстанавливающимися физическими силами, я берусь за перо с новым рвением, потому что уже не надеялся, что мне это удастся», – писал Майн Рид Чарлзу Олливанту, который все еще был в Америке.

Написав несколько коротких очерков для журнала «Иллюстрированные путешествия» Касселя, писатель переработал «Перст судьбы» и «Уединенное жилище»; оба романа были напечатаны в двух томах лондонском издательством «Чепмен энд Холл». Второй из этих романов, как уже упоминалось, был написал Майн Ридом в Нью-Йорке.

В мае 1872 года Майн Рид закончил новый роман, который назвал «Смертельный выстрел». Этот роман был напечатан в «Пенни Иллюстрейтид Пейпер» и очень увеличил тираж журнала. Позже его в трех томах напечатало издательство «Чепмен энд Холл» в Лондоне и «Бидл энд Адамс» в Нью-Йорке. «Сан» таким образом отозвался о новой работе писателя и его восстановившейся работоспособности:

«В последние годы новый роман, принадлежащий удивительному перу капитана Майн Рида, стал редким удовольствием. Поэтому мы рады приветствовать волнующий «Смертельный выстрел», выпущенный в ортодоксальных трех томах; в этом произведении полностью сохранились прежняя энергия и живописная привлекательность, сделавшие имя писателя популярным во всем мире».

Затем «Уединенное жилище» было коренным образом переработано и стало гораздо больше по объему. В таком виде оно было напечатано в «Пенни Иллюстрейтид Пейпер» под названием «Адела».

В январе 1873 года Майн Рид съездил в Бостон, Линкольншир, чтобы выступить с речью и оказать политическую поддержку своему другу мистеру Ингрему, владельцу «Иллюстрейтид Лондон Ньюс». На зерновой бирже состоялся большой политический митинг, организованный либералами, на котором писатель произнес большую речь, с энтузиазмом встреченную аудиторией. По окончании речи один очень влиятельный человек схватил оратора за руку и воскликнул: «Капитан Рид, вы не человек, вы бог!» Можно добавить, что мистер Инграм был избран.

В противоположность большинству писателей, Майн Рид обладал редким ораторским даром; это доказывают те редкие случаи, когда он выступал публично. Он мог говорить часами, не утрачивая энергии, и любимой его темой была политика. Устная речь его текла так же гладко, как письменная. Он часто поражал слушателей своим красноречием и несокрушимой верой в преимущество республики над монархическими институтами. Иногда он с тем же пылом говорил о тори, и тогда «шерсть летела клочьями». Но он никогда никого не оскорблял, и, как правило, обе стороны слушали его с равным вниманием. Часто в самый разгар напряженного спора он менял тему, с такой легкостью переходя от возвышенного к смешному, что слушателям трудно было решить, насколько он серьезен. Если бы Майн Рид захотел, он стал бы таким же известным оратором, как и писателем.

В том же 1873 году Майн Рид написал новый роман «Сигнал бедствия»; роман должен был быть напечатан в «Чамберс Журнал».

Группа влиятельных людей, которая хотела, чтобы Майн Рид написал новую книгу, обратилась к нему в 1873 году с предложением поехать в Мексику и исследовать там Калифорнийский залив. Условия были очень щедрыми, но писатель ответил: «Этого недостаточно, чтобы соблазнить меня в виду теперешних перспектив».

Многие из тех, кто сейчас узнал об этом предложении, искренне пожалеют о том, что оно не было принято, потому что книга о такой далекой и почти неведомой земле, о ее обитателях, ее фауне и флоре, написанная наблюдательным и правдивым пером Майн Рида, стала бы настоящим откровением.

Примерно в это время писатель сообщал своему другу: «Я веду переговоры, которые, если будут удачными, окажут мне большую услугу и, возможно, дадут небольшой доход мне до конца жизни и моей дорогой жене после моей смерти. Я пытаюсь разобраться с правами на свои произведения». Это ему удалось, и в июне следующего года он перепродал права на большинство своих произведений.

Некоторое время Майн Рид подумывал об инсценировках всех своих романов. Услышав об этом намерении, П.Т.Барнум, великий деятель шоу-бизнеса, обратился к нему с предложением продать права на постановки его пьес. Вскоре после этого в лондонских газетах появилось следующее объявление:

«Капитан Майн Рид собирается вступить на новое поле деятельности – драматургию. Мистер Барнум, американский антрепренер, договорился с ним о написании серии пьес, основанных на его романах; пьесы будут одновременно ставиться на английских и американских сценах. Две пьесы уже написаны и провозглашены критиками равными по драматической силе любым другим на современной сцене, но превосходящими их по красочности и живописности.

Пусть больше не стонут директора театров, не плачут звезды сцены, не скрежещут зубами критики, что в наши дни трудно отыскать новую пьесу. Пусть больше не слышится глупый крик об упадке современной драмы. Среди нас восстал пророк и сотворил долгожданное чудо. В качестве спасителя явился мистер П.Т.Барнум, и теперь все будет хорошо. Теперь произойдет воскрешение драмы а ля Бусико. Невозможно в этом усомниться, потому что вот слова самого создателя чудес:

«Мне удалось убедить капитана Майн Рида написать серию пьес, основанных на его романах, которые будут одновременно ставиться на английских и американских сценах. Живописные романы капитана Рида одинаково популярны по обеим сторонам Атлантики; их прочли миллионы читателей, и мало кто не испытывал напряженный интерес к созданным им сценам и образам. Получив исключительные права на представление этих пьес, я предлагаю их английским антрепренерам и актерам, сохраняя за собой право постановки их в Америке».

«Отважная охотница» и «Мароны» были готовы к постановке, так как эти пьесы написаны несколько раньше. Но контракт, заключенный с мистером Барнумом, так и не был выполнен.

Во второй половине 1874 года «Чепмен энд Холл» выпустили переработанный вариант романа «Смертельный выстрел» в трех томах. В предисловии, датированном «Сентябрь 1874 года, Грейт Мальверн», автор говорит, что «пересмотрел – почти переписал книгу. Сюжет прежний, но, как он надеется, гораздо лучше изложенный».

Осень 1874 года Майн Рид с женой провел в Мальверне и в Южном Уэльсе. Сразу после возвращения в Лондон, на Уимпол-стрит, он снова слег. На этот раз на раненой ноге появился абсцесс. Быстро последовало заражение крови, и врачи оставили всякую надежду на выздоровление больного. Снова были сделаны приготовления к погребению Майн Рида и выбрано место для могилы. Снова разошлись слухи о его смерти, но, к всеобщему изумлению, он неожиданно начал поправляться. И это было настолько удивительно, что врачи говорили, что стали свидетелями «воскрешения».

Но выздоровление было медленным: почти шесть месяцев пролежал писатель в постели, а когда встал, то на весь остаток жизни стал калекой, не мог ходить без костылей. Мало кто способен пережить такое испытание, как Майн Рид в тот раз. Днем и ночью с ним находились две опытные медсестры и жена, которую, как и в Нью-Йорке, он страшился отпустить от себя.

Выздоравливая, Майн Рид писал другу: «Ужасные нью-йоркские страдания ничто по сравнению с тем, что я испытал и продолжаю испытывать в этот раз». К декабрю он был в состоянии садиться в постели и немного писать. После этого было несколько серьезных рецидивов, и жизнь его казалась всегда в опасности.

Во время своего долгого выздоровления Майн Рид написал очерк «Медицинская сестра»; ведь он хорошо познакомился с сестрами. Очерк был напечатан в «Чамберс Журнал». Для журнала «Лондонское общество» он написал рассказ «Пронзенное сердце»; для «Новостей спорта и театра» – «Катание на льду» и несколько других коротких очерков. Помимо этой работы, он занимался созданием нового романа – уже упоминавшегося «Флага отчаяния», который и был напечатан в августе 1875 года. Все это свидетельствует об удивительных жизненных силах и энергии, которыми обладал писатель.

Задержка с публикацией «Флага отчаяния» связана не только с болезнью автора. Когда рукопись объемом в 1200 страниц отправили в «Чамберс Журнал», наборщики не смогли прочесть ее! И тогда Чарлз Олливант переписал ее; он выполнил эту работу за шесть недель и работал в свободное от своих обязанностей время. Печатая этот роман в книжной форме, автор посвятил его Чарлзу Олливанту «как знак дружбы и уважения».

В этом романе имеются красочные описания жизни Калифорнии времен золотой лихорадки. За право публикации с продолжениями в «Чамберс Журнал» писатель получил триста гиней. Относительно этой книги доктор Чамберс писал автору: «Я считаю Гарри Блю лучшим из созданных вами образов».

В марте 1875 года Майн Рид настолько окреп, что смог переехать на другую квартиру в Лондоне – на Мейда-Хилл. Вскоре он смог воспользоваться ежедневными прогулками в инвалидном кресле. Майн Рид не хотел выезжать в Кенсингтонский сад, предпочитая Риджент и Бонд-стрит, где он иногда что-нибудь покупал в магазинах – «новую оснастку», как он это называл. Судя по этим эпизодам, можно заключить, что к нему возвращались здоровье и сила духа.

У писателя было несколько заманчивых предложений, но он еще не в состоянии был заниматься напряженной работой. Тем не менее, набираясь сил, он переписал «Перст судьбы», увеличив его объем и сделав роман гораздо интересней. Эта книга, одна из последних, теперь выпущена в отличном иллюстрированном издании Джемсом Боуденом в Лондоне.

Глава XXII

Возвращается к сельской жизни. Поселяется вблизи городка Росс в Херфордшире. Пишет новый роман из английской жизни. Переписка, касающаяся священника. Защита законов о дичи. Покидает Чейзвуд ради Фрогмора. Его описание Фрогмора. Слишком доволен, чтобы писать.

Восстановив здоровье, Майн Рид начал тосковать по зеленым полям и сельской жизни; и в начале сентября 1875 года они с женой поселились в Херфордшире, в четырех милях от городка Росс, на живописных берегах реки Уай. Вначале они снимали меблированный коттедж, который назывался Чейзвуд и стоял на главной дороге лицом к Уэльским горам, видным на удалении.

На новом месте Майн Рид как будто вернул себе прежнюю бодрость. Он много разъезжал в открытом фаэтоне, делая длительные экскурсии в двадцать и тридцать миль. Так он познакомился со всеми интересными местами окружающей территории. И они вдохновили его написать второй роман из английской жизни. Получилась романтическая «Гвен Винн», действие которой происходит в долине реки Уай.

«Гвен Винн» пользовалась большой популярностью. «Роман доказывает, – писал «Скоттиш лидер», – что автор, если бы пожелал, мог бы писать во многих других областях, кроме той, с которой его имя связано в представлении публики». Книга первоначально печаталась в 1878 году выпусками с продолжением в «Херфорд Таймс» и еще девяти провинциальных газетах одновременно. За эту работу автор получил значительный гонорар.

Злодеем в романе выступает французский священник. Во время опубликования произведения в «Херфорд Таймс» случилось так, что вблизи места действия действительно жил французский священник. Он предположил, что образ списан с него самого и разослал в газеты письмо на эту тему. Майн Рид даже не знал о его существовании и так и объяснил в письме в газеты. Последовала длительная переписка, но в конце концов священник был побежден.

В январе 1876 года Майн Рид стал участником длительного спора относительно английских законов об охоте и дичи. Многие сельские жители – вероятно, большинство в то время – хотели, чтобы эти законы были отменены. Однако Майн Рид выступил в их защиту, доказывая, что отмена законов будет не только шагом назад в законодательстве, но и несправедливостью по отношению к большинству народа и вообще большой потерей. В поддержку своего мнения он ссылается на опыт Соединенных Штатов:

«В Соединенных Штатах Америки после промежутка в сто лет, наученные столетним опытом, принимают шаги к устранению зла и поддержке того, что мы собираемся уничтожить! Иными словами, в то время как мы собираемся отменить законы об охоте, там их принимают! Перед таким фактом кто посмеет утверждать, что законы об охоте выгодны только одному классу общества? Ведь так не может быть в Соединенных Штатах – земле, где существуют только «законы для народа».

В обсуждении закона приняли участие многие – оно разворачивалось на страницах «Херфорд Таймс», – и один из участников усомнился в справедливости утверждений Майн Рида. Тот сразу же дал залп из всех батарей и заставил своего противника замолчать.

Мало кому удавалось одержать победу в споре с Майн Ридом. Он так точно выбирал позицию, его замечания настолько очевидно были справедливыми и истинными, что ему почти неизменно удавалось заставить противника замолчать.

На этих страницах не раз приводились свидетельства любви писателя к Америке и американцам. Он восхищался их формой правления и общественными институтами. Открытое выражение этого мнения в Англии часто создавало ему врагов, но он всюду был признан как смелый и честный человек, и враги его почти неизменно становились друзьями, признавая истинность его утверждений, хотя и не всегда соглашаясь с его рассуждениями.

На протяжении этого года было написано много коротких статей на различные темы; среди них наибольшей популярностью пользовался очерк о мексиканском аксолотле и его привычках. Он был опубликован в феврале 1876 года в журнале «Земля и вода». Рассказать об этом своеобразном животном попросил Майн Рида мистер Генри Ли. Как раз тогда в Брайтонском аквариуме впервые появился аксолотль.

В январе 1877 года Майн Рид переселился из коттеджа Чейзвуд в сельский дом, известный под названием Фрогмор, в четырех милях от Росса. Дом сдавался вместе с фермой и служебными строениями.

В письме к Чарлзу Олливанту Майн Рид так описывает свое новое жилище:

«Мне хотелось иметь не только дом, но и землю, и я не смог отказаться от соблазнительного участка в двух милях отсюда, по другую сторону леса. Дом более уединенный и обособленный, чем Чейзвуд; в сущности это настоящее жилище сельского отшельника; но дом прекрасный, примерно 15 акров земли, замечательные сад и огород, красивый парк и кустарники с текущим через них ручьем, который не пересыхает летом, и отдельным входом на ферму и к конюшне.

На ручье есть мельничное колесо, которое приводится в действие водой; оттуда насос подает воду в дом и в сад. Ниже на ручье есть плотина, с ее помощью я сам, закрывая шлюз, могу поднять уровень воды и образовать прекрасный пруд с нависающими деревьями. Именно с этой целью и была сооружена плотина, но сейчас вода спущена и ворота шлюза сняты. Как только я вступлю во владение, они будут восстановлены.

Прямо на газоне попадаются куропатки. Повсюду в кустах слышны голоса дятлов и голых соек; сразу за домом, всего в ста ярдах от него, начинается лес Пеньярд, продолжение Чейзвудского леса; эти леса покрывают холм или хребет длиной в три мили. Есть также небольшая ферма, обособленная от конюшни и каретного двора; есть каретный сарай, в котором можно разместить дюжину экипажей, конюшня на восемь лошадей, мощеный двор, кухни, кладовка, молочная, помещения для слуг и большой колокол, висящий на верху дома и позволяющий в любое время вызвать слуг.

И все это за 60 фунтов в год. Восемь акров земли, но на будущий год, если захочу, я смогу купить еще пять или шесть по цене сорок восемь шиллингов за акр. По существу это настоящий рай, и по очень дешевой цене. Причина того, что дом сдается так дешево, в том, что он два года простоял без жильцов, и поэтому хозяин мне обрадовался. Обычно желающие находили дом слишком уединенным и одиноким. И так оно и было бы, если у них нет знакомых по соседству среди класса джентри. Но поскольку мы со всеми знакомы, не думаю, чтобы нас стали посещать реже, чем в Чейзвуде, хотя теперь живем на милю-две дальше ото всех.

Главное же преимущество – прилегающие луга и сады, которые я получаю бесплатно. На обычной вилле они обошлись бы мне дорого. Это правда. Яблоки из сада Фрогмор – какое ужасное название; скоро я сменю его на Ранчо – вполне оправдывают стоимость годовой ренты дома».

Переезд в это очаровательное убежище – «самое красивое жилище в Херфордшире», как называл его Майн Рид, – произошел в январе 1878 года. В мае следующего года довольный писатель сообщал другу:

«В настоящее время я ничего не делаю и не могу работать, настолько я очарован истинно сельской жизнью; весь мой день занят делами в саду и наблюдениями над природой.

Место это – скорее огромный зоосад, а не обычная сельская территория. У меня в лесу по соседству живут бобры, лисы, белки – я слышал, что есть даже черный хорек. На моих собственных землях куропатки, дикие голуби, сойки, сороки, скворцы, грачи, галки, вороны, соловьи, дрозды, обычные и черные, дерябы и множество других птиц, помельче.

Вчера я убил синюю змею; это не медяница, а настоящая змея; вернее, убил мой садовник; змея оказалась длиной в семнадцать дюймов, на два дюйма длиннее самого большого образца, представленного в энциклопедии «Чамберс».

Очень подходящее место для действия «Белой перчатки», и я не уверен, что не увлекусь новым замыслом и покажу подлых кавалеров в истинном свете – как шелудивых псов»[47].

В этом году (1878) писатель меньше обычного занимался литературной работой. Однако он написал множество очерков и переписал «Утраченную сестру», которая впервые была напечатана в Нью-Йорке, в журнале «Вперед». Роман был значительно расширен, и название изменено на «Гаспар Гаучо». Эта книга вышла в издательстве «Рутледж и сыновья».

Переработка ранее написанных произведений давалась Майн Риду с большим трудом, и он решил больше этого не делать. И заключил соглашение с мистером Рутледжем, который должен был печатать его произведения.

Глава XXIII

Лучшие цвета для летней и зимней одежды. Впервые бросает вызов старой теории. Страдает от ревматизма. Отрывки из его дневника. Выращивает мексиканский картофель. «Производитель племенных овец». «Романисты и библиотекари».

Майн Рид написал интересную и широко цитируемую статью для «Лондон Лив Сток Журнал», от 24 января 1879 года), посвященную лучшим цветам для летней и зимней одежды. В противоположность существующему мнению, он утверждал, что для лета самый прохладный цвет черный, а для зимы самый теплый – белый. Он заявил, что «всеобщее мнение – одна из тех ошибок прошлого, которые до сих пор избегают научного анализа». На эту тему впоследствии был написан еще ряд статей, вызвавших многочисленные ответные высказывания.

Майн Рид первым публично бросил вызов старой теории, объявляя ее ошибочной. Это он сделал десять лет назад в статье в своем журнале «Вперед». Некоторые соглашались с автором статьи, другие возражали. С тех пор ученые в целом признали справедливость его утверждений.

Ревматизм и радикулит продолжали мучить писателя, заставляя целыми днями лежать в постели; к тому же немалые страдания причиняла открытая рана ноги. Несомненно, состояние его ухудшала неблагоприятная погода, которой славится эта местность. Вот выдержки из дневника писателя за 1879 год, которые оставляют мало сомнений на этот счет:

«16 июня. Дождь, дождь, дождь каждый день, и большую часть дней с утра до вечера! Никакой возможности для работы с растениями.

1 июля. Темно и холодно, все тот же сильный ветер. Всю прошлую ночь шел дождь.

4 июля. Холодное мрачное небо, сильный ветер, непрерывный дождь. Весь день термометр показывает ниже 45 градусов[48]!

17 августа. После восьми дней хорошей погоды снова холодный дождь. Сено еще не убрано».

Живя во Фрогморе, Майн Рид большое внимание уделял сельскому хозяйству. Помимо прочего, он вырастил много картошки из мексиканских клубней. Картофель оказалась очень хорошим и стойким к болезням, которые поражают обычные сорта, и запросы на семенной материал намного превосходили возможности. Говоря о большой потребности в семенах своего картофеля, Майн Рид в письме к другу говорит:

«Десять английских центнеров[49] уже разошлись, и если бы у меня было десять тонн, думаю, я смог бы продать их по той же цене. Я получил даже письмо от генерального консула Германской империи с просьбой отправить два английских центнера герцогскому правительству в Мейнинген!»

В 1880 году фермер-любитель напечатал в «Лив Сток Журнал» несколько статей, посвященных истории и особенностям возделывания картофеля.

С большим интересом отнесся Майн Рид к выращиванию племенных овец на своей ферме. Овцами он гордился. Вот рассказ о том, как он приобрел первую пару и начал свои эксперименты.

Однажды в начале лета 1878 года, возвращаясь поездом из Лондона, Майн Рид увидел из окна вагона животное со странной внешностью; впоследствии он описал его так: «угольно-черная овца, с белоснежной мордой и хвостом того же цвета; хвост длинный, пушистый и напоминает лисий». В стаде примерно в двадцать голов эта овца только одна была такой.

Поезд проехал, но писатель видел достаточно, чтобы его любопытство разгорелось; он почувствовал желание самому иметь такую овцу. И он сразу решил вернуться в это место – он его запомнил, – вернуться на следующий день и отыскать стадо и его владельца. На следующее утро очень рано он проехал вдоль железной дороги и отыскал нужное поле и стадо на нем в десяти милях от своего дома. При более внимательном осмотре нашлось две овцы с такой своеобразной окраской, только у одной шерсть на теле была не черная, а серая; обе овцы были годовалые и представляли собой прекрасную пару.

Владелец овец жил поблизости; он рассказал, что купил недавно все стадо в Уэльских горах; там они известны под названием «горные овцы». Чтобы не показывать свое желание получить именно это пару, Майн Рид спросил, сколько стоит все стадо. Цена оказалась вполне разумной, вскоре был заключен договор, и в тот же день животных переместили на пастбище Фрогмора.

В первый же год путем тщательного скрещивания было получено несколько черных овец с белыми мордами и хвостами – копии своих родителей. Помимо этого, было несколько пятнистых, как собаки, и других, с пятнами разного размера. Вот что написал Майн Рид об этих животных в статье для журнала «Лив Сток Журнал» (он называл из овцами Джекоба):

«Небольшого размера и очень изящные, эти своеобразные животные привлекали к себе внимание соседей: ведь здесь никогда таких не видели. Люди, проходившие мимо луга, на котором они паслись, останавливались и смотрели на них, словно это стадо газелей или табун зебр.

Не имею представления, как возникла эта своеобразная окраска, но в овцах нет ничего от альбиносов, нет тусклого оттенка ни в цвете глаз, ни в другом месте. Напротив, это удивительно сильные и крепкие животные…»

Несколько этих своеобразных животных были показаны писателем на сельскохозяйственной выставке в Шропшире после того, как их отказались принять на Королевскую сельскохозяйственную выставку в Бате под тем предлогом, что они не относятся ни к одной из известных пород. Две овцы взял Лондонский зоосад; там они стали частью постоянной экспозиции.

Примерно через год после того, как «овцы Джекоба» впервые появились во Фрогморе, от них получили шерсть, а из нее сшили одежду по рисункам самого писателя. Впоследствии было получено много ярдов шерсти, которую Майн Рид потратил на одежду для себя и для многих своих друзей.

Поскольку шерсть не окрашивалась, ее первоначальный цвет не тускнел. Чарлз Олливант подтверждает исключительное качество шерсти, сообщая нам, что у него «было пальто из этой неокрашенной шерсти, и он носил его каждую зиму начиная с 1879 года в течение семнадцати лет, и в год Господа нашего 1897 оно такое же доброе, как и вначале!»

Майн Рид иногда в шутку замечал, что ему следовало стать селекционером овец.

* * *

В сентябре 1879 года некий Дж.Е.Кей, библиотекарь колледжа в Манчестере, выступил с несправедливыми и неджентльменскими нападками на многих романистов, включая и Майн Рида. Прочитав об этом, писатель тут же разразился гневным письмом, которое появилось в номере «Дейли Ньюс» за 29 сентября 1879 года под названием: «Романисты и библиотекари».

«Редактору «Дейли Ньюс».

Сэр, из вашей редакционной статьи я узнал, что мистер Кей, названный «библиотекарем колледжа Оуэнса в Манчестере», на конференции Библиотечной ассоциации вызывающим тоном спросил: «Кто слышал, чтобы пожиратели Эмара, Майн Рида, Купера и Марриета переходили когда-нибудь к более серьезной литературе?» Мистер Кей далее сказал, что «эти романы не иллюстрируют благородные принципы человеческой природы; в них нет истинного рыцарства, и в целом они являются только помехой человечеству».

Ничего не могу сказать о романах Эмара: это произведения француза, и пусть судят о них французы. Но если и существуют на английском языке произведения, иллюстрирующие «благородные принципы человеческой природы» и включающие в высшей степени «истинное рыцарство» в большей степени, чем романы капитана Марриета, то я их не читал. И почти то же самое можно сказать о романах Фенимора Купера.

Писателю не очень приятно публично хвалить свои работы, сколько бы похвал их он ни слышал от других. Но мистер Кей бросил мне прямо в лицо перчатку, и я намерен ее поднять: ведь другие писатели, которых, к моей гордости, он обвинил вместе со мной, давно умерли и не могут защитить себя. И, отвечая ему, я скажу: если и есть какие-то достоинства в моих книгах, то именно те, в которых он им отказывает. А именно – они ведут своих пожирателей «к более серьезной литературе».

Я получил много писем (а о других аналогичных случаях мне рассказывали) от людей, добившихся выдающихся успехов в разных областях жизни, особенно в естественных науках; в этих письмах сообщается, что первым толчком, побудившим их к занятиям, послужили уроки, полученные из моих романов. Я знаю это без всяких свидетельств, потому что именно с такой целью я и включал эти уроки. И если бы мистер Кей мог прочесть письма родителей, которые благодарят меня за «благородные принципы», которые усвоили из моих книг дети, он бы, возможно, милосердно исключил мое имя из своего черного списка и говорил бы о моих книгах как о чем-то большем, чем «помеха для человечества».

Доктор Ливингстон[50] в своем последнем письме, написанном из глубины Африки, говорит: «Читатели романов Майн Рида – это как раз те, из кого получаются путешественники»[51]. Я никогда не имел чести лично знать величайшего из путешественников и, могу даже добавить, величайшего из наших современников. Тем более ценю я его похвалу; и благодаря ей легко могу вынести несправедливые и вульгарные обвинения «Дж.Т.Кея, библиотекаря колледжа Оуэнса из Манчестера».

Неловкий критик имел все основания пожалеть о своей неосторожности, потому что газеты подхватили эту тему и высмеяли подобные обвинения. Почти все в самых теплых словах отзывались о ценности книг Майн Рида, наряду с романами других писателей, живых и покойных.

* * *

В дни, когда эта книга готовилась к печати, воздух заполнился криками благодарной нации. После нескольких тревожных месяцев напряжение спало, героем дня оказался полковник Баден-Пауэлл, храбрый защитник Мейфкинга[52]; и уместно будет представить следующий абзац из «Бирмингем Дейли Пост» от 3 мая 1900 года.

«Член парламента от Шотландии намеревался сделать запрос помощнику военного министра, действительно ли книга полковника Баден-Пауэлла о ведении разведки распространялась в немецкой армии правительством Германии и были ли розданы экземпляры этой книги английским солдатам в Южной Африке. С этой связи могу упомянуть, что этот храбрый защитник Мейфкинга первые сведения о лучших способах разведки противника почерпнул из индейских романов Фенимора Купера и Майн Рида. Он как-то сказал другу, что в детстве именно это больше всего его интересовало, и ответ он находил в книге «Зверобой» первого автора и «Охотники за скальпами» второго.

Глава XXIV

Изучает привычки животных. Любовь к домашним животным. «Натуралист на Уае». Репутация в качестве натуралиста. Усилия Чарлза Олливанта. Последний роман. Тяжелый литературный труд. Тревога за его жизнь. Вклад в американские публикации. Новые сани. Приключения в сугробах. Соединенные Штаты дают пенсию.

Во Фрогморе Майн Рид смог отдаться своей постоянной страсти и начать внимательное изучение привычек всех птиц, зверей и рептилий, которые в изобилии обитали по соседству. Животный мир здесь настолько разнообразен, что писатель называл окружающую местность «раем натуралиста».

Он вынужден был ограничить свои исследования фермой: не нужно забывать, что после последней серьезной болезни зимой и весной 1874-1875 года Майн Рид передвигался на костылях. Но соседи за много миль в окрестности приносили ему в многочисленные образцы птиц и животных, вдобавок к тем, которых он находил на собственных обширных полях.

Он очень любил животных, живших в доме. В клетках в его комнате жили сова и сорока, а маленькая выдра, которую поймали на берегах ручья, свободно бегала по территории и ела с рук. Капитан просил, чтобы у его постели по вечерам оставляли молоко и рыбу и сам кормил зверька. На газоне прямо под окном можно было увидеть ястреба, которого Майн Рид взял из гнезда. Это было красивое маленькое создание, и такое ручное, что прилетало по свисту хозяина и хватало пищу из его руки. Совсем другим был свирепый барсук; когда его тревожили в его клетке, он рычал и щелкал зубами и всякий раз пытался убежать. На газоне можно было также увидеть белых бультерьеров, кошек с котятами, коз с козлятами.

Майн Рид не удовлетворялся, пока не узнавал все о тех животных, которые оказывались доступными его наблюдению. Он терпеливо изучал их привычки, а после смерти животных вскрывал их для дальнейших наблюдений. Иногда, спустившись к завтраку, миссис Рид заставала своего мужа за вскрытием крота, змеи или какого-то другого животного, которого убили и принесли работники – «изысканное блюдо к завтраку».

Занимаясь этими своими любимыми исследованиями, писатель подготовил для «Лив Сток Журнал» целую серию статей под общим названием «Натуралист на Уае». После его смерти эти статьи были собраны в книге «Натуралист в Силурии»[53], как и замышлял писатель.

Говоря о Майн Риде как о «способном и прилежном натуралисте», вышеуказанный журнал писал:

«Он был внимательным наблюдателем и быстро оценивал ситуацию. Он умел прекрасно описывать природу, и все читавшие его романы с удовольствием вспомнят многочисленные отступления, объясняющее происхождение пампасов, или способы определения возраста дерева, или причины появления необычной геологической формации. Как ботаник, Майн Рид был прекрасным компаньоном, а его способность сопоставлять явления, на первый взгляд совершенно разные, вызывала изумление. «Натуралист на Уае» был плодовитым писателем, и невозможно устать от чтения его заметок. Рассуждения его энергичны и точны, и хотя в каждой строке ясно звучат воинственные нотки, это не уменьшает их привлекательности» (выдержка из некролога Майн Рида в журнале).

В этом отношении интересно привести мнение У.Х.Бейтса, помощника секретаря Королевского географического общества и автора книги «Натуралист на Амазонке». В письме к миссис Рид это джентльмен пишет:

«За все время нашего знакомства капитан Рид производил на меня впечатление человека, глубоко интересующегося естественной историей, и это было постоянной темой большинства наших бесед. Если бы обстоятельства молодости обратили его в этом направлении, он стал бы выдающимся натуралистом».

* * *

Весной 1880 года Чарлз Олливант написал Майн Риду, что пытается добиться включения его имени в список государственных служащих, чтобы иметь право на пенсию. Писатель возражал против этого, однако он понимал, что нужно как-то обеспечить жену после его смерти. Но мистер Олливант намерен был упрямо добиваться своего. С помощью известных членов парламента он получил много подписей под прошением, обращенным к королеве. Майн Рид пользовался таким уважением, что, вопреки его хорошо известным республиканским принципам, прошение подписали люди самых разных политических взглядов и партий, включая несколько пэров Англии.

«Никогда не получал премьер для представления королеве обращение, подписанное такими влиятельными людьми», – пишет мистер Олливант. Но мистер Гладстон[54] отказался направить его королеве, и на этом все дело кончилось. Если бы обращение было представлено королеве, она, несомненно, его удовлетворила бы. Но, как написал известный член парламента мистеру Олливанту: «Мистер Гладстон не разделяет нашего восхищения произведениями капитана Майн Рида». Писатель не знал об этих усилиях мистера Олливанта и узнал только после того, как они потерпели неудачу.

* * *

В конце 1880 года Майн Рид переработал роман «Американские партизаны». Первоначальный вариант романа был написан в 1869 году. Книга была напечатана в следующем 1881 году в трех томах. В рецензии на этот роман лондонская «Сатердей Ревью» писала:

«Капитан Майн Рид продолжает писать увлекательно, и если «Американские партизаны» вызывают меньшее волнение, чем «Охотники за скальпами», то вина в перемене не писателя, а читателя».

Мы подошли к последнему роману, вышедшему из-под плодовитого пера Майн Рида, – книге, изданной посмертно. Это «Без пощады, или Роман из эпохи парламентских войн». Впервые роман был напечатан в виде сериала с продолжениями в ньюкастлской «Уикли Кроникл». Действие в основном происходит в Херфордшире и Динском лесу, который давно был знаком писателю. Журнал «Академия» назвал это произведение «замечательным историческим романом».

Одновременно Майн Рид написал серию статей по естественной истории для журнала «Новости спорта и театра». Для «Бойз иллюстрейтид ньюс» – с момента выхода этого журнала в январе 1882 года писатель был заместителем редактора – были написаны «Затерявшаяся гора» и «Охота на Левиафана», а также небольшие рассказы и заметки по естественной истории. Имя Майн Рида и его произведения значительно увеличили тираж и популярность журнала, но в конце концов он вынужден был отказаться от участия в нем, главным образом из-за ухудшившегося здоровья.

Примерно в это время Майн Рид писал другу:

«Очень боюсь за свою бедную жену. У нее очень хрупкое здоровье, и выглядит она больной. Это очень затрудняет мою работу. Потому что когда она нездорова, я не могу писать».

Кстати, жена была его постоянным секретарем.

Произведения Майн Рида не оставались по эту сторону Атлантики. Издавая свои книги для молодежи, романы и рассказы в Англии, он одновременно работал для издателей Америки и других стран. В 1882 году он напечатал не менее 26 длинных и интересных статей в нью-йоркской «Трибюн» под общим заголовком «Сельская жизнь в Англии». Статьи печатались в течение шести месяцев, с апреля по сентябрь. 7 августа того же года Майн Рид напечатал в газете «Трибюн» статью «Уборка сена в Англии», а 7 декабря – статью, посвященную Бенджамину Морану. Для бостонского молодежного журнала он весь этот год писал печатавшийся с продолжениями роман «Переселенцы Трансвааля»; действие его происходит в Южной Африке; за эту публикацию автор получил триста фунтов.

* * *

Зима 1882 года выдалась во Фрогморе исключительно многоснежной; заносы сделали дороги почти непроезжими. В течение нескольких дней даже не доставляли почту. Снег, упавший на промерзшую землю, задержался на недели. Возникли огромные сугробы, особенно вдоль узкой дороги, ведущей к Фрогмору.

Майн Рид немедленно принялся переделывать открытый фаэтон в сани, как много лет назад, в Джеррардз Кроссе, переделал в сани легкий экипаж своей жены, в который запрягались пони. Призвали деревенских кузнеца и плотника, быстро изготовили полозья, выкрасили корпус. На следующее утро сняли колеса и на их место установили полозья; к двум часам дня все было готово к поездке в санях. Впрягли пару черных лошадей, украшенных колокольчиками; набросили на лошадей длинные, достающие до снега попоны. Все вместе представляло собой удивительное зрелище.

Поднявшись на сидение, Майн Рид взял вожжи и с помощью кучера и слуги повел сани по дороге, направляясь в городок Росс, находившийся в четырех милях. Жена писателя тогда болела и не могла его сопровождать; она не без дурных предчувствий следила за его отъездом.

Поездка оказалась полна приключений, каких не было в предыдущем случае. Тогда капитан проводил эксперимент на ровной гладкой дороге и общинном лугу Джеррардз Кросса, к тому же он тогда владел своими конечностями. Теперь же он ехал по узкой извилистой тропе, местами перегороженной сугробами, с крутыми спусками и подъемами, а лошадьми управлял калека!

Вначале продвигались благополучно, хотя и медленно, проехали примерно полторы мили, но тут впереди показался огромный сугроб, и лошади не смогли его преодолеть. Кучер и слуга напрягали все силы, но бесполезно. Что делать? Повернуть сани на узкой дороге невозможно; нельзя были ехать ни вперед, ни назад. Из-за непогоды на дороге никого не было. Наконец достали лопату и с помощью случайного прохожего раскопали сугроб, так что удалось добраться до главной дороги, по которой продвигаться стало легче. Майн Рид решительно намеревался достичь цели и поразить жителей Росса; и ему удалось и то и другое!

Обратная дорога проходила гладко, пока не добрались до узкой тропы, ведущей к Фрогмору. Писатель находился в отличном настроении; ему казалось, что он достиг своей цели. И вот, когда он посмеивался про себя, напевал вполголоса и щелкал кнутом, сани перевернулись и прочно застряли в снегу!

Вся королевская конница,
Вся королевская рать
Не могут Шалтая,
Не могут Болтая,
Шалтая Болтая собрать!

Становилось поздно, и миссис Рид с тревогой ожидала возвращения саней, когда, к своему ужасу, она увидела подъезжающего верхом на одной из лошадей, которые были впряжены в сани, кучера. Она побежала к выходу, чтобы узнать, что стало с ее мужем. Кучер прежде всего заверил ее, что с хозяином ничего не случилось, и потом рассказал, что произошло.

Место, где случилось несчастье, находилось на расстоянии в полторы мили от дома. Сначала изо всех сил пытались поднять сани, но безуспешно; пришлось посылать домой за оглоблями и колесами, за новой упряжью и инструментами, чтобы превратить сани в обычную повозку. Так как Майн Рид не мог идти домой пешком или ехать верхом на одной из лошадей, ему пришлось сидеть, завернувшись с меха. К счастью, у него была с собой грелка для ног и фляжка бренди, и это сделало ожидание более терпимым.

Когда прибыло подкрепление, выяснилось, что одно из полозьев сорвано. К тому времени когда корпус поставили на колеса, уже совершенно стемнело. Наконец добрались до дома и безопасности. Такова была поездка Майн Рида в санях! На следующий день один из друзей сказал ему: «Знаете, капитан, такое могло случиться только с вами: вы даже в этой прозаической земле нарываетесь на приключения!»

* * *

В 1882 году Конгресс Соединенных Штатов предоставил Майн Риду небольшую пенсию за его службу во время Мексиканской войны. Впоследствии пенсия была увеличена, но бывший солдат почти не успел ею воспользоваться. Однако после его смерти вдова продолжала ее получать.

Глава XXV

Подумывает оставить Херфордшир. Хочет кончить свою работу в Лондоне. Странная привычка. Последние письма в газеты. Последний рассказ для мальчиков. Биографический очерк Дж.Т.Троубриджа. Письмо к редактору журнала «Сент-Николас». Пишет свои воспоминания о Мексиканской войне. Средний доход за литературный труд. Обедает с американскими друзьями. Происшествие с каретой. Посещает аукционы. Странные покупки. Тревожная болезнь. Смерть. Похороны. Описание надгробия. Стихотворение памяти писателя.

Майн Рид серьезно подумывал о том, чтобы оставить Херфордшир. Статьи по естественной истории он завершил, закончил также письма о сельской жизни в Англии и другие работы; в письмах к друзьям он неоднократно говорит, что «устал от Херфордшира» и хочет снова жить в Лондоне. К тому же хрупкое здоровье жены вызывало у него тревогу. И вот в феврале 1883 года они решили переехать на постоянное жительство в Лондон. Относительно предстоящего переезда Майн Рид в письме к другу пишет:

«Я давно считал, что этот старый красный песчаник пагубен для здоровья и вызывает ревматизм всевозможных разновидностей. Все местные дороги заполнены хромающими калеками; и мой радикулит по крайней мере отчасти, если не полностью объясняется местным климатом. К тому же я здесь оторван от всего мира».

Майн Рид чувствовал, как вокруг него собираются тени, и хотел закончить свой труд в великом Лондоне, в месте своего первого литературного триумфа. Лондон для него был полон знакомых и родственных духов. Даже живя в Херфордшире, он часто приезжал с город и всегда останавливался в своем любимом отеле «Ленгхем». В некоторых газетах по поводу его поездок появилась такая любопытная заметка:

«Капитан Майн Рид каждую неделю приезжает в город и, прибыв в отель «Ленгхем», тут же посылает своей молодой очаровательной жене одно-единственное слово «Бродяга».

Объяснение таково. Когда Майн Рид уезжал один, жена всегда давала ему с собой открытку с готовым адресом; он должен был сообщить о своем благополучном прибытии, бросив открытку в почтовый ящик. Обычно он писал одно-два слова. Иногда: «Прибыл», в другом случае «Приехал». А для разнообразия написал «Бродяга». Эту открытку он случайно попросил отправить одного молодого американца, которого крайне удивило странное слово, и он рассказал об этом в отеле. Но писатель не стал удовлетворять ничье любопытство, и история в конечном счете дошла до репортеров.

В начале марта Майн Рид поселился в Лондоне на Блумфилд-роуд, Мейда-Хилл; в новое жилище он перевез большинство своих вещей из Херфордшира. Обнаружив, что на наемные экипажи в городе тратится почти столько же денег, как и на содержание своего, он попросил своего верного кучера привести лошадь из Росса. Преданный Уильям Дэвис до самого конца оставался с хозяином.

* * *

Последняя статья, направленная Майн Ридом в газету, называлась «Коронация царя»[55] и была напечатана в «Эхо» 4 июня 1883 года. Вот небольшой отрывок из этой статьи:

«Прежде всего это дело отвратительно в религиозном аспекте. Мы читаем о том, как самый обыкновенный человек, возможно, тиран в зародыше, получает поклонение, какое подобает только Богу; и не только получает, но считает своим по праву! Поистине кажется, что мы снова вернулись к коленопреклонениям и суевериям темных варварских времен. Все это пышное зрелище не только не свидетельствует о прогрессе цивилизации, но напротив – обозначает возврат к варварству, к пышности Великого Могола, к сражением диких зверей и гладиаторским представлениям древнего Рима. Такие зрелища не только не свидетельствуют о силе и славе народа; напротив, они говорят о его слабости и позоре…Такое откровенное провозглашение божественного права королей, казалось бы, давно забытое и отставленное, является очевидной провокацией, перчаткой, брошенной в лицо прогрессивным людям, вызовом, требующим ответа, даже отмщения».

* * *

В это же время Майн Рид написал свое последнее произведение для детей. Называлось оно «Огненная земля» (Терра дель Фуэго) и предназначалась для нью-йоркского журнала «Сент-Николас». Произведение было завершено и отослано редактору в сентябре 1883 года. Первая глава появилась в декабрьском номере этого журнала, уже после того, как перестала существовать написавшая его рука. За право первой публикации в журнале автор получил 1 500 долларов. Впоследствии в книжном виде роман был напечатан лондонским издательством «Уорн и Ко».

В ноябрьском номере журнала «Сент-Николас» был напечатан небольшой биографический очерк о писателе, созданный еще до его смерти. В письме, сопровождающем рукопись романа, Майн Рид писал:

«Я слышал, что вы собираетесь оказать мне честь, напечатав мою биографию; больше того, что написание этой биографии поручено одному из самых известных и справедливо прославленных писателей Америки мистеру Троубриджу. Прошу вас передать этому джентльмену, что единственное, что мне хотелось бы прочитать о себе, это моя глубокая любовь и уважение к американскому народу и прежде всего к американской молодежи, к которой я отношусь с таким же теплым и сильным чувством, с каким относятся к собственным детям!»

* * *

На досуге Майн Рид писал воспоминания о Мексиканской войне, отрывки из которых включены в 4, 5 и 6 главы. Работал он преимущественно по вечерам, а днем ездил по городу и навещал друзей. Он придумал специальный шнурок для своей одноконной повозки и с помощью этого изобретения руководил херфордширским кучером в поездках по лондонским улицам. В Парк он ездил редко, предпочитая самые заполненные людьми места гигантского города.

Майн Рид никогда не бездельничал; после того как он вложил саблю в ножны, перо его работало почти безустанно. И мозг его был все так же действен и активен вплоть до последних дней жизни.

В среднем за свои романы и произведения для молодых читателей Майн Рид получал по 1000 фунтов за романы и по 600-700 фунтов за молодежные книги. Почти все его романы первоначально печатались в газетах и журналах как сериалы с продолжением, а право на будущее издание в виде книги автор оставлял за собой. К этому следует добавить гонорары за рассказы, очерки и статьи на самые разнообразные темы, за которые издатели платили по-разному. В целом его ежегодный доход от литературной работы составлял 2 000 фунтов.

* * *

4 октября 1883 года Майн Рид обедал в отеле «Ленгхем» с несколькими своими американскими друзьями. В отель его доставили в его собственной карете, которая должна была вернуться за ним в восемь часов. Но писатель со своим обычным нетерпением распахнул дверцу кареты еще до ее остановки, дверца зацепилась за металлический стержень перед отелем; ее с силой вырвало и отбросило на тротуар. По этой причине карета не вернулась, и вечер Майн Рид провел с друзьями, вспоминая старые сцены и события. Домой он вернулся около четырех часов утра.

Однако позднее возвращение и возбуждение, вызванное затянувшимся обедом, имели дурные последствия, и Майн Рид несколько дней не покидал постели. Тем не менее он сумел закончить рассказ для рождественского номера «Пенни Иллюстрейтид Пейпер» под названием «Рождество в земле Кергелена».

На четвертый день своей болезни Майн Рид, вопреки всем убеждениям, отправился на аукцион. Как уже упоминалось, аукционы всегда его привлекали. К этому времени карету уже отремонтировали, и он уехал в ней, вернувшись домой около девяти часов с самым странным собранием вещей, среди которых были черный сундук и забранный в рамку чей-то некролог. Миссис Рид что-то сказала по поводу его странных покупок, и он ответил, что надеется: «Они не послужат зловещим предзнаменованием».

С аукциона Майн Рид вернулся очень уставшим, но после еды сел на свое любимое место, разложив перед собой на импровизированном столе материалы для письма, и написал несколько страниц воспоминаний о Мексиканской войне. В одиннадцать он лег и больше уже не встал.

На следующее утро появились тревожные симптомы: на колене раненой ноги образовался новый абсцесс. Немедленно вызвали врачей, наняли профессиональную медсестру. Первые дни Майн Рид проявлял свою необыкновенную энергию, правя гранки и диктуя жене письма, но ему становилось все хуже, и он вынужден был отказаться от этих усилий.

Врачи уже потеряли надежду на выздоровление, но за день до смерти писателю неожиданно стало лучше, и старший из врачей (их было у постели больного трое) подумал, что Майн Рид поправится. Но это была лишь последняя вспышка пламени перед тем, как погаснуть.

Хотя страдания его были велики, умер Майн Рид в мире; почти до последней минуты он сохранял сознание. В понедельник, 22 октября 1883 года, в восемь часов вечера, он уснул последним сном.

* * *

Погребение прошло очень скромно, присутствовали лишь близкие друзья. Кортеж вышел из дома 12 по Блумфилд-роуд, Мейда-Хилл, Лондон, 25 октября и в сопровождении немногих провожающих направился на кладбище Кенсал Грин, где останки писателя нашли последнее прибежище.

Консулат Соединенных Штатов в Лондоне прислал прекрасный венок и был представлен на похоронах своими работниками полковником Митчеллом и мистером Келли, друзьями покойного писателя.

Чтобы отметить место последнего покоя Майн Рида, его вдова за свой счет и по собственному рисунку воздвигла на могиле неправильной формы блок белого мрамора с цепями и якорем; на мраморе изображены скрещенные перо и сабля и сделана следующая надпись:

С любовью памяти

МАЙН РИДА, писателя

Родился 4 апреля 1818. Умер 22 октября 1873.

Уснул последним сном без сновидений

У основания надгробия выгравирована цитата из «Охотников за скальпами»:

«Это дикие прерии; но название неверное. Это Сад Господень».

* * *

Следующие строки были написаны экспромтом сестрой Чарлза Олливанта Керолайн через день после смерти Майн Рида:

Памяти Майн Рида
Воин отправился домой,
Могучий дух отлетел!
Стихните все –
Умер благородный человек.

О, плачьте, английские мальчишки!
Плачьте и горюйте,
Потому что исчезает в могиле
Ваш уснувший герой.

Больше его удивительное перо
Не вызовет у вас дрожь восторга;
Он больше не околдует вас
Своими удивительными чарами.

Его доброе сердце перестало биться:
Огонь воображения
Погас.

Но нет! Под этим могильным надгробием
Сила его никогда не исчезнет,
И он живет и сегодня!

Прощай, дорогой Майн Рид!
Ты ушел к более счастливому берегу,
Мы тоже надеемся попасть туда,
Где нет земных забот.

Больше не слышно выстрелов твоего ружья,
Твоя сабля лежит неподвижно,
Но в сердцах сыновей Англии
Имя твое никогда не умрет!