/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary

Без покаяния. Книга первая

Эстер Росмэн

Это роман о большой Любви. И о поисках счастья. Именно такая цель сближает героев — таких разных в своих представлениях о добре и зле, о грехе и чистоте человеческих отношений, о верности и измене. Главным героям не в чем каяться — они всегда были честны друг с другом и с самими собой. Но найдут ли они свое счастье? Или это останется несбыточной мечтой? Обе книги романа, адресованного широкому читателю, выходят в свет одновременно.

Эстер Росмэн

Без покаяния

Книга первая

Часть I

НЬЮ-ДЕЛИ, ИНДИЯ

23 августа 1985 года

Элиот Брюстер лежал в постели, слушая пение птиц и шум уличного движения с бульвара, находящегося за сотню ярдов [1] отсюда. Когда ветер дул справа, до него доносился запах дыма и гари из старого города. Но чаще по утрам он просыпался среди более экзотических ароматов — сандалового дерева и шафрана. Уставившись в потолок, он сожалел о своем пробуждении, ибо ему только что снился прелестный парижский сон. Проснулся он весьма далеко от Парижа — в Дели, а рядом лежала Моник.

Зной уже вступал в свои права, и на лбу Элиота проступили капельки пота. Скоро он встанет, закроет окна и включит кондиционер. Пусть Моник спокойно спит и дальше, даже когда зной и духота наберут полную силу.

Элиот посмотрел на жену, но лицо ее почти полностью скрывалось под темными волосами. Покрывало наполовину сползло, обнажив грудь. Он не мог смотреть на нее без того, чтобы не возбуждаться, но испытывал в то же время и печаль. Моник не любила Индию, не любила их бунгало, да и его, как подсказывало ему сердце, она не любила тоже. Ведь ненавидеть его гораздо легче и менее разрушительно, чем ненавидеть себя. Так, во всяком случае, объяснил ему доктор Ферелли, психиатр. Излишняя информация, Элиот уже и сам догадался что к чему.

Он смотрел в потолок, где вращался вентилятор, издавая еле слышное жужжание. Больше всего он хотел бы вернуться в убежище своих сновидений…

Вновь посмотрев на обнаженное тело Моник, он возжелал его, презирая в то же время саму женщину. Как случилось, что их брак пришел к такому концу? А это действительно конец, сомнений у Элиота уже не было, как и надежды что-нибудь поправить. Общего у них оставалось совсем немного, в том числе — секс. Не любовь, не привязанность, не чувства, а голый секс; взаимная необходимость, принуждавшая его брать, а ее — отдаваться. Они оказывали друг другу эти услуги, но всегда с негодованием, яростью и каждый — жалея себя.

Услышав скребущий звук, доносившийся снаружи, из сада, Элиот сел, опустил ноги на пол. В голове мутилось от водки с тоником, выпитой вчера вечером, — в последнее время он позволял себе это все чаще и чаще. Весьма дурная наклонность. Моник на пьянство смотрела сквозь пальцы, и скоро, если он сам не остановится, у него не останется больше причин жаловаться на ее собственную невоздержанность.

Скребущий звук не исчезал, и Элиот посмотрел в сторону открытых окон, за которыми находился огороженный стеной сад, полный манговых деревьев, но ничего не увидел. Пришлось встать и по кафельному полу пройти к выходящей в сад двери веранды, занавешенной, как и окна, жалюзи.

Джамна, их слуга, подметал внизу, у лестницы, облаченный в свою обычную одежду: набедренную повязку, белую хлопчатобумажную рубашку и сандалии. Завидев Элиота, он уважительно поклонился, а тот в ответ кивнул ему и, прислонившись к дверному косяку, наблюдал, как человек работает в косых лучах утреннего солнца. Этот тощий, но здоровый и энергичный парень, хоть и работал с почти религиозным усердием, раздражал Элиота, чему, пожалуй, не было иных причин, кроме того, что слуга выказывал особую преданность Моник.

Парень ее обожал. Раньше она жаловалась, что он всегда крутится поблизости, надеясь подсмотреть, как она переодевается или принимает ванну. Элиот поговорил с ним, и малый на время стал вести себя скромнее, но вскоре взялся за прежнее. Элиот сердился на слугу, но Моник решила не обращать внимания, возможно потому, что Джамна являл такую изумительную преданность. В последние месяцы Моник взяла за обычай называть его Рэксом, ибо, по ее мнению, в нем больше от сторожевого пса, чем от человека. Будучи в хорошем расположении духа, она, хоть и относилась к малому весьма пренебрежительно, все же дарила ему всякие безделушки, как бы компенсируя свою грубость.

Пару раз она даже соблаговолила пройтись перед ним по дому нагишом, находя, очевидно, что исполненный любви собачий взгляд ничем не может ей повредить, разве что пес станет служить еще более преданно. Всем, кроме Джамны, вызывающее поведение Моник показалось бы грубым, но тот был настолько покорен ею, что ей оставалось только удивляться.

В настоящий момент слуга старательно мел землю — не метлой, а веником с короткой ручкой, что заставляло его сгибаться в три погибели. Его стараниями от земли поднималось облако пыли, оседая на пол веранды. Элиот не понимал, почему Джамна не сменит этот веник на обычную метлу, но эта мысль не настолько занимала его, чтобы он попытался донести ее до глупого мальчишки.

Индийцы в большинстве своем люди упрямые. Не то что безмятежные китайцы или обманчиво уступчивые арабы, с улыбкой кивающие вам и поступающие по-своему. С индийцами, как он раз и навсегда понял, не стоило впадать в нравоучительство, толку все равно никакого не будет.

Элиот очень ценил комфорт и спокойствие. Но он хорошо понимал природу жизни в Индии и довольствовался лишь тем, что она могла предоставить, не требуя невозможного. Местные условия заставляли во многом себя ограничивать, однако в отличие от многих проживающих здесь иностранцев он привык относиться к этому спокойно. Да и вообще Индия немало дала ему, включая пришедшее понимание происходящего в их с Моник браке. Как говаривал доктор Ферелли, места, подобные здешним, укрепляют хорошие браки и разрушают слабые…

Чувствуя потребность смыть с себя все вчерашнее, Элиот отправился бриться и принимать душ. После завтрака, приготовленного Джамной, надо идти в посольство.

День обещал быть весьма загруженным. Он испросил несколько минут для разговора с послом, это во-первых. Потом несколько важных деловых встреч. А в довершение всего предстоит нахлебаться пыли по дороге в аэропорт — встречать Энтони с его новой женой.

Честно говоря, Элиот не ожидал, что отчим нагрянет к ним с визитом. Моник и без того редко проявляла симпатию к его семейству, а уж Энтони вообще ненавидела с самого начала, сведя родственные связи к минимуму, если не сказать — к нулю. Но все же приглашение, пусть и сделанное из вежливости, едва ли возможно теперь отменить, хотя Моник с самого начала возражала против этого.

Элиот не смог присутствовать на бракосочетании отчима, Моник заявила, что декабрьские праздники хочет провести дома, в Нью-Йорке, а это не давало возможности использовать отпуск летом и хотя бы ненадолго съездить в Вашингтон. Потом выяснилось, что и в декабре он никуда не поедет: посол собирался не меньше чем на неделю покинуть страну. Так или иначе, когда Энтони написал, что они с Бритт собираются провести медовый месяц в Восточной Африке и решили, что неплохо бы заодно совершить кругосветное путешествие, Элиот почувствовал себя обязанным оказать им гостеприимство.

Бреясь, он порезался и с отвращением отбросил бритву. Пришлось залеплять порезы антисептическим пластырем. Нет, день для него явно не задался!..

После душа Элиот вернулся в спальню. Покрывало совсем съехало со спящей Моник, и она предстала во всей красе своей наготы. Джамна подметал теперь на веранде, его стриженая голова маячила за открытыми полосками жалюзи. Первым импульсивным желанием Элиота было затворить жалюзи, чтобы слуга не мог заглядывать в спальню. Но с тех пор, как Моник перестала обращать внимание на любопытство мальчишки, он не видел причин, почему бы и ему не махнуть на это рукой.

Стоя перед зеркалом, он заканчивал возиться с галстуком, когда Моник перевернулась и застонала — обычный показатель се пробуждения.

— Как ты себя чувствуешь?

Моник откашлялась и проворчала:

— Как поколоченная. Как еще?

— Я-то надеялся, что ты будешь в хорошем настроении, дорогая. Ведь у нас сегодня гости, не забыла?

— Какие там еще гости?

— Энтони и Бритт прилетают из Найроби.

— Ох, проклятье! Что, правда сегодня?

— И ужин в посольстве. Я же тебе вчера оставил записку, не помнишь? Может, ты ее не заметила?

— Меня же целый день не было дома, — сказала она, потирая лоб.

— И всю ночь, кажется.

— Господи, Элиот, ну что ты с утра начинаешь давить на меня! — Она села. — Бога ради, ведь Энтони тебе не папаша. Между вами нет ничего общего, так какого черта ты пригласил это дерьмо?

— У меня из родни никого, кроме Энтони, нет. Что я скажу ему? Езжай откуда приехал? Я пригласил их. И потом, они уже едут, тут ничего не поделаешь.

— Скажи уж, что ты просто хочешь посмотреть на эту маленькую сучку, на которой женился твой отчим, вот и все. Тебе не терпится узнать, какого сорта эта девка, что согласилась выйти замуж за пердуна вдвое старше ее. — Моник засмеялась. — Да, твоя мачеха, если хочешь знать, может оказаться моложе тебя, Элиот. И это тебя бесит, не так ли? А вдруг окажется, что Энтони раздобыл себе сладенькую девственную крошку, а бедному Элиоту приходится довольствоваться бабой, ненавистной ему до самых кишок.

— Моник, в своем монологе ты ухитрилась облить грязью всех — и меня, и Энтони, и Бритт, и даже себя.

— Ну и провались ты со всем этим!

Он поглядел на нее с сардонической улыбкой.

— Знаю, знаю, прелесть моя, что по утрам у тебя всегда плохое настроение, но был бы весьма признателен, если бы ты попыталась взять себя в руки. Ну хотя бы на пару дней, что они здесь пробудут. Потом можешь опять приниматься за все свои штучки. Я не часто прошу тебя, но уж это-то постарайся для меня сделать.

— Хочешь, скажу, в чем твоя проблема? Ты эгоистически не хочешь признавать правду. Ты просто не способен признать тот факт, что наш брак развалился.

— Даже если и так, пока Энтони здесь, не обязательно показывать ему это. Разве трудно, Моник?

— Значит, все бросить и начать прибирать дом для приема твоей долбаной родни? Так, что ли? Хорошенькое пробуждение! Не успеешь глаза продрать, и сразу такие радостные новости!

С этими словами Моник встала и подошла к шкафчику с нижним бельем. Джамна прильнул к жалюзи, продолжая старательно делать вид, что подметает. Элиот видел, что Моник не придает никакого значения присутствию слуги, и готов был убить ее за это. Она же спокойно прошествовала в ванную, предоставив ему, а заодно и Джамне, возможность проводить ее вожделенными взглядами.

У Моник было великолепное тело, она сохранила всю обольстительность юной девушки. Грудь полная, бедра приятно округлые, живот плоский. А как ему всегда нравилась ее восхитительная попка!

— Какого черта ты тут натворил? — донесся из ванной ее голос. — Ты что, вены себе резал?

— Да нет, милая моя, я и хотел было перерезать их, но по ошибке задел подбородок.

— Плохо дело.

Элиот нехотя улыбнулся. Еще случалось, что они могли вместе посмеяться над чем-то, но все реже. Веселье в их семействе умерло вместе с любовью. Может быть, он действительно любил ее когда-то, хотя по прошествии времени это казалось скорее каким-то исступлением. Единственное, что оставалось у них от прошлого, это физическое влечение. Привычное желание и удовлетворение его в одно и то же привычное время — в общем-то совершенно безрадостный секс.

Элиот подошел к кровати, откуда мог видеть ее стоящей возле ванны. И здесь он заметил огромный синяк у нее на ноге сзади. Откуда? В теннис играть она не ходила, он точно знал. Моник всегда любила грубый секс. Не раз вонзала она свои ногти ему в плечи, и его заставляя в ответ причинять ей боль, всегда старалась сыграть на темных сторонах его сексуальности. Но этот синяк — не его работа. Вспышка ревности пронзила его, что было, конечно, смешно, и он сразу же усмехнулся. Возможно, у нее кто-то был…

Эта мысль не оставляла его последние несколько месяцев. Он никогда не спрашивал ее об этом — главным образом потому, что не хотел знать реальное положение дел. Придет время, и она бросит это ему в лицо. Но не сейчас, не здесь. Он удивился бы, если бы такое случилось в Индии.

Говорить с Моник вообще трудно. Не женщина, а комок противоречий. Красивая, благовоспитанная, начитанная, мыслящая… Но это совершенство в минуту может превратиться в неприятную, грубую, сквернословящую и примитивно пошлую бабу. Снимая одежду, она становилась животным с одной-единственной мыслью — завоевать или быть побежденной.

Раньше в их любовных играх соблюдались приличия и определенно присутствовал такт. Они могли изнасиловать друг друга, посмеяться над этим и пойти в театр или, чуть не в полночь, отправиться ужинать, все равно куда — в Джорджтаун или Ист-Гемптон, Айл Сент-Луис или Гросвенор-сквэр. Он никогда не был уверен, нравится ли ей, ибо она отказывалась удовлетворить его любознательность в этом вопросе. Так что первые годы их брака ушли на изучение друг друга, на выяснение средств, возбуждающих чувственность, на некое соперничество и открытое неповиновение одного другому. В сфере интимной жизни все это их подбадривало, но психике обоих наносило непоправимый вред. Чем больше он давал ей наслаждения, тем глубже, казалось, становилось ее отвращение к нему.

Моник чистила зубы, время от времени поглядывая на него в зеркало. Потом она наклонилась к раковине сплюнуть воду, пренебрежительно выставив перед ним свой роскошный зад.

— Что с твоей ногой? — Элиот знал, что она прекрасно его слышит, но она вытирала лицо полотенцем, проигнорировав прозвучавший вопрос. — Моник?

Она продолжала молчать. Джамна метался по веранде, продолжая беспорядочно, как сумасшедший, скрести веником пол. Покраснев от ярости, Элиот встал и подошел к двери ванной.

— Джамна и я, мы оба хотели бы знать, откуда у тебя синяк.

Моник, приблизив лицо к зеркалу, исследовала состояние кожи.

— Передай Джамне, что это не его собачье дело.

— Так и передать? Именно в этих словах?

— Делай, что хочешь, только отвяжись от меня.

Он стоял в дверном проеме и не собирался отступать.

— Может, хотя бы мне скажешь, где ты обзавелась таким украшением?

Моник повернулась, сложив руки под своими пышными грудями.

— А может, это и не твое долбаное дело?

— Тебе видней.

— Ну и пошел к черту!

Она уже начала отворачиваться, но Элиот шагнул к ней и схватил за руку, Моник вырвалась, и, когда он снова схватил руку, глаза ее вспыхнули, и он получил жесткую пощечину, отвешенную ее свободной рукой. Элиот вернул ей пощечину, и тоже жестко.

Она схватилась рукой за челюсть.

— Ты сукин сын!

— Скажи, кто тебя поимел? Я его знаю или ты подцепила его на улице?

Глаза ее сузилась.

— Ох, ну конечно, я подцепила его на улице.

Она прошла мимо него и вернулась в спальню.

Моник, несомненно, видела переволновавшегося Джамну, усердно изображающего, что он трудится. И все же она позволила себе в самом центре комнаты произвести некий пируэт, повернувшись лицом к Элиоту.

— Мне сегодня чертовски везет. Все только и делают, что любуются на меня в голом виде. — Элиот стоял и свирепо смотрел на нее. — Что ты об этом думаешь, Элиот? Каковы ощущения мужа, знающего, что его жена держит таких слуг, которые счастливы только тогда, когда она голой болтается по комнатам? Это не возбуждает тебя? Ну, скажи, господин мой и повелитель, не возбуждает?

Она ухмыльнулась и пошла к нему, дико возбуждая его своими неторопливыми движениями. Бедра ее, на радость слуге, покачивались, а на губах играла издевательская улыбка. Элиот ненавидел ее так сильно, как только мужчина может ненавидеть женщину, и все же она была права — он вожделел ее так, как никогда ни одну женщину из всех, кого знал.

— Я начинаю беспокоиться насчет тебя, — сказала она, зажав в ладонь его галстук. — И огорчилась бы, если бы ты это утратил.

Она коснулась прохладной рукой его шеи, потом легонько проскребла ногтями по подбородку. Он не шевельнулся, но по всему его телу прошла волна дрожи. Моник придвинулась ближе. Он видел за ее плечом, как Джамна уставился в окно. Моник гладила его грудь обеими руками.

— Так что вы решили, сэр? Могу я что-нибудь сделать для вас?

Элиот видел, что она затеяла свое представление не только для него, но и для Джамны тоже. Вероятно, это еще один способ выразить презрение.

— Проститутки не отказываются обслуживать тебя, Элиот? — Рука ее поползла вниз. — Кажется, они именно так делают, разве нет? А что это за бугор появился у тебя в штанах? — И она начала поглаживать его, наслаждаясь тем, как растет его возбуждение. Джамна, забыв все веники на свете, окаменел за окном. Элиот ненавидел его. Он ненавидел себя за то, что хотел эту женщину. — Ну, давай же, Элиот, придумаем что-нибудь, как в добрые старые времена, — мурлыкала она. — Ну? У тебя есть свежие идеи? Придумай какой-нибудь остроумный способ потрахаться, натяни меня как-нибудь по-новому.

Элиот понимал, что должен резко прервать весь этот спектакль, но в то же время не хотел его прерывать. Он понимал: это ее месть. И боролся с вожделением, говоря себе, что она презренна, что она недостойна… В конце концов он схватил ее руку и отстранил от себя.

— Ох, ох, ох! — сказала она. — Он пытается расхотеть меня. Может, ты хочешь посмотреть, как меня будет трахать Джамна? Кажется, это именно то, о чем ты думаешь, разве нет? Вообще-то наблюдать, наверное, гораздо приятнее.

— Ты тошнотворна.

— Ну да, я тошнотворна, зато ты у нас весьма аппетитненький. Скажи, сколько ты поимел проституток? А-а? Они делали тебе так? — Рот ее округлился. — Никогда не думала об этом способе. А ты?

Элиот приказал себе уйти, но презрение не пересиливало желания, несмотря на то что намного превосходило его. Моник заглянула ему в глаза, чувствуя, что всецело овладела им. И он знал, что она знает это. Тем временем Моник принялась за его ширинку, медленно расстегнула молнию, вскоре брюки его свалились на пол…

В какой-то момент она отстранилась и отступила к кровати, не забыв при этом взглянуть в окно, проверяя, не покинул ли Джамна зрительного зала. Затем легла на спину, расставила ноги и начал ласкать свою грудь.

— Достаточно ли ты мужик, чтобы трахнуть меня при Рэксе?

Сняв трусы, Элиот подошел к ней, видя, как жадно она на него смотрит.

— Надеюсь, ты не будешь возражать, если я закрою глаза и буду воображать себе кого-то другого, — сказала она. — Не обижайся, но этот прием мне очень нравится. Только еще не придумала — кого.

Холод бешенства пронизал его. Моник, наблюдая, рассмеялась. Вдруг она вскочила, бросилась к нему, обхватила его голову и неистово начала целовать. Задев зубами его губу, она ранила его до крови. Затем увлекла с собой на постель и сквозь зубы проговорила:

— Трахни же меня, ты, сучий сын!

Ноги ее охватили его, ногти царапали его плечи, а голову она откинула в сторону, закрыв глаза. Она изнемогала от желания, и он легко проскользнул в ее влажную глубину, заставив ее застонать.

Он трамбовал ее с тупостью гидравлического пресса, пока она не начала вскрикивать, а лицо ее не исказилось от боли. Кровь капала с его губы ей на грудь. Она принимала его мстительное наказание, руки ее свалились с его плеч и упали рядом с телом. Но он знал, что ни о ком другом она, конечно, не думает…

Взглянув в окно, Элиот увидел Джамну, вылупившегося на них без всякой утайки.

— Пошел вон отсюда! — крикнул он.

Джамна мгновенно исчез, а Моник рассмеялась.

— Ты просто не хочешь ни с кем поделиться мною, правда, дорогой?

Через минуту они оба пришли к завершению. Элиот обмяк, лежа на ней. Она немного потерпела его тяжесть, а потом сказала:

— Давай, слазь с меня.

Элиот встал. И сразу же подошел к окну, чтобы убедиться, что Джамна действительно исчез. Потом оглянулся на жену. Тело ее влажно поблескивало, щеки все еще горели. С отвращением глядя на него, она сказала:

— Говорила и буду говорить: катись к черту!

Затем встала и удалилась в ванную.

По потному телу Элиота были размазаны пятна крови. Он потрогал губу тыльной стороной ладони и вытер ее галстуком. Потом расстегнул и снял перепачканную рубашку и достал из шкафа свежую.

Из ванной доносился шум душа и блаженный стон Моник, вступившей под тугие прохладные струи воды. Триумф ли она переживает? Нет, вряд ли. Элиот склонен был думать, что она охвачена иными чувствами. Ну а он сам? В какой-то момент он чувствовал себя триумфатором, но почти сразу же осознал, что опять потерпел поражение.

Элиот вошел в ванную, мечтая только о душе. Но прежде посмотрел на себя в зеркало. Между бритвенными принадлежностями и зубными щетками лицо его выглядело ничуть не лучше, чем лицо солдата, только что вышедшего из жестокого сражения.

После душа он остановил кровотечение, залепив ранки пластырем, вернулся в спальню и заново оделся. Заканчивая завязывать галстук, он услышал раздраженный голос Моник:

— Ты все еще здесь?

— Не злись, я сейчас ухожу.

Под ненавидящим взглядом Моник Элиот поплелся на кухню завтракать. Она никогда не завтракала вместе с ним. Никогда.

ИНДИЙСКИЙ ОКЕАН

Бритт Мэтленд прижалась лицом к стеклу иллюминатора. Сквозь разорванные клочья облаков, медленно проплывающих мимо, она видела бескрайние водные пространства, отражающие солнце; появиться земле, как она знала, еще не настало время. Они летели от одного континента до другого, от Африки до Индии, и все это были места, в которых раньше она и не мечтала побывать. Самое большое путешествие в ее жизни из Маунт Айви в Атланту казалось ей невероятным приключением. А теперь — перелет через Индийский океан!

Да, в странствиях Бритт была неофитом, и все еще, как иронично думала она о себе ради сохранения самоуважения, старалась делать каждый новый шаг с видом бывалого путешественника. Но она не выносила притворства, особенно с Энтони. Она была предельно искренна с ним, что придавало их отношениям особую прелесть. Бритт знала, он любит ее такой, как она есть. И ничего важнее этого для нее не существовало.

Она взглянула на мужа, спящего в кресле рядом, его серебряная голова склонилась на грудь, а вся поза говорила о неудобстве такого отдыха. Но все-таки он отдыхал, ее бедный возлюбленный. Эта бацилла, подхваченная им в Танзании, совсем его измотала, он побледнел, осунулся и выглядел гораздо старше своих пятидесяти пяти. Несмотря на ее уверения, что это не имеет значения, он страшно огорчался, что разболелся именно в их медовый месяц. Милый Энтони! За прошедший год, или около того, она многому научилась у него. Это был особый человек, из породы тех, чья мудрость и доброта не подавляют других, а, напротив, возвышают.

Поскольку Бритт недавно исполнилось двадцать два года, Вашингтон принял их брак как нечто скандальное. Она не стала делать вид, что ее мало заботит людское мнение, но была достаточно взрослой, чтобы понимать: для Энтони все это действительно не имеет значения. Так что очень скоро она и сама перестала обращать внимание на толки и пересуды.

Благодарение судьбе, она не была девственницей, что имело свои преимущества. А если Энтони и думал иначе, то никогда не говорил об этом. Он вообще никогда не делал ничего, что могло бы огорчить или смутить ее, ни разу не дал ей почувствовать, что она не вполне соответствует общепринятым стандартам. В этом смысле и сам брак с ней был его вызовом, брошенным обществу. И это его отношение она старалась перенять.

Бритт вздохнула и в тысячный раз сказала себе, что их разное социальное положение не имеет значения. За спиной у Энтони долгий брак и карьера, позволившая ему взойти на вершину американской юриспруденции, еще у него имелся пасынок, старше Бритт на двенадцать лет. А она… она смогла окончить Джорджтаунский университет, получить ученую степень, но факт оставался фактом — она бедная девушка с холмов северной Джорджии. Ее родня — простые деревенские жители, среди которых не было ни хорошо образованных, ни особо состоятельных людей.

Вашингтон твердо знал одно — и не стеснялся высказываться на этот счет, — что она совсем не пара для члена Верховного суда Соединенных Штатов, что на эту роль скорее подошла бы энергичная девушка, добившаяся престижной работы на Капитолийском холме. Вашингтонцы считали, что их уважения заслуживают лишь те, что сумел достигнуть власти и положения, обойдя других на поле битвы. Бритт не отрицала, что это отчасти справедливо, но очень страдала от тех уколов, которые претерпевал из-за нее Энтони.

Некая Сильвия Куинн, публикующаяся в «Вашингтон пост», была особенно недоброй в неделю их бракосочетания. Она позволяла себе прозрачно намекать, что Энтони переживает возрастной кризис, а потому, мол, Бритт, возможно, просто сумела весьма своевременно воспользоваться им для восхождения по социальной лестнице. Но хуже всего выглядели намеки на то, что Энтони завоеван ею обещаниями восстановить твердость его плоти.

Энтони лишь смеялся над всем этим, но Бритт понимала, что подобные вещи не могут не задеть мужчину. Она, конечно, старалась не вешать голову, не позволяла досаде одолевать себя, в чем Энтони очень ее поддерживал. Она вообще старалась привыкнуть к жизни в высокомерном вашингтонском мирке. И даже несколько преуспела в этом.

Африка давала бесценную передышку от Вашингтона. Уже первые дни в «Маунт Кения Сафари клаб» буквально оживили их. Они бездумно тратили время на игру в теннис, прогулки, на открытие чудес дикой природы. Никто не знал их, никого не волновало, почему они здесь. И они целиком посвятили себя друг другу. Это больше походило не на жизнь, а на некое идеальное представление о том, какой должна быть жизнь…

Бритт, положив руку на спящего мужа, откинулась на спинку кресла и прислушивалась к ровному гудению авиамоторов. Энтони спал бесшумно, и она в который раз пожалела возлюбленного, которому в последние дни никак не удавалось нормально отдохнуть. Ее пальцы, охватившие его запястье, осязали наметившуюся дряблость кожи.

Энтони был по-настоящему красивым человеком, прекрасно сохранившимся и выглядящим гораздо моложе своих лет. Но в чувстве к нему физическое восприятие было для нее вторичным, прежде всего она ценила в нем интеллект и высочайшую нравственность. Она любила его за духовность и не раз говорила ему об этом. А он смеялся:

— Духовность! Бог мой, да ты прямо в святого меня превращаешь. А мне не то что далеко до святого, я и думать как святой не умею.

Скромность Энтони тоже ценилась ею как одно из наиболее положительных качеств. Но вот среди достоинств его брата, Харрисона Мэтленда, младшего сенатора от штата Мэриленд, могущественного в своей сфере человека, подобного качества не наблюдалось. Вообще редко можно встретить двух более несхожих братьев, чем Энтони и Харрисон, — это касалось как особенностей темперамента и характера, так и внешности.

Сенатор ниже ростом, но более основательного сложения, а его грубые волосы, что называется, соль с перцем, не шли ни в какое сравнение с благородной серебряной сединой брата. И если Энтони сдержан и аристократичен, то Харрисон, всегда свежий и румяный, по его собственному выражению, выглядит этаким свойским парнем. Он острил направо и налево и вообще держался в стиле политика, открытого простым людям. Но Бритт сразу поняла, что это лишь привычная маска, надеваемая даже без нужды завоевать доверие.

У братьев, пожалуй, было и нечто общее — прирожденная доброта. А самым большим достоянием Харрисона явно была жена. Бритт быстро сблизилась с Эвелин, а та сразу стала ей покровительницей и подругой. Конечно, большая разница в возрасте делала их похожими скорее на мать и дочь, но они относились друг к другу как сестры.

Харрисон и Эвелин были единственными членами семьи мужа, с которыми Бритт познакомилась. Потому она испытывала смешанные чувства при мысли о поездке в Индию. Неведомый, но реальный мир ожидал ее там, — не только новая страна и общественные события, происходящие в жизни посольства, но Элиот с женой тоже. Она опасалась этой встречи даже больше, чем могла себе признаться. И хотя старалась не думать о том, но знала, что ее обязательно будут сравнивать с Кэтрин. Такова участь вторых жен.

Она знала: только смерть смогла разлучить Энтони с Кэтрин. Он и сам говорил ей об этом, но, правда, добавляя, что от этого его любовь к Бритт не становится меньше. Она ему безоговорочно поверила…

Звук моторов изменил тональность, и Бритт посмотрела в окно. Затем услышала легкий стон Энтони. Он проснулся и одарил ее слабой улыбкой.

— Доброе утро, милый! Ты хорошо поспал?

Энтони взял ее руку.

— Ты мое солнышко, Кэтрин. Что бы я без тебя делал? — Он не заметил своей оговорки, а Бритт постаралась не обижаться в надежде, что Энтони просто обмолвился спросонья. — Мы все еще над океаном?

Бритт опять выглянула в окно. Освещенное солнцем серо-голубое море потеснилось, уступив часть пространства блеклой коричневато-зеленой земле.

— Нет, мы над сушей! — радостно провозгласила она.

— Прекрасно. Я уже представляю себе гостиничную постель.

— Как животик? Не беспокоит?

— Думаю, мне пора навестить одно из предоставляемых пассажирам «удобств». Я скоро вернусь.

Пошатываясь на занемевших ногах, Энтони пошел по проходу. Бритт откинула голову на спинку кресла и вздохнула. Она понимала, его оговорка случайна, Кэтрин больше не занимала центрального места в его сердце. Теперь она, Бритт, — миссис Энтони Мэтленд. Все прочее не имеет значения.

НЬЮ-ДЕЛИ

Элиот Брюстер прибыл на территорию неуклюже расползшегося посольства и въехал в ворота. Для него, американца, это был маленький кусочек Штатов. Здесь располагался комиссариат, кинотеатр, теннисные корты, школа, больница, плавательный бассейн и даже местный филиал бейсбольной лиги.

Он припарковался у здания посольства и сразу направился в кабинет посла. Юджин Вэлти, нынешний посол, посещал в свое время лекции старейших университетов Новой Англии. Здесь, вдали от родины, он являл собой и душу Америки. Элиота не раздражала его уверенность в себе. Юджин был старше его лет на двадцать пять, и Элиот нередко прибегал к его советам, как к «скорой помощи». Вэлти, надо сказать, вполне заслуживал такого доверия.

Индия — последняя должность Вэлти перед отставкой. Один из людей Сая Вэнса [2], он был послан в Дели, проработав в команде Рейгана два года. И теперь радовался, что ему не надо больше томиться в комитетах Капитолийского холма — там изнывают новенькие.

Когда Элиот вошел в приемную посла, Дороти, давнишняя секретарша Вэлти, сообщила, что босс сейчас разговаривает с Вашингтоном, и указала ему на журнальный столик:

— Последний номер «Тайма».

Элиот сел, но журнала не взял, радуясь тому, что получил минуту передышки. Он решил обдумать предстоящий разговор с Юджи. Его трудности с Моник, к сожалению, не представляли здесь большого секрета. Многие сотрудники посольства подчас бросали в его сторону весьма выразительные сочувственные взгляды, и он догадывался, что они не хуже его знают о ее пристрастии к алкоголю и любовным интрижкам. Элиот однажды случайно услышал, как одна почтенная дама удивлялась, что Моник так долго замужем за одним и тем же мужчиной, ведь она принадлежит к тому типу женщин, которым необходимо менять мужчин чаще, чем перчатки.

Хуже и выдумать трудно… Элиот почувствовал, что ранка на губе опять кровоточит, и вытащил платок, чтобы остановить кровь. Он знал, что выглядит хуже черта. Раны, нанесенные им самим и противной стороной, наверняка вызовут массу вопросов. А история, объясняющая их происхождение, еще не выдумана, но, может, его осенит в тот самый миг, когда понадобится отвечать на вопрос…

— Иисусе Христе! Элиот, что с вами приключилось? — Подняв глаза, он увидел Юджина Вэлти, стоящего на пороге своего кабинета. Элиот нахмурился, сделав вид, что не понимает вопроса. — Ваше лицо! Такое впечатление, что вы побывали в бою.

— Да нет, Юджи, просто я сегодня слишком близко подошел к своей бритве, — сказал Элиот, ощупывая подбородок. — А тут еще мы столкнулись с Моник. Ванная-то у меня в бунгало тесная, двоим никак не разойтись. — Он встал и забрал свой пиджак с ручки кресла.

— Мы с Эдриэнн тоже постоянно имеем дело с этой проблемой, то лбами стукнемся, пытаясь дотянуться до зубной щетки, то еще чего, — весело сказал посол. — Как-то раз, помнится, я даже получил дикое сотрясение мозга.

— Брак таит в себе много опасностей.

Вэлти улыбнулся и сделал приглашающий жест.

— Прошу, Элиот, заходите.

Элиот вошел в просторный угловой кабинет, меблированный не без вкуса, однако довольно причудливо. Эдриэнн Вэлти явно приложила здесь руку, что особенно заметно по обилию старинных офортов. В этой обстановке Юджин Вэлти, среднего роста и упитанности, производил впечатление человека свежего и современного.

— Мы предусмотрели предстоящий сегодня вечером визит господина судьи и миссис Мэтленд, — сказал он, приглаживая зачесанные назад волосы непроизвольно повторяющимся жестом. — Эдриэнн волнуется уже два дня. Это ее первая в жизни встреча с членом Верховного суда.

— Боюсь, Энтони ей покажется совсем не похожим на то, какой обычно бывает вся эта публика, — посмеиваясь, ответил Элиот.

— Да уж, должен отметить, их путешествие не из тех, что принято предпринимать в кругах вашингтонской верхушки, — согласился Юджин, предлагая Элиоту сесть.

Элиот повесил пиджак на спинку стула и тяжело сел.

— Вам Энтони наверняка понравится. Умница, много всего знает. Правда, не уверен, что он изучал историю Индии, но не удивлюсь, если перед поездкой он основательно проштудировал географические справочники.

— Мне нравится это в людях. Уверен, нам удастся хорошо их принять. — Вэлти сложил руки и с приязнью посмотрел на Элиота. — Вы ведь впервые, если не ошибаюсь, встретитесь с миссис Мэтленд?

— Да. Когда я последний раз виделся с Энтони, они еще не были женаты.

— Она ведь, кажется, служила в его штате? Или нет?

— Не совсем так. Энтони содействовал ее обучению через финансово-вспомогательную программу для студентов Джорджтауна. Они стали друзьями, а за последний ее год в колледже дружба переросла в более романтические чувства. Нередкий в общем-то случай брака профессора со своей ученицей.

— Значит, она совсем молоденькая?

— В июне кончила колледж.

— Ну?! А я и не знал. Мы, правда, слышали, что разница в возрасте есть, но чтобы настолько… — Вэлти улыбнулся. — Приятно посмотреть на человека своего поколения с юной женушкой. Говорят, молодая жена делает человека моложе. Вы сами разве не чувствуете себя моложе, Элиот?

— Кажется, я начинаю чувствовать себя все старее.

— Вы об этом собирались со мной поговорить?

— Ну… Что-то вроде этого… — Элиот глубоко вздохнул. — Думаю, Моник пора вывозить из Индии. Она плохо себя ведет. Я уж не говорю, что моя карьера может пострадать из-за этого, если уже не пострадала. — По реакции Юджина Элиот мог догадаться, что восприятие его истории другими, может быть, даже хуже, чем он полагал. — Естественно, — продолжал он, — вы ключевая фигура при решении подобных вопросов, вот почему я и решил сначала обсудить все с вами.

— А сама Моник хочет уехать? Это вопрос принципиальный.

Элиот какое-то время колебался, затем спросил:

— Юджи, могу я быть с вами искренним?

— Конечно.

— Не хотелось бы нагружать вас своими проблемами, но у меня некоторые сомнения насчет того, хотим ли мы с Моник вообще оставаться вместе.

Вэлти это сообщение явно не удивило.

— Я чувствовал, что у вас не все ладно, но не думал, что так далеко зашло… Вы считаете, перемена окружающей обстановки чему-то поможет? Но кто знает, куда они решат вас заслать.

— Все это я понимаю, но недавно пришел к заключению, что жить так, как живу сейчас, больше не смогу.

— Может, вы просто отошлете Моник домой на какое-то время? Иногда женщине просто нужно развеяться, съездить домой… Пусть поживет в Штатах, обретет почву под ногами. Это помогало и при более сложных ситуациях.

— Не думаю, что нам это поможет, не тот случай, — сказал Элиот. — Но я поговорю с ней об этом.

— Будем надеяться, что визит родственников взбодрит ваши души, — с надеждой проговорил Вэлти. — Надеюсь, Моник появится вечером на приеме?

— Я ее предупредил, но она непредсказуема, как вы знаете. А насчет бодрящего души фамильного ангела, тут я не оптимист. Так что вряд ли огорчусь, если она не придет.

Вэлти явно хотел что-то спросить, но лишь сказал:

— Ну, поступайте как считаете нужным. А я, со своей стороны, обещаю вам, что история не выйдет наружу.

— Буду весьма признателен, Юджи. Больше всего я опасаюсь крушения карьеры, впрочем, и развода не хотелось бы, но это, увы, зависит не от меня.

— Уверен, что вам удастся справиться с этим, — сказал Вэлти.

Элиот встал, стаскивая свой пиджак со спинки стула…

— Пойду, мне еще нужно подготовиться к совещанию, да и вам, как я понимаю, тоже. Если понадоблюсь, я у себя.

Вэлти встал, обошел стол и, положив руку на плечо Элиота, проводил его до двери.

— Мои симпатии, Элиот, целиком на вашей стороне.

* * *

Элиот понял, что не сможет поехать в аэропорт — совещание затягивалось. Ему удалось только организовать отправку посольской машины для встречи гостей и через свою секретаршу передать для четы Мэтлендов сообщение, что ближе к вечеру он заедет за ними в отель, чтобы отвезти на прием в посольство.

Уверенности, что днем удастся связаться с Моник не было. И вообще он сомневался, что дипломатический прием — подходящее место для ее встречи с его отчимом. Поведение ее непредсказуемо, все может пройти хорошо, а может — просто безобразно, смотря по настроению его благоверной. В конце концов, решил он, как она захочет, так пусть и будет. Уговаривать ее, во всяком случае, он не намерен.

Что до Энтони и Бритт, то они, возможно, тоже не мечтают встретить Моник на приеме. Во всяком случае, будь Элиот на их месте, он бы об этом не мечтал, как и вообще об ужине в посольстве. К чему им это? Его собственное присутствие на приеме вызвано служебной необходимостью, а что интересного там найдут путешествующие молодожены? Гораздо интереснее им может показаться экскурсия в Агру или Джайпур [3].

Когда совещание наконец закончилось и Элиот вернулся в свой кабинет, его секретарша Джоан Хэммонд передала ему, что звонила Моник.

— Она просила передать, что встретится с вами в посольской резиденции не раньше восьми. А до этого будет занята.

Слова вполне невинные, но в Элиоте проснулись прежние подозрения.

— А она не сказала, чем занята?

— Что-то вроде арт-шоу, или выставки, точно не скажу.

— В министерстве культуры?

— Ох, ну да, я вспомнила. Она именно так и сказала.

Во время совещания Роберт Фэрренс, атташе по культуре, говорил что-то насчет сегодняшнего открытия выставки в министерстве культуры. Элиот вспомнил, что этот человек намеревался писать с Моник портрет. Он не считал, что на такие глупости стоит тратить время, но Моник относилась к этому иначе. К тому же Элиот, хоть и плохо знал Фэрренса, совсем недавно объявившегося в посольстве, с первого взгляда оценил его определенным образом.

— Когда она звонила? — спросил он.

— Недавно. Минут пятнадцать назад.

Джоан не давала себе труда скрывать антипатию, испытываемую к Моник, и Элиот едва ли мог осудить ее за это. Подчас Моник проявляла по отношению к сотрудникам посольства неприкрытую грубость. Из этого не раздувалось истории, все понимали, что Элиоту нечего сказать в оправдание супруги, но ситуация была крайне затруднительна и неприятна для всех.

Забрав подготовленную Джоан папку с письмами, Элиот прошел в свой кабинет и уселся за стол. Этот Фэрренс никак не шел у него из головы. Иисусе Христе! Почему она выбрала именно его?

Новый атташе не казался особенно заметной фигурой, серое на сером, ничего примечательного. В свои тридцать пять выглядел он лет на десять старше. Вдовец, получивший первое серьезное назначение после смерти жены и нескольких лет, проведенных за служебным столом в Вашингтоне. Как множество людей в сфере культуры, он был из племени несостоявшихся художников. Элиот и за человека его не считал. Теперь, если окажется, что его подозрения верны… Господи Боже! Этот сукин сын всегда приветствовал его с улыбкой, а сам тайно трахал его жену. При одной мысли об этом кровь закипает в жилах. Он понимал теперь, что прежде умышленно закрывал глаза на то, что другие, возможно, видели уже давно.

В горле стоял комок, и он никак не мог проглотить его, что мешало ему думать. А думать необходимо. Его отношения с Моник за последние несколько месяцев резко ухудшились. Но когда это началось? Когда прибыл Фэрренс? Да, все совпадает. Он заметил перемену в ней примерно в тот же месяц, когда Фэрренс приехал в Дели. Но они, черт возьми, были осторожны!..

Элиот потряс головой и, поразмыслив, пришел к выводу, что в выборе Моник есть своя логика. Этот выродок наверняка из тех протяженно страдающих, утомленных жизнью типов, что и агонизируют с определенным шармом. К тому же он пьяница. Здесь, в Дели, поговаривали об этом, когда он прибыл. Действительно, он и Моник — прекрасная парочка. Оба беспокойные, оба любят выпить и склонны к беспутной жизни. В самом деле, кого же еще ей выбрать, как не этого малого? И притом еще весьма досадить мужу, взяв в любовники именно такого типа, которого он если не презирал, то почитал за ничто.

Что ж, теперь, по крайней мере, он знает правду. Но вот вопрос: что с ними делать? Разоблачение, праведное возмущение едва ли подходящее средство. Он даже не мог упрекнуть ее в том, что она разрушила его любовь, — он не любил ее, а лишь владел ею. Практически он уже выскользнул из адского котла брака, так что его претензии к ней можно свести к нулю. Тем более, что и он — не ангел. Элиот вспомнил свое приключение в Джакарте, когда Элиз Морган, жена австралийского посла в Индонезии, захомутала его на коктейль-приеме. Все это так, но если Моник трахается с Фэрренсом, он вмешается. На карту поставлены две карьеры. Если эта дрянь не желает подумать о муже, подумала бы хоть о любовнике!

Элиот позвонил домой. Моник ответила только на седьмой звонок.

— Я только что вошла, Элиот.

Он старался говорить как можно более спокойно.

— Джоан передала, что ты идешь на выставку.

— Да, но на ужине я появлюсь, не огорчайся.

— Я не смогу встретить Энтони и Бритт, тут возникли непредвиденные обстоятельства, так что я подумал уйти пораньше и заехать к ним в отель.

— Делай как знаешь.

— Думаю, было бы хорошо, если бы мы поехали к ним вместе.

— Элиот, у меня другие планы. Потому я и звонила тебе, так что ради Бога… Или ты хочешь потерзать меня еще немного?

Он понимал, что уговоры тут бесполезны, а если у него и есть к ней вопросы, то это не для телефона. Обсуждать ее поведение и порицать за наплевательское отношение к его карьере он должен, глядя ей в глаза.

— Нет, Моник, я ни на чем не настаиваю, иди. Порадуй себя выставкой.

* * *

Бритт опять подошла к конторке, вопросительно глядя на служащего аэропорта.

— Виноват, мэм, но я ничего здесь не могу поделать, — сказал тот, поправляя съехавшие на нос очки в роговой оправе. — Я дважды смотрел, но ничего нет.

— Видите ли, мой муж болен, — продолжала Бритт бессмысленные уговоры, — и нам просто необходимы наши чемоданы. Пожалуйста, сделайте что-нибудь.

Служащий, сухопарый смуглый человек, сказал, что он попробует связаться с Найроби и спросить, не остался ли их багаж в Кении, и предложил ей посидеть и подождать. У стены тесной багажной конторы стояло с полдюжины стульев, и Бритт села рядом с беззубым маленьким человеком в тюрбане. Она была близка к тому, чтобы разрыдаться. Энтони чувствовал себя очень плохо, ей с трудом удалось устроить его в комнату ожидания для высокопоставленных лиц, где красивая молодая женщина в сари взяла его под свою опеку и предложила чаю.

Приземлились они раньше времени, так что Элиота среди встречающих не оказалось. Но Бритт опасалась, что история с багажом к его появлению не закончится. Мало ей перелета с больным мужем, так теперь еще и багаж потерялся. Хорошо еще, что она догадалась положить свои драгоценности в сумочку — их стоимость во много раз превосходила стоимость всего багажа.

Маленький человек рядом с ней, шамкая губами, жевал что-то. Бритт взглянула на него и улыбнулась. Он кивнул ей. Она не представляла, что привело его в багажное отделение, но, как бы там ни было, он сидел здесь и терпеливо чего-то ждал. С возрастом, очевидно, приходит и терпение…

Служащий наконец вернулся.

— Пожалуйста, миссис Мэтленд.

Бритт встала и подошла к конторке.

— Ну что, вы нашли наш багаж?

Он покачал головой.

— Нет. Простите, его нет и в Найроби.

— Однако где-то он должен находиться, как вы считаете?

— Это определенно выяснится, — сказал служащий. — Я распорядился о повторных поисках. Мы предполагаем, мэм, что ваши вещи могли случайно попасть на один из других рейсов, — я выясню, какие и куда отбывали в то время, когда вы прибыли.

— И долго вы будете все это узнавать?

— Некоторое время, боюсь, это займет. Полагаю, вы можете поехать в отель. Мы свяжемся с вами сразу же, как только багаж будет найден.

Бритт поняла, продолжать разговор бессмысленно. Она сообщила служащему, что они остановятся в отеле «Тадж-Махал», поблагодарила за хлопоты и отправилась в зал ожидания для привилегированных особ. Там ей сообщили, что Энтони в туалете. Бедняга, с этой экзотической африканской болезнью он вот уже несколько дней живет между постелью и туалетом.

— Могу я предложить вам чашку чая? — спросила ее красавица в сари.

— Да, пожалуй, одну бы я выпила. Благодарю вас.

Хозяйка, грациозно поправив на плече конец сари, удалилась. Бритт вздохнула. В зальчике было тихо, уютно и малолюдно. Она поблагодарила судьбу за передышку, осмотрелась вокруг и заметила за столиком в углу двух индийских бизнесменов, пивших чай и беседовавших. Завидев появившуюся белую женщину, они прервали разговор и с восхищением взирали на нее, продолжив прерванную беседу, лишь когда она уселась за столик.

Мягкая мелодия, наигрываемая на ситаре [4], доносилась откуда-то снизу. Девушка в сари с улыбкой поставила на стол поднос с чайными принадлежностями, и Бритт сразу же взяла чашку. Молоко и сахар добавлять в чай она не стала. Кондиционеры здесь работали хорошо, в помещении было прохладно, а чай отменно вкусен. Отпив несколько глотков, она опять осмотрелась вокруг, ожидая появления Энтони. Но его все не было.

Часть их путешествия, пришедшаяся на Индию, определенно не очень хорошо началась. Бритт подумала о своем красивом черном вечернем платье, в котором она собиралась появиться сегодня на приеме в посольстве, а теперь оно летит где-то над океаном, если, конечно, не попало уже в воровские руки. С грустью подумалось, что придется идти на прием в чем есть. Можно попросить что-нибудь у Моник, мелькнула у нее мысль, но тотчас была отвергнута.

Вещей, конечно, жалко, а потеря некоторых переживалась ею особенно болезненно. Как она радовалась, собрав себе приданое! Сначала, правда, огорчалась, думая, что это может оказаться неразрешимой проблемой, из-за скудости ее финансов. Но Эвелин заделала эту брешь. В июне она выразила желание помочь Бритт с планированием свадебного путешествия…

Приятный теплый день. Мягкий воздух Джорджтауна напоен ароматом цветов. Они сидят за столом в патио, перед ними небольшой сад, все вокруг исполнено спокойного изящества, присущего Эвелин Мэтленд, — уотфордская ваза, наполненная желтыми розами, старинное английское серебро и старинный севрский фарфор.

— Позвольте мне высказать свою точку зрения, дорогая, — проговорила Эвелин в своей мягкой аристократичной манере. Она улыбнулась, ее голубые глаза были нежны и полны теплоты. — Как жена члена Верховного суда вы должны иметь соответствующее приданое. Мы должны серьезно обсудить с вами ваш будущий гардероб.

Упоминание об одежде заставило Бритт замкнуться. Она и так переживала, что у нее недостаточно средств для обновления гардероба, а тут и совсем почувствовала себя неуютно. Живя на студенческую стипендию, не особенно разгуляешься. Тетя Леони пыталась время от времени предложить ей немного денег, но Бритт знала, что Уоллесы сами во многом нуждаются, и категорически отказывалась от помощи.

— Я понимаю, кое-что мне придется купить, — сказала она, стараясь не уронить своего достоинства.

Эвелин тихонько похлопала ее по руке.

— Не сомневаюсь, Энтони впоследствии выделит вам какие-то деньги на личные расходы, но я хочу, чтобы вы позволили мне купить вам приданое, так как он этого для вас сделать не может.

Бритт была и удивлена и растрогана.

— Нет, Эвелин, я не могу вам этого позволить.

— Почему? Приведите хоть одну серьезную причину, по которой вы отказываете мне.

Бритт вздохнула и ничего не ответила.

— A у меня — несколько причин, — продолжала Эвелин. — Но хватит и одной: это доставит мне радость.

— Простите, Эвелин, но у меня есть своя гордость.

— Но ведь мы с вами члены одной семьи, дорогая. А гордость хороша для посторонних. Пожалуйста, Бритт, позвольте мне сделать это.

Бритт в замешательстве молчала, испытывая благодарность и вместе смущение. Кэтрин в свое время наверняка пришла к Энтони с полным гардеробом, у нее был прекрасно меблированный дом, и серебро, и фарфор, и что там еще… У Бритт ничего этого нет. Ничего, кроме любви. Эвелин все понимает и не хочет, чтобы Бритт из-за этого страдала.

— Вы так добры ко мне, — наконец сказала она, — но я не хочу быть вашей должницей.

— Но я же не жертву приношу. Поверьте, я действительно делаю это из эгоистических соображений. Просто в свое время мы с мамой вместе собирали мое приданое. И я знаю, сколько радости это ей доставило, возможно, это было самое счастливое наше с ней время. У меня, к сожалению, нет дочери, Бритт, но я хочу испытать то же приятное волнение. Так доставьте мне это маленькое удовольствие.

Бритт вздохнула, испытывая глубокую благодарность.

— Боюсь, это доставит вам помимо расходов еще и массу хлопот.

— Я же сказала, у меня чисто эгоистические соображения. А вы — мой единственный шанс, дорогая.

Против искренности Эвелин устоять было невозможно, уж такой она человек. И вот они принялись за дело, объехали вместе множество магазинов, что потребовало и времени и сил, но обе ни того, ни другого не жалели. И обе вдохновенно играли в дочки-матери, так как в жизни ни у той, ни у другой этого не было. О, дорогая, милая Эвелин…

В это время дверь зала открылась и появился крайне встревоженный чем-то индиец. Осмотревшись и увидев Бритт, он тотчас направился к ней.

— Простите, вы миссис Мэтленд?

— Да.

— Тысячу извинений, мэм. Я Бхагвант Кумари из американского посольства. Только что узнал, что вы прилетели раньше. Мы, конечно, пытались выяснить время прибытия, но эти люди никогда ничего не скажут вам точно. Это вам не «Даллас Интернэшнл», как вы понимаете. Надеюсь, вы не испытали слишком больших неудобств?

Только проговорив все это, индиец перевел дыхание.

Бритт сочла за лучшее не выказывать удивления.

— Вы с мистером Брюстером?

— Нет. Простите, мэм, что сразу не сказал. Мистер Брюстер не смог встретить вас, его задержали дела в посольстве. Он просил меня доставить вас в отель.

— Понимаю. Ну, вам придется немного подождать, мистер Кумари. Муж ненадолго отошел.

— Может, я пока схожу получу багаж, мэм?

— Багаж наш, кажется, здесь потеряли. Они обещали поискать его и о результатах сообщить в отель.

Кумари кивнул.

— Теперь вы понимаете, мэм, почему я сказал, что это вам не «Даллас». — Он улыбнулся и добавил: — Сам-то я американец, потому и знаю, о чем говорю.

Наконец появился Энтони. Бритт представила ему Бхагванта Кумари и поведала о состоянии дел с багажом и причине отсутствия Элиота. Они решили, что лучшего им не придумать, как отправиться в отель.

Кумари подхватил их ручную кладь, Бритт взяла под руку Энтони, который выглядел слабым и явно нездоровым. Пока они шли по зданию аэропорта, их шофер говорил без умолку. Энтони вступил с ним в разговор, и они вместе удивленно порадовались тому, как мал мир, когда выяснилось, что брат Кумари живет в Истоне, на востоке штата Мэриленд, неподалеку от дома семейства Мэтлендов.

— Я и Оксфорд, господин, знаю, да! — радостно сообщал Кумари. — И Тред Эйвон Ривер тоже. Брат брал меня с собой туда на парусной шлюпке, когда я три года назад навещал его. Да, да! Я знаю это очень хорошо. — Энтони внимательно слушал. — А вы, должно быть, жили в тех шикарных особняках на реке, господин, — предположил Кумари. — Там много прекрасных дворцов. Я видел. С лодки, конечно, когда мы проплывали мимо.

— Ну, дворец — слишком сильно сказано, — ответил Энтони, улыбнувшись.

Бритт тоже, конечно, улыбнулась, разделяя иронию мужа, хотя «Роузмаунт» и ей казался дворцом, особенно в первое время. Огромный, старый, кирпичный, двухэтажный особняк располагался над обширным травяным откосом, спускающимся прямо к воде. Четыре поколения Мэтлендов владели этим домом, а теперь владеют Энтони и Харрисон.

Бритт и думать никогда не думала, что окажется одной из владелиц столь баснословного поместья. Кроме того, у Энтони был еще дом в Чеви-Чейзе, и Бритт никак не могла привыкнуть к мысли, что в ее распоряжении не один, а целых два дома, и оба такие красивые. Их свадебный прием состоялся на террасе «Роузмаунта», и с тех пор это место заняло особое место в ее сердце. Здесь она вошла в родовую историю рода Мэтлендов, что переполняло ее гордостью.

Посольский лимузин находился неподалеку от выхода из здания аэропорта. Кумари и Бритт помогли Энтони устроиться на заднем сиденье. То, как ему трудно было забраться в машину, подсказало ей, что выздоровление, пожалуй, придет не так скоро, как они оба поначалу надеялись. Она села рядом с ним и нежно поцеловала в щеку.

Бхагвант Кумари уселся на свое место, разместив немногие их вещи на сиденье рядом с собой. Бритт спросила, далеко ли им ехать.

— Не волнуйтесь, мэм, — сказал Кумари, обернувшись. — Я вас довезу до «Тадж-Махала» очень быстро.

Бритт нервничала, ей казалось, что их лимузин чуть не задевает своими блестящими боками снующих вокруг животных, велосипедистов и вообще все, что движется. Особенно ее беспокоило, что Кумари, беседуя с Энтони, мало смотрел на дорогу, считая гораздо более важным вежливо оборачиваться к собеседнику.

До отеля, однако, добрались без приключений.

* * *

Элиот сидел за письменным столом, читал документы, делал кое-какие пометки, открывал и закрывал папки, но не особенно осознавал, чем именно занят. В мыслях его бродило с полдюжины вариантов того, что он скажет Моник; он пытался хладнокровно подготовиться к решительному разговору, который надо провести не без сарказма и с определенной степенью жесткости, которая не даст ей возможности оправдаться. Да, настал час полного объяснения. Настал час, хуже которого для них не будет.

Он воображал и свои действия в отношении Роберта Фэрренса, изобрел фразы, которые не просто обидят соперника, но и унизят его. У него нет другого оружия, кроме презрения.

Однако что бы он ни придумывал, ничто не казалось ему достаточно едким. Он с удовольствием устроил бы этой парочке сюрприз, выставив их на публичное осмеяние. Но прекрасно понимал, что сам будет выглядеть гораздо нелепее и смешнее их. И вообще, во всей этой истории он первый идиот. Рогоносец. Этим все сказано!

Посмотрев на часы, Элиот решил, что пора отправиться в отель для встречи с Энтони и Бритт. Сложив одни папки в стопку на углу стола, а другие приготовив для секретарши, он натянул пиджак и вышел из кабинета. Передавая папки Джоан, сказал, что направляется в «Тадж-Махал».

— А как быть с политическим обзором? — спросила она. — Вы не хотите, чтобы я допечатала его сегодня?

— Допечатаете утром. Я еще кое-что должен подправить.

Она взглянула на него и сказала:

— Но когда же утром, Элиот? Посол хотел получить его к десяти.

— Я приду пораньше, Джоан, так что у вас будет время, — ответил он. По правде говоря, у него этот чертов обзор совершенно вылетел из головы.

Проходя по коридору, он воображал, что за каждым дружелюбным взглядом и приветствием коллег скрывается знание обстоятельств его личной жизни. Сделать его объектом насмешек — реальных или только воображаемых им — было худшей частью греха Моник. И он подозревал, что она прекрасно это понимает.

Отель «Тадж-Махад», как и другие подобные места, был еще одним островком для избранных. Привратники в униформе, являя в замедленных жестах всю свою величественность, отворили перед ним дверь. Бородатый швейцар огромного роста, в раззолоченной ливрее, дополненной тюрбаном, поприветствовав Элиота поклоном, принял чаевые. Брюстеру нравился безукоризненный сервис этого отеля, да и убранство его, пожалуй, тоже, но сейчас не то настроение, чтобы получать от чего бы то ни было удовольствие.

Элиот подошел к бюро и спросил дежурного о чете Мэтлендов.

— Я позвоню им, сэр.

Сообщив Мэтлендам о госте, он распорядился, чтобы посыльный сопроводил Элиота к лифтам. У лифта на нужном этаже его встретил коридорный, довел до номера и даже постучал в дверь, после чего замер, как бы ожидая дальнейших указаний. Элиот вручил ему несколько рупий и жестом разрешил удалиться.

Дверь номера открылась. Совсем не то, что он ожидал увидеть.

Бритт тоже смотрела на него с удивлением. Затем, просияв, сказала:

— Элиот, наконец-то мы встретились!

Он знал, что она только что окончила колледж, но в ее мягкой замедленной речи, слегка неправильной — или ему показалось? — было очарование, присущее обычно более зрелым женщинам. Она протянула ему руку, предлагая рукопожатие открыто и искренне.

— Рад наконец познакомиться, и добро пожаловать в Индию.

Жестом пригласив его войти, Бритт закрыла дверь.

Элиот заглянул ей в глаза. В них была неподдельность ее натуры, это он отметил сразу. Опыт подсказывал ему, что нельзя торопиться со столь тонким делом, как оценка людей. Но он напомнил себе, что перед ним новобрачная, а значит, она заслуживает, чтобы он на время милостиво отложил все сомнения.

— А где же Энтони? — спросил он, оглядывая гостиную.

— Боюсь, придется вас огорчить…

— Неужели вы потеряли его по дороге из аэропорта?

— Нет, но он подцепил мерзкую бациллу.

— Как! Уже? Дели обычно награждает кишечной дрянью на второй-третий день.

— Да, но у него кенийские колики, если это не одно и то же. Ему нездоровится большую часть недели. Я говорила, что совершать перелет в таком состоянии — авантюра, но он и слышать ничего не хотел, поверьте мне, Элиот.

— Он в постели?

— Прилег вздремнуть.

— Весьма огорчен, что он так расхворался. Путешествие не лучшее время для болезни, особенно свадебное.

— В этом, полагаю, Энтони с вами согласился бы, — сказала Бритт. — Он действительно чувствует себя виноватым, можете себе вообразить. Я уж говорила ему: хорошо, что он один заболел, а не мы оба. Милое утешение, не правда ли? Да вы проходите, Элиот, присаживайтесь. Бедняге только теперь удалось заснуть, так что, если не возражаете, я не стану его беспокоить.

Проходя мимо нее, он уловил легкий аромат лилий и удивился, как этой тонкой струйке аромата удалось сохранить себя в терпком тяжелом запахе сандалового дерева. Когда она усаживалась на диван, он мельком удовлетворил свое любопытство насчет ее фигурки. Бритт была в рыжевато-коричневом платье сафари. Юбка достаточно короткая, чтобы показать стройность ног, и узкая, чтобы подчеркнуть приятную округлость бедер.

Элиот сел в кресло напротив нее. Она ему тепло улыбнулась.

— Болезнь Энтони — не единственная неприятность, — сказала она. — Эта чертова авиалиния потеряла наш багаж. Я уже представляла себе наши вещи выставленными на продажу в магазинах Бангкока или где-нибудь еще, но в конце концов это оказалось ложной тревогой. Они позвонили вскоре после того, как мы прибыли в отель. Просто какой-то идиот оставил наши вещи в багажной тележке.

— Перед рассветом всегда особенно темно, — сказал Элиот. Он посмотрел на ее скрещенные ноги и подумал, какая ирония заложена в том, что он находит ее весьма привлекательной. Он знал, конечно, что она хорошенькая. Эвелин в одном из писем прислала газетную вырезку, но газетные фотографии немного могут сказать о человеке. Во всяком случае, этой женщине газетные фотографы не сумели воздать должное. Разницу он почувствовал, увидев оригинал.

Вокруг нее распространялась некая аура; присутствие духа, интеллект, физическое совершенство — все элементы прекрасного сошлись в ней. Безупречная кожа, изящество, хрупкость без намека на хилость. Гладкие золотистые волосы отвесно падают на плечи, хотя у нее привычка заправлять их за уши, жест, который она сделала уже пару раз.

Пока он смотрел на нее, она опять повторила это движение, обнажив шею. Его взгляд с золотых сережек перешел на ее ясные, серо-голубые глаза. Бритт казалась смущенной столь долгим ее осмотром.

— Итак, — заговорил он, решив, что хочет он или нет, а поддерживать беседу обязан. — Вы, конечно, не ожидали, что «в болезни и здравии» наступит так скоро?

Она рассмеялась.

— Мы с Энтони уже шутили по этому поводу. Он думает, что мне следовало бы осуществить свое право на гарантированный возврат денег, но я сказала, что поскольку все деньги были его, то я, как всегда, останусь с носом.

— Приятно видеть вас в таком хорошем расположении духа.

— Ну, я ведь не какая-нибудь угрюмая сиделка. Правда, в чем-то я лучше сиделки. Энтони подтвердит.

Ну почему такое милосердие жены являют лишь в начале брачной жизни? Что заставляет млеко человеческой доброты неизбежно скисать? Впрочем, неизбежно ли? Ведь бывают же пары, знающие, как избежать семейных раздоров, пары, которые счастливы вместе. Но это такая редкость…

— Когда я смогу встретиться с Моник? — спросила Бритт. — Я надеялась, что она придет с вами.

— Да, я тоже надеялся, но, увы, у нее оказались неотложные дела. Вечером она будет на посольском приеме.

Меньше всего ему хотелось бы вселять в сознание своей юной мачехи излишне радужные ожидания относительно Моник. Слишком вероятна возможность, что безобразная склока разразится еще до того, как Энтони и Бритт покинут Индию. Но не зная сам, как и когда скандал просочится наружу, он чувствовал, что благоразумнее ничего не говорить.

— Мы с Энтони не уверены, что сможем пойти на прием, — сказала Бритт. — Наверное, нам придется сидеть в отеле до тех пор, пока Энтони не избавится от этой бациллы. Весьма любезно было со стороны посла, мистера Вэлти, пригласить нас, но увы…

Элиот испытывал некоторую настороженность по отношению к ней, уж слишком она прекрасна и слишком в этом новом семействе все хорошо, чтобы быть правдой. Но эти ощущения объясняются, вероятно, его собственным болезненным положением. Бритт, решил он, молода и неопытна, так что трудно заподозрить ее в какой-то корысти. Правда, в ней несмотря на юность заметны некоторые едва уловимые признаки нервозности. С первого взгляда она показалась ему уравновешенной и даже безмятежной, но, присмотревшись повнимательнее, он заметил едва приметную дрожь се рук, а в голосе уловил проскользнувшие нотки тревоги.

— Элиот, у вас сейчас такое забавное выражение, — заговорила она. — О чем вы думаете?

Он смущенно улыбнулся, как мальчишка, пойманный на шалости.

— О вас. Вы меня весьма заинтересовали.

— В каком смысле?

Он ничего не ответил, опасаясь честности. Причина, по которой дипломаты лгут с особой осторожностью.

— Мне любопытно, что скрывается под всем этим юным шармом, — бойко ответил он. — Уверен, что из-за одного шарма Энтони не женился бы на вас, не тот он человек.

Замечание, казалось, смутило ее.

— Уж не знаю, за комплимент это принять или обидеться.

— О нет, только не обижайтесь, — сказал он быстро. — Это разрушит наши отношения, которые только начинают складываться, и внесет разлад в семейную идиллию.

Она посмотрела на него довольно строго.

— Никак не пойму, вы действительно хотите меня понять или это просто цинизм?

— Ох, цинизм, Бритт. Признаюсь…

— И это тоже дипломатический ход? Или такова ваша натура?

— С вашего позволения, это моя работа. Дипломаты, увы, бывают циничны.

Его ответ развеселил ее, но она пыталась сохранить серьезный вид.

— Говорят, профессионализм дипломата заключается в умении лгать. А как в частной жизни, Элиот? Могу ли я принимать ваши слова за чистую монету?

Ирония вопроса наступала на пятки его собственным мыслям о лживости дипломатов.

— Правда вещь весьма деликатная. Я не считаю разумным слишком легко доверять другому, — сказал Элиот.

— Как грустно.

— Лучше сначала погрустить, чем потом раскаиваться в излишней доверчивости.

— Подозреваю, что это самообман.

Здорово она его поддела. Да, видно, под ее красотой действительно таится незаурядный ум. Очевидно, это и привлекло в ней Энтони, что и понятно, ведь он и сам умница. Элиоту нравится ее интеллект, ее воинственная честность. Но, может быть, общаясь со столь разумненьким созданием, он рискует разоблачить себя?

— Вижу, вы способны точно указать на неоспоримую истину.

Его замечание, казалось, доставило ей удовольствие, но она с самым серьезным видом спросила:

— Надеюсь, вы не сочтете это моим недостатком?

— Нет, что вы!

Они сидели, рассматривая друг друга, когда раздался стук в дверь, и Бритт встала.

— Я заказала чай сразу же, как только мне сообщили, что вы здесь.

Он смотрел, как она идет к двери, восхищаясь стройностью и в то же время округлостью ее бедер. Она была более женщиной, чем он ожидал. Вкус никогда не изменял Энтони, не изменил и на этот раз. Надо обязательно сказать ему, что он сделал правильный выбор.

Официант вкатил тележку и, по указанию Бритт, начал сервировать для чая столик, стоящий рядом с диваном. Здесь были крошечные сандвичи, печенье, восточные сладости и фруктовые пирожные. Когда человек ушел, она спросила, какой он предпочитает чай.

— Черный лучше всего.

Бритт налила чаю, передала ему чашку и придвинула сахарницу.

— Вы решили избрать себе профессию жены, не так ли? — спросил он.

— Что вы имеете в виду?

— Вы кажетесь такой умелой, опытной хозяйкой. Да и слова «мы с Энтони» то и дело скатываются с вашего языка, будто вы говорили это уже много лет. А судя по тому, как вы передаете чашку, можно решить, будто вы с давних времен только этим и занимались.

— Ну, я же стараюсь, мне не хотелось бы разочаровать вас, Элиот, — сказала она, наливая себе чай. — Но я немножко нервничаю, как на последнем экзамене в июне. Вы мой первый официальный родственник, с которым я знакомлюсь после свадьбы, так что должны понимать.

Он понимал ее искреннее желание понравиться.

— Как недипломатично с вашей стороны признаваться в таких вещах.

— Так я же не дипломат, да и житейского цинизма еще не нажила… Все еще остаюсь прямой и открытой. — Она отпила чаю. — А что касается умения разливать чай, то я вам скажу: натренировавшись на щербатых облупленных глиняных кружках, вполне можно справиться и с тончайшим фарфором. Моя тетя, вырастившая меня, простая женщина, но не без грации. Кроме того, года два я имела возможность очень близко наблюдать Эвелин.

— У некоторых моих коллег есть дочери вашего возраста, и должен заметить, что они далеко не так хорошо воспитаны.

— Это комплимент, мистер Брюстер, или одна из ваших дипломатических уловок?

— Комплимент. И очень искренний.

— Тогда благодарю вас, приятно слышать. Я решила для себя, что моему мужу, зрелому человеку, с положением в обществе, просто не годится иметь дурно воспитанную жену.

Элиот отпил несколько глотков чая, наблюдая за ней. Какая обезоруживающая проницательность! Но что-то во всем этом беспокоило его. Впрочем, он тут же понял причину своего беспокойства. Его отчим не принадлежал к сорту людей, способных оценить такую живость и такую тонкость. Это, конечно, не в осуждение Энтони. Просто тот всегда был человеком, на первое место ставящим разум. Если он и нуждается в чем, так это в чувстве юмора. Ну хорошо, а ее-то чем так привлек Энтони, что она даже согласилась стать его женой? Неужели ее могла впечатлить его моральная чистота и занудство?..

— Не хотите ли что-нибудь съесть? — спросила Бритт, разряжая затянувшееся молчание.

— Пожалуй.

Бритт осмотрела содержимое подноса, выбирая для него что повкуснее. Когда она передавала ему тарелку с сандвичем и салфетку, он обратил внимание на ее тонкие, музыкальные пальцы.

— Скажите мне, Бритт, — заговорил он, — каким образом Энтони удалось заполучить вас в жены?

Она усмехнулась.

— На самом деле вам хотелось бы знать, как мне удалось женить его на себе?

— Нет, Бритт. Даже если бы я и думал так грубо, то никогда не позволил бы себе высказать это. Конечно, мы, дипломаты, циничны, лживы и способны еще на всякие пакости, но одного у нас не отнять — мы никогда не позволим себе грубость. Вежливость, кстати, часто бывает обратной стороной цинизма.

— Хорошо, пусть так. Тогда я просто и честно отвечу на ваш вопрос: мы с Энтони любим друг друга.

— В этом я не сомневался ни минуты.

Она посмотрела на него скептически.

— И все же, если вы думаете, что я вышла замуж потому, что во многих отношениях мне этот брак выгоден, то вы ошибаетесь. Преднамеренное устройство брака не в моем вкусе, тем более с таким человеком, как Энтони. Он замечательный человек. Потому я и вышла замуж. Иногда мне и самой не верится, что я стала частью его жизни.

— Если бы я мог позволить себе передохнуть от цинизма и попробовать хоть раз сказать правду, то знаете, что я сказал бы вам? Энтони удивительно повезло, что он встретил вас, Бритт.

— Именно от вас мне это особенно приятно слышать. Благодарю, Элиот. — Она отпила немного чая, глядя на него поверх чашки. — Не значит ли это, что мы теперь друзья?

— Полагаю, подобное соглашение нам ничем не грозит.

— Вот и прекрасно.

— Это так нужно для вас? — спросил он.

— Мне говорили, что вы в семейном стаде почитаетесь за паршивую овцу. Но я не желаю думать о вас как о неудачнике. К тому же, полагаю, лишний друг еще никому не повредил.

Он даже присвистнул.

— Я вижу, вы готовы совершать благородные поступки.

Дверь из спальни отворилась.

— Не здесь ли раздают бесплатный чай? — Это был Энтони в пижаме и шелковом халате, покроем напоминающем мантию.

— О, больной шутит, — поднимаясь ему навстречу, сказал Элиот, — значит, будет жить!

— Приветствую тебя, Элиот!

Они сошлись в центре гостиной и обменялись рукопожатием. Элиот испытывал ту обычную неловкость, что сопровождала все их встречи.

— Ты хорошо выглядишь, мальчик, — сказал Энтони.

— И вы тоже, Энтони. Как вы себя чувствуете?

Юрист показал рукой на живот.

— Я не был уверен, что перелечу Индийский океан за один присест, если уж ты хочешь знать правду.

— Иди сюда, Энтони, посиди с нами, — позвала Бритт.

Энтони приблизился к ней. Бритт обняла его и поцеловала. Он повернулся к Элиоту.

— Рад, что вы наконец познакомились. Знаешь, Элиот, ведь в этой женщине вся радость моей жизни.

— Догадываюсь. Мне показалось, что и она думает о вас, как о радости своей жизни.

— Звучит как романс, не правда ли, Элиот? — Энтони, несмотря на недомогание, выглядел весьма бодрым. — А что, Моник не смогла прийти?

— Да, у нее оказались срочные дела.

— Ну, думаю, мы еще успеем увидеться.

— Заранее трудно сказать, но я тоже надеюсь на это.

Энтони взял чашку, переданную ему Бритт.

— Как Моник? — обратился он к Элиоту.

— Вы, наверное, хотели спросить, как у нас с Моник?

Юрист нехотя кивнул.

— Полагаю этот вопрос уместным, — сказал Элиот, взглянув на Бритт. Он знал, что наступит момент, когда придется сказать правду. Но пока достаточно лишь намекнуть на нее. — В последнее время мы не особенно с ней ладим.

— Я искренне огорчен, — сказал Энтони.

— Но это не тема для обсуждения в настоящий момент. Начало брака много счастливее, чем конец оного, а Бритт сказала мне, что вы хорошо стартовали. Не хотелось бы омрачать ваши светлые дни.

Энтони улыбнулся и обнял Бритт. Она покраснела, и сразу стало заметно, как, в сущности, она молода. Элиот видел, что они оба совершенно открыты друг другу. Счастливая парочка.

Он так же не нуждался в сиянии, излучаемом ими, как они не испытывали нужды в лицезрении источаемого его душой мрака. Чувствуя себя лишним, он решил раскланяться.

— Так вы придете на прием к послу? — спросил он Энтони.

— Я бы и хотел, да только не знаю… Приступы все время повторяются. Полет я перенес ужасно тяжело, но, правда, успел вздремнуть. Сейчас чувствую небольшую слабость, но к вечеру, возможно, приободрюсь. Твердо могу сказать только одно, если я не смогу пойти, то хотел бы, чтобы Бритт пошла обязательно. Пусть немного развеется.

— Ну нет, мой милый, — сказала она. — Без тебя я никуда не пойду.

Энтони погладил ее по щеке.

— Дорогая, что за старческие причуды в столь раннем возрасте? Я ведь не на смертном одре.

— Предпочитаю остаться с тобой, вот и все.

— Ну хорошо, мы посмотрим, как я буду себя чувствовать. Но если неважно, то обещай мне, что пойдешь без меня. Элиот, скажи ей, что ты тоже настаиваешь.

Единственное, что хотел Элиот, так это поскорее убраться отсюда. А Энтони собирается переложить на него свою ношу.

— Нет, Энтони, увольте. Тут вы босс, а не я.

— Ну вот! Теперь боссом вплотную занялся клятый микроорганизм, так что… — Он поставил чашку и встал. — Извините, мэм, вы не подскажете, туалет тут платный? А вы, Элиот, уговорите все же ее пойти на прием. Я рассчитываю на вас. Надо же мне наконец отдохнуть от этой женщины.

Элиот и Бритт обменялись улыбками.

— Внешне такой симпатичный человек, а какая бесцеремонная настырность, — сказала Бритт. Энтони рассмеялся и направился в ванную. Они проводили его взглядом до дверей, и Бритт задумчиво проговорила: — Ох, и достается бедняге. Удивляюсь, как это еще ему удается шутить и проявлять великодушие к другим.

— Да, он такой, — сказал Элиот, вставая. — Так я пойду, пожалуй, Бритт.

— Жаль, я с удовольствием поболтала бы с вами еще.

— Да и я бы рад. Но мы поболтаем позже. Если не сегодня вечером, так в другой раз.

Бритт тоже встала.

— Чувствую, что вам не терпится уйти, и не смею задерживать. Но мне хотелось бы только спросить, можем ли мы вам чем-то помочь.

— В чем?

— С Моник. Ведь это одна из причин, почему Энтони так хотел заехать в эту часть света. Он надеялся как-то сгладить острые углы… Нам обоим неприятно думать, что здесь у вас не все ладно.

— Я преисполнен благодарности, Бритт. Это действительно так. Но Моник и мои проблемы не имеют отношения ни к Энтони, ни к тому факту, что он сюда приехал.

— Может, она просто не хочет встретиться с нами?

— Я знаю, то, что я скажу, звучит жестко, но грустная правда состоит в том, что она ни черта не хочет — ни вас, ни кого-то другого. Не думайте о ней. — Бритт выглядела потерянной. — Что касается сегодняшнего вечера, — продолжал он, — то сделаем, как вам лучше. Не чувствуйте себя обязанной присутствовать там. Если вы действительно предпочитаете остаться с Энтони, я позвоню и скажу им, чтобы машину за вами не присылали.

— Конечно, лучше бы мне остаться с ним, но он страшно рассердится, если я не пойду. Мы женаты всего лишь пару недель, но я уже поняла, что, когда он упрется, его не сдвинешь.

— Не могу не считаться с мнением столь многоопытной супруги.

Он направился к двери. Бритт последовала за ним, слегка улыбнулась и подала руку.

— Я рада, что мы наконец познакомились, пусть даже при не совсем благоприятных обстоятельствах.

Элиот взял ее руку, ощутив ее прохладу и тонкость, заглянул в ее теплые глаза и неожиданно почувствовал возбуждение.

— Всегда приятно приветствовать кого-то нового, входящего в твое семейство, — сказал он. — Добро пожаловать в нашу семью, Бритт!

Она оценила его доброту.

— К прибытию авто я буду готова и вся — в предвкушении приема.

Элиот кивнул и наконец выпустил ее руку.

— Да, я тоже весь буду в предвкушении…

Он вышел из номера, искренне полагая, что его последние слова просто забавно-вежливо завершают состоявшуюся встречу. Но тут же понял, что это не так: впервые за долгое время он чувствовал себя так, будто увидел что-то впереди.

* * *

Энтони, обложенный подушками, сидел в постели и наблюдал, как Бритт в ванной наносит на лицо косметику.

— Ты знаешь, Бритт, — сказал он, — говорят, что здесь, в Индии, есть такой обычай: когда мужья болеют, жены с головы до пяток обволакиваются во что-то вроде плаща. Считается, что так бедный малый скорее окрепнет.

Она с улыбкой повернулась к нему.

— Я существо слишком непристойное для тебя, дорогой? Если хочешь, я прикрою дверь.

— Небеса! Она хочет прикрыть дверь! И не вздумай! Я и так страдаю, что лишен радостей жизни.

Закончив макияж, Бритт вошла в спальню, присела на кровать и поцеловала мужа в губы.

— Может, ты не так уж и плохо чувствуешь себя? — проворчала она. — Может, тебе и самому хочется пойти со мной на этот прием? — Она опять поцеловала его. — В самом деле, если ты чувствуешь себя лучше, почему бы нам не пойти на этот дурацкий прием вместе?

И она, глядя на него, лукаво усмехнулась. Энтони нежно погладил ее по лицу.

— Что я должен сделать, чтобы стать достойным тебя, Бритт?

— То же самое я хотела спросить у тебя.

— Наш медовый месяц проходил безупречно, пока я не подцепил эту идиотскую бактерию.

— Он и сейчас безупречен. — Она посмотрела на часы. — Ой, надо поторапливаться, скоро машина придет, а я еще не одета.

Энтони смотрел, как она вернулась в ванную. Она была гораздо более изысканна, чем он заслуживал. Идя с ней рука об руку, он всегда испытывал ужасную гордость, но в то же время и некоторый стыд. Он прекрасно знал: большинство людей думают, что именно ее красота, и только, привлекла его. Но это не вся правда. Конечно, он находил ее неотразимой, все так, но она очаровывала его и множеством других своих черт. Бритт обладала зрелым интеллектом и глубоким характером, что необычайно сильно его вдохновляло. Кэтрин была умна, хорошо образованна и воспитанна. Они делились важными вещами, даже тем, что касалось его работы. Но столь высокой степени понимания он впервые достиг только с Бритт.

Однако решение создать новую семью далось ему нелегко. И не последнее место среди аргументов против занимало отношение к его браку со стороны близких ему людей, особенно брата…

Прежде чем сделать Бритт предложение, он пришел к Харрисону и Эвелин, чтобы обсудить с ними свои планы и как бы испросить их родственное благословение на этот брак. Они, конечно, знали о его отношениях с Бритт, но вряд ли думали, что все так серьезно. Встреча произошла в одно из январских воскресений. В этот день разыгрывался воскресный Кубок кубков, Энтони не знал этого, пока не прибыл в Джорджтаун, в дом своего брата, и не нашел его в кабинете уткнувшимся в телеэкран.

Энтони не хотелось отрывать брата от зрелища. Оба они были страстными болельщиками и недурными спортсменами. В Иельском университете Энтони играл в теннис и немного фехтовал. Харрисон предпочитал более жесткие виды спорта — регби, особенно борьбу. Борьбой он продолжил бы заниматься и после окончания университета, если бы не пожалел своих ушей, начавших терять форму.

Вот почему Энтони оставил брата болеть за «Дельфинов» и отправился на поиски Эвелин. Это даже лучше, сначала он поговорит с ней. Он нашел ее в гостиной, она вязала.

— Энтони! Я так рада за тебя! — воскликнула она, когда он сказал ей о своем намерении жениться. — Лучшая новость, которую ты мог бы принести! Это просто прекрасно!

— Ты действительно так считаешь?

— Конечно. И Бритт, должно быть, наверху блаженства.

— Я еще не делал официального предложения, но мы с ней кое-что обсудили…

Он нисколько не удивился реакции Эвелин. Она всегда была самой великодушной и добросердечной женщиной из всех, кого он знал. Когда умерла Кэтрин, она все время была рядом с ним, они тогда очень сблизились. И вот прошли годы, и однажды он осознал, что она стала ему гораздо ближе, чем Харрисон.

— Знаешь, Эвелин, я немного смущен тем, что мы с Бритт так увлечены друг другом, что не способны достаточно трезво посмотреть на этот брак.

— О чем ты говоришь?

— Ну, ведь я на тридцать три года старше ее.

— Полагаю, Бритт об этом догадывается. Так что если бы это пугало ее, уверена, ты бы об этом уже знал. С другой стороны, разве человек может предвидеть будущее? Возьми хоть нас с Харрисоном, мы оба знакомы с юных лет и уже столько лет вместе, но это определенно не гарантирует нам продолжения духовной близости. Иногда я с удивлением спрашиваю себя, а не было ли горечи в нашей жизни гораздо больше, чем радостей. — Энтони промолчал, и она перебила себя: — Что ж это я? Ты ведь пришел не затем, чтобы выслушать о горестях чужого брака.

— Разве наши отношения, Эви, не должны быть подобны улице с двусторонним движением?

— Да, конечно, и ты всегда был очень внимателен. Лучшего деверя женщине и не сыскать. Но сегодня мы говорим о тебе. — Она улыбнулась. — Знаешь, Энтони, счастье просто написано у тебя на лице.

— Я люблю Бритт и хочу жениться на ней.

— Так в чем проблема?

— Не хотелось бы воспользоваться ее неопытностью…

— Поговори с ней откровенно.

— Я говорил. Подробно. И не сомневаюсь в ее искренности. — Энтони как-то самоуничижительно улыбнулся. — Но иногда, просыпаясь утром, я спрашиваю себя, имею ли право на столь огромное счастье. Мне кажется, я просто боюсь посмотреть в глаза реальности.

— Какой реальности? — Она похлопала его по руке. — С твоего позволения, дорогой мой, скажу тебе, что я думаю. Я вижу, ты занимаешься обычным самокопанием, и не оригинален в этом, — тем же занят любой мужчина, собирающийся просить женщину стать его женой. Мы, женщины, тоже задаемся разными вопросами, и у нас бывают сомнения.

— Ты права, конечно.

Эвелин оценивающе посмотрела на него.

— Думаю, вы составите великолепную пару.

Энтони откинулся на спинку кресла и посмотрел в окно, на заиндевелые ветви деревьев. Задумчиво потирая подбородок, он проговорил:

— Я очень дорожу твоим мнением, Эви. Признаться, я никогда ни к кому не испытывал подобных чувств, какие испытываю к Бритт. Даже к Кэтрин, упокой, Господи, ее душу. Я любил ее, но это было совсем, совсем другое. Бритт перевернула меня вверх тормашками, как выражаются в простонародье.

— Я понимаю, — сказала Эвелин и, немного поколебавшись, продолжила: — Как-то мы говорили с Кэтрин, за месяц примерно до ее смерти. Раньше я не говорила тебе об этом, потому что не видела в том особой нужды. Но теперь дело иное. Кэтрин сильно огорчало, что когда ты останешься вдовцом, то не предпримешь никаких попыток найти счастье с кем-нибудь еще. Она просила меня ободрить тебя, если ты подобным образом замкнешься на горе утраты.

— Кэтрин так сказала?

— Да. Меня так тронуло ее благородство и великодушие! И она была права, Энтони, я разделяла ее опасения насчет тебя. Но понимала: если ты не встретишь кого-то совершенно особенного, все мои попытки ободрить тебя в смысле второй женитьбы будут обречены на провал.

— Ну вот, я ее и встретил, — проговорил он, и глаза его мерцали.

— Да, ты встретил ее…

— Прекра-асно! Пока я там, в своем логове болею за «Дельфинов», они тут, у меня в гостиной, вовсю амурничают.

— Ты сам не знаешь, Харри, какое сокровище твоя жена, — сказал Энтони.

— Ну вот, пожалуйста! Я долгие годы потратил на воспитание в этой женщине скромности, а тут заявляется мой драгоценный братец и начинает так расхваливать ее, что все мои труды насмарку.

Энтони и Эвелин рассмеялись.

— Ну как там, игра закончилась? — спросила она.

— Лучше скажите, во что вы здесь играете?

— Энтони пришел с превосходными новостями.

— Новости? И какого рода эти новости? Мне выслушать их стоя или можно сесть?

— О, конечно, садись, Харрисон, и поговори с братом, — сказала Эвелин, вставая. — А я пока схожу в винный погреб и принесу бутылку шампанского.

— О Боже! Значит, дело дошло до шампанского! Ну и ну…

Эвелин удалилась, а Харрисон расположился на диване. Энтони сразу приступил к делу и сообщил брату о своих намерениях. Харрисон нахмурился, но постарался взять себя в руки, и явное раздражение сменилось на его лице неопределенно выраженной досадой.

— Ради Христа! — сказал он. — Ты что, хочешь жениться на ней? Почему бы тебе просто не трахать ее, как делают все нормальные люди, вошедшие в известный возраст? В твои-то годы пора уже видеть разницу между любовью и похотью.

Энтони не считал Харрисона законченным циником, просто понимал, что тот слишком ошеломлен и не справляется со своими эмоциями.

— Речь идет не о сексуальных забавах, а о чем-то гораздо более для меня существенном. Я люблю ее, Харрисон, — сказал Энтони, и краска проступила на его лице, что случалось с ним крайне редко.

— Ради Бога, Энтони! Ты член Верховного суда! Допускаю, что ты никогда не трахал своих штатных девочек, но ты ведь и не женился на них, ведь так? Да ты просто смешон с этой своей идеей. Ты хоть подумал, что о тебе будут говорить люди?

— Меня не заботит, что они будут говорить.

Харрисон покачал головой.

— Ну да, конечно, ты влюбился, и весь остальной мир может провалиться хоть в тартарары.

— Харрисон, чего ты так переполошился? — спокойно спросил Энтони. — Тебя что-то смущает в этом деле? Чего ты боишься? Что это как-то отразится на тебе?

— Я понимаю, что интересы семьи для тебя стоят в этом отношении на втором месте. И допускаю, что мое мнение не может сыграть существенной роли в твоем решении. Другое удивляет меня: неужели человек твоего возраста и положения способен втрескаться до такой степени, что может позволить себе проигнорировать обширнейшие связи — и служебные, и товарищеские?

— Оставим в покое мои связи, говори о своем отношении…

— Господи, Энтони, да она тебе в дочки годится! Я понимаю, это весьма заманчиво. Поверь мне, я и сам пережил подобное. Что я, не человек? Силы небесные, представь себе только: куколка в мини-юбочке чуть не в первый день знакомства засовывает руку прямо тебе в штаны. И где, Энтони, где? В лифте! А это не какая-нибудь дешевая шлюха, а референт депутата, моего коллеги. Каково это, а-а?

Энтони, покраснев, отвернулся.

— Это вещи совсем иного рода.

Харрисон встал и подошел к окну.

— Ну это тебе только поначалу так кажется, а с третьей-четвертой куколкой ты уже начинаешь понимать, что все эти твои моральные соображения ничего не стоят. Поверь мне, Энтони, уж я-то знаю, о чем говорю.

— Но ты не знаешь об одном. Меня не интересует секс.

Харрисон резко повернулся и уставился на брата.

— Так зачем тебе в таком случае жена? Уйди в себя, займись чем-нибудь, мало ли… Книгу напиши.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

Харрисон вернулся на диван.

— Не понимаю, как это жить с девочкой и не заниматься сексом. Разговоры разговаривать? Разве их этим удержишь? Для нее-то секс существует или как? Чушь все это. Натяни пару-тройку других, тогда уж и решай, жениться ли тебе на первой.

Энтони старался сдержаться, но возмущение захлестнуло его, и он гневно сказал брату:

— Я не могу поступать подобным образом, и ты это прекрасно знаешь.

Харрисон застонал.

Их позиции в отношении многих вещей совершенно расходились. Харрисон не верил в святость супружеских уз, поскольку, хоть и был тоже католиком, но не относился к вере так серьезно, как Энтони. Еще подростками они были несхожи — мальчик, поющий в церковном хоре, и уличный хулиган. Харрисон дразнил Энтони, говорил, что тому надо было бы пойти в духовную семинарию, а не в правоведческую школу. Потом пришло понимание, что такие отношения невыгодны обоим, и большую часть жизни они сосуществовали по принципу «живи и дай жить другому».

Вот и сейчас Энтони примирительно сказал Харрисону:

— Не думаю, что кто-то из нас двоих выиграет от того, что мы поссоримся. Я знаю, ты не хотел сказать ничего худого, не хотел задеть меня, в тебе говорила забота и желание помочь. Но я буду просить Бритт выйти за меня замуж. И если она примет мое предложение, женюсь на ней, потому что для этого у меня достаточно причин.

— Что ж, это твоя жизнь.

— Буду весьма рад, если ты одобришь мое решение, — сказал Энтони. — Но если нет, мне бы хотелось верить, что ты на меня не обиделся.

Харрисон посмотрел на него.

— Что ты этим хочешь сказать? Уж не подозреваешь ли меня в том, что я ревную?

— Ревность, Харри, в данном случае по моей части. У тебя у самого прекрасная жена, и я всегда чувствовал, что ты недостаточно высоко оцениваешь этот факт.

— Черт возьми, Энтони, уж не собираешься ли ты прочитать мне лекцию о любви и браке?

— Нет. Я просто хочу, чтоб ты знал: если Бритт станет мне такой же хорошей женой, какой Эви — тебе, то я буду считать себя счастливейшим человеком. И еще вот что. Я люблю Бритт за то, что она личность, а не за то, что у нее свежее юное тело, которое заставит меня опять ощутить себя мальчиком.

Харрисон сардонически улыбнулся.

— Ну хорошо. Тебе, видно, позарез нужно мое благословение, так считай, что ты его получил. А теперь, если здесь еще кому-нибудь захочется поговорить, пусть знает: для меня наступило время выпивки. Так что оставим все разговоры.

— Принято.

Харрисон повернулся в сторону дверей и крикнул:

— Эвелин! Тебя что, черт там за юбку держит?

— Иду! — послышался голос Эвелин, а минуту спустя она и сама появилась в гостиной, неся поднос с бокалами и бутылкой шампанского в ведерке со льдом. — Когда я проходила мимо твоего кабинета, то слышала финальный счет. Тридцать восемь — шестнадцать, Сан-Франциско.

— Вот уж удружила! — воскликнул Харрисон. — Значит, на этом деле я потерял сотню баксов.

Эвелин поставила поднос на стол.

— Ну, если не за выигрыш, так за семейное событие мы определенно можем выпить. Энтони наконец нашел невесту.

— Как же, как же… — сказал Харрисон. — Хоть до весны еще далеко, любовь так и витает в воздухе…

Они подняли бокалы, и Харрисон больше ни словом не затронул брачную тему. Однако и ни о чем другом не говорил, пребывая в угрюмом молчании.

Энтони подозревал, что его отношения с Бритт гораздо болезненнее задели Харрисона, чем тот старался показать. Его брат имел репутацию бабника. Весь Вашингтон знал об этом. И он не допускал мысли, что его старший брат, «семинарист», может его так обскакать. Бедняжка Эвелин…

— Энтони, у тебя такое серьезное лицо, — сказала Бритт, возвращая его к действительности. — О чем ты задумался?

Она стояла возле выдвинутого ящика комода, доставая белье и новую пару колготок.

— О том, дорогая, как я счастлив, что ты моя жена.

— Правда?

— Ты и сама прекрасно знаешь.

— Нет, я имела в виду, правда ли, что ты думал именно об этом?

— Я вспоминал те месяцы, что предшествовали нашей свадьбе.

— Но ты ведь совсем не романтичен, разве не так?

— Я просто счастливый мужчина.

Бритт повернулась к кровати, потом подошла к нему, присела рядом и, просунув руку за отворот пижамы, погладила его по груди.

— Ну а я счастливая женщина.

— Столько счастья сразу! Это грозит тем, что ты опоздаешь.

— Энтони Мэтленд! Не пытайтесь запугать меня тем, чего я совсем не боюсь, и не обещайте того, что не способны выполнить.

Он улыбнулся и прижал ее голову к своей, чувствуя все тепло любви и счастья. Минутой позже Бритт встала, пора заканчивать наконец с одеванием. Энтони смотрел, как она надевала белье и натягивала колготки. Кэтрин была крайне застенчивой женщиной и редко одевалась перед ним. Бритт не только другая натура, но и человек другого поколения. Она открыта и постоянно обращена к нему, даже если это всего лишь просьба застегнуть молнию или что-то поправить в костюме.

Большая разница между его первым и вторым браками относилась и к религии, которую он исповедовал. Кэтрин приняла католичество, а Бритт отказалась, объясняя свое решение их принадлежностью к разным поколениям. Он не делал из этого истории. С Бритт он стал более терпимым и более свободным в общении.

Бритт стояла в гостиной так, что Энтони хорошо видел ее из спальни. Он осмотрел ее с головы до ног. Тонкие темные колготки как бы окутывали ее стройные ноги серой дымкой. Он с удовлетворением отметил, как ловко сидит на ней черное шелковое вечернее платье, в котором она собиралась предстать на приеме. Да и сама она казалась весьма довольной тем, как выглядит. Правда, на ней нет никаких украшений.

— А разве ты не наденешь жемчуга? — удивленно спросил он.

Она взглянула на него несколько растерянно.

— Тебе не кажется, что Элиот будет задет? Ведь их носила его мать.

— Даже если он и помнит их, то прекрасно знает, что эти перлы — принадлежность семьи Мэтлендов, дорогая. И потом, я не думаю, что сыновняя ревность может возникнуть у пасынка по отношению ко второй жене отчима.

— Возможно, ты прав. Мне просто не хотелось бы сделать ложный шаг.

Она широко улыбнулась мужу, затем присела на край кровати спиной к нему и попросила застегнуть молнию на платье.

Когда он справился с этим, она пошла, достала жемчужное ожерелье и, стоя перед зеркалом, надела его вкупе с прекрасными серьгами — двумя крупными жемчужинами, обрамленными бриллиантами. Внеся это приятное дополнение в свой наряд, она обернулась к нему:

— Смотрится даже лучше, чем я предполагала, — сказала она.

— Я рад, что тебе нравится.

Бритт опять повернулась к зеркалу, но тотчас оглянулась через плечо и посмотрела на него каким-то детским взглядом.

— Пожалуйста, скажи мне, Энтони, ты не думал о ней, когда увидел их, эти жемчуга?

Он покачал головой.

— Теперь я думаю только о тебе.

Бритт заглянула ему в глаза и нашла там успокоение, в котором нуждалась. Затем посмотрела в зеркало. Волосы она подобрала кверху, скрутив их во французский узел, как любила делать в пути.

— Ну как, гожусь я на роль твоей личной посланницы, направляющейся на прием к послу Штатов?

Энтони засмеялся.

— Ты просто великолепна, дорогая. Самая красивая жена в мире.

— Может, мне поскорее уйти, чтобы ты не начал расточать свои невообразимые комплименты, в которые невозможно поверить? К чему тут весь мир? Достаточно уж того, что я нравлюсь тебе.

— Как скажешь, дорогая. Как скажешь…

Она взяла сумочку, проверила ее содержимое, затем подошла к нему, поцеловала на прощание и погладила прохладными пальцами по щеке.

— Тебе уже намного лучше, дорогой. Скоро ты совсем поправишься.

— Постараюсь, милая.

Бритт подошла к двери.

— Ох, как бы мне хотелось, чтобы ты пошел со мной.

— Сделай, что можешь, для Элиота. Он действительно страдает.

Она кивнула, послала ему воздушный поцелуй и вышла из номера.

* * *

Вечер выдался на редкость приятным, без обычной духоты, и Элиот спустился вниз — встретить Моник или посольскую машину, отправленную за Бритт, смотря по тому, которая из них прибудет первой. Всю вторую половину дня его мысль металась от Бритт к жене и обратно, и от любопытства он переходил к отчаянию, от очарованности новым знакомством — к глухому ощущению несчастья.

Но что же все-таки делать с Моник? Он понимал, что необходимо как-то решить проблему отношений с женой, от этого никуда не деться, час пробил. А Бритт… Неужели она исчезнет из его жизни? Она существовала на острие его сознания — ее глаза, запах ее духов, ее длинные ноги. И перекрестный огонь их интеллектов, в котором он, к собственному удивлению, не давал ей поблажки.

Возможно, это способ компенсировать урон, нанесенный ему семейным позором, — смотреть на красоту, когда мир вокруг кишит всяческим безобразием и уродством. Чистота и совершенство Бритт, ее счастье — все это так контрастировало с его собственной, утопающей в пучине страстей жизнью. По его лицу бродила неясная улыбка, он жалел себя, что, в общем-то, не было ему присуще. Да, нервы не на шутку расходились. Надо постараться взять себя в руки.

Элиот отошел в пятнистую тень деревьев, растущих возле входа в посольство. Он глубоко дышал и хотел одного — ничего не чувствовать, думать о чем-то постороннем, приятном. Он вспомнил о работе, о разговоре с Юджином Вэлти, о предполагаемом новом назначении. Перемена места действия — неплохой ключ к разрешению сложной ситуации. Он понимал, что из Индии ему надо убираться, и чем скорее, тем лучше.

От своей квартиры, расположенной на Территории посольства, к нему приближалась Дороти Хагес, секретарша Юджина. На подобных мероприятиях она всегда была одна. Незамужняя женщина лет сорока пяти, посвященная во все тайны и тонкости дипломатической жизни, высоко квалифицированная и уже подумывающая об отставке, Дороти была неизменной принадлежностью посольства. Нечто неопределенно печальное таилось в ее облике. Возможно, какая-то давняя грустная история, витая вокруг нее, порождала эту печальную ауру.

— Привет, Элиот, — тихо сказала она, поравнявшись с ним.

Он ощутил терпкий аромат ее духов.

— Привет, Дороти.

Элиот был в смокинге, полуофициальной униформе для подобного рода приемов. У Эдриэнн Вэлти, как и у ее мужа, до сих пор сохранялась в крови память об английском господстве в Индии, что не позволяло им расслабиться по части официозности посольских приемов.

Когда двери посольства, пропуская Дороти, открылись, до Элиота донеслись мягкие звуки ситара. Эдриэнн, как всегда, пригласила на вечер свою любимую делийскую группу — трио, исполняющее традиционные индийские мелодии, а подчас и нечто вроде современного джаза. Но вот дверь закрылась, и музыки не стало. Элиот продолжал стоять, укрывшись в густой тени.

Посольские приемы давно уже потеряли для него свое очарование. Когда они только приехали в Индию, ему очень нравилось бывать на приемах. А еще больше — Моник. Она постоянно сидела дома одна и, конечно, нуждалась в людском обществе. Очевидно, именно эта тяга к обществу и довела ее до крайности.

Теперь Моник нередко появлялась дома лишь под утро, когда он уже собирался уходить. Ее супружеская неверность заявляла о себе слишком громко, она не делала ни малейшей попытки скрыть ее. Но он не затевал свары, откладывал все это на бесконечно далекое и неопределенное потом. Просто он понимал, что если подобный разговор состоится, то его завершением может быть лишь окончательный разрыв. А Моник такая жизнь, как видно, вполне устраивала.

Поймав себя на том, что снова думает о жене, Элиот попытался переключиться на Бритт. Ее образ так прекрасен и необычен, что не идет ни в какое сравнение с Моник. Но увы — вспомнив о ее семейном положении, он почувствовал лишь досаду и тревогу. Бритт Мэтленд для него не просто женщина, а жена его отчима, его мачеха. Да, это кажется абсурдом, но остается непреложным фактом. И еще одно Элиот четко понял: он действительно ревнует. И завидует тому, что у Энтони столь картинно-совершенная жена, к тому же еще и удивительно умненькая.

Днем, покинув «Тадж-Махал», он размышлял об этой парочке и решил, что они заблуждаются относительно друг друга. Он не сомневался, что их блаженство в один прекрасный день даст трещину, а они сами будут выброшены в реальность. Сейчас, в эти минуты, Элиот вдруг осознал, что те его дневные циничные предположения — следствие зависти человека, который сам счастлив быть уже не может.

Единственное, чем он мог утешиться, это тем, что любовь Бритт к Энтони слишком уж отдает сахарином, а потому подозрительна. Улыбка вновь появилась на его лице. Неужели он не способен терпеливо переносить свои несчастья, не впутывая в это Бритт? Зачем он все усложняет, усугубляя и без того скверное свое положение нелепой навязчивой идеей?..

Гости все прибывали. С некоторыми Элиот обменивался краткими приветствиями. Саломея Хагент, ливанская жена его ближайшего друга в миссии, чмокнула Элиота в щеку и сказала, что он сегодня сокрушительно красив. Саломея — миловидная женщина с оливкового цвета кожей, мать четырех детей и любящая супруга, вопреки всему сумела сохранить в душе девичий, если не сказать детский, романтизм. К счастью, Фрэд понимал ее, и Саломея имела свободу, ограниченную лишь общепринятыми правилами приличия.

— Вы что, назначены сегодня встречать гостей? — спросил его Фрэд, когда все прошли мимо.

— Да нет, просто вечер сегодня удивительный, вот я и вышел подышать.

Фрэд, человек пятидесяти лет с лаконичной манерой речи, окликнул жену и сказал, что немного задержится здесь. Он вытащил сигарету, прикурил, посмотрел на луну и грустно вздохнул.

— Вечер сегодня и вправду прекрасный.

— Да. — Элиот засунул руки в карманы. — Кажется, наш посол засобирался в отставку. Слышно что-нибудь утешительное о новом кормчем?

— Ни слова, кроме того, что он был крайне щедрым жертвователем президентской кампании, а про Индию знает только то, что Дели — ее столица.

— Жаль. Я-то надеялся, что на смену прежнему появится такой же крепкий профессионал.

Хагент вздохнул.

— Не везет. Впрочем, это не все плохие новости. Говорят, часть посольского персонала пойдет на повышение, а другая будет уволена.

Они стояли под деревьями, слушая симфонию лягушек и насекомых.

— Моник уже там? — спросил Хагент.

— Нет, она еще не приехала.

— Ты разговаривал с ней после обеда?

Элиот заглянул в лицо Хагента.

— Нет. А что такое?

— Не знаю, стоит ли говорить, это достаточно неприятно, но мне звонил Ранджит Бенирджи, мой приятель из министерства культуры. Ну, знаешь, разговор в духе пресловутою: думаю-вам-будет-интересно-узнать…

Элиот почувствовал, что на него накатывается очередной ком грязи, у него даже кишки свело.

— Что она сделала?

Хагент глубоко затянулся, стряхнул пепел и только после этого заговорил:

— Вроде того, что она в присутствии нескольких человек назвала одну из министерских жен дешевой проституткой.

— Вот дерьмо!

— Я толком не понял, где это произошло, вроде на какой-то выставке, знаю только, что она там была с Робертом Фэрренсом, Ему пришлось спешно ее оттуда выволакивать.

Сердце Элиота дало сбой. Она была с Фэрренсом. Еще одно доказательство. Она устроила скандал, и они вынуждены были вдвоем бежать оттуда. А ему пришлось выслушивать все это от коллеги. Фрэд, конечно, не будет этого распространять, но там хватало других людей, и у них нет никаких причин держать рог на замке.

— Вижу, придется мне поговорить с ней, — сказал Элиот, почти не способный скрыть своего стыда. — И, может быть, с этой индийской парой…

— А что, неплохая идея поговорить с леди и ее министерским супругом. Он там советник, кажется, или что-то в этом роде. Думаю, они не откажутся выслушать тебя.

— Надеюсь.

— Имен мне не сказали, но я раздобуду их, не волнуйся. В понедельник они будут у тебя на столе.

— Спасибо, Фрэд.

Хагент бросил окурок на тротуар, наступил на него, поднял и бросил в урну. Затем, похлопав Элиота по плечу, вошел в посольство. Несколько минут тот стоял, глубоко вдыхая бальзамический воздух, чтобы хоть как-то блокировать приступ дикого раздражения. Если бы Моник сейчас появилась здесь, он мог ее убить…

Тут Элиот увидел подъезжавшую посольскую машину. Кроме водителя, в ней сидел лишь один человек. Он отступил поглубже в тень, с удивлением подумав, что Энтони приехал без жены. В глубине души он надеялся на это, но когда машина остановилась, в свете, исходящем от посольства, он увидел профиль Бритт Мэтленд. И сердце его, вздрогнув, забилось сильнее.

Элиот подошел к автомобилю, открыл дверцу и предложил ей руку.

— Добрый вечер, миссис Мэтленд.

— Ну и ну! — с улыбкой сказала она. — Ваш долг перед дядюшкой Сэмом заключается в том, чтобы открывать двери автомобилей?

— Хороши все способы продвижения по службе, в том числе и этот. Дипломатия в век электроники стала уж совсем не та, что прежде.

Она вышла из машины, сделала глубокий вдох и осмотрелась вокруг, ища ту индийскую экзотику, о которой наверняка много слышала. Элиот тем временем успел осмотреть ее саму. Она была в облегающем черном платье и вызывающе коротком жакете. Волосы зачесаны вверх и стянуты в узел. В ушах серьги — две огромные жемчужины в гнездах из бриллиантов. На точеной шее — жемчужное ожерелье из фамильных драгоценностей Мэтлендов.

— Я вижу, юстиция не почтила своим присутствием дипломатию.

— Да, — сказала Бритт. — Я оставила ему миску супа и кружку чаю.

Она подошла к кусту роз и вдыхала их аромат — по очереди склоняясь к каждому цветку. И он успел рассмотреть ее губы.

— В третьем мире нет ничего хуже бациллы, разве что инфляция.

Бритт рассмеялась и посмотрела ему в глаза. Она выглядела такой счастливой. А по его венам все еще курсировал адреналин, ворвавшийся туда с сообщением о выходке Моник. Все же Элиот сумел скрыть свой гнев и растерянность. Он предложил ей руку, она положила свою на сгиб его локтя, и они направились к парадному входу.

— А Моник здесь? — спросила Бритт.

— Нет. Боюсь, она опоздает, это у нее в обычае.

Слуга-индиец открыл перед ними двери зала, где проходил прием. Там их встретила разноголосица, музыка, аромат еды и восточных благовоний. Бритт взглянула на него, лицо ее сияло от счастья.

— Я впервые на дипломатическом приеме, — созналась она. — Немножко нервничаю.

Ему понравилось, что она способна так открыто признаться в своей небольшой слабости.

— Сделайте два глубоких вздоха, расслабьтесь и держите ровную улыбку. Управитесь с этим — будете иметь успех.

— Вас послушать, так все это очень легко.

— Ну, не труднее, во всяком случае, чем упасть с велосипеда.

— Скажете мне, если я что-нибудь буду делать не так, ладно? Я решила воспользоваться подходящим случаем и немного поточить зубки, прежде чем появиться в вашингтонском обществе.

Элиот был весьма доволен тем, что будет сопровождать ее весь вечер, — как член семейства, которому она может доверять. Насколько она может ему доверять, он не думал. Главное сейчас, пожалуй, то, что он хоть на время выкинет из головы Моник.

Когда они приблизились к Эдриэнн Вэлти и послу, Элиот представил ее. Эдриэнн тотчас куда-то уволокла Бритт, и Элиот пал духом. Он заказал порцию двойной водки с тоником и следил за развитием действия издали.

Его мачеха выглядела и вела себя очень хорошо. Ее улыбка ни разу не показалась искусственной, речь звучала чисто, искренне и очень мелодично. Он видел, что она мгновенно усвоила его маленький урок. Что ж, это для нее действительно хорошая подготовка к выходу в вашингтонский свет. Минут через десять она очаровала всех гостей, что, казалось, доставило ей немалое удовольствие. Он не без удивления подумал: где же таилось прежде все то, что так пышно начало расцветать в ней сегодня?

С таким умом роль жены-товарища, жены-помощницы не может удовлетворять ее долее, чем полгода. Моник и столько не продержалась. Трагедия этого создания, его жены, в том, что она не способна логически мыслить. Ей показалось мало быть просто женой, но и конструктивной альтернативы этому она не находила. Отсюда пьянство, неразборчивые интрижки. Отсюда и Фэрренс… Элиот вообразил себе картинку: Моник повышенным голосом, так, что ее слышат все, обзывает несчастную индианку дешевой проституткой, отчего у злосчастного Фэрренса отвисает челюсть.

Черт ее задери совсем!

А ему бы не на приеме сейчас быть, а мчаться приносить извинения оскорбленной женщине. Слушок насчет выходки Моник уже наверняка дошел и сюда. У многих сотрудников миссии есть приятели в правительстве. Правда, Эдриэнн Вэлти, если и знала, виду не показывала, но на то она и жена посла. Даже если бы Юджин сообщил ей о разразившейся только что ядерной катастрофе, она и глазом бы не моргнула, дабы не вызвать панику среди гостей.

Элиот направился к столику с закусками, но его перехватила Саломея Хагент, прижавшись обширной грудью к его руке — верный признак того, что она желает поговорить с глазу на глаз.

— Что за очаровательная девочка эта миссис Мэтленд, просто восторг!

— Да, она прелесть, — сказал он, отхлебывая добрый глоток своей выпивки и радуясь уже хотя бы тому, что разговор не коснулся Моник.

— И такая смышленая. Подозреваю, что она вскоре окажется в Верховном суде, рядом со своим мужем.

— Почему это?

— Она хочет стать адвокатом. Разве вы не знали? Она сказала мне, что через месяц поступает в школу правоведения.

Элиот посмотрел в сторону Бритт. Вокруг той собралось с полдюжины задорных петушков из посольского штата, включая Юджина Вэлти.

— Ну вот, Саломея, а я и не знал столь значительного факта. Впрочем, ваше сообщение меня не особенно удивляет, она действительно умница.

Саломея повернулась и, глядя на Бритт, сказала:

— Удивительная девочка. Жаль, что этот судейский разболелся и не смог прийти. Я бы с удовольствием на него посмотрела.

— Энтони солидный и весьма представительный человек.

— Он, должно быть, и мужик хороший, раз положил глаз на такую роскошную девочку и она от него не отвернулась. — Проговорив это, Саломея подцепила с подноса канапе и, отправив его в рот, величественно удалилась.

Элиот продолжал стоять и смотреть в сторону Бритт. Весь ее вид вдруг страшно взволновал его. Он попытался представить, как у них с Энтони обстоит в сексуальном плане, но что-то в нем сопротивлялось этому. Он никак не мог разобраться, что беспокоит его, — ассоциации, связанные с его матерью, или банальная ревность. К Энтони он всегда относился несколько двойственно — с уважением и неясным ощущением вины, скорее всего потому, что не испытывал к отчиму особенно добрых чувств. Возможно, сейчас старинная неприязнь вылезла наружу лишь из-за того, что на сцене появилась Бритт? Ах, опять эта зависть!

Элиот почувствовал, что кто-то подошел к нему, обернулся и увидел мажордома Вэлти, сикха внушительного роста по имени Рами. И хотя всем своим видом — ростом, камзолом, тюрбаном и бородой — он производил на присутствующих весьма грозное впечатление, на самом деле был очень внимательным и всегда готовым улыбнуться человеком, а его глаз улыбка не покидала вовсе.

— Добрый вечер, мистер Брюстер.

— Рами! Ну как вы?

— Превосходно, сэр. Благодарю.

— Веселенький вечер. Вам, наверное, достается…

— И в самом деле, сэр, дел хватает.

В это время Бритт сказала что-то, заставившее ее окружение рассмеяться, а всех остальных — обернуться к ним.

— Сегодня, сэр, я вижу, здесь у нас объявилось новое сокровище, — меланхолично заметил Рами.

— Да, супруга члена Верховного суда.

— Его превосходительство тоже здесь?

— Нет, Рами. Сегодня честь сопровождать эту даму выпала мне.

Они немного поговорили о том, что, с точки зрения Рами, представляло интерес для обоих. Но Элиот легко читал его мысли и чувства. Они оба продолжали восхищаться и любоваться супругой его превосходительства Верховного судьи.

— Скажите, Рами, сюда сегодня не звонила миссис Брюстер? — спросил Элиот.

— Нет, сэр.

— А Роберт Фэрренс еще не появлялся?

— Нет, сэр.

Моник и Фэрренс не могли быть темой их обсуждения, даже если бы Элиот того и захотел. Но это не значило, что мажордом пребывает в неведении. Рами знал больше, чем кто-либо еще в Дели. Когда Элиот отставил пустой стакан, Рами сделал знак официанту, и тот мгновенно принес новую порцию водки с тоником, что говорило о безупречно налаженном ведении домашнего хозяйства посла. В этот момент Рами, кивнув в сторону двери, сказал:

— Вы спрашивали о мистере Фэрренсе, сэр. Я вижу, он прибыл.

Элиот поднял глаза и увидел Роберта Фэрренса, остановившегося у входа и обозревающего публику. Их глаза встретились, и Фэрренс быстро отвел свои. Элиот продолжал следить за ним, чувствуя скорее презрение, чем ревность. Несмотря на мрачный, рассеянный от многих лет пьянства взгляд, Роберт Фэрренс внешне был привлекателен и даже изыскан. Этот человек любил все величественное и красивое и носил в себе свое страдание, как иные носят цветок в петлице. Некоторые женщины — и Моник в их числе — находили его весьма интересным. Элиот не понимал этого, но, впрочем, он ведь не женщина.

Среднего роста, темный шатен с темными проникновенными глазами, Фэрренс, чья подтянутость и ухоженность иногда сочетались с небрежностью, больше напоминал праздного богатея, чем дипломата. Сегодня, кстати, он явился на прием в несколько более встрепанном, чем обычно, виде. Элиоту показалось, что с той минуты, как появился Фэрренс, люди стали осторожно поглядывать в его сторону.

Элиот имел репутацию человека, подающего большие надежды в сфере дипломатических служб. Ему, несмотря на молодость, прочили должность посла. И вот он стал объектом насмешек. Моник определенно знала, чем его побольнее задеть. Кто-то из великих сказал, что характер закаляется трудностями. Теперь, видно, и для него наступил момент, когда трудности загнали его в угол и заставляют проявить характер.

Эдриэнн Вэлти заметила Элиота, стоящего в одиночестве, и жестом подозвала его к себе. Он подчинился, понимая, что не может весь вечер находиться в подвешенном состоянии. Натянув на лицо одну их своих наиболее обаятельных улыбок, он подошел к Эдриэнн и нескольким окружавшим ее женщинам. Они все встретили его весьма приветливо, но он чувствовал под этим всем радушием тщательно скрываемое сочувствие.

Слушая привычно бессодержательную светскую болтовню и привычно отвечая на реплики стандартными фразами, Элиот в то же время продолжал исступленно думать, как все же выйти из ситуации, созданной Моник. Развод казался неизбежным. Тем более что это последнее прибежище рогоносца…

Через несколько минут беседы он решил проявить инициативу, увильнул от любезно-пустых дам и предпринял дипломатический круг по залу, из последних сил обмениваясь приветствиями и улыбками, пока не наткнулся на Фэрренса. Но в это время всех попросили к столу.

Эдриэнн усадила Бритт между Элиотом и послом. Гостей было много, и кучка молодых людей, вившихся вокруг нее весь вечер, оказалась оттесненной в патио, где было накрыто еще несколько столов.

Фэрренс с приема смылся. До того как пройти к столу, Элиот видел, как тот что-то говорил Эдриэнн, но не расслышал, что именно. Однако, судя по тому, что Эдриэнн попрощалась с ним, он объяснял причину своего ухода и приносил извинения…

Юджин Вэлти, находившийся сегодня в особом ударе, увлеченно излагал Бритт самые лучшие истории о своей дипломатической карьере. Та была прелестна, естественна, держалась вполне уверенно. Вэлти на минутку отвлекся, это дало Бритт возможность обратиться к Элиоту, чем она и воспользовалась.

— Элиот, со мной все в порядке? — шепотом спросила она. — Может, я слишком развязна или еще что?..

Абсолютно покоренный ее доверительной естественностью, он сказал:

— Вы все делаете правильно, детка, так держать!

— Я боялась совершить какой-нибудь промах, а мне так не хотелось бы хоть в чем-то уронить достоинство Энтони.

— Уверен, он будет вами гордиться.

* * *

Благодарение Небу, прием подошел к концу. Элиоту оставалось только проводить Бритт. Они попрощались с гостями и вышли на улицу к ожидавшему ее автомобилю. Шофер выскочил из машины, открыл дверь, но Элиот жестом попросил его вернуться на водительское место. Может быть, она захочет прогуляться?

— Здесь всегда такие прекрасные вечера? — после недолгого молчания спросила Бритт. — Почти как у меня дома в сумерки. Воздух такой ароматный.

Ее лицо в лунном свете светилось какой-то неземной красотой. Он не мог оторвать от нее взгляд. Ее губы, скулы, глаза, даже четкая линия подбородка — все полно счастья и такой чистоты, что он даже пальцем не посмел бы к ней прикоснуться. В ее радости светилась сама душа. Это было нечто им доселе невиданное.

Потом выражение ее лица вдруг переменилось.

— Я искренне сочувствую вам, — сказала она.

— Почему?

— Просто вижу, что вы страдаете. Мне кажется, Моник… Вы ведь расстроились из-за того, что она не пришла?

— Моник вольна делать что хочет.

Бритт в нерешительности молчала, но наконец спросила:

— Я могу вам чем-то помочь?

Элиот удивился и ответил тоже не сразу:

— Здесь ничего уже не поделаешь…

— Я могу хотя бы выслушать вас, от этого вам наверняка станет легче… Если, конечно, вы захотите рассказывать.

Элиот с минуту подумал, затем огляделся вокруг.

— Хотите немного пройтись? В Дели нет более спокойного уголка, чем здесь, в окрестностях посольства.

— Да, с удовольствием.

Элиот сказал шоферу, что они скоро вернутся, закрыл дверцу, и они пошли по тротуару. Невдалеке медленно двигалась группа гостей с приема, тоже, видно, решившая прогуляться в этот восхитительно свежий вечер. На стоянке оставалось несколько авто, в том числе машина, которая отвезет Бритт в отель.

— Какая экзотика, какая волшебная страна! — Бритт застенчиво взглянула на него. — О, конечно, к Африке это относится тоже. Простите за пафос, вам-то тут все, наверное, привычно.

— Индия и в самом деле сказочна, — сказал Элиот. — Одна из колыбелей цивилизации. Источник, из которого мы все вышли. Материнское млеко, которым вскормлено современное умопомешательство.

Она удивленно улыбнулась.

— Почему такая суровая оценка?

— И сам не знаю. Такое уж настроение. Простите меня. Не слушайте, что я говорю.

— Но вы хотели рассказать о себе. Скажите, что заставляет вас так страдать?

— Страдать?

— Вас выдают глаза, Элиот.

— Хм… Вообще говоря, может, идея прогуляться не так уж хороша.

— Я не хотела вас задеть или расстроить.

— Не беспокойтесь, со мной все в порядке.

Он сопротивлялся желанию рассказать ей правду. Более всего препятствовала тому его гордость, но уже и прошедший прием стал для него как бы репетицией спектакля под названием «Жизнь в унижении». Наверное, следовало бы рассказать ей все. Без гнусных подробностей, конечно… И потом, Бритт и Энтони как члены семьи должны же хоть в общих чертах представлять себе ситуацию.

— Буду краток, Бритт, поскольку не хочу слишком перегружать вас и Энтони своими проблемами. Просто я осознаю, что своим поведением создал необходимость как-то объясниться с вами. Очевидно, вы уже достаточно хорошо поняли, что Моник и я находимся на грани разрыва.

— О, Элиот, как все это грустно.

— Не сегодня это началось, поверьте мне. Не подумайте, что это просто размолвка, случившаяся на днях. Просто то, что до поры до времени можно было утаить в потемках семейной жизни, именно сегодня вышло наружу. И теперь не только касается наших личных отношений, но и задевает меня в профессиональном плане, грозит поломать мне карьеру. Не буду входить в подробности, но должен поставить вас обоих в известность, что нахожусь в весьма неприятной и крайне щекотливой ситуации.

— Да, Элиот, самое время было свалиться на вашу голову еще и родственникам из-за океана.

— Время и впрямь не совсем подходящее, но если быть до конца честным, то я рад вашему появлению, оно как-то отвлекло меня, развеяло мрак. Это всегда помогает, когда ты можешь хоть ненадолго отдохнуть от своих собственных проблем.

— Определенно, вы храбритесь, говоря так.

— Нет, не храбрюсь. Так оно и есть, поверьте. Но хватит обо мне. Я бы с гораздо большим удовольствием поговорил о вас.

— Обо мне? Ну, эта тема едва ли кому интересна.

— Я ничего не знаю о вас, Бритт. Раз уж мы принадлежим к одному семейству, хотелось бы получше узнать о новой родственнице.

Она улыбнулась.

— Рассказывать-то особенно нечего. Пока, во всяком случае. Пройдет несколько лет, и тогда, возможно…

— Бритт, я узнал, что вы собираетесь поступать в школу правоведения, — сказал он, пытаясь ее разговорить.

— Да.

— Что вас заставило прийти к такому решению?

Она сложила ладони перед собой и стала смотреть на луну так, будто видела там свое будущее. Наконец сказала:

— Вы действительно хотите это знать?

— Ведь я же спросил, разве нет?

— Обещайте, что не будете смеяться?

— Бритт, вы не забыли, что я дипломат? Можете смело посвящать меня в самые важные государственные тайны, и я бровью не поведу.

— Ну, это я так, для собственного спокойствия. Только не смейтесь.

— Ни в коем случае, обещаю.

— Я подумываю, не стать ли мне президентом.

Элиот выслушал эту фразу и медленно несколько раз кивнул, будто обдумывая услышанное. Она смотрела на него, ожидая.

— Ну?

— Должен вам честно признаться, что подобное намерение не кажется мне слишком возвышенным.

Она шутя ударила его кулачком по плечу.

— Вы дразните меня, Элиот. Это нехорошо.

— Да нет же, я просто подавлен вашими амбициями. Но объясните мне, почему вы хотите стать президентом.

— Да не обязательно президентом, просто я так сказала… Я имела в виду, что сделаю что-нибудь замечательное, из ряда вон выходящее. Черт, ну не знаю… Ну стану, например, членом Верховного суда, как Энтони, — если, конечно, мне удастся получить высшее юридическое образование — или сенатором, как Харрисон, или членом Палаты представителей американского конгресса, или знаменитым сыщиком, если мне хватит на это способностей. Просто я чувствую, что способна на что-то выдающееся. И поймите, не сам по себе пост для меня имеет значение, а возможность, используя его, сделать что-то по-настоящему важное и нужное людям.

— Я восхищен. У меня нет слов.

Она улыбнулась.

— Спасибо, что не смеетесь. Я ведь прекрасно понимаю, все это звучит как похвальба пятнадцатилетнего, перехваленного родителями прыщавого вундеркинда. Но вы задали серьезный вопрос, вот я и пыталась серьезно вам на него ответить.

— Я вижу, замужество ввергло вас в весьма подходящее семейство. Харрисон вхож повсюду, вплоть до Овального кабинета [5]. Да и Энтони… Даже не представляю, что он для вас может сделать. Ведь у законников нет более высокой должности, чем та, которую занимает он.

— Ну, а вы наш семейный дипломат, — добавила она. — Мы приберем к рукам все ветви власти, если вы хорошенько все обмозгуете.

— Боюсь, что я слишком мелкая сошка.

— Но вы еще молоды. Тридцать… Сколько?

— Тридцать четыре.

— Так вы только на десять лет перегнали меня? — Бритт рассмеялась.

Элиот не мог не восхищаться ею. Ему нравилось ее стремление оставаться самой собой, говорить от чистого сердца. Ему нравилось в ней все. Она взяла его под руку.

— Итак, я посвятила вас в тайну своих амбиций. А каковы ваши? Вы хотите стать министром иностранных дел? Послом? Кем?

— В настоящее время я пытаюсь сообразить, как подостойнее завершить свою деятельность на нынешнем поприще.

— Это дипломатическая отговорка. Лучше скажите мне честно, как и я вам сказала, чего вы хотели бы в этой жизни добиться.

— Знаете, а ведь Моник никогда не спрашивала о том, какие замыслы таятся у меня в душе.

— Ну, я же не Моник.

Он усмехнулся. Нет, она определенно ему нравится.

— Хорошо, я скажу вам. Для начала неплохо бы стать министром иностранных дел. Вот я и выговорил это вслух.

Она улыбнулась.

— Это прекрасно! Но сказано как-то не очень уверенно, ведь так?

— Да, пожалуй…

— Как вы полагаете, когда это произойдет?

— То есть когда стану министром иностранных дел? Не думаю, что это будет следующим постом, на который меня назначат. Сначала, вероятно, придется перебраться в Белый дом, на какую-нибудь политическую работу. Это первый шаг.

— Не значит ли сказанное вами, что вы демократ?

— Тсс… Не так громко. На дипломатической службе не рекомендуется иметь политические пристрастия. — Он подмигнул ей. — Всегда найдется дерьмо, которое тебя заложит. Простите, как говорится, мой французский.

— Ничего, Элиот, я и сама иногда люблю пустить крепкое словцо. Правда, не в присутствии Энтони.

Элиот собрался было ответить, но решил промолчать. Не стоило комментировать, все и так понятно. Он сам, будучи подростком, следил при отчиме за своим языком. Энтони нетерпимо относился к грубым словам. Но, выходит, она не может свободно себя чувствовать рядом с мужем и пользоваться языком по собственному усмотрению. Хотя, может, это и неплохо, Бог его знает. У них с Моник в этом смысле слишком свободно.

— Знаете, я рада, что вы демократ, — сказала она. — Меня немного смущало, что я единственная демократка в семейном клане республиканцев. А как вышло, что вы демократ?

— Так я ведь условный член семейства, если вы помните. Вошел туда как приложение к мамочке. Она стала членом семьи Мэтленд, а я нет.

— Прекрасно, Элиот, теперь я хотя бы знаю, что вы не смотрите на меня только как сын Кэтрин. Я очень боялась этого до того, как нам встретиться.

— Да уж, прекрасно понимаю, почему такие вещи могут страшить. Но в нашем случае вам нечего бояться.

— Надеюсь, что так.

Прогулка продолжалась. Бритт была прекрасна в лунном свете. Он поглядывал на нее и думал, что Энтони вряд ли часто прогуливается с женой при луне, если вообще прогуливается. Она, улыбаясь, осматривала все вокруг, и хоть держала его под руку, присутствия его будто не помнила. Элиот ее присутствие ощущал весьма сильно. Ощущал как мужчина… Вдруг, будто очнувшись, он осознал, как все это ужасно глупо, и страшно разозлился, что сам себя подвергает такой пытке.

— Может, нам вернуться? — спросил он.

— Если хотите. Я с удовольствием прогулялась, но пора и домой.

Она повернулась, и они отправились в обратный путь. Некоторое время шли молча. Элиот кое-как привел себя в чувство и теперь испытывал неловкость, хотя знал, что Бритт ничего не заметила.

— Какие у вас планы насчет экскурсий?

— Когда Энтони встанет, мы хотели бы осмотреть Тадж-Махал, другие достопримечательности, дворец магараджи Джайпура в том числе.

— Надеюсь, Энтони сможет выдержать длительную автомобильную поездку? — спросил он.

— Думаю, что да. Только не завтра. Господин Вэлти сказал, что завтра хочет пригласить его в свой клуб. И Энтони, мне кажется, примет приглашение. Не помню, как этот клуб называется…

— «Джимканэ»?

— Да, вот именно.

— Юджи тайный империалист, скрывающийся под маской американского популиста. Обожает свой клуб, изображая там из себя этакого старого британца, попивающего розовый джин.

— Какого сорта это заведение?

— Ну, это один из старейших в Индии клубов, устроенных по принципу «здесь наша маленькая Британия».

— Звучит колоритно.

— Заведение вполне респектабельное, Энтони должно понравиться.

Увидев посольский автомобиль, они слегка замедлили шаг. Элиот к этому времени успокоился, правда, на душе у него оставался осадок неясного беспокойства, если не вины.

— Моник и я не хотели быть невежливыми, но так сложилось, — сказал он. — Надеюсь, вы с Энтони поймете нас и не будете сердиться.

— Конечно. Не беспокойтесь об этом, вам и без того сейчас нелегко.

— Я действительно теперь немного не в себе, но с удовольствием поужинал бы с вами и Энтони перед тем, как вам уезжать.

— Это было бы хорошо, но прошу вас, не связывайте себя обязательствами. Мы действительно все поймем. Поверьте.

Они подошли к авто, он открыл дверцу, и она, повернувшись к нему, сказала:

— Благодарю вас, Элиот, за прекрасный вечер. Спасибо, что присмотрели за мной. Я знаю, Энтони тоже будет вам весьма признателен.

— Рад, что вам понравилось, Бритт. — Он улыбнулся и протянул ей руку, она взяла ее. Рукопожатия не было, просто они держались за руки. — Передайте Энтони, я что-нибудь придумаю, и мы втроем обязательно встретимся.

— Бедный мой возлюбленный, и угораздило же его подхватить эту кенийскую заразу, но думаю, он вот-вот поправится. — Она вздохнула. — Я припугнула его, что, если он не одумается, ему придется устраивать мне второй медовый месяц, но это, кажется, не особенно его напугало.

Они улыбнулись друг другу. Ее золотистые волосы блестели в лунном свете. Она взглянула ему прямо в глаза.

— Ух… Ну и наболтала я вам сегодня… Элиот, можно вас попросить об одной вещи?

— Конечно.

— Пусть этот разговор о президентстве останется нашей тайной. Некоторые вещи, сказанные по дружбе, для посторонних ушей звучат подчас просто нелепо.

— Бритт, ваш секрет останется при мне, не сомневайтесь. Я не выдам его даже Энтони.

Она улыбнулась и проскользнула на заднее сиденье машины.

— Спасибо вам, — сказала она, выглянув, и лунный свет упал на ее лицо. — Доброй ночи.

— Доброй ночи, Бритт.

Он закрыл дверцу и постучал по крыше машины костяшками пальцев. Мотор ожил, и машина тронулась с места, оставив его одного в ароматах индийской ночи. Когда огоньки машины скрылись из виду, Элиот подумал о том, в какой ужас он сам превратил свою жизнь. Ведь если бы он не женился в свое время на Моник, то мог бы надеяться встретить такую девушку, как Бритт.

* * *

Джамна, открывая Элиоту ворота, кланялся и ухмылялся в свете фар. Элиот поставил машину в гараж и вышел во дворик. Слуга ждал его у лестницы, чтобы сопроводить до двери. В доме было темно.

— А что, миссис Брюстер нет дома?

— Нет, сахиб, — сказал Джамна, огорченно качая головой. — И весь день не было.

— Она звонила?

— Нет, сэр. Ни разу.

Элиот молча поднялся по лестнице. Джамна открыл перед ним дверь, и они вошли, сначала хозяин, потом слуга. Когда Джамна оставался один, он не зажигал в доме света, сидел в своей конурке с одиноко горящей свечкой. Элиот включил свет в гостиной и осмотрелся, будто надеясь обнаружить кого-то, затаившегося во тьме, но здесь все было так, как он оставил. Выключив свет, он пожелал слуге спокойной ночи и через темный дом отправился в супружескую спальню.

Здесь тоже все оставалось без изменений. Элиот сел на кровать и в который раз попытался разгадать бессмысленную загадку: во что превратилась его жизнь? Усталость навалилась на него, он наскоро стащил с себя все и завалился в постель. Но сон не шел. В каком-то тупом оцепенении он слушал ночные звуки — и думал, думал…

Моник делала все, чтобы ускорить конец, не оставляя ему ни малейшего шанса. Теперь просто нет другого исхода. Финал неизбежен. Несмотря на все усиливающееся раздражение, Моник ушла наконец из его сознания, а вместо нее возникла и заполнила мысли Бритт. Он вспоминал ее прекрасное лицо в лунном свете. Вспоминал ее на приеме, в окружении восхищенных ею людей. Он почти слышал то воодушевление в ее голосе, с которым она говорила об Энтони и их счастье… Что же, в конце концов, хуже — испытывать презрение к женщине, которая тебе принадлежит, или с восторгом думать о той, что принадлежит другому? Вот вопрос.

Пролежав два часа без сна, он встал и как был, в одних трусах, вышел в переднюю. Джамна закрыл дверь на задвижки, но Элиот отодвинул их и вышел. Сад был погружен в тепло и лунный свет. За тропической растительностью и железной решеткой калитки виднелась часть улицы. Вдали, у бульвара, едва выделялись на фоне черного неба смутные очертания огромного белоколонного особняка, построенного еще при британском правлении, а теперь занятого послом Малайзии.

Элиот вдруг решил, что Моник не вернется домой. Раньше она всегда, хоть и поздно, но возвращалась. Он начал подумывать, не обратиться ли ему в полицию, может, с ней что случилось… Но сначала надо позвонить Фэрренсу, определенно. Поиски лучше начать с него.

Джамна, услышав шаги в саду, выглядывал теперь из темноты своей конурки сквозь щель занавесок, любопытствуя, что происходит. Элиот сделал вид, что не видит его, но в душе негодовал — слуга второй раз присутствует при его унижении. Однако, похоже, Джамна не менее расстроен, чем он сам. И он тоже, как и хозяин, не спит, оба ожидают возвращения Моник. Спустя некоторое время Джамна, устав, очевидно, ждать, задернул свои занавески. Элиот тоже решил, что ждать бесполезно. Но как только он это подумал, в конце улицы послышался шум мотора и шуршание шин. Через минуту у калитки остановилось такси. Слуга снова раздвинул занавески и появился в окне.

Смех Моник достигал дома. Дверь машины открылась, и показались ее кремовые ноги. Белая юбка, когда она вылезала, задралась чуть не до пупа. Из темноты машины ее окликнул мужской голос. Она повернулась и снова опустилась на сиденье. Чья-то рука скользнула по ее обнаженной спине. Элиот видел лишь силуэт, но голос явно принадлежал Роберту Фэрренсу. Моник вышла из такси и, сильно шатаясь, направилась к калитке.

Джамна уже появился в дверях. Прежде чем направиться к калитке, чтобы встретить свою госпожу, он посмотрел на Элиота.

— Детка, ты уверена, что доберешься сама? — прозвучал ей вслед голос из автомобиля.

— Да, Роберт, не беспокойся. Верный Рэкс уже встречает меня. Он присмотрит, чтобы я точно попала в дверь, не стукнувшись лбом о косяк и не шмякнувшись задом на землю.

Когда Джамна достиг калитки и открыл ее, машина уже отъехала. Элиот стоял в тени и наблюдал, как слуга, приблизившись к своей госпоже, предоставил свое тело в ее распоряжение в качестве ходячей подставки. Когда они поднимались по ступенькам, Моник все еще хихикала. На пороге она остановилась и приложила палец к губам:

— Ш-ш-ш! Не разбудить бы нам сахиба!

— Сахиб все равно не спит, мэм, — отозвался Элиот из темноты своего укрытия.

Моник повернулась на звук голоса и заметила в сплетении теней темный силуэт мужа.

— Ну и ну! Я смотрю, все чертово семейство выползло меня встречать.

— И все чертово семейство испытывает отвращение.

— С чего это вдруг? Неужели только потому, что я больше не нуждаюсь в тебе, когда мне хочется себя порадовать?

Моник сняла свою руку с плеча Джамны и сделала пару нетвердых шагов в сторону Элиота. Слуга удалился.

Элиот успел приблизиться к ней в тот момент, когда она уже начала падать, и грубо схватил ее за руку.

Все время, что он тащил ее за собой через весь дом к спальне, она кричала. Запыхавшись, она вынуждена была следовать за ним, пока он не впихнул ее в спальню, вытолкнув на середину комнаты. Когда он закрыл дверь, она повернулась и лампа осветила пятна пьяного румянца на все еще безумно красивом лице.

— Чего ты от меня хочешь, сукин ты сын? — прошептала она.

— Прекратить разврат, который ты разнузданно позволяешь себе везде и повсюду, куда только соизволишь явиться.

— Ох, пошел ты к черту!

— Фэрренс притащился на прием к Вэлти хотя бы под конец вечера. А где, к черту, тебя носило?

— Не твое раздолбанное дело, черт тебя возьми! — сказала она, с трудом удерживаясь на ногах.

— Черт здесь ни при чем. Я хочу сказать тебе только одно, Моник. Твое поведение довело меня до точки. Ты уже стала крутить с моими сотрудниками. Когда протрезвеешь, поищи себе пристанище. А лучше я сам найду, так скорее будет. Отсюда тебе придется съехать.

— Черта с два я отсюда съеду!

— Ты сама — черт и съедешь отсюда со всеми своими чертями. А тогда делай все, что тебе заблагорассудится.

— Что это с тобой приключилось, Элиот? Хочешь устроить тут гарем и трахать девок? Или слугу? Ты что, не можешь объяснить мне, что ты тут собираешься делать?

— Моник, ты слишком пьяна, чтобы понять то, что я тебе говорю.

— Брехня! Я знаю, чего ты ждешь от меня. Ты хочешь, чтобы я с утра до ночи обслуживала тебя и не вылезала из дома! Хочешь, чтобы я стала как этот клятый Рэкс! Может, ты еще хочешь, чтобы я тебя в зад поцеловала? Вот сейчас прям побегу и поцелую тебя в зад только потому, что тебе этого хочется. Тебе хочется такую послушную жену, которая будет раздвигать для тебя ножки каждый раз, как тебе приспичит. Ну? Я ничего не упустила?

— Было бы очень хорошо, если бы на публике ты держала свой поганый рот закрытым. Ты хоть помнишь, что ты сказала супруге министерского советника? А мне теперь надо идти извиняться, и еще неизвестно…

— Плевать я хотела на тебя и на нее, — качаясь, излагала Моник. — Она, шлюха, позволяла себе такое! Чуть в штаны Роберту не влезла.

— Ты омерзительна, — с трудом выдавил из себя Элиот.

— Не омерзительнее тебя. Я ненавижу тебя и проклинаю тот день, когда вышла за тебя! Ты на себя посмотри! На себя!

Он угрожающе сделал шаг к ней, но она не испугалась. Он остановился. Адреналин бурлил в его венах, руки чесались ударить ее, но он сдержался. Моник стояла перед ним в надменной позе. Ее темные волосы были разлохмачены, по подбородку размазана губная помада, белое платье в беспорядке. Все это превращало ее вызывающую сексуальность в нечто противоположное. Он почти зримо видел, как сквозь этот прекрасный фасад явственно проступает животное — животное столь же скандальное и коварное, как сука в течке. Тоска в нелепом соединении с желанием охватила его.

— Почему ты продолжаешь пить? — спросил он, стараясь говорить спокойно.

— Да потому, что мне нравится это.

— Ты разрушаешь себя, ты падаешь и меня тащишь за собой. Неужели ты получаешь от этого садистское удовольствие?

— Не пойму, о чем ты мне здесь толкуешь. — Она покачнулась.

— Все, что ты делаешь, Моник, направлено на то, чтобы разрушить меня.

Пьяный смех, которым она разразилась, не сразу дал ей заговорить. Наконец она выговорила:

— Разрушить тебя! Значит, ты думаешь, что я только об этом и забочусь? Ты дурак, Элиот! Кроме своего собственного пупа, ничего не хочешь видеть. А тебе не приходит в голову, что я просто пытаюсь найти свое собственное счастье? И тебя не волнует, что, женившись на мне, ты превратил меня в несчастнейшее существо? И что каждый день, проведенный с тобой в браке, потихоньку убивает меня?

— Какого же черта ты вышла за меня замуж? И какого черта продолжаешь со мной жить?

— Не воображай, что я не думала об этом. И не воображай, что я не пытаюсь найти выход.

— Ты уже, кажется, нашла выход, он ведет прямо на панель или в сточную канаву.

— Если это касается Роберта, то ты сильно ошибаешься. Ты не знаешь его. Если бы не он, я бы вообще лишилась разума. Роберт стоит трех таких, как ты! Он любит меня. Обожает! И я люблю его. Люблю так же сильно, как ненавижу тебя! Если бы я могла тебя убить, Элиот, клянусь, я бы так и сделала, но просто знаю, что мне тебя не одолеть.

Он понимал, что она пьяна, но дело было не только в алкоголе. В ней говорила вся ненависть и безнадежность, накопленная за годы их супружества. Алкоголь лишь развязал язык.

— Я чувствую, что виноват перед тобой и весьма сожалею… — пробормотал он.

— Ох, только избавь меня от твоего сочувствия. Лучше засунь свое сожаление себе в задницу! — Когда она посмотрела на него и увидела на его лице отвращение, ее злоба переросла в бешенство. — Я ненавижу тебя! Ненавижу! — закричала она и набросилась на него с кулаками.

Он схватил ее за запястья.

Она пыталась освободиться, но тщетно.

— Убери от меня свои руки!

Элиот, оказавшись так близко к ней, увидел у нее на шее и плече следы засосов. Заглянув в низкий вырез платья, он увидел те же отметины и на ее пышных грудях.

Испытывая отвращение, он в то же время ощущал и боль. Когда-то он любил эту женщину, или ему казалось, что он ее любит. Как могло случиться, что он столь ужасно ошибся? Моник заметила, что его лицо вдруг стало горестным, а руки ослабли, и, улыбнувшись, отошла от него и приблизилась к зеркалу, где, пьяно покачиваясь, начала разглядывать свое отражение.

— Тебе нравится это платье? — спросила она и, не дождавшись ответа, продолжала: — Мне нравится. Я уж давно заметила, что стоит мужикам увидеть меня в нем, как у них всех сразу встает…

Элиот не клюнул на эту приманку. Он молча смотрел на ее лицо, отраженное в зеркале. Моник начала пританцовывать, дразня его разнообразными телодвижениями и скольжением рук от грудей вниз, к паху. Он смотрел на все это совершенно бесстрастно. Он понял, что даже то, утреннее, смешанное с презрением вожделение, повториться уже не сможет.

Когда она повернулась к нему, на губах ее еще оставался след улыбки.

— Послушай, Элиот, каково это знать, что твоя жена держит только таких слуг, которые обожают подглядывать за ней? Что ты при этом чувствуешь.

— Больше я ничего не чувствую.

Она ухмыльнулась.

— Ох, я так и думала. Ты просто не хотел признаваться, но это правда. — Она обошла вокруг него, задорно поглядывая из-под ресниц. — И что? Совсем-совсем ничего не чувствуешь? Даже когда пользуешь меня как самую дешевую проститутку? Выходит, тебя уже и впрямь ничто не бодрит? — Она помолчала, покачиваясь и дразня его своей улыбкой. — Ты знаешь, я начинаю беспокоиться о тебе, — продолжила она. — Я опасаюсь, как бы ты совсем не утратил свои мужские способности.

Ее прохладная рука коснулась его груди. Он не пошевельнулся. Она легонько поскребла ногтями по его плечу.

— Мы используем доброе старое средство, как в старые дни. Ты что, и сейчас ничего не чувствуешь?

Элиот испытывал одно желание: дать ей пощечину.

— Я даже не уверена, осталось ли в тебе что-нибудь мужское, — сказала она, и ее рука скользнула вниз, к резинке его трусов. Рот ее искривился в глумливой улыбке. — Не каждый мужик способен трахнуть проститутку. Особенно если знает, что она только что вылезла из-под другого.

Элиот взорвался, он схватил ее за ворот платья и дернул так сильно, что оно разорвалось донизу. Моник едва не упала на пол, но, шатаясь, удержалась на ногах. Сначала она мертвенно побледнела, но вскоре опять заулыбалась, слегка повела плечами и останки платья соскользнули на пол, явив ее тело, на котором, оказывается, ничего, кроме этого платья, не было.

— Да, хороша же ты была, если даже не помнишь, где обронила свои трусики. Сколько же ты выпила?

В глазах ее разгорелась ярость. Она ударила его по щеке так сильно, как только могла. Он вернул ей пощечину. Моник истерично вскрикнула и ногтями нацелилась ему в глаза. Элиот ударил ее еще раз, да так сильно, что она упала на кровать. Он подошел к ней с желанием еще ударить, и еще ударить. Но прежде чем он что-нибудь успел сделать, Моник быстро подняла ногу и, нацелившись, ударила его в мошонку, потом второй раз. Сразу же после этого она хотела вскочить на ноги, но он перехватил ее и снова швырнул на постель, упав на нее сверху.

Она попыталась расцарапать ему лицо, но он сжал ее запястья и подмял под себя. Они лежали, тяжело дыша, отвернувшись друг от друга.

— Отпусти меня, ты, выродок!

Он не ответил. Моник изо всех сил старалась выскользнуть из-под него, но не смогла. Она попыталась укусить его, но он успел отпрянуть. Тогда она плюнула ему в лицо.

— Ты шлюха, Моник, это точно, — тихо сказал он. — Шлюха, и в этом твое призвание, у тебя это получается.

Она вырывалась из последних сил, но он ее не отпускал. После двух-трех минут борьбы ее лицо и шея покраснели, волосы слиплись от пота, и она, обессилев, полушепотом пробормотала:

— Я ненавижу тебя. Ненавижу…

Элиот по опыту знал, что припадок неистовства кончился. Он выпустил ее запястья и встал. Она не шевельнулась. Только смотрела на него. А он смотрел на ее обессиленное тело, стирая тыльной стороной ладони капли пота со своего лба и щек. Под его взглядом ноги ее чуть раздвинулись. Он знал, что такие схватки возбуждают ее, он и сам всегда от них заводился.

— Трахни меня, Элиот, — наконец выговорила Моник. Но он не сомневался, что в этот момент она могла адресоваться к кому угодно. — Трахни, черт тебя подери! Пожалуйста.

Он смотрел, как она ласкает себя, и, злясь на весь мир, чувствовал, что возбуждается. Но изо всех сил старался подавить в себе желание, даже мускулы его напряглись от этой внутренней борьбы.

— Элиот, я хочу тебя, — прошептала она.

Он покачал головой.

— Раньше я тоже хотел тебя, Моник. Но это было раньше.

Отвернувшись от нее, он подошел к окну, открыл жалюзи и стал смотреть в темный ночной сад. Огромная луна висела низко, ее зыбкие серебристые лучи отражались от листвы. Глубоко вдохнув, он ощутил вкус тяжелого от пряных ароматов воздуха. Сзади до него доносились всхлипывания Моник. Затем он услышал, как она встала с кровати и, мягко ступая, удалилась в ванную, как захлопнулась за ней дверь и скрипнула задвижка, которой обычно они никогда не пользовались.

Прошла минута, прежде чем раздался первый пронзительный крик. Крик, от которого задребезжало стекло. Потом другие ужасные крики. И какие-то глухие удары, будто она по чему-то била, возможно, по своему телу. В ее голосе звучали ярость и ужас, и еще что-то, чего он никогда раньше не слышал. Сумасшествие?..

* * *

Когда Бритт вошла в спальню, все здесь было погружено во тьму. Энтони спал. Слышалось только легкое шуршание кондиционера и дыхание спящего человека — тяжелое, с каким-то присвистом. Ее огорчило, что он не проснулся. А ей так хотелось рассказать ему о сегодняшнем вечере.

Она присела рядом с ним на край кровати, случайно его задев. Он поднял голову от подушки и, полуосознанно улыбнувшись ей, сразу же снова заснул. Бедняга, как его изнурила болезнь.

Бритт погладила его по серебряной гриве, испытывая к мужу почти материнские чувства. Тетя Леони как-то сказала ей перед свадьбой, что женитьба для мужчины — это способ обрести в себе маленького мальчика. И тут не имеет никакого значения, что он член Верховного суда и в два раза старше ее. Мужчина есть мужчина, и какая-то часть в нем навсегда остается маленьким мальчиком.

Она, правда, не слишком часто обнаруживала подтверждение того, что и в Энтони этот мальчик все еще жив. Он не искал в ней ничего материнского, хотя, казалось, нашел в ней прилежную сиделку. Впрочем, она не сомневалась, что, если она заболеет, он тоже будет заботливо ухаживать за ней, и маленькая девочка, затаившаяся в самом дальнем уголке ее души, наверняка будет рада этому.

Бритт наклонилась и поцеловала его в висок, отчего он даже не пошевельнулся. Ей показалось это обидным, она так надеялась, что он проснется, она хотела его любви, его ласк.

Может, он еще сам проснется, подумала она и, встав с постели, потихоньку начала раздеваться в темноте. Снимая украшения, платье и белье, она смотрела на неподвижное тело мужа. Она старалась не часто показываться мужу полностью обнаженной, но сегодня тот случай, когда ей хотелось этого. Она хорошо запомнила одну ночь, которую они провели в Кении, в самый разгар сафари. После долгого дня ходьбы, фотографирования и прочего они, еще две пары туристов и старый проводник Лайонел Эллис сидели в лагере, расположившись кружком у костра, и попивали джин с тоником, когда она почувствовала сильное желание уединиться с мужем.

Она взяла его за руку, и они удалились в свою палатку, стоящую на дальнем конце лагеря. Вот тогда-то она впервые и разделась перед ним донага. Затем, поцеловав его, начала расстегивать его рубашку и шорты, и они любили друг друга. Потом, лежа в его объятиях, она спросила, не смутила ли его своим незамысловатым стриптизом, и он сказал, что нет, не смутила, но признался, что это впечатление для него довольно свежее, если не сказать вообще новое.

Бритт подумала, что, скользнув в постель нагой и уютно прижавшись к Энтони, можно, конечно, разбудить его, но вряд ли в таком состоянии он сумеет оказаться на высоте. Ну что ж, будут и другие ночи, когда все у них пойдет прекрасно.

Она отправилась в ванную, умылась, почистила зубы и, исследовав свое отражение в зеркале, облачилась в белую кружевную ночную рубашку, подаренную ей Энтони в первую неделю медового месяца. Затем, приведя в порядок волосы, она вернулась в спальню и спокойно легла спать. Энтони тихонько застонал и положил свою руку на нее, хоть и бессознательно, но проявив внимание. Бритт поцеловала его руку и вздохнула.

Она лежала и думала, что обрела огромное счастье, став миссис Энтони Мэтленд. Гораздо большее счастье, чем могла ожидать. Перед самой идеей брака она испытывала особый трепет. И даже дав согласие, уже во время помолвки немного беспокоилась относительно физиологической части их будущих супружеских отношений. И если до свадьбы они переспали только три раза, то лишь потому, что Энтони находил внебрачный секс не совсем пристойным. Бритт, однако, считала, что секс является значительной частью брака, а потому не хотела бы в столь существенном деле сыграть в русскую рулетку. Она понимала, что идет на определенный риск, настаивая на добрачной близости, поскольку затрагивала этим религиозные и моральные устои Энтони, но все же настояла на своем и не пожалела об этом.

Вскоре после их помолвки он пригласил ее на Восточное побережье, в свой фамильный дом «Роузмаунт». И там в заснеженный зимний вечер они впервые сблизились. Все прошло прекрасно. Энтони оказался нежным и внимательным любовником, весьма искусным как в самом процессе, так и в его жарком завершении.

Второй раз они любили друг друга в апреле, в ее квартире, после чего она угостила его собственноручно приготовленными кушаньями и домашним вином. В тот раз, если она и соблазнила его, то это произошло легко, ей даже не пришлось проявлять особой изобретательности, Энтони сам пошел на сближение, и она восприняла это как добрый знак.

А в его семейном доме на Чеви-Чейз они почти суеверно не занимались сексом, пока не наступил июль, и до свадьбы остался месяц. В тот день они устроили себе во внутреннем дворике дома довольно забавный праздничный обед, состоящий из гамбургеров и пива, после которого Бритт, лежа на солнышке в бикини и шортах, почувствовала возбуждение. Когда Энтони сел напротив нее в шезлонг, она потихоньку начала склонять его к любовной игре, и это ей удалось.

Они поднялись в спальню, и он впервые овладел ею на брачном ложе, которое столько лет делил с Кэтрин. И если в этот раз все прошло не вполне удачно, то лишь потому, что Бритт испытывала чувство вины. Конечно, это была подсознательная реакция, но вполне объяснимая. Энтони потом как-то признался ей, что испытывал то же самое.

Их первая брачная ночь, проведенная в нью-йоркском отеле «Уолдорф», прошла, как и предшествующие, в нежной любви и близости. Но на этот раз она более, чем всегда, ощутила родство душ, почувствовала, что узы, связывающие их, неразрывны. Большего Бритт не могла и желать.

Лежа теперь рядом с мужем, она по-новому услышала его знакомый, ставший таким родным запах. Всего за две недели они достигли такой степени близости, какой она никогда прежде не знала ни с кем другим, даже с Дрейком Крофтом, первым ее мужчиной, курсантом военно-морского училища, в которого, как ей казалось, она была влюблена до безумия.

Бритт сблизилась с Дрейком, когда впервые приехала на север Штатов, и какое-то время не сомневалась, что они поженятся. Всякий раз, когда он получал увольнительную, она доезжала на автобусе до Аннаполиса или он приезжал в Вашингтон, они снимали номер в какой-нибудь недорогой гостинице или мотеле. Их сексуальная жизнь всегда была полна энтузиазма, но насчет утонченности, которая может существовать в подобного рода занятиях, Дрейк не сумел дать ей ни малейшего представления, очевидно, и сам, по молодости лет, еще не догадываясь о существовании оной.

Она, правда, ясно помнила ту встречу, когда впервые испытала оргазм. Это было ранней весной, к тому времени она прожила в Вашингтоне уже несколько месяцев. Они с Дрейком провели целый день в маленьком мотеле на окраине Аннаполиса. Всю вторую половину дня шли обильные грозовые дожди. Дрейк выходил под ливень, чтобы купить пиццу, которую они жадно слопали прямо в постели. Время от времени они под звук телевизора занимались любовью. Но оргазм она испытала только в полночь.

Она проснулась от его ласк и очень быстро возбудилась. В тот раз все было так восхитительно, как никогда прежде. Возможно, как она думала потом, это произошло потому, что она не до конца проснулась.

Само воспоминание об этом возбудило ее теперь, и она отодвинулась от мужа, пока возбуждение не достигло крайней точки. Для Энтони сейчас самое главное поправиться, а уж потом они вволю позанимаются любовью. Индианки, в сущности, правы: закутаться в плащ и дразнить заболевшего мужа своей недоступностью, — тогда он скорее поправится.

Бритт смотрела в темный потолок, слишком возбужденная, чтобы заснуть. Физическая усталость, конечно, давала себя знать — сегодняшний день, начавшись в Африке, длился, как ей казалось, бесконечно, — но разум ее был взбудоражен и переполнен мыслями и образами. События последних недель проходили в сознании одно за другим, но постепенно их вытеснили более свежие впечатления — воспоминания о прошедшем вечере и о беседе с Элиотом, когда они прогуливались возле посольства.

Да, она сочувствовала ему, понимала его боль и сказала ему об этом. Но теперь, вспоминая подробности их сегодняшнего расставания, она подумала, что было в его глазах нечто, совсем не похожее на огорчение. Она отчетливо помнила, как он держал ее руку. Они говорили о семействе, о дружбе, делились вполне невинными секретами, но за всем этим, как она теперь осознала, стояло иное: они говорили о себе двоих. И она содрогнулась, представив, о чем именно мог он в те минуты думать. Все же Бритт надеялась, что Элиот правильно истолковал возникшие между ними дружеские отношения. Несомненно, он понимал, что все ее действия вызваны только сочувствием к нему. Конечно, конечно, он понимал это, ведь не дурак же он. Ведь он прекрасно знает, что она жена его отчима. Просто в столь трудный момент жизни ему приятно было встретить доброжелательность и отзывчивость новоявленной родственницы. Скоро он и думать об этом забудет. А она сделала что могла, постаралась если не утешить, то хоть немного ободрить его…

Наконец она начала погружаться в сон, но тут же, как ей показалось, раздался телефонный звонок. Она подняла голову и увидела, что бледный свет раннего утра просачивается сквозь щель между шторами. Очевидно, она проспала больше, чем ей показалось. А телефон продолжал звонить, разбудив и Энтони. Он пробормотал что-то спросонья, сел и никак не мог понять, что происходит.

— Телефон, Энтони, — сказала она. — Думаю, лучше тебе ответить.

Он окончательно проснулся, зажег ночник и взял трубку телефона, стоящего на столике с его стороны.

— Да?

До слуха Бритт доносилось бормотание на том конце провода.

— Насколько это серьезно? — спросил Энтони упавшим голосом. — Да, да… Я понял. — Выслушав то, что ему говорили, он сказал: — Где она?.. — Еще одна пауза. — Я думаю, мы сможем поймать такси. Наверное, так будет быстрее всего… Хорошо… Да. Мы будем так скоро, как только сможем.

Когда он положил трубку, Бритт спросила:

— Что случилось?

— Это звонила жена посла, миссис Вэлти. Она решила, что мы должны знать… Моник. Ее доставили в посольскую больницу.

— Что с ней?

— Что-то вроде нервного истощения. Кажется, она пыталась вскрыть вены. Все там переполошились. Элиот с ней. Я думаю, нам тоже надо ехать.

— Конечно, — сказала она, отбрасывая одеяло.

Энтони уже был на ногах и направлялся в сторону ванной. Бритт села, пытаясь собраться с мыслями. Бедная Моник! Она вспомнила человека, который прогуливался с ней после посольского приема, его печаль, потом их разговор о будущем, шутки и даже смех. Ей казалось, что он немного отошел от своих тревог. И вот, пожалуйста, как повернулась жизнь!

Часть II

ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

27 сентября 1988 года

Джорджтаун только еще просыпался, когда Харрисон Мэтленд спустился по ступеням своего дома, швырнул почту на веранду, вышел за железную калитку и осторожно закрыл ее за собой.

Еще один утренний бегун, молодой человек в футболке с эмблемой Американского университета, размеренно передвигался по противоположному тротуару улицы. Они обменялись безмолвными приветствиями. Сенатор посмотрел на юного идиота с ненавистью, поскольку и сам, как последний идиот, тоже вынужден бежать спозаранку трусцой, хотя его собственное принудительное оздоровление вызвано совсем иными жизненными обстоятельствами.

В это утро разминка понадобилась ему как прикрытие, и он должен вернуться домой достаточно утомленным и запыхавшимся, поскольку Эвелин далеко не дура. Вообще-то она и без того догадывалась, что его занятость лишь отчасти вызвана политической деятельностью. Но вряд ли ей могло прийти в голову, что он способен в столь ранний час оставить дом для встречи с другой женщиной.

После нескольких приседаний, взмахов руками с поворотом туловища и наклонов с попытками достать рукой носки спортивных туфель он неторопливой трусцой двинулся по тротуару и, достигнув угла, свернул на Тридцать первую улицу, где взял курс на Эр-стрит. Если он когда и изнурял себя, так это теперь, хотя Дамбертон Оукс находился всего лишь в нескольких коротких кварталах от дома. Он ускорил бег и вскоре почувствовал сердцебиение.

Утренний воздух был еще довольно прохладен, но к тому времени, как Харрисон достиг Эвон Плейс, он вспотел и дышал тяжело. Его доктор, Марк Филдмэн, пообещал ему, что он лишится здоровья, если будет перегружать сердце беспорядочной жизнью, какая позволительна лишь в молодости. Все эти годы курения не прошли даром, говорил ему Марк, и добавлял:

— Можно подумать, что вы рекламщик табачной продукции, а не политический деятель. Это непростительно.

И, кроме особых случаев, Харрисон больше не курил.

Хотя недавно поймал себя на том, что все время лезет в пустой карман, где раньше носил пачку сигарет. Многолетняя привычка, что поделать. Как-то раз он забыл, что бросил курить, когда перед сном вышел, как прежде, в патио, чтобы выкурить сигаретку. Кончилось тем, что он выкурил эту одну сигаретку, первую за месяц воздержания. И пока он курил, ему казалось, что рушится весь его отрегулированный и благоустроенный мирок. А ведь когда он предстанет перед избирателями, все должно быть безукоризненно — его работа в сенате, личная жизнь, способ проводить свободное время и даже его здоровье. Ведь это существенная часть игры. Ему ли не знать.

Размышляя о политике, Харрисон незаметно для себя вышел на прямую, ведущую к садам возле Дамбертон Оукс. Осознав это, он остановился, чтобы перевести дыхание, а потом медленно прошел последние несколько дюжин ярдов, чтобы не встретить Мэджин в состоянии полного изнеможения. К своему неудовольствию, он увидел, что юная женщина с каштанового цвета волосами ожидает его у входа. Подойдя к ней, он даже не попытался скрыть раздражения, проступившего на его лице:

— Почему ты стоишь снаружи? Здесь нас могут увидеть.

— Прости, — сконфуженно сказала она, — но сады еще закрыты. Когда я звонила тебе, то не знала, что они открываются позже.

Харрисон прочитал надпись на ограде: время открытия действительно настанет часом позже.

— Надеюсь, здесь есть где укрыться? — сказал он, оглянувшись вокруг и с трудом переведя дыхание. — Не можем же мы торчать тут. Пойдем к парку.

Он взял ее под руку, и они прошли вдоль ограды. Огромные темные глаза Мэджин Тьернан были прекрасны, как и всегда, но Харрисон заметил это и умилостивился только сейчас, когда они в молчании шли по тротуару. Оторвавшийся от ветки лист, падая, медленно проплыл мимо них в тихом утреннем воздухе. Харрисон, все еще встревоженный возможностью попасться кому-нибудь на глаза, искал укромное место, где они могли бы присесть.

— Я же просил тебя никогда не звонить мне домой, — сказал он после того, как его дыхание окончательно пришло в норму.

— Прости, что я сделала это. Ведь твоя жена не знает меня. Я сказала, что я твоя сотрудница.

— Эвелин знает всех моих сотрудниц, Мэджин, во всяком случае всех тех, кто может звонить мне в шесть сорок пять утра.

— Я боялась, что позже не застану тебя. А мне нужно поговорить с тобой до того, как ты уйдешь на работу.

— Да у меня до вечера никаких особых дел нет. Кроме встречи с Томми Бишопом в час, это по семейной части. А потом — ланч с братцем.

— Я ведь не знала…

Они нашли удачно стоящую скамейку: с улицы незаметно, а вид с нее открывается прекрасный, прямо на Рок-Крик парк. Мэджин сидела с поникшей головой, не проявляя желания посмотреть на него. Он изучал ее профиль, опущенные глаза, ее грудь и всю фигурку под синим драпом костюма. Мэджин Тьернан принадлежала к числу тех хорошеньких, полногрудых женских особей, чья суть — сексуальность, а все остальное — лишь контекст. Ему нравились ее понятливость и добросердечие, но все ее достоинства бледнели перед физическим совершенством, которым она и пленила его.

Вот и сейчас Харрисон почувствовал возрастающее желание и сумел подавить гнев. Он взял ее за руку.

— Что за спешка, Мэджин? Зачем я тебе так срочно понадобился?

Она впервые с тех пор, как они встретились, посмотрела на него. На лице ее отчетливо проступало страдание. Это удивило его. Других людей он часто видел в расстройстве. Даже Эвелин имела подчас несчастный вид по причинам, которые ему казались неосновательными. Женщины вообще более обидчивы и гораздо легче мужчин расстраиваются; часто их выводят из равновесия такие вещи, о которых мужчине не придет в голову даже задуматься. Но чтобы Мэджин имела такой разнесчастный вид…

— Так что же случилось? — снова спросил он.

— О Господи… — Ее глаза увлажнились. Не хватало еще только, чтобы она заплакала. Но она сжала свои пальцы в кулаки и постаралась овладеть собой. — Харрисон… Харрисон, я беременна.

Младший сенатор от штата Мэриленд окостенел. Его хватило лишь на то, чтобы переспросить:

— Беременна?

Мэджин опустила глаза, позволив накопившимся слезам скатиться по щекам и упасть ей на грудь.

— Иисусе… — простонал он, обретя наконец способность говорить.

Голова его поникла, он уронил ее в ладони и сидел неподвижно, уставив локти в колени, с закрытым лицом. Он пытался осмыслить то, что она сказала. Затем поднял голову и посмотрел на нее.

— Ты уверена? — Мэджин кивнула. — Ты показывалась доктору?

— Да. И сделала анализы — результат положительный.

— Иисусе Христе!

Подобной беды он всегда страшился, но судьба до сих пор была милостива к нему. А теперь вот пришел и его черед…

— Скажи, как это ты так залетела?

Снова гнев, помимо его желания, начал овладевать им.

— Сама не знаю. Я всегда предохранялась, но…

— Хреново! — сказал он, стукнув кулаком по сиденью скамьи. — Совсем хреново, Мэджин. Будь оно все проклято! — Она со страхом взглянула на него и отвернулась. Харрисон взял ее за подбородок и заглянул в глаза. Его пальцы были жесткими, и она попыталась высвободиться, но он не отпустил ее. — Это что, от меня? — спросил он дрожащим голосом.

Глаза Мэджин переполнились ужасом и гневом.

— Конечно! От кого же еще?

Харрисон отвернулся и запустил пальцы в свою полуседую шевелюру.

— Прости, что я спросил, но я всегда сомневался, могут ли у меня быть дети…

— Хорошо, Харрисон, теперь ты видишь, что у тебя могут быть дети… И даже уже есть. Осталось шесть с половиной месяцев!

Эта любовная связь впервые в его жизни продолжалась очень долго. Он никогда не встречал никого, кто бы так сильно захватил его воображение. До встречи с Мэджин секс был для него просто игрой, чем-то вроде салочек — осалил и убежал. Сенатор овладевал женским существом, потом, как говорится, встряхивался и двигался в сторону очередной партнерши. Правила игры диктовали кратковременность встреч: малышки-хихикалки, случайные самочки, на которых нет смысла задерживаться.

Но вот с Мэджин, как выяснилось, не так-то просто расстаться. Встреча следовала за встречей, и самое странное, пока он был с ней, никто больше не привлекал его до такой степени, чтобы он хоть раз предпочел новинку становящейся уже привычной Мэджин. Вот он и доигрался! И он вдруг потрясенно осознал, что игры кончились.

— Мэджин, ты что, хочешь это оставить? Ты действительно хочешь обзавестись бэби?

Она не поверила своим ушам: неужели он сказал это?..

— А чего бы ты хотел? Чтобы я сделала аборт?

Он не ответил. После нескольких минут молчания глаза ее сузились.

— Нет, не могу поверить, что это ты спросил. Я серьезно отношусь к религии. Не знаю, как ты, а я не стану уничтожать собственного ребенка.

Новые интонации ее голоса, вообще нечто новое в ней, чего раньше он не замечал, подавляли его.

— Я бы тоже не стал… — пробормотал он. — Но… Бог мой!..

Какое-то время она сидела словно окаменев. Потом спросила:

— Харрисон! Объясни мне… Когда ты обращаешься ко всем людям…

— Да! Да, Мэджин! Я понимаю, что ты хочешь сказать. Но эта история погубит меня…

— О чем мы говорим? Разве мы говорим не о нашем ребенке? Не о человеческом существе?

Харрисон снова запустил пальцы в свою шевелюру, в эту соль с перцем, что-то бормоча себе под нос. Мэджин заплакала. Ему стало плохо, он даже почувствовал тошноту.

— Перестань, Мэджин, не плачь, прошу тебя.

Она посмотрела на него с презрением.

— Ты переживаешь из-за своих избирателей? — спросила она. — Тебя волнует, что подумают люди?

— Иисусе! Мэджин!.. Конечно, я думаю и об этом. А ты совсем этого не учитываешь?

— Боже мой! И зачем только я полюбила этого человека?

Харрисон растерялся и даже не понял, польстило ли ему сказанное ею или обидело. Сознание его все еще металось между яростью и угрызениями совести. Он встряхнул головой и уставился в пустое небо.

— А как насчет Эвелин? — спросила она спустя минуту.

— Прошу тебя, давай не будем говорить еще и об этом. И без того достаточно огорчений.

— Хорошо, но как будет с нами? Случившееся что-нибудь переменит?

В последние месяцы он позволил их отношениям зайти слишком далеко и обрести некую двусмысленность. Однажды в момент страсти он заговорил о возможности их брака. Мэджин вцепилась в эту мысль так крепко, как может только женщина.

— Думаю, переменит, — сказал он мрачно. — Раз уж ты беременна, что Эвелин может с этим поделать?

Она пристально посмотрела на него, не совсем понимая сказанное.

— Но чего от нее ждать? Она даст тебе развод? Ведь вопрос в том, будет ли наш ребенок законнорожденным.

Харрисон жестко посмотрел на нее.

— Этот вопрос решать слишком поздно. Он уже бастард.

— Ты хочешь сказать, что так назовут его твои избиратели, да? — Ее голос был напряжен и высок.

— Ох, Мэджин, не нагнетай страсти. Это не поможет нам распутать ситуацию. Я понимаю, ты огорчена. Но и я ведь тоже. Я должен подумать… Я не могу так вот сразу на что-то решиться. — Он взял ее за руку. — Не расстраивайся, Мэджин. Пожалуйста. Обещаю тебе, все у нас будет хорошо. Я постараюсь придумать что-нибудь, чтобы никто не страдал. — И он поцеловал ее в щеку.

У Мэджин перехватило дыхание. Она уловила в его голосе какие-то совсем неизвестные ей интонации. Харрисон всегда был первым и главным в их отношениях. И никогда не пытался скрывать, что свои желания считает самым важным. Но теперь его тон несколько поутих, в нем появилось даже нечто вроде угодливости. И хотя он поцеловал ее, она чувствовала, как он отдалился.

Этого она и боялась, боялась потерять его. До сегодняшнего дня она почти уже и не сомневалась в том, что так и будет. Харрисон, сколько она его помнит, всегда был слишком занят своей персоной. Основная его забота — карьера. Уж ей ли не знать. Но он любил ее… Любил? Теперь и это под вопросом. Она всхлипнула и сказала:

— Если кого-то и осуждать, то меня, я думаю. Как это я так прозевала…

— Перестань, Мэджин. Давай не будем искать виновных и упрекать друг друга и себя. Мы с тобой обсудим все это спокойно, но не сейчас. — Он взглянул на свой «роллекс». — А сейчас мне пора возвращаться. Я ведь говорил, мне еще предстоит встретиться с Томми.

Его голос теперь стал спокойным, даже бесстрастным. Мэджин это не понравилось. Уж лучше бы он сердился. Слезы наполнили ее глаза, когда он коснулся ее щеки.

Харрисон окинул всю ее взглядом. Мэджин было тридцать четыре года, осенняя, можно сказать, пора для деторождения. Зрелая, великолепная, женственная. Сколько раз в момент соития он воображал, что оплодотворяет ее. Сколько раз, лаская ее груди, он страстно желал видеть их наполненными материнским молоком… Он коснулся ее волос.

— Когда это получилось, Мэджин?

— Думаю, когда мы были у тебя, на Восточном побережье, в начале июля.

Он хорошо помнил тот уик-энд. Это было незадолго до их с Эвелин двадцатипятилетнего юбилея, который они решили отметить на Бермудах. Конечно, это нелепая авантюра, пригласить любовницу в свое родовое гнездо. Мэджин не понимала, какое удовольствие он находит в подобном нарушении этических норм. Она приняла это как подтверждение его чувств к ней, уж такой он нашел способ объяснения в любви. Но, по правде сказать, совсем иного объяснения ждала от него.

В тот уик-энд он снова, как уже и было несколько раз, решил, что не любит Эвелин. Он сказал об этом импульсивно, однако все же сказал. Он хотел, чтобы Мэджин знала, как она привлекает его к себе своей женской магией. С ней он забывал обо всем на свете.

Умом он и в те минуты понимал, что в общем и целом это с его стороны непростительная ошибка, ибо, если он утратит осторожность, карьера его полетит ко всем чертям. И что у него тогда останется? Женщина, которая способна возбудить его одним прикосновением и даже взглядом? И бывшая жена, которую он все еще любит, но в каком-то искаженном смысле…

— Знаешь, дорогая, я должен идти, — сказал сенатор, вставая. Он знал, что ему просто необходимо сейчас уйти и все хорошенько обдумать. — Я еще никогда в жизни не занимался так долго зарядкой. Эвелин сразу же что-то учует, ей одного взгляда достаточно. У нее такой нюх…

Она тоже встала. Харрисон осмотрел ее сверху донизу. Как прекрасна, великолепна, восхитительна эта женщина!

Он взял ее за руки. Она была очень грустной, а ему это не нравилось. Мэджин всегда выглядела такой счастливой, такой полной жизни. А сейчас она кажется какой-то беспомощной, легко уязвимой. Впрочем, и в этом тоже есть нечто сексуальное. Неожиданно он почувствовал возбуждение и сквозь все одежды увидел ее наготу.

Какая злая ирония, подумал он. Женщина только что сказала ему о своей беременности, вся его карьера под угрозой краха, а он-то… Будто он прыщавый, сексуально озабоченный подросток, честное слово, а не сенатор Соединенных Штатов. Боже!

— Прости, что я оставляю тебя в такую минуту, — сказал он. — Но мне действительно пора идти.

— Что мы будем делать, Харрисон? Неужели ты действительно все можешь уладить?

Он вздохнул.

— Доверься мне. Я еще не знаю, как мы выкрутимся. Мне нужно все обдумать, а на это требуется время. Но я обязательно что-нибудь придумаю.

Она заглянула ему в глаза, страстно желая поверить. Раздражение его прошло, но лицо оставалось серьезным, мертвенно бледным. Очевидно, мысленно он уже впутывал ее новость в огромную сеть своих политических перспектив. Сейчас их крохотное дитя в одиночку противостоит всем тем вещам, которые Харрисон считает жизненно важными, — этим чертовым избирателям с их вшивыми голосами, чертову сенату, его жене…

Мэджин боялась, что ее младенец и она вместе с ним не перетянут чашу этих весов. Она шла сюда в парк, имея хоть и слабую, но надежду, она думала, что он обрадуется ее новости, что их любовь возвысится надо всем остальным. Глупые мечты, теперь она это видит. Политики слишком прагматичны. Это не означает, конечно, что он о ней не позаботится. Она знала, что он любит ее. И всегда жила этой мыслью.

Она взглянула на него, и ей показалось, что Харрисон смягчился. Он смотрел ей прямо в глаза и нежно сжимал ее руки в своих. Мэджин ощутила эмоциональный подъем.

— Прости меня, — сказала она. — Я действительно виновата, что так все получилось.

Он кратко кивнул, затем приблизился к ней и поцеловал. Его губы коснулись ее губ как-то рассеянно, он поцеловал ее будто из вежливости, а не от любви.

Когда он отступил назад, она изучающе всмотрелась в его лицо, надеясь найти там хоть что-то для себя положительное, хоть какую-то основу для самой маленькой надежды. Увы! А она-то вообразила невесть что… Внезапно его глаза расширились, рот приоткрылся, лицо исказилось от боли. Он застонал.

— Харрисон, что случилось? Что такое? Тебе плохо?

Рот его открылся еще шире, и в горле что-то булькнуло. Казалось, он окаменел, как будто даже не дышал.

— Сердце… — прохрипел он.

Мэджин почувствовала, как что-то содрогнулось у нее в животе.

— Харрисон! О Боже мой! — Она сжала его руку. — Харрисон, что я могу для тебя сделать?

— Вызови «скорую»…

Отступив к скамье, он сел, все еще прижимая руку к груди и издавая хриплые стоны. Мэджин с ужасом смотрела на него, обхватив ладонями свое лицо. Ей хотелось закричать, но она понимала, что этого делать нельзя. Надо вызвать «скорую помощь»!

— Ты можешь немножко посидеть один? Я добегу до телефона.

Он кивнул. Потом Харрисон некоторое время смотрел, как она бежит по тропе к Эр-стрит. Боль пронизала его грудь и руки. Это сердечный приступ. Да нет, инфаркт! Он умирает. Он осторожно лег на скамью. Резкая боль немного ослабла и теперь стала тупой. Харрисон закрыл глаза и постарался сконцентрировать все мысли на своей груди. Прислушиваясь к биению сердца, он почувствовал некоторое облегчение, дававшее надежду, что он выживет. Да, наверное, он не умрет. Боль обрела вполне терпимый характер, и сердцебиение замедлилось. Он будет жить.

Он посмотрел на тропу. Мэджин, должно быть, пошла к домам на Эр-стрит, найдет телефон и вызовет карету «скорой помощи». Боже, думал он, надо надеяться, что у нее хватит сообразительности не проболтаться…

Можно представить, как затрубят об этом газетчики. Уже самого сердечного приступа достаточно, чтобы повредить его карьере, а если еще приправить все это фразочкой типа «найден на руках молодой симпатичной приятельницы» — это вообще катастрофа. А Эвелин! Господи! Что он скажет Эвелин?

На тропинке послышались шаги, и он, повернув голову, увидел Мэджин, бегущую к нему с ужасным выражением лица.

— Ох! — воскликнула она, задыхаясь. — Слава Богу, ты… Все хорошо. — Она присела на краешек скамьи. — Я вызвала, скоро приедут…

Он слабо улыбнулся.

— Тебе очень больно? — спросила она, тяжело дыша.

— Сначала — ужасно, а сейчас ничего. Думаю, все обойдется.

— Слава тебе, Господи, слава тебе, Господи.

Мэджин взяла его за руку. В отдалении послышался слабый звук сирены.

— Потерпи, родной. Через минуту они будут здесь.

Он кивнул.

— Может, тебе лучше уйти…

— Нет, я не могу оставить тебя.

— Мэджин, лучше, чтобы они не застали меня с тобой. Зачем давать лишний повод для разговоров…

Она покачала головой.

— Никто же не знает, кто я такая. Я могла случайно на тебя наткнуться, просто увидела, что человеку плохо. И потом, репортеров же здесь не будет.

— Зато они будут в больнице. Прошу тебя, не провожай меня до больницы. Пожалуйста.

— Ладно, не буду. — Она поглядывала в сторону улицы. Звук сирены звучал уже где-то не очень далеко. — Может, мне встретить их?

— Да, пожалуй… Ты покажи им, где я, а сама иди домой. Не говори им, кто ты. Только покажи им, где я, и сразу уходи…

Его слова больно задели ее, но прежде, чем она успела ответить, он закрыл глаза. Харрисон думает только о себе, только о себе, что, впрочем, естественно, его сердце не принадлежит ему, таковы политики. Чуть не умирает, можно сказать, и все еще думает о голосах избирателей, которых может лишиться.

— Я пойду встречу их, — пробормотала она и ушла по тропинке в сторону Эр-стрит.

Несколько минут спустя, когда Харрисона перекладывали со скамьи на каталку, Мэджин стояла в отдалении, рядом с остановившимся поглазеть бегуном. Когда его покатили в сторону ожидающей машины «скорой помощи», она последовала за ними. Расстроенная, она молча смотрела, как его погружают в машину. Потом, пока делались приготовления, чтобы дать ему кислород, она услышала, как он сказал:

— Пожалуйста, сообщите моей жене. Она сейчас наверняка беспокоится. Я хочу, чтобы она была со мной.

Эти слова пронзили Мэджин сердце. Она почувствовала себя совсем разбитой. Ну вот, подумала она, он и выкинул меня из своей жизни.

Машина отъехала и направилась в сторону Висконсин-авеню, звук сирены начал помаленьку удаляться, пока не утих совсем, когда машина, влившись в поток уличного движения, свернула за угол. Мэджин посмотрела вниз, на свой живот, положила на него ладони и, думая лишь о его последних словах, сказала себе: «Иди домой».

Бритт с портфелем крокодиловой кожи в руке вошла в лифт, нажала кнопку шестнадцатого этажа и бездумно смотрела перед собой, пока лифт не остановился и дверь не открылась. Пол коридора устлан роскошными ковровыми дорожками коричневого цвета, на стенах — панели орехового дерева, украшенные бронзовыми канделябрами и живописными полотнами с изображением охотничьих сцен. Мельком поглядывая на живопись, Бритт свернула к приемной. Над входом, выложенная золотыми рельефными буквами, сияла надпись: «Хогэн, Готлиф и Браунинг». Секретарша сидела в дальнем конце обширной приемной.

— Здравствуйте, миссис Мэтленд, — сказала она. — Пожалуйста, присаживайтесь. Я доложу мистеру Хогэну о вашем приходе.

Джон Хогэн, человек лет шестидесяти пяти, личный адвокат Энтони, в свое время много лет представлял интересы его матери. Джон был другом Мэтлендов, практически — членом семьи. Несколько раз за время своего обучения в школе правоведения Бритт приходила к нему посоветоваться, и он по-отечески опекал ее, помогая в решении вопросов, которые касались и ее будущей карьеры, и отношений с Энтони.

Минуты через три-четыре секретарша проводила ее в огромный угловой кабинет, расположенный в тыльной стороне здания. Хогэн, человек весьма солидной комплекции, с тонким венчиком седых волос вокруг обширной лысины, поднялся ей навстречу. Обходя вокруг стола, он на ходу застегнул свой темно-серый пиджак.

— Бритт, дорогая моя! — сказал он и чмокнул ее в щеку. — Вы, как всегда, восхитительны. — Он буквально лучился гордостью. — А у меня прошли только две короткие встречи, а все остальное время я бездельничал и ломал голову над кроссвордом. — Он заговорщицки подмигнул. — Думаю, кое-кто начинает подозревать, что единственная причина, по которой меня трудно отсюда выжить, это вызолоченные фамилии над входом, снять которые будет не так-то просто.

Бритт рассмеялась и уселась в уютное кожаное кресло возле его стола. Манеры Джона Хогэна имели налет подчеркнутой значимости, ему нравилось изображать из себя бизнесмена. Его внешность и привычка держать себя, казалось, выдавала в нем банкира маленького городка Юга или Среднего Запада, хотя на самом деле он принадлежал к старой нью-йоркской фамилии. Умение хорошо слушать и отсутствие всяческих предрассудков создало ему репутацию великолепного, всеми уважаемого и авторитетного адвоката высочайшей квалификации.

Он сел за стол и опять расстегнул пиджак. Лицо его продолжало сиять.

— Так скажите мне, Бритт, какие у вас трудности? Вы сдали экзамены на право адвокатской практики? Кажется, мы не виделись с тех пор, как вы собирались сдавать их…

— С экзаменами все в порядке, Джон. Осталось только дождаться получения сертификата.

— Думаю, у Энтони есть все основания гордиться вами.

— Надеюсь, что он не разочаруется во мне.

— Превосходно. Я знаю, вы учились весьма успешно. Не удивительно, что и специалистом будете отменным.

— Надеюсь, что так. Но я пришла поговорить о другом.

Хогэн вытер рот носовым платком.

— Ну, в таком случае, очевидно, о семейных делах? О чем же еще? Муж не обижает вас?

— Энтони прекрасен. Это монолит, Джон, вы и сами знаете. Но он может столкнуться с проблемой, так или иначе связанной со мной. Мы оба отдаем себе отчет в том, что наши профессиональные интересы могут совершенно разойтись.

— Вы имеете в виду возможный конфликт интересов?

— Да.

Он понимал ситуацию.

— Энтони до брака был осведомлен, какой круг интересов может привлечь вас в избранной профессии? Допустим, вы незамужняя женщина или вышли замуж за человека, с которым ваши профессиональные интересы не могли прийти в соприкосновение, чем бы вы решили заниматься?

— Сказать по правде, больше всего меня интересует женский вопрос. И я с удовольствием стала бы адвокатом именно с этим уклоном, если бы имела свободу делать то, что считаю нужным.

— Вы считаете себя не вполне свободной?

— Дело в том, Джон, что мой деверь выступает в сенате как стойкий приверженец запрещения абортов, а мой муж, вероятно, должен будет решать, узаконить или нет решение процесса «Рой против Вейда» [6]. И как, по-вашему, это будет выглядеть, если я понесу по улицам Вашингтона плакат с противоположными требованиями, с требованиями предоставления женщинам свободы выбора, рожать им или нет. Или начну лоббировать Поправку о равных правах, проводить кампанию против сексуальных домогательств или за равную оплату труда?

— Вас это смущает, Бритт?

— И да и нет. Когда я выходила замуж за Энтони, я отдавала себе отчет в том, кто он и что он, но себя саму тогда знала еще недостаточно. Джон, не подумайте, что я стала радикалкой в колледже, просто годы шли, я узнавала все больше и наконец ощутила потребность мыслить критически. Энтони с самого начала очень добр и честен со мной. Он говорит, что я должна оставаться сама собой, придерживаясь собственных взглядов, а не взглядов мужа или кого бы то ни было. При условии, конечно, достаточной просвещенности. Ну а на уровне личных отношений у нас трудностей нет.

— Это хорошо, но не решает вашей профессиональной проблемы.

— Да. И должна вам сказать, что я чувствовала бы себя спокойнее, если бы Энтони не был столь сдержан и благороден. Я понимаю, звучит странно, но это так. Он заслуживает такую жену, которая верила бы в то же, во что верит он, и была бы ему опорой, всячески поддерживая во всем. А вместо этого он женился на мне и заполучил проблемы.

— Ну, ну, Бритт, не наговаривайте на себя, — сказал Джон Хогэн. — Энтони просто человек другой генерации, но он прекрасно понимает, что мир переменился, что взгляды на те или иные вопросы не могут оставаться неизменными. И он в достаточной мере реалист, чтобы знать, что однажды придет день, когда вы захотите на деле применить свои убеждения, знания и способности.

— Все это так. Но даже если бы я практиковала как заурядный платный адвокат, то и тогда мне пришлось бы соблюдать осторожность, — сказала она. — А ведь я как-никак собираюсь работать в Верховном суде.

— В этом случае бесспорно могут возникнуть проблемы. Но муж Сандры, Дэй О'Коннер, тоже юрист. И поверьте мне, Бритт, существует много иных возможностей реализовать защиту своих позиций, не обязательно это должен быть именно Верховный суд. Некоторые большие фирмы нанимают ассоциации, занимающиеся благотворительностью, и работают совместно с ними. Молодые юристы этих ассоциаций часто становятся адвокатами старших фирм.

Бритт вздохнула.

— Боюсь, Джон, мне хочется добиться чего-то большего, чем просто стать адвокатом. Я хочу принять огонь на себя, не по мне — отсиживаться в сторонке.

Хогэн сложил руки на внушительном животе.

— И как относится к вашим намерениям Энтони? Выражает ли он свои пожелания?

— Да, Джон. Энтони желает, чтобы я обзавелась бэби.

— А вам эта идея не по нраву, я угадал?

— Да нет, почему? Я хочу иметь детей, но не сейчас, когда я обдумываю начало своей карьеры. Энтони меня понимает. Но вы спросили, что предпочитает он, и я вам ответила.

— Боюсь, семейное планирование несколько выпадает из сферы моей деятельности, Бритт.

Она засмеялась. Но затем, помолчав, грустно вздохнула.

— Брак — дело непростое. Но мы с Энтони любим друг друга. И это самое главное. А остальное приложится, я уверена.

Хогэн сплел пальцы и спросил:

— Вы намерены искать работу?

— Вероятно. Мне понравилась ваша идея насчет союза фирм и ассоциаций. Может, на первых порах я воспользуюсь ею. Но предстоит еще как-то убить несколько месяцев, пока не получен адвокатский сертификат. Энтони и Харрисон решили подремонтировать «Роузмаунт», так что мне придется какое-то время провести на Восточном побережье, присматривая за работами.

— Энтони готовится сейчас к следующей сессии?

— Пока идут отчеты по делам прошлой недели. А потом они будут решать, утвердить ли законность разрешения абортов, вынесенного на процессе «Рой против Вейда».

— Да, я что-то слышал об этом, — сказал Хогэн, ничем не прокомментировав ее сообщение.

— Если вы спросите меня, какое решение он готовит, то честно скажу вам, что не знаю. Сам он со мной об этом не заговаривает, ну и я тоже помалкиваю, поскольку считаю, что не должна оказывать на него давление. Для нашего брака полезно, что он оставляет эти проблемы в своем кабинете. Хотя, Бог знает, сумею ли я удержать рот на замке, если Верховный суд вынесет решение не в нашу пользу.

— Но вы не единственная женщина в Вашингтоне, которая занимается этой проблемой.

— Да, не единственная. Есть и еще несколько таких, как я.

— В общем и целом я тоже на вашей стороне.

— Вообще проблема абортов не проста. Пока что я могу заниматься ею только как профессионал. Но не хотелось бы столкнуться с ней и в личной жизни.

— Энтони, должно быть, испытывает то же самое.

— В общих чертах — да, насколько я знаю. Но он твердо убежден в том, что как профессионал не должен ориентироваться на личные убеждения.

— Я ему не завидую. Потому-то мы и обзаводимся судьями, чтобы ничего не решать самим.

В это время в дверь постучали, и вошла секретарша Хогэна.

— Простите, мистер Хогэн, — сказала она, — но у меня срочный звонок, просят миссис Мэтленд.

Джон и Бритт обменялись взглядами. У Бритт внутри что-то упало. Первая мысль: беда с Энтони! Она подумала о том, что в последнее время иногда приходило ей на ум: ее муж в том возрасте, когда смерть — не редкость, хотя он и обладает отменным здоровьем и прошедшие годы для него, казалось, имели меньшее значение, чем для нее. Но ему уже около шестидесяти…

— Кто звонит? — тревожно спросила она.

— Мистер Мэтленд. Вы будете говорить?

Бритт почувствовала облегчение и взяла трубку, протянутую ей Хогэном.

— Бритт?

— Энтони, ради Бога, что случилось?

— Прости, что побеспокоил тебя, дорогая, но боюсь, что другого выхода не было. У Харрисона сердечный приступ.

— О Боже!

— Мы еще не знаем, насколько это серьезно, но сейчас ему немного легче. Эвелин звонила минут пятнадцать назад из больницы Джорджа Вашингтона. Кажется, это случилось с ним во время утренней пробежки.

— Ох, но…

— Послушай, Бритт, мы не должны сейчас впадать в панику, — сказал он спокойным и уверенным голосом.

— Хорошо, Энтони, что будем делать?

— Я сейчас еду в больницу. Шеф предложил подвезти меня на своем лимузине, чтобы мне не тратить там времени на поиски места парковки; если хочешь, я заеду за тобой.

— Нет, лучше сразу поезжай туда. А я возьму такси, мне тоже не хочется возиться с парковкой. Думаю, буду там раньше тебя.

— О'кей, дорогая. Извинись за меня перед Джоном, что я забираю тебя.

— А ты не особенно расстраивайся, Энтони. И помни, я люблю тебя.

— Ох, Бритт, сердечко мое дорогое!

Она передала трубку Джону, и тот вернул ее на место.

— Неприятности? — спросил адвокат с видом трагической озабоченности.

— Да, у Харрисона сердечный приступ. Они еще не знают, насколько это серьезно.

— Слава Богу, что не у Энтони.

Было странно услышать подобное замечание из уст столь опытного, сдержанного на слова юриста, как Джон Хогэн, однако он это сказал, что само по себе весьма красноречиво говорило о человеческих пристрастиях.

— Да, — отозвалась она. — Слава тебе, Господи!

* * *

Эвелин Мэтленд сидела в больничной часовне, в ее серо-голубых глазах стояли слезы. Она говорила себе, что сейчас не время расслабляться. Харрисон нуждается в ней больше, чем всегда. Она вздохнула. С того дня, как прозвучали ее слова «я согласна», она не без гордости полагала себя хорошей женой, хотя подчас приходилось нелегко. Да, она знала, что бывает порой эгоистична, но у женщин свои привилегии.

Сейчас, конечно, нет ничего важнее здоровья Харрисона. В последние же месяцы более всего ее беспокоил их брак. Он отрицал, что с этим обстоит неважно, но она чувствовала, что его притягивает нечто вне дома. Л когда они были вместе, то он казался отсутствующим. Эвелин старалась не подавать виду, но чувствовала: появилось нечто, серьезно угрожающее их браку. Тысячу раз она повторяла себе, что если у него и бывают другие женщины, то это быстро проходит. И все же подозревала, что на этот раз происходит нечто совсем отличное…

Несколько месяцев назад она уговорила его отметить двадцатипятилетие их супружества на Бермудах, надеясь, что такая поездка сможет изменить их отношения к лучшему. Он согласился, но сердцем не участвовал во всей этой затее.

«Мид Оушн клаб» предоставил в их распоряжение апартаменты с окнами и балконом в сторону океана. В первую ночь они отправились спать рано и лежали в постели бок о бок, слушая шум прибоя и дыша свежим океанским воздухом. Харрисон, как обычно, лег в трусах, а она облачилась в дымчато-прозрачную ночную рубашку, надеясь возбудить его. На что, впрочем, он никак не прореагировал, хотя бывали времена, когда это действовало безотказно.

Когда Эвелин поняла, что он не хочет даже соприкоснуться с ней, то решила сама приблизиться, положив ладонь на его волосатую грудь. Она всегда находила привлекательным крепкое тело Харрисона. Когда-то он был для нее пылким, в рамках благопристойности, конечно, любовником. Но поскольку плотская страсть не являлась основой их отношений, то довольно скоро увяла. Секс превратился в некую обязанность, исполняемую Харрисоном от случая к случаю.

Той ночью на Бермудах Эвелин показалось, что они в своем браке достигли критической точки, и она почему-то подумала, что если не сумеет привлечь сегодня мужа, то потеряет его навсегда. Так и вышло, что она решила идти до конца и сделать все возможное, чтобы соблазнить его.

Харрисон лежал неподвижно, и она, тихо вздыхая, поглаживала его грудь. Но он, казалось, находится где-то в другом месте, его тело не отзывалось на ласку, и, видя это, она стала действовать более решительно, чем обычно. Рука ее двинулась вниз и там, дойдя до резинки трусов, замерла. Он поднял голову и вопросительно посмотрел на жену.

— Я знаю, я теперь не очень привлекательна, — прошептала она, — но я люблю тебя, Харрисон.

Он вздохнул так, будто сказанное ею слишком огорчительно для него, слишком затрудняет жизнь. Но это, увы, не остановило ее. Рука ее продвинулась дальше, скользнув под резинку трусов и начала полегоньку поглаживать и массировать его расслабленную плоть, ничуть, однако, не преуспев в ее взбадривании. Видя бесплодность своих усилий, она отчаянно решилась на нечто необычное, о чем знала лишь понаслышке и в чем не имела никакого опыта и не видела никакого смысла. Она приподнялась, стянула с него трусы и положила голову ему на бедро. Начала она с поцелуя, и это наконец помогло.

Вспоминать дальнейшее ей до сих пор тяжело. При нескольких попытках осуществить таким образом полный половой акт у нее ничего не вышло. Она задыхалась, у нее появлялось рвотное движение, и раза два, когда он приближался к оргазму, она отшатывалась, пока наконец он сам не отвернулся от нее, решив, видимо, прервать неудачный спектакль. Все это время он молчал. А теперь, когда она сказала:

— Харрисон, прости, но я больше не могла…

Он, не оборачиваясь, ответил:

— Разве я просил тебя делать так? Я вообще не понимаю, что с тобой происходит.

Слезы застлали ее взор.

— Я хотела, чтобы тебе было хорошо.

— Делай только то, что ты можешь довести до конца, и мне будет хорошо.

— Ну, не сердись на меня, Харрисон. Может, мы поступим как обычно?..

— Прости, но у меня не то настроение.

— Не надо так со мной! — воскликнула она. — Пожалуйста, не надо так, прошу тебя!

Он спустил с кровати ноги, сел спиной к ней.

— Харрисон…

Молча встав, он подошел к окну, отдернул штору и стал смотреть в черноту тропической ночи.

— Харрисон, пожалуйста…

Ни слова в ответ. Эвелин смотрела на него сквозь пелену слез, переживая ужас и стыд полного краха. Потом, когда он, по-прежнему не отвечая ей, отошел к столу, она разрыдалась, упав лицом в подушку.

Наутро она с удивлением поняла, что никакой катастрофы эта ночь не принесла. Со стороны Харрисона, вопреки ее ожиданию, не последовало ни серьезных разговоров о разводе, ни упреков. Он вообще проигнорировал ночной инцидент, предоставив ей самой разбираться со своей выходкой, грызть локти, сожалеть и раскаиваться, если ей так угодно. В конце концов она решила, что надо постараться это забыть и оставаться тем, что ты есть на самом деле. В столь длительном браке, очевидно, и не может быть иначе, и возможно, все это так и должно быть. От нее требуется лишь одно — быть преданной женой, опорой мужу, а все остальное…

Харрисон раз и навсегда очертил круг ее обязанностей. Ее функции определялись его потребностями. Через нее он призывал всех нужных ему советников и консультантов. Ее незаметное присутствие обеспечивало стабильность его быта и деятельности. Это была роль, которую он навязал ей, а она с удовольствием приняла на себя, но все же какая-то ее часть страдала.

Если Эвелин и имела отношение к политике, то только потому, что и отец ее, и муж были политиками. Она прекрасно знала изнанку политической жизни. Знала много такого, что не доходило до ушей простых смертных. Часто она, посмеиваясь, называла свое превращение в идеальную для политика жену политическим императивом брачного обета.

Если Вашингтон видел в Эвелин дисциплинированного храброго солдата, то он видел только амуницию. Она хорошо играла свою роль, это правда. Но Харрисон никогда не давал ей возможности проявить себя как личность, совершить нечто большее, чем ей предписано, а Эвелин — к стыду своему — и не стремилась проявить инициативу. Если раскопать погребенное под фасадом ее счастливой наружности, то она, возможно, пришла бы к пониманию, что отчасти виновата и сама…

Подняв глаза на распятие, она осознала, что хоть и молилась в последние пятнадцать минут, но молилась скорее политическим идолам и кумирам, а не Всевышнему. Да это и не важно. Она пришла сюда, в часовню, не столько для того, чтобы помолиться, сколько для того, чтобы спрятаться от посторонних глаз. Марк Филдмэн заверил ее, что Харрисон теперь в относительной безопасности. Если не случится ничего непредвиденного.

Полчаса назад, когда ее допустили к нему в палату, она подержала его лицо в своих ладонях и поцеловала, стараясь не замечать всех этих трубок и проводов, соединяющих его с внушительным строем медицинских аппаратов.

— Спасибо, — прошептал он, увидев ее, и глаза его увлажнились от чувства благодарности. Но уже вторая и третья его фраза выражали то, что у него на уме. — Как можно скорее вызови сюда Томми Бишопа. Мы должны ухитриться все подать очень осторожно. Он и сам знает, что сказать газетчикам, но все же пусть обязательно ко мне зайдет. И, ради Бога, попроси Марка никому не говорить ни слова. Никаких заявлений. Никаких медицинских терминов. Ничего. И вот еще что, спроси его, не сможем ли мы оформить эту штуку как незначительный эпизод, ну, чтобы это звучало не страшнее того, что, мол, перетрудил себе задницу, сидя за рабочим столом, одним словом, что я не особенно и болен-то. Так, малость подустал…

— Но, Харрисон, ты действительно болен, — сказала она.

— Нет, дорогая моя, сенаторы не болеют, они подыхают здоровыми, просто грохаются на пол во время очередной переклички, вот и все. Запомни это, Эвелин.

— У моего отца, как ты знаешь, последние четыре срока со здоровьем было неважно.

— Твой отец был переизбран, практически уже находясь на пороге покойницкой. Я просто не говорил тебе этого. Вот и я во что бы то ни стало поднимусь с этой койки, хотя бы для того, чтобы меня переизбрали. У меня сильный шанс пройти, и я не могу пренебречь этим, Эви. Я знаю, мне действительно надо немного отдохнуть. Но, пожалуйста, пригласи Томми и Артура Кэднесса, они мне оба нужны. И позови, если хочешь, Энтони. Он должен быть в курсе. Но Христом Богом прошу, скажи ему, чтобы не проболтался.

Эвелин вышла из палаты, зная, что уговоры бесполезны, надо идти и выполнять его распоряжения. Но перед тем решила зайти в часовню, чтобы хоть немного привести свои чувства в порядок. Теперь она готова к действию. Вот-вот должен приехать Энтони. Томми Бишоп наверняка уже здесь. Марк не разрешил Томми зайти к Харрисону — ни на минуту, ни на две, — а связь больного с внешним миром осуществлялась лишь через него, Марка, и Эвелин. Это был единственный способ уберечь больного от переутомления.

Жены иногда, в критические минуты, исполняют главные роли. Случается, что без них вообще невозможно обойтись.

* * *

Харрисон Мэтленд посмотрел на запястье, где обычно носил свой золотой «роллекс», и увидел там пучок всякой пластиковой дряни. Вот так вот, сэр, стоим на пороге покойницкой. В одну секунду с тебя слетает все твое сенаторское достоинство. Что он теперь такое? Кусок мяса, как и все другие, материал для медицинских изысканий, и больше ничего.

Когда они привезли его, то сразу содрали всю одежду, оставили голеньким, как и всякого прочего смертного, натянули на него больничную рубашку, уложили в койку, стоящую среди целой своры аппаратов, и оставили смотреть, как на экране пульсирует какая-то тонкая зигзагообразная чертовщина. Потом пришли, послушали сердце, ушли, вернулись, сделали укол, опять ушли и оставили его здесь бессмысленно валяться. Хорошо уж то, что этот комок мускулов в его груди продолжает еще трепыхаться, а то бы совсем хана. Снаружи уже темно. Сколько же времени прошло? Да, этот день он пережил, но все еще удивлялся, хотя уже и начал привыкать к мысли, что не умер. Боли не было. Ее почти сразу блокировали. Но неприятные сбои сердечного ритма весьма тревожили и удручающе действовали на психику. Боже, как ему ненавистна мысль, что он оказался вдруг всецело зависимым от своего бренного тела.

Хорошо бы, конечно, не отсылать Эвелин домой. Ее присутствие успокаивает его и здорово поддерживает. Она, как всегда, не задает вопросов. Ни в чем существенном не противоречит, заботлива, деловита, собранна — одним словом, прекрасный компаньон, обладающий всеми качествами, необходимыми жене крупного политика. Да, но все же пришлось после обеда отправить ее домой, несмотря на то что с ней он чувствовал себя гораздо спокойнее. У него появилась уверенность, что этой ночью он не умрет, так что лучше побыть одному, ему есть что обдумать.

Томми Бишоп, прорвавшийся все-таки на пару минут в палату, поначалу раскипятился.

— Вот дерьмо! Дерьмо собачье! Подыхай, а думай об этих долбаных голосах! — Потом снизил обороты и жизнерадостно принялся утешать больного: — Ну, ничего, ничего, Харрисон! Не бери в голову, мы им подадим твою болячку как плюс. Вот увидишь, мы и на ней соберем кучу голосов, надо только хорошенько все обмозговать. Держись, старина!

А через полчаса Томми, Артур и Норман Самуэльсон — его мозговой трест — внизу, в холле больницы, вырабатывали стратегию. А Харрисон лежал в палате и слушал низкое гудение аппаратуры, ожидая решения. Ради Христа или самого дьявола — решения!

Эвелин курсировала между палатой и холлом, передавая вопросы и запросы, возникающие в мозговом центре, и возвращая ответы и комментарии Харрисона. Поскольку основные медицинские процедуры и анализы можно было перенести на следующий день, они решили провести это экстренное совещание. Неохотно, но Харрисон в конце концов признал, что будет целесообразно передать средствам массовой информации сведения о сердечном приступе.

— Лучше начать мрачновато, но зато потом сообщать о быстром и надежном улучшении, — утверждал Томми.

Харрисон просил установить в палате телевизор, чтобы он мог смотреть новости. Но Марк категорически воспретил это:

— Достаточно и того, что вокруг тебя мельтешатся твои советники. Неужели нельзя потерпеть день-другой? Дай своему сердцу хоть немного прийти в норму.

Ох, ну что за дела! Хорошо, что хоть с Энтони дали спокойно поговорить.

Харрисон по-своему любил брата, но никогда не выказывал этого. Энтони одним своим существованием внушал ему чувство вины, не какой-то конкретной, но вины. Просто где-то подспудно таилось восхищение старшим братом, но из-за полной невозможности подражать ему сознание отказывалось относиться к этому восхищению серьезно.

Он уставился в один из аппаратов, торчащий прямо перед ним. Чем-то так этот сундук моргал и подмигивал, какими-то бессмысленными огоньками. За окнами темень. Двадцать минут назад ему сделали укол, и теперь он впадал в полудрему и не сопротивлялся этому, поскольку чувствовал, что сон просто необходим.

Кисти рук лежали на груди, и пальцам передавался ритм сердцебиения. Он повернул голову в сторону темных окон. Но куда, в конце концов, не обратишь взор, повсюду видишь безрадостное зрелище. Больница она и есть больница. Лежишь и ничего не можешь. Вдруг все это породило в нем жгучее желание встать и хоть что-нибудь сделать, хоть что-нибудь, ну, хоть стул передвинуть, но он понимал, что даже на это не способен.

Каждый раз, как ему удавалось выкинуть из головы свое подкачавшее сердце и предвыборную кампанию, образ Мэджин проникал в его сознание и заполнял образовавшийся ненадолго вакуум. Он отчетливо видел выражение ее лица, когда она говорила ему о своей беременности. Это было больше того, с чем он мог совладать, надо перестать об этом думать. Но видение прогрызало его мозг как голодная крыса.

Придется кого-то еще подключить к этому делу, кого-нибудь из своих. Артура Кэднесса — вот кого! А больше и некого. Он и умен, и предан ему. К тому же как никто умеет держать язык за зубами. О слабости Харрисона по женской части знали все его помощники и советники. И он всегда несколько превратно представлял себе, как они к этому относятся, полагая, что они рассматривают это как некий знак отличия, если вообще придают этому хоть какое-то значение.

В общем-то, их мнение Харрисона не волновало. Он считал, что волен поступать как хочет. В этом было нечто такое, чего его святоша братец не поймет и за миллион лет. Энтони никогда его не поймет, в частности, никогда не поймет, почему Мэджин Тьернан так много для него значит. А жаль, в самом деле. Жаль, что Энтони отвергает иные прелестнейшие дары жизни ради каких-то высших представлений.

Однако за все приходится платить. Харрисон прекрасно понимал это. Вот и сейчас он расплачивается за радость жизни своим телом, а может даже поплатиться и карьерой. Но почему теперь? Какого, в самом деле, черта именно теперь, когда он уже вышел на финишную прямую?

Дверь открылась, впустив яркий свет из коридора, он повернул голову и увидел одну из сестер, спокойно приближающуюся к нему.

— Вы проснулись, сенатор?

— Да.

— Простите, что побеспокоила, но вас к телефону. Доктор сказал, что вы отдыхаете, но это звонят из Капитолия… Кто-то из вашего персонала. Мэджин Тьернан, кажется, если я правильно расслышала.

Харрисон почувствовал, как упало сердце. Он подумал и спросил:

— Надеюсь, вы ей сказали, что сначала узнаете, смогу ли я говорить?

— Да, сенатор.

— Прекрасно. Тогда передайте, что я позвоню ей потом.

— Хорошо, сенатор, — сказала она и вышла из палаты.

Харрисону сейчас нечего было сказать Мэджин. Его раздражало, что она подгоняет его. Хорошо еще, что ее не пропустят к нему в палату. Он закрыл глаза и попытался расслабиться. Но Мэджин… Что же все-таки делать с Мэджин?

Бритт лежала в постели, слыша, как Энтони пытается дозвониться до Элиота, находящегося сейчас в Женеве. Кажется, он никак не мог добиться толку от телефонистки, плохо говорящей по-английски, что его страшно раздражало.

Сердечный приступ Харрисона подействовал на Энтони сильнее, чем она ожидала. Впервые Бритт увидела в его глазах нечто, чего раньше никогда не замечала, — страх. Даже узнав, что Харрисону стало лучше, Энтони не успокоился, страх не вполне покинул его, и уравновешенность, присущая ему обычно, все еще не вернулась к нему.

Так взволнован он был, лишь когда говорил о смерти Кэтрин или о своих отношениях с матерью, Энн Мэтленд. Обычно мало что из событий внешнего мира задевало его. Но болезнь брата буквально выбила его из колеи привычного хода жизни.

Судя по репликам Энтони, доносящимся из соседней комнаты, ему удалось наконец связаться с Женевой, он говорил с Моник. Бритт слышала его объяснения. Ответы Моник Бритт могла только вообразить, но, слыша реплики Энтони, сделать это не представляло труда.

Бедный Элиот! Бритт все еще чувствовала себя виноватой перед ним. Когда они, будучи в Дели, услышали, что у Моник нервный срыв, она не придала этому большого значения. И не особенно верила, что переезд в Швейцарию способен наладить их супружеские отношения. Позже, когда они узнали, что Моник беременна, Бритт начала кое-что понимать.

Дженифер родилась в конце мая 1985 года, значит, Моник была беременна уже в то время, когда они с Энтони приезжали в Индию. Но то, что Бритт знала и слышала о Моник, не давало ей уверенности, что это ребенок Элиота. Когда они обсуждали эту тему, Энтони сказал, что, поскольку Элиот принял ребенка как своего, им не приходится сомневаться по этому поводу. Но Бритт отнеслась к подобным рассуждениям скептически.

Несколько месяцев Моник провела в санатории на Лонг-Айленде, недалеко от родительского дома. Для визитов вежливости это слишком далеко от Вашингтона. Энтони виделся с Элиотом, когда тот приезжал в Вашингтон. Но это был кратковременный визит, они пообедали вместе, вот и все. У Бритт в это время экзамены были в самом разгаре, так что она не смогла выделить на встречу с пасынком ни минуты.

Как-то они с Энтони получили от Элиота и Моник рождественскую открытку, уже из Швейцарии, где вкратце сообщалось, что Элиота направили в Женеву для работы по линии ООН. Его семейные обстоятельства оставались для родственников тайной.

Весь август Бритт готовилась к экзаменам на право получения адвокатского сертификата, а Энтони тем временем побывал в Женеве, на международной конференции. Элиот и Моник пригласили его отобедать в свою квартиру на улицу д'Атеней. Энтони позже рассказывал, что отношения в этой семье весьма напряженные. Моник казалась несчастной и постоянно раздраженной. Малышка действовала ей на нервы так же, как и муж.

Это трагедия, особенно для ребенка. Энтони даже как-то обмолвился, что гораздо лучше было бы, если бы Моник вообще никого не рожала. Домой он привез полный портфель фотографий, которые Бритт изучала с большим интересом. Дженифер только начинала ходить, но уже и теперь было видно, что ее отец — Элиот.

— Послушайте, Моник, я понимаю, вас это не особенно волнует, — донеслось из другой комнаты, — но Элиот сам звонил мне, значит, он этим обеспокоен. — Бритт слышала в голосе мужа нехарактерные для него нотки раздражения. — Ну а как там моя маленькая внучка? — спросил он, надеясь, вероятно, как-то смягчить разговор, но — после паузы — ему пришлось чуть ли не оправдываться: — Моник, я понимаю, что формально не являюсь ее дедом, но мне нравится думать о ней, как о своей внучке. Неужели даже этого вы не можете мне позволить?

Последовала еще одна, довольно продолжительная пауза. Затем из соседней комнаты вновь послышался голос Энтони:

— Нет, нет, я согласен, все это так. Я не хотел сказать ничего обидного. Извините меня… Да и в этом я виноват, простите, что вытащил вас из постели в такую рань. Ну, Моник, надеюсь, вы успокоились?.. Да было бы хорошо, если бы вы передали ему, что я звонил… Благодарю.

Бритт слышала, как муж положил трубку, затем он появился в дверном проеме. Лицо Энтони казалось изможденным и постаревшим.

— Бедняжка, — сказала она. — Моник, я смотрю, здорово тебя достала, я слышала, как ты с ней говорил, если это можно назвать разговором.

Энтони покачал головой.

— Не представляю, как Элиот терпит эту женщину. Я редко встречал людей, для которых не мог бы найти местечка в своем сердце или просто доброго слова, но Моник, при всем моем желании, не вызывает во мне ни капли доброты и милосердия. — Он сел на кровать, плечи его сгорбились. — Я просто разбит.

— Сделать тебе массаж? Это поможет тебе расслабиться.

— Нет, спасибо, родная, — ответил он, ложась в пижаме поверх одеяла. — Ты ангел, но все, что мне нужно, так это просто отдохнуть. Да и у тебя был нелегкий день.

Бритт взяла его руку. Энтони нежно сжал ее пальцы. Лампа стояла на его стороне, но он не спешил ее выключить. Лежал и глядел в потолок.

— Я чувствую, что семейная ситуация у них с Элиотом на грани срыва, — опустошенно проговорил он.

— Ты думаешь?

— Еще в августе Элиот сказал мне, что Моник опять начала пить. Он не говорит, как болезненно это отражается на их отношениях, но и без его слов это прекрасно видно. Вот и сейчас я подумал о том же, стоило только услышать ее голос.

— Что она говорила?

— Я выступил в качестве дедушки, спросил, как дела у внучки, так она разразилась чуть ли не бранью, не хочется даже пересказывать… Мол, мало ей того, что Элиот пытается присвоить ребенка, так еще и дедушка объявился.

— Ну это смешно, честное слово. Она что, с утра уже напилась?

— Думаю, она еще с вечера не протрезвела. Даже не знала, дома ли муж, пока горничная не сказала ей, что он уехал из города по делам.

— Ну, ладно, ты не должен особенно расстраиваться из-за Элиота. Тебе сейчас и без того хватает забот с Харрисоном.

Энтони тяжело вздохнул, притянул к себе ее руку и поцеловал.

— Благодарю тебя, Господи, что дал мне такую жену, опору моей дряхлой старости.

— Энтони! Не смей так говорить!

Он улыбнулся.

— Я просто немного пожалел себя, дорогая, вот и все.

— Мне не нравится, когда ты так говоришь, и ты это прекрасно знаешь. — Она толкнула его локтем в бок. — Тоже мне еще — старость! Да это ты моя опора, а не я твоя.

Энтони улыбнулся, выпустил ее запястье, и рука его скользнула по ее телу вниз.

Бритт, смеясь, задержала его руку.

— Стоп, стоп, мой хороший! Куда это ты?..

— Видишь, радость моя, что получается, когда раззадорят такого старикашку, как я.

— Господин судья, еще одно слово о старости, и вы у меня получите хорошую оплеуху!

Энтони опять взял ее руку и снова откинулся на подушку. Они оба лежали теперь молча, стараясь погасить возбуждение. Затем он сказал:

— Как ваша утренняя встреча с Джоном? Я весь день собирался спросить тебя, но в этой суматохе…

— Ну, он очень мил. Выслушал меня со всегдашним своим вниманием. В основном мы обсуждали с ним мою будущую карьеру, на чем мне остановиться и что предпочесть.

— И что он советует?

— Ну, если в двух словах, сказал, с чего конкретно лучше всего начать.

— Надеюсь, совет был мудрым.

И опять они на какое-то время умолкли. Потом Энтони снова тяжко вздохнул.

— Может, ты хочешь, чтобы я позвонила в больницу и узнала, как там Харрисон? — спросила Бритт. — Ты и спать тогда будешь лучше, если лишний раз уверишься, что с ним все в порядке.

— Да нет, все и так хорошо. Я за него спокоен.

Бритт повернулась к мужу и смотрела на его лицо. Он был погружен сейчас в собственные мысли, но она знала, что он не совсем отсутствует, что он осознает ее присутствие, но оно не мешает ему размышлять. Если она спросит, о чем он думает, то он ответит. Но сейчас ей ни о чем не хотелось спрашивать. А вообще ей нравилась в Энтони эта черта — готовность поделиться с ней самыми сокровенными мыслями и переживаниями.

— Ценные мысли? На цент потянут?

— О, центов на десять, никак не меньше. — Он помолчал. — Я думал о нас с тобой. Вообще о нас, в общем, так сказать, смысле.

— Звучит интригующе. И что же там насчет нас слышно?

Бритт приподнялась, опершись о локоть. Энтони усмехнулся и погладил жену по щеке.

— Не думаю, Бритт, что тебе понравится.

— Может, и не понравится. Но после такого вступления тебе не остается ничего другого, как рассказать мне, что ты там надумал.

Энтони продолжал смотреть в потолок, потирая, как он часто делал, свой подбородок.

— Видишь ли, сердечный приступ Харрисона заставил меня задуматься о собственной бренности.

— И неудивительно, — отозвалась она, — то же самое я могу сказать о себе.

— Ну, то несколько иное… Мне пятьдесят восемь лет. И я не уверен, что протяну еще лет двадцать — тридцать.

— Энтони, ты прекрасно доживешь до ста.

— Уж ты скажешь… Во всяком случае, когда я умру, мой ребенок вряд ли будет взрослым человеком. Но как бы мне хотелось, чтобы он был!..

Бритт некоторое время молчала. Она действительно хотела позаботиться о своей карьере до того, как обзаводиться бэби, но не могла не понимать, что это удовольствие эгоистично. Энтони прав, у него может не оказаться времени на то, чтобы воспитать своего ребенка. Так что оттягивать решение этого вопроса было не очень хорошо для обоих — и для Энтони, и для будущего младенца — Третьего Нелишнего, как он любил говорить. Бритт начинала понимать, что в любой семье люди рано или поздно сталкиваются с такими проблемами, решение которых невозможно без взаимных уступок. Вот пришло время и ей чем-то пожертвовать ради семейного счастья.

— У меня есть несколько месяцев на размышления?

— Конечно, дорогая, я не тороплю тебя.

Бритт погладила руку Энтони.

— Сегодня был тяжелый день. Но прошу, не позволяй тому, что случилось с Харрисоном, слишком уж подавлять тебя.

— Да я и не особенно подавлен, но Харрисону как-никак пятьдесят пять. И у них с Эвелин нет детей. Так что, если я не успею родить ребенка, род Мэтлендов пресечется.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты огорчался по этому поводу. — Она снова почувствовала легкое раздражение. — Я обязательно подарю тебе наследника, обещаю.

— Чувствую, что расстроил тебя… — сказал Энтони, поворачиваясь к ней.

Она погладила его по щеке.

— Нет, что ты! Я сама, видно, недостаточно добра к тебе.

— Обещаю не давить на тебя, Бритт, хотя понимаю, это звучит не слишком… Решение остается за тобой.

Бритт потянулась к нему и нежно поцеловала.

— Нет, милый, решение остается за нами обоими.

Эти слова успокоили его, он коснулся ее волос. Бритт тоже успокоилась и откинулась на свою подушку.

— Ты не хочешь погасить свет? — пробормотала она.

Энтони посмотрел на часы.

— Хорошо. Но сначала, если ты не против, я бы все-таки позвонил в больницу.

Бритт смотрела, как он сел и стал искать в записной книжке нужный номер. Она была рада, что он сидит к ней спиной, ей не хотелось бы, чтобы он заметил, что на глаза ей набежали слезы.

* * *

Мэджин Тьернан сидела в своей машине, припаркованной на Двадцать первой улице, рядом с больницей. Она посматривала на главный вход. Все, о чем она могла думать, это то, как несколько часов назад она попыталась дозвониться до Харрисона.

В ожидании ответа она прижимала трубку к уху, слыша собственный пульс. Никто в больнице ничего не мог ей сказать, да и в офисе у него не было никаких новостей. Она оказалась отрезанной от него, и это было очень обидно, особенно при мысли, что именно она носит под сердцем его дитя…

На первый звонок он не отозвался, но она звонила еще, и все же добилась своего. Услышав наконец его голос, Мэджин почувствовала облегчение. Ей казалось даже не особенно важным, что голос его холоден и официален. Радость ее питалась лишь тем, что он жив, что его губы произносят ее имя. Сама она говорить почти не могла, лишь прошептала со всхлипами:

— Харрисон… Ты… С тобой все в порядке?

— Да. Да. Конечно.

Слезы ее прорвались наконец и потекли по щекам. Хорошо уж, думала она, что он не видит ее сейчас. О, как бы ей хотелось ухаживать за ним, но это позволительно лишь Эвелин. Весь этот жуткий день ее преследовали слова, сказанные им в машине «скорой помощи»: «Пожалуйста, сообщите моей жене. Она сейчас наверняка беспокоится. Я хочу, чтобы она была со мной». Эти слова, неотвязно звучащие в ее ушах, будто вычеркивали ее из его жизни. Она всхлипнула.

— Я молилась за тебя весь день. За нас обоих…

Последовала продолжительная пауза, и Мэджин закрыла глаза, слыша лишь биение своего сердца.

— У меня еще совсем не было времени, чтобы подумать о твоей новости, — наконец проговорил он.

— Я понимаю. Не беспокойся, все хорошо.

Но не было ничего хорошего. Душа ее молчаливо взывала к нему, ей так хотелось сказать ему нечто такое… О, неужели он ее совсем не любит?

— Послушай, Мэджин, мы не можем сейчас обсуждать это, повсюду уши… — Он явно колебался. — Почему бы нам не отложить разговор до того момента, как я выйду отсюда? Возможно, это случится уже в конце недели. И я сразу же позвоню тебе.

— Хорошо, — сказала она. — Я буду ждать. — Затем пробормотала: — Я люблю тебя… Люблю…

Но это она сказала себе, а не ему, поскольку Харрисон уже положил трубку.

Вернувшись домой, она рухнула в постель и долго лежала, ужасаясь мысли, что их любви может прийти конец. О, конечно, он окажет ей финансовую поддержку, в этом она не сомневалась. Но этого ли она ждала от него? А их ребенок? Неужели ее беременность и станет тем, что убьет их любовь? Нет, она не должна себе позволять плохо думать о Харрисоне!..

Но сомнения продолжали терзать ее сердце. Самое страшное для нее — неопределенность. Неужели он этого не понимает? Да и любит ли он ее по-прежнему? О, как необходимо ей именно сейчас знать это.

И вот сегодня Мэджин с утра сидит в машине и смотрит на вход в больницу, пытаясь хоть как-то приободриться и обрести равновесие, утраченное в момент столь неожиданного несчастья. По телефону голос Харрисона звучал бесчувственно, но она убеждала себя, что это поверхностное, что на самом деле просто сложившиеся обстоятельства лишили его возможности говорить с ней иначе. Она надеялась преодолеть эту отчужденность, стоит ей только добраться до него.

Ведь и раньше нередко случалось, что он приходил к ней замотанный, какой-то чужой, даже морщины, казалось, глубже врезались в кожу, а с языка срывались сердитые слова. Но она знала, что с этим делать. Порой достаточно было обнять его и поцеловать. А иной раз, когда этого оказывалось недостаточно, следовало усадить его в любимое им кресло и, чтобы окончательно погасить его раздражение, приготовить ему порцию «скотчка», а самой присесть на ручку кресла. Он должен был ощутить прикосновение ее бедра или погладить грудь, и вот, еще до того, как им отправиться в постель, он забывал все свои проблемы.

Она проводила взглядом двух медсестер в униформе, вошедших в больницу. Они вполне могли работать в кардиологии, возможно, даже одна из них присматривает за Харрисоном. Ее убивало, что кто-то посторонний может оказаться рядом с ее возлюбленным. Кто угодно, но только не она!..

Когда предвыборная кампания начала набирать обороты, он приходил к ней почти каждый день, говоря, что, не видя ее, просто не выжил бы. Он приходил в ее квартиру, как к себе домой. Любил делиться с ней всем, что у него накопилось. Казалось, это были его счастливейшие часы, так, во всяком случае, он говорил ей.

Несколько месяцев назад он заново меблировал ее жилище. Она возражала, ибо ей не хотелось быть просто содержанкой, но он убедил ее, что делает это и для себя тоже. Рядом с ним ей всегда было спокойно и уютно, но любовь становилась все сильнее, и вот пришло время, когда ей захотелось вообще не разлучаться с ним.

Оставаясь одна, Мэджин подчас доставала из бара его любимый «Гленфиддик скотч» [7] и, открыв бутылку, вдыхала его аромат, напоминающий ей вкус его поцелуев.

Иногда она приносила из ванной его халат и зарывалась лицом в густую махровую ткань, впитавшую неповторимый запах его тела; закрыв глаза, можно было представить, что он здесь, рядом. И от этого ожидание той минуты, когда он придет, становилось для нее легче. А теперь она хотела видеть его. Сегодня! Сейчас же!

Мэджин проехала вперед, поближе к пожарному крану — единственное местечко, где можно было приткнуться, — и, выйдя из машины, направилась ко входу в больницу. В вестибюле она подошла к конторке кардиологического отделения и обратилась к дежурной, но та сообщила ей, что без разрешения врача видеть сенатора никому не позволено.

Пока женщина листала журнал, Мэджин ухитрилась рассмотреть номер палаты, в которой лежал Харрисон. Затем вполне невинно спросила:

— Простите, могу я где-нибудь здесь выпить чашку кофе?

Женщина взглянула на часы.

— Вообще-то кафетерий обслуживает только персонал, но думаю, в чашке кофе вам вряд ли откажут, тем более что время еще не обеденное. Спуститесь этажом ниже, — добавила она и указала в сторону лифта.

Мэджин подошла к площадке перед лифтами и терпеливо ждала, так же терпеливо, как она ждала неведомо чего, сидя в автомобиле. Наконец один из лифтов подъехал. Войдя в него, она нажала на кнопку пятого этажа. Что там еще лепетала эта дежурная?.. Пусть катится ко всем чертям!

Двери лифта открылись, она услышала звук голосов. Когда она выходила из лифта, какие-то люди в белых халатах торопливо прошли по коридору мимо нее.

— Палата пятьсот четырнадцать! Пятьсот четырнадцать! — услышала она чей-то возглас и поняла, что здесь сейчас не до нее. Никто и внимания не обратил на ее появление. Дежурная по этажу медсестра все свое внимание уделила информации, поступающей на монитор, стоящий у нее на столе, так что Мэджин удалось незамеченной проскользнуть по коридору и юркнуть в палату Харрисона.

Притушенное освещение все же позволяло разглядеть больного. Глаза закрыты, выражение лица кажется безмятежным. Рядом мерцали зеленые глазки аппаратов, присоединенных к телу Харрисона посредством проводков и трубочек. Все бы ничего, но эта бледность кожи, эта хрупкость бренного человеческого тела, особенно заметная в больничной палате.

Она подошла к нему и смотрела, как медленно вздымается и опускается его грудь. Странно видеть в таком положении человека, которого она знала как крепкого, здорового мужчину. Но как хорошо находиться рядом с ним! Она склонилась и тихонько поцеловала его в лоб. Он не шевельнулся. Переставив ближайший стул к кровати, она села и взяла его руку. Рука теплая, живая. Это прикосновение успокоило ее. Господи! Что бы она делала, если бы он умер?

Харрисон шевельнулся, его рот слегка покривился. Как он не похож сейчас на того Харрисона, с которым она некогда встретилась в надежде найти работу. Тогда он был так официален и самоуверен. Сенатор Мэтленд держал, как говорится, весь мир за хвост и ясно давал это всем понять…

Она появилась в его офисе накануне дня Всех святых, в пятницу, ближе к концу рабочего дня. Его сотрудники, два его секретаря, хоть и не в карнавальных костюмах, но одетые довольно фривольно, украшали к празднику приемную.

Одни из них провел ее в кабинет Харрисона. Хозяин кабинета сидел в кресле с высокой спинкой, лицом к огромному высокому окну, выходящему на задворки здания в сторону Юнион Стейшн, и потому не видел, кто вошел.

— К вам мисс Тьернан, сенатор, — произнес секретарь.

— Присаживайтесь, мисс Тьернан, — сказал Харрисон, не поворачиваясь.

Она неуверенно села, и вдруг вращающийся стул сенатора резко повернулся. Харрисон был в маске дьявола! От неожиданности Мэджин вскрикнула, и сенатор рассмеялся.

— Иисусе и Пресвятая Мария… Вы напугали меня до смерти.

Харрисон, все еще смеясь, сдвинул маску, явив на долю минуты лицо, и снова надел ее.

— Ненавижу проводить собеседования, — проговорил он с сатанинскими интонациями. — А вы?

— Я, кажется, тоже.

Они довольно непринужденно поболтали, и Харрисон для порядка задал несколько вопросов о ее биографии. Она рассказала ему, что росла в Элленсберге, штат Вашингтон; что когда ее маму сразила болезнь Паркинсона, ей пришлось оставить библиотечный колледж и перейти на работу в католическую школу.

Мэджин мечтала, что в дальнейшем займется политикой. Но не могла бросить мать, так что пришлось ей остаться в Элленсберге, где она преподавала в школе, а позже руководила коммерческим отделом одной из местных фирм. Свои мечты она поддерживала тем, что принимала участие в политических кампаниях. А когда мать умерла, она упаковала вещи и переехала в Вашингтон.

— И теперь вы здесь в одиночестве и без работы, — сказал он. — Едва ли это годится для столь красивой молодой леди.

Мэджин нравилась открытость и честность Харрисона. Он не был похож на тех надутых и надменных законодателей, которых здесь хватало. И казался человеком, искренне заинтересованным в ее судьбе. Она также нашла его весьма привлекательным мужчиной, хотя, конечно, не позволила себе думать об этом с первого же раза.

Сенатор сообщил ей, что у него в офисе вакансий практически нет, но он обещал поговорить о ней со своим приятелем. Через неделю она уже работала у Ллойда Криншоу, вашингтонского лоббиста, чья контора обслуживала несколько общественных комитетов. В то утро, когда она получила работу, она решила зайти в офис Харрисона и поблагодарить его. Он был с ней весьма учтив, даже ласков.

— Мои поздравления! — сказал он. — И не забудьте, что теперь вы просто обязаны разделить со мной ланч.

Их первый ланч состоялся в сенатской столовой, куда он через несколько дней пригласил ее перекусить. Мэджин не была столь наивной, чтобы думать, будто сенатор ходит перекусывать со всеми подряд сотрудницами своих приятелей. В общем, она понимала что к чему, но против ничего не имела. Ей нравился Харрисон, такой искренний и в то же время такой галантный. Прежде чем распрощаться, он взял с нее обещание не пожимать его руку слишком сильно, если ей доведется поздравлять его на Капитолийском холме после выборов.

— Просто словцо приветствия и легкое касание к натруженной ладони, — сказал он. — Но знайте, выборов дожидаться не обязательно, я буду счастлив видеть вас в любое время.

А потом, чем больше она думала о Харрисоне, тем больше он ей нравился, и не потому только, что помог ей в трудную минуту. Ей нравилось его чувство юмора, доброта, она находила его весьма привлекательным. После того их совместного ланча она испытывала острое разочарование от мысли, что они никогда больше не встретятся. Но через две недели он пригласил ее пообедать, сказав, что его весьма интересует, как ей нравится новая работа.

Он проводил ее до дома, и она пригласила его зайти выпить по рюмочке, чего, кстати говоря, они не сделали в ресторане. И вот еще и ночь не настала, а они уже сошлись ближе некуда. Мэджин просто влюбилась в Харрисона. Ко всему прочему, ее весьма подстегивала мысль, что она стала возлюбленной не кого-нибудь, а Харрисона А. Мэтленда, сенатора Соединенных Штатов…

Мэджин слегка наклонилась, разглядывая столь дорогое ей лицо. Она не сомневалась, что он будет жить. И это самое главное. Все остальное как-то должно устроиться. Она поцеловала его в губы. Она не хотела разбудить его, но сдержаться просто не смогла. Харрисон пошевелился. Глаза его приоткрылись.

— Мэджин? — хрипло прошептал он.

— Харрисон, родной, я так тебя люблю.

— Что ты здесь делаешь? — Поначалу, спросонья, его голос прозвучал довольно спокойно, потом он заметно встревожился, осознав, чем грозит ему это нелегальное появление в палате красивой молодой женщины.

— Я решила проникнуть к тебе. Ничто не смеет отнять тебя у меня.

Он поднял голову и посмотрел на дверь.

— И как это тебе удалось?

— Кажется, им было не до меня. Но я бы в любом случае пришла. Я ведь знаю, что ты любишь меня.

— О, конечно, дорогая, так оно и есть.

Голос его, однако, прозвучал довольно сухо. Он прикрыл глаза, и она поняла, что он лишь наполовину проснулся. И хотя ей не хотелось лишний раз тормошить его, но на главный свой вопрос она до сих пор не получила ответа, и это волновало ее. Она склонилась и приблизила губы к самому его уху.

— Скажи мне, ты не возненавидел меня за то, что у меня теперь появился бэби?

Он повел головой туда и обратно, как бы говоря этим — нет.

— Ведь мы можем пожениться и быть вместе, втроем. После выборов. Ты обязательно победишь, дорогой, я знаю, ты победишь.

Харрисон все еще не вполне осознал случившееся, но испытывал удивительное чувство удовлетворения. А всего-то и дел: наклонившись к его уху, она прикоснулась к нему своей великолепной грудью. Он понимал, что Мэджин не должна быть здесь, но как приятно ощущать ее присутствие. Она привносила такой уют и такое тепло, что он просто таял от удовольствия. И он позволил себе плыть по течению, то есть не изгонять ее, а побыть рядом с нею. Он просто лежал и упивался запахом ее волос, наполняя им свои легкие. Он любил Мэджин. Действительно любил ее.

Утреннее солнце явилось как дар небесный. Несмотря на все уверения Марка Филдмэна, Харрисон все еще сомневался, что вновь увидит его. Солнечный свет приветствовал его. Великое дело жить на этом свете. В любое другое утро подобная банальность, если бы и пришла ему в голову, то здорово насмешила бы. Но только не в это утро.

Собравшись вызвать сестру, он заметил стоящий рядом с кроватью стул. И вспомнил. Его воспоминание, правда, было туманным, но он не сомневался, что все это происходило на самом деле. Здесь, в этой палате, появилась Мэджин и исчезла так же загадочно, как и вошла. Но если ее где-нибудь в больнице перехватили, он об этом скоро узнает.

Харрисон протянул руку к кнопке вызова медсестры и чуть уже было не нажал на нее, как вдруг нечто заставило ее остановиться. Внезапно его осенило: скоро он станет отцом! Он, Харрисон А. Мэтленд. Отцом!

Но в самый разгар эйфории, охватившей его, он вдруг так же внезапно протрезвел. Отцовство отцовством, но какой скандал может разразиться! Как в самом деле будет обстоять с его ответственностью и респектабельностью? Как он будет выглядеть в глазах избирателей? Как вписать Мэджин с младенцем в реалии жизни серьезного политика? Он откинулся на подушку и закрыл глаза.

— Мэджи… — пробормотал он. — Ох, Мэджи, что нам с тобой делать?

День, когда он сделал ей ребенка, весь прошел перед его мысленным взором, он его прекрасно помнил. Оглядываясь назад, он теперь удивлялся, почему же он сам не додумался о такой возможности, и, что еще удивительнее, ни Бог, ни Провидение, ни циничная ухмылка судьбы не предупредила его. Он и до того не мог надивиться, насколько возбуждающе действует на него Мэджин. Но в тот день ее магия, ее власть над ним превзошли все, сопротивляться ей было немыслимо.

Почему вообще он решил взять ее с собой на Восточное побережье? Раньше ему и в голову не пришло бы пригласить кого-то из своих многочисленных женщин в собственный семейный дом. Ему, правда, нравилось, что в этой поездке было нечто авантюрное, но это поверхностное, а там было и еще кое-что. Подспудно — и полностью он осознавал это лишь теперь — ему хотелось вызнать, как она будет чувствовать себя с ним в священных пределах родового поместья. Она, конечно, понятия не имела, что у него на уме, она принимала его любовь как должное.

А тогда, в тот день, сказав Эвелин, что отправляется порыбачить в Чесапик, он, подхватив по дороге Мэджин, сначала доехал до Балтимора, потом, над Чесапикским заливом, к графству Тэлбот и Тред Эйвону. Но все время их путешествия под жарким июльским солнцем Мэджин держала свою руку у него на колене.

— Я так счастлива, Харрисон, — говорила она ему.

Они проехали деревушку Киркхэм, затем съехали на дорогу, ведущую к реке и дому. При виде знакомой местности, где прошло его детство, Харрисон почувствовал легкую грусть. Все пространство, насколько хватало взора, принадлежало семейству Мэтлендов с незапамятных, можно сказать, времен, и Харрисон был очень привязан к этим местам. Когда бы он ни приехал сюда, стоило окинуть взглядом ровные поля, болота и перелески, у него всегда появлялось ощущение, что наконец-то он дома.

Он знал Тэлбот Каунти с детства, и если и родился в Балтиморе, то лишь потому, что беременность его матери проходила очень тяжело и старый доктор Науф из Истона настоял на том, чтобы ее переправили через залив в больницу Джонса Хопкинса [8]. Когда Энн Мэтленд перевозили, она была почти при смерти.

Еще ребенком Харрисон чувствовал, что его рождение резко переменило жизнь родителей. Каким-то образом он довольно рано догадался, что после его рождения родители больше не возобновили супружеских отношений, что привело к тому, что его отец вынужден был искать любовных радостей на стороне.

И чем больше разлаживались интимные отношения землевладельца и бизнесмена Чарльза Мэтленда с женой, тем продолжительнее становились его деловые поездки. А когда началась война, он сразу же взял в Министерстве обороны, а позже в Управлении по продовольствию военного времени подряды и весьма эффективно с этими подрядами управился. В те годы семейство его почти не видело, а позже Харрисон узнал, что его родитель распрекрасно проводил тяжелое военное время в Вашингтоне, в обществе некоей весьма привлекательной молодой особы.

Сразу же после войны Чарльза Мэтленда разбил паралич. Энтони и Харрисон лишились отца будучи еще подростками. Энтони оставался год до окончания колледжа.

Так и вышло, что Энн Мэтленд пришлось управляться с хозяйством единолично. Дочь сенатора США от штата Мэриленд, она внушала сыновьям моральные правила, необходимость дисциплины и предопределенность их политической карьеры. Энтони, любимец материнской ветви семейства, с его уравновешенным интеллектом, высоким ростом и прекрасным телосложением, всегда был маменькиным любимчиком. А поскольку Харрисону достался от отца сравнительно небольшой рост и горячий темперамент, это вряд ли способствовало тому, чтобы мать его особенно полюбила.

Внимание, в котором он так нуждался, Харрисон нашел среди сверстников. В школе он пользовался популярностью и быстро сообразил, что родительская любовь не так уж и важна для его будущего, для его пути в мир. Он посещал Джорджтаунский университет и в 1951 году окончил его. Затем, в чине младшего лейтенанта, его призвали в армию, где он два года активно исполнял свой воинский долг, включая четырехмесячное пребывание в Корее с участием в военных действиях. Спустя три года после его увольнения из армии, когда Энтони уже учился в Гарварде, Харрисон закончил свое обучение в школе правоведения при Нотр-Дам. В 1958 году, получив адвокатский сертификат, он вернулся в штат Мэриленд.

Как-то, еще учась на третьем курсе школы правоведения, во время праздничного визита в родительский дом на Восточном побережье, он познакомился с Эвелин Дейтон. Энтони пригласил на каникулы своего гарвардского приятеля, и Харрисон, угнетенный тем, что все свое внимание матушка уделяет Энтони и его дружку, послал все к черту и, в поисках иных развлечений, взял гребную лодку и переплыл Тред Эйвон. Стоял необычно жаркий день, и он неторопливо проплывал вдоль берега Дейтонов, как они его называли.

Дейтоны, протестанты и демократы, соперничали с Мэтлендами из поколения в поколение, хотя несколько последних десятилетий конкуренция значительно поугасла. Хэнли Дейтон, чудаковатый бакалавр, проживал в родовом поместье. Все другие члены семейства рассеялись кто куда, избавив братца от своего присутствия. Эллис Дейтон, конгрессмен, проживал в Коннектикуте и был во враждебных отношениях с их папашей, Чарльзом Мэтлендом, все те годы, что последний провел в Вашингтоне.

В тот день на берегу реки, неподалеку от дома Дейтонов, Харрисон увидел стройную девушку, прогуливающуюся в тени деревьев. Старый Хэнли был в некоторой степени затворником и не устраивал у себя никаких приемов. Так что девушка скорее всего просто его племянница, дочь конгрессмена. Она заинтересовала Харрисона, а почему бы и нет?

С раннего детства Харрисон был посвящен матерью не только в тонкости борьбы между Богом и сатаной, но также в тонкости войны политической, где противниками были, с одной стороны, республиканцы, такие люди, как его отец и дед по материнской линии, а с другой стороны — демократы, люди вроде этих Дейтонов. С младых ногтей Харрисон усвоил, что Тред Эйвон не просто речка, а демаркационная линия между воюющими сторонами.

Девушка Дейтонов — если она и действительно имела отношение к Дейтонам — производила приятное впечатление. И Харрисон в этот прелестный весенний день преисполнился безрассудства. Итак, умело маневрируя веслами, он по тихим водам устремил свою лодку к берегу и подплыл достаточно близко, чтобы разглядеть черты незнакомого девичьего лица.

Оказалось, что она гораздо симпатичнее, чем он себе представлял, видя ее лишь с расстояния.

— Эй, на берегу, — бросил он замысловатый клич, — нельзя ли здесь одолжить чашку сахара?

— А это смотря по тому, кто вы, враг или друг, — не менее замысловато отозвалась она.

— Я республиканец, студент-правовед, по прозванию Мэтленд.

— В таком случае должна предостеречь вас, воды здесь заминированы!

— Значит, мне на роду написано подорваться на чертовой мине, — весело проговорил он и добавил: — Полный вперед!

После чего Харрисон причалил к берегу, и они с Эвелин, усевшись на газоне, проговорили целый час. Затем, почувствовав вдохновение, молодой человек пригласил девушку в лодку и, перевезя ее через пресловутый Стикс местного значения, представил своей матушке. Энн Мэтленд была особой достаточно духовно развитой, чтобы принять девушку. Но когда молодые люди, сев в лодку, отплыли к другому берегу, потрясенная и совершенно вышибленная из колеи женщина оказалась на грани того, чтобы предать парочку вечному проклятию. После этого Харрисону, естественно, не оставалось ничего другого, как жениться на девушке.

А Эвелин, зная, что ее дядюшка никогда Харрисона и в глаза не видел, представила его как Дэвида Феррегута — реальное историческое лицо, в действительности некогда подорвавшееся на морской мине. Девушка приехала на Восточное побережье на все лето, так что свидания продолжались. Они встречались тайком, понимая, что их отношения слишком уж современны для родственников, почитающих старые обычаи. Их брак, оформленный в конце того же лета, практически свел на нет количество переездов через реку, а остатки феодальной вражды рухнули десять лет спустя, в 1968 году, вместе с кончиной Энн Мэтленд…

Приближаясь к «Роузмаунту», особняку, построенному еще его дедом, Харрисон замедлил ход машины, опустил стекло и выставил голову, вдыхая свежий полевой воздух.

— Ну вот мы и дома. Как тебе эти сельские ароматы?

Дом произвел на Мэджин неотразимое впечатление, и Харрисон подумал, что его пышногрудая красотка сразу же принялась воображать, как бы она в этом доме жила. Удивительно, но он и сам с удовольствием представил себе эту картину.

— Дом этот, — пустился он в объяснения, — принадлежит нам обоим, Энтони и мне, по сути, значит, ни тому ни другому. Если кто и владел им полностью, так это наша мамочка. Ее дух все еще витает в этом доме.

— Ну и как же вы пользуетесь им вдвоем?

— Мы с Энтони предупреждаем друг друга, если кто из нас собирается посетить родовое гнездышко, так что друг другу не мешаем.

— Надеюсь, ты не сказал ему, что собираешься провести здесь уик-энд со мной? — с ужасом спросила Мэджин.

— Нет, я подумал, что мы с тобой и без того живем в море опасностей. — Затем он со смехом продолжил: — Если уж девушку кто и застигнет в объятиях женатого человека, так пусть хотя бы это будет член Верховного суда Соединенных Штатов. Но не беспокойся, на весь этот уик-энд дом исключительно за мной. Владеем мы этим домом на равных правах, вот и приходится пользоваться им по очереди.

— Все лучше, чем если бы дом достался старшему сыну, как это обычно и делается.

— Ох, мамочка была женщиной весьма эксцентричной. Мы с братом разделяем это владение. А дальше оно достанется старшему внуку, то есть тому из наших с ним детей, который родится первым.

— Но у вас же нет детей, ни у того ни у другого.

— Вот именно! Это и не нравилось нашей матери.

Харрисон печально улыбнулся. Он взял Мэджин под руку, и они направились к веранде, нависающей над пологой лужайкой, спускающейся к кромке воды.

— А чей это там домина торчит? — спросила она, указывая на другой берег.

Харрисон бросил взгляд на огромный белый особняк, находящийся более чем в четверти мили отсюда.

— Это дворец Дейтонов. Там ютится один старый пердун лет под девяносто. Он приходится Эвелин дядей.

— Так ее дядя здесь? Он же может увидеть нас!

Харрисон ухмыльнулся.

— Ну, если старый демократ-маразматик что и увидит, то кто в нашем республиканском лагере поверит его клевете и злобным наветам? Я боюсь его чуть больше, чем приведений. — Он поднял ее лицо за подбородок и долгим поцелуем приник к губам, после чего сказал: — Пойдем, Мэджин, я покажу тебе твою спальню и свои авиамодели.

Забрав из машины ее багаж и пару бутылок шампанского, которые сразу отнес в холодильник, он повел ее в экскурсию по дому.

— Здесь все так чисто, — заметила она, оглядываясь по сторонам.

— Да, у нас тут имеется экономка, она приходит раз в неделю.

Харрисон указал ей на старинную фарфоровую вазу, стоящую на каминной полке, и пояснил, что ею владел еще его дед по материнской линии и только после его смерти сама Энн Мэтленд.

— Эта штуковина стала у нас фамильной реликвией, — сказал он. — Она как бы символизирует несгибаемый и неукротимый дух Мэтлендов.

— А это кто такая? — спросила Мэджин, глядя на огромный портрет, висящий над камином.

— А это, радость моя, и есть наша несравненная мамочка.

— Вижу, не очень-то ты любил свою мать.

— Да уж.

— А она любила Эвелин?

Он отрицательно покачал головой. Мэджин повернулась к нему.

— А меня… Как ты думаешь, она могла бы полюбить меня?

Обдумывая ее вопрос, он рассмотрел ее всю, будто прикидывая на глаз, как бы отнеслась его мать к Мэджин.

— Знаешь, я никогда не задумывался об этом. Ты сильна в политике, но не слишком религиозна… К тому же моя мать принадлежала к поколению людей, которые просто не способны смириться с такими отношениями, как у нас с тобой. Но говоря по правде, если отбросить все условности, думаю, ты ей понравилась бы, твоя сущность и все такое.

— Это было бы хорошо, ведь правда?

— Хорошо, но маловероятно. Вряд ли моя матушка смогла бы отбросить все условности. Но мне в тебе нравится именно то, что ее повергло бы в ужас.

И с этими словами он поцеловал ее, а руки его скользнули вниз.

Харрисон довел экскурсию по дому до конца, оставив напоследок семейную спальню. Они поднялись наверх и вошли туда, где прежде он спал только с Эвелин. Мэджин ни о чем не спросила, хотя, как ему казалось, она думала о том же. Он сел на кровать и смотрел, как она прошла в ванную и приводила там в порядок свои волосы. Любуясь тем, как ловко облегает ее юбка, он чувствовал возбуждение, и это ему нравилось. Вернувшись в спальню, Мэджин подошла к нему и встала между его ног, пальцы ее пробежали по его полуседым волосам и увязли в густых прядях, а он в это время поцеловал ее в грудь, чувствуя сквозь тонкую ткань блузки упругий сосок.

— Как насчет шампанского? — насмешливо и дразняще спросила она.

— Ты права, детка. Начать, пожалуй, стоит с шампанского.

Они спустились вниз, в гостиную, и Харрисон принес вино и бокалы, затем открыл дверь на веранду. Они устроились на кушетке, лицом к, камину, и он, открыв шампанское, наполнил бокалы.

— Такое впечатление, будто мы отмечаем нечто особенное, какое-то знаменательное событие, — задумчиво проговорила она.

— Так оно и есть, Мэджин. Так оно и есть.

За полчаса они оба слегка опьянели. Мэджин положила голову ему на грудь, говоря, как сильно она его любит. Рука ее гладила его грудь и плечи поверх спортивной рубашки, потом, расстегнув одну пуговку, она просунула пальцы под рубашку и ощутила, как бьется у нее под ладонью его сердце.

— Я хочу тебя, Мэджин, — пробормотал он ей на ухо. — Хочу тебя, хочу.

Рука ее скользнула вниз, к его бедрам, и даже сквозь плотную ткань брюк она почувствовала, как горяча и тверда его плоть.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — прошептала она.

— Разденься, — сказал он садясь прямо. — Я хочу, чтобы ты устроила мне небольшой стриптиз.

Мэджин немного колебалась, а потому шла от кушетки в сторону камина неуверенно. Потом повернулась к нему соблазнительным движением одалиски, хотя и продолжала испытывать некоторую неловкость. Но вот она скинула с ног открытые туфельки — сначала одну, потом другую — и, высоко поднимая над головой руки, сняла блузку, открыв покачнувшиеся тяжелые груди. Затем коснулась застежки юбки и постояла без движения, потом расстегнула застежки и, когда юбка соскользнула на пол, отбросила ее ногой. Одарив его хмельной улыбкой, она медленно сняла трусики и теперь совершенно нагая стояла под портретом его матери.

— А дальше что? — спросила она, усмехнувшись.

Харрисон тяжело встал, придвинул кресло, поставив его между ними, и сказал:

— Иди сюда.

Когда она подошла, он повернул ее лицом к камину и наклонил к ручке кресла. Потом спустил брюки и прижался к ее ягодицам, чувствуя, что она ждет его. Вошел он в нее резко и сильно, так что она вскрикнула и уперлась руками в кресло. Она стонала и вскрикивала, а он даже не знал, от боли или наслаждения. Ему в эту минуту было все равно. Он хотел только одного — снова и снова проникать в ее сладостное лоно…

Когда Мэджин повернулась к нему, он обнял ее и прошептал:

— Я люблю тебя. Люблю…

Потом, когда прошло несколько долгих минут, он собрался с силами и снова посмотрел прямо в лицо Энн Мэтленд. Глаза его переполнились слезами — непостижимо, но он заплакал.

* * *

Тело Харрисона содрогнулось под одеялом, хотя он блуждал во тьме полусна. Глаза его были закрыты, и он не видел, как она вошла, не слышал даже, как открывалась дверь. Но когда ее прохладная рука коснулась его лба, он окончательно пришел в себя, сбросив дурман дремоты.

— Эвелин!

Он почувствовал, что его сердце куда-то плывет.

— Надеюсь, я не испугала тебя, дорогой. Ты выглядишь таким потерянным.

— Ох… Мне тут что-то вкололи. Это было что-то вроде сна, но по-настоящему, кажется, я не спал.

— Ты уверен, что с тобой все в порядке?

— Да, да. — Он постарался улыбнуться.

— Сегодня такое прекрасное утро. Я жду от врачей добрых известий.

— Надеюсь, ты их дождешься.

Эвелин принесла с собой несколько газет и положила ему на колени.

— Все выглядит не так уж плохо, — сказала она.

Харрисон открыл «Вашингтон пост». Статья помещалась в нижнем левом углу первой страницы. Прочитав заголовки и пару абзацев, он отложил газету.

— Кажется, никто не ждет, что из-за моей болезни колеса правительственного механизма перестанут крутиться.

— Не обижайся, Харрисон, но думаю, что для меня ты гораздо важнее и нужнее, чем для всего остального мира.

Он слабо двинул рукой и прикоснулся к ее пальцам.

— Харрисон, о чем ты думаешь?

Он колебался, долго молчал, но наконец все же сказал:

— Тебе не кажется, что я был гораздо счастливее в те времена, когда меня звали Дэвидом Феррегутом?

Эвелин рассмеялась.

— Ты это помнишь?

— Такие вещи не забываются.

Она поцеловала его в макушку и погладила по щеке. Харрисон смотрел, как от окна через всю комнату проходит пучок солнечных лучей.

— Как ты думаешь, они дадут мне передохнуть перед тем, как я вернусь к предвыборной суетне?

— Полагаю, что да.

— Тогда, может, мы съездим с тобой на Восточное побережье?

— Ты хочешь этого? — с неприкрытой радостью спросила она.

Его переживания по поводу «Роузмаунт» были довольно сложными. Да, он привозил туда свою любовницу, он даже зачал там с ней ребенка, но ведь это также место, где он маленьким сидел на коленях своей матери, и место, где он ухаживал за Эвелин.

— Я не просто хочу поехать туда с тобой, Эви, — ответил он. — Это вопрос жизни или смерти.

Часть III

МАУНТ АЙВИ, ДЖОРДЖИЯ

15 октября 1988 года

Бритт ехала из Атланты к холмам северной Джорджии. В субботу она должна быть дома, на похоронах своего дяди, Эрла Хэтчера. Тетя Леони позвонила накануне вечером и сообщила, что дядя Эрл умер, слушая по радио репортаж футбольного матча между университетскими командами. Она нашла его мертвым, он сидел в своем кресле, видно, не пережив одного из острейших моментов матча.

Энтони собрался было лететь с ней, но судебная сессия только началась, и Бритт не хотела, чтобы он в понедельник пропустил важное заседание, на котором они должны рассмотреть прошения об истребовании Верховным судом дел из производства нижестоящих судов. Она решила поехать на похороны без него, предпочитая встретиться со своим прошлым один на один.

Подъезжая, Бритт осматривалась по сторонам. Легкая дымка и лесной туман делали на расстоянии очертания Блю Ридж неясными, и воздух, который она вдыхала, опустив стекло взятой напрокат машины, был по-осеннему густ и ароматен, напоминая ей детство. И хотя далеко не все воспоминания детства были приятны, но теплое чувство при виде знакомых мест все же коснулось ее души: она снова вернулась домой.

Скромные, разбросанные в беспорядке, довольно ветхие домишки стояли по обе стороны сельской дороги, разительно отличаясь от тех зданий в Чеви-Чейз, среди которых она жила теперь. Деревенский народ, обитающий в этих ветхих домишках и ездящий на стареньких, пятнадцатилетней давности автомобилях, был ее народом; их образ жизни был некогда и ее образом жизни тоже. Правда, жители Джорджии имели интересы, отличные от тех, что появились у нее теперь. Они думали о том, как бы подостойнее отметить семидесятипятилетний юбилей супружеской жизни Фрэда и Мэй Эберсолов, о котором писали даже в местной газете «Карлайл индепенденс». Они беспокоились о проекте скоростной автотрассы, которая должна пройти восточнее станции Хоуп, но чье утверждение задерживают деятели Атланты. Они сильно тревожились насчет того, смогут ли «Тигры» одолеть «Индейцев» в бейсбольном матче. Их жизнь — и Бритт знала это — наполнена событиями местного значения, отношениями с близкими и друзьями. Ну а события внешнего мира для них все равно что стручковый перец к картофельному салату. Был бы, как говорится, салат, а уж съесть его в крайнем случае можно и без приправы.

В пятницу, после обеда, она смешивала виски с содовой для Энтони и водку с тоником для себя, и оба они следили за ходом предвыборных прений кандидатов в президенты. В этот момент и позвонила тетя Леони со своим печальным известием.

Нельзя сказать, чтобы новость особенно расстроила Бритт: своего дядюшку она, мягко говоря, недолюбливала, виня в смерти сестры Кэди. Но она ни минуты не сомневалась в том, ехать ли ей на похороны, ибо знала, что нужна своей милой тете Леони. Со стороны покойного там хватало родни, но вот у тети Леони родственников, кроме Бритт, пожалуй, больше и нет, так что ее присутствие на погребении дядюшки в какой-то мере даже необходимо.

Когда она приехала, Джаннет Джонсон, приятельница и соседка тетушки, потяжелевшая за то время, как Бритт не была дома, фунтов на двадцать, сидела с тетей Леони в гостиной. Сама тетушка была высокой, костистой женщиной, как и все в роду Уоллесов. Бритт и ее погибшая сестра Кэди переняли свою стройность и красоту от матери. Но ясные серо-голубые глаза достались Бритт от тетушки, тоже не лишенной привлекательности, как и все женщины в роду отца девочек. Да и вообще, несмотря на то, что девочки уродились похожими на мать, сходство с тетушкой тоже было очевидным.

Когда Бритт увидела заплаканное лицо тети Леони, глаза ее тоже увлажнились. Они обнялись. Знакомый запах, исходивший от тетушкиной кожи, запах того мыла, которым Бритт мылась в детстве, заставил ее снова почувствовать себя ребенком. Они вместе погоревали и поплакали. Каждая из них по своим причинам, но а обе — из-за того, что дядя Эрл так неожиданно, ни с кем не простившись, покинул этот мир.

* * *

Два дня спустя, в понедельник, с утра зарядил дождь, пробуждающий унылые воспоминания, северный ветер нес нескончаемую вереницу туч. Бритт сидела в комнате, которую помнила еще девочкой, и смотрела на ветки дерева, растущего под окном. За день до того, когда тетя Леони отправилась в церковь, Бритт съездила в Истон, где похоронены Кэди и их мать.

Бритт была слишком маленькой, чтобы отчетливо помнить мать, Лору Бритт Уоллес. Но Кэди совсем иное дело. Воспоминания Бритт о сестре до сих пор сохраняли кристальную ясность, и они посещали ее довольно часто, будто она здесь и там натыкалась на стопки старых фотографий. На самом деле никаких фотографий не осталось, все это было утрачено с исчезновением из их жизни отца, Джека Уоллеса, которого Бритт с тех пор ни разу не встречала и надеялась не встретить.

Хотя отец ее приходился тете Леони родным братом, та никогда не говорила о нем. И если Бритт пыталась ее расспросить о нем, та быстро переводила разговор на другую тему. Еще будучи ребенком, Бритт догадывалась, что исчезновение семейного фотоальбома как-то связано с Джеком Уоллесом, то ли он унес его с собой, то ли его уничтожили оставшиеся.

Бритт очень неясно помнила отца. Все, что осталось в памяти, это темная фигура в коричневой фетровой шляпе. Декабрьской ночью он привез ее и Кэди в Маунт Айви, а сам даже не зашел в дом, и лицо его оставалось в тени.

Ту ночь Бритт помнила отчетливо. Весь путь она провела, тихонько сидя на заднем сиденье и наблюдая, как всполохи света от встречных автомобилей проносятся по потолку их «ремблера». Они обе, она и Кэди, были закутаны в одеяла, поскольку обогреватель не работал. Кэди, свернувшись калачиком рядом с Бритт, почти всю дорогу спала.

Когда они прибыли в Маунт Айви, папочка перетащил их на крыльцо, где в желтом свете голой электрической лампочки стояла тетя Леони; ворот большого толстого свитера плотно облегал ее шею, а лицо казалось серым, изможденным. Насколько Бритт могла помнить, между отцом и тетей сказано было немного. Папаша на прощание чмокнул девочек; так это и осталось в памяти поцелуем человека без лица, последним прости-прощай существа в темной фетровой шляпе.

Бритт вздрагивала от каждого резкого порыва ветра, слишком уж сильно все это отдавало впечатлениями детства, когда ветер, казалось, вот-вот прорвется сквозь хлипкие стены в старенький дом. Пару лет назад они с Энтони оплатили ремонт тетушкиного домика, он был порядочно укреплен и получил новую обшивку. Но даже теперь она, находясь здесь, не может избавиться от нахлынувших детских страхов.

Из плена пасмурных воспоминаний ее вырвал упоительно аппетитный запах жарящегося бекона. Она стряхнула с себя грусть-тоску и детские обиды и почти весело отправилась вниз, к тете на кухню завтракать.

— Ну и погодка! Самое оно для похорон, — сказала тетя Леони.

— Да уж. Как по заказу, — отозвалась Бритт.

За едой они обсудили множество самых разных вещей. Но разговор не мешал Бритт прислушиваться к монотонному шуму дождя, все навевавшему, помимо ее воли, грустные воспоминания детства.

С того дня, когда у Харрисона случился сердечный приступ, а они с Энтони говорили вечером о продолжении рода, Бритт много думала о своем детстве. Особенно много думала о своем отце, он прямо-таки не выходил у нее из головы. И хоть эта тема сейчас не особенно подходила к случаю, она все же решила выжать из тетушки хоть какие-то сведения о человеке в темной фетровой шляпе.

— Тетя Леони, вы что-нибудь слышали о папе?

— О Джеке-то? Нет, детка, с той самой ночи, как он подбросил тебя и Кэди на мой порог, ни слуху, как говорится, ни духу. — Тетя Леони отхлебнула кофе, поставила чашку и добавила: — Твой па и раньше-то редко появлялся в семье. Знай себе, гадай, где он там бродит… Жив ли еще, бедолага?.. А может, нашел какую вдову, чтобы приглядывала за ним, и живет себе где-нибудь.

Осуждение, но, пожалуй, и жалость явственно слышались в голосе тетушки. И это плохо вязалось с образом отца, который сложился в сознании Бритт. Она приуныла.

— Деточка моя, — ласково сказала тетя Леони, — Джек из тех мужиков, что сами нуждаются в заботе. Уж куда ему было нянчиться с двумя девчушками, если он и за собой-то присмотреть не мог. С тех пор как умерла ваша мамочка, он совсем раскис. Уж такой он человек. Не держи на него обиды, что еще ему оставалось…

Допив свой кофе, Бритт сказала:

— Энтони хочет бэби. А я все никак не решусь…

Тетя Леони уставилась на нее во все глаза.

— Ну, знаешь ли, детка моя!.. Судья хочет ребенка, а ты еще думаешь. Давай рожай ему поскорее, да и дело с концом.

Тетя Леони никогда не называла Энтони по имени, ни за глаза, ни в лицо. Несколько раз она виделась с ним, но в его присутствии приходила в такой благоговейный ужас, что и слова толком не могла выговорить.

— Он сказал, что решение за мной, да я и не отказываюсь, весь вопрос — когда, — задумчиво проговорила Бритт. — Сколько времени женщина отдает вскармливанию и уходу за детьми. А дни идут, идут, и так незаметно проходит жизнь…

— Может, это и так для тех леди, что воспитаны благородным образом, но ты-то, Бритт, ты ведь из этих мест. А здесь люди поступают, как им велит природа, хоть женщин возьми, хоть мужчин. Здесь для всех и каждого хватает тяжелой работы. Крестьяне могут лишний раз в доме не убрать, устав от работы, но уж детей завести никто не поленится.

Бритт, конечно, тетушкина речь не убедила. Но она понимала, что пускаться сейчас в объяснения не имело никакого смысла, так что последнее слово решила оставить за ней.

После того как они перемыли посуду, пришло время отправляться к железнодорожной станции Хоуп, рядом с которой находилась деревянная церквушка, куда они и поехали в арендованной машине. Бритт постаралась выбросить из головы все мысли об Энтони и своем отце и хоть немного подумать о дядюшке Эрле.

После того как он побил Кэди, застав ее в недвусмысленном положении с соседским парнем, та решила бежать из дому. Она уехала на старенькой машине, но не справилась с управлением и погибла в автокатастрофе. Тетя Леони знала, что Бритт так и не простила дяде смерть сестры, но открыто они никогда этого не обсуждали. Единственное, что Бритт могла сделать, чтобы спокойно подойти и попрощаться с покойным, это забыть на время всю ту неприязнь, что она испытывала к этому человеку при жизни…

Когда они выходили с кладбища, дождь перестал. Болотистый запах влажной листвы и земли наполнял воздух. Служба у могилы была недолгой, останки дяди Эрла предали земле, но Бритт не испытывала от этого ни облегчения, ни удовлетворения. После того как тетя Леони приняла соболезнования друзей и знакомых, они поехали домой.

Бритт ощущала, как тяжко давит на нее груз прошлого. На сердце лежала такая тоска, такая безнадежность, что она почти не осознавала происходящего. Это состояние не имело отношения ни к дяде Эрлу, ни к тетушке, ни к ее отцу, ни к призракам прошлого. Возможно, просто непогода так действовала на нее.

В последние несколько лет, когда у нее портилось настроение, она ободряла себя размышлениями об Энтони. Но стало порой случаться, что это не помогало. Бритт точно не знала почему, но чувствовала, что это как-то связано с его желанием иметь ребенка. С того дня как заболел Харрисон, они с Энтони больше не говорили на эту тему. А с выздоровлением брата Энтони, казалось, подавил свое желание. Но сердцем Бритт все равно чувствовала его подспудное ожидание ее решения.

Все время, что они ехали от кладбища, обе молчали. Наконец тетя Леони сказала:

— Я тут в субботу утром удивилась. Перед тем как тебе приехать из Атланты, позвонила знаешь кто?.. Ни за что не угадаешь! Миссис Крофт! Выразила мне соболезнования ну и все такое…

— Мэделайн Крофт?

— Да, мать того паренька, который тебе так нравился. Я никогда с ней раньше и словом не перемолвилась. Бог знает, чего это ей в голову ударило?..

— И что она, кроме соболезнований, ничего не сказала?

— Да нет, разговорились, куда там! Спрашивала про тебя. Говорила про своего сынка, все вспоминала, как ты с ним дружила…

— Ну и как там Дрейк?

— Сказала, что он женился, весной ждут ребенка, что еще… Я сначала сижу и ума не приложу, с чего это она вдруг о нас вспомнила, а потом уж до меня дошло, видать, и вправду слухами земля полнится, прослышала, должно быть, что ты вышла замуж за судью, ну и вот… Конечно, с чего бы ей еще звонить?

— Я не знала, что Дрейк женился.

— Женился, это точно. И в газете было прошлым летом. На дочке адмирала или что-то в этом роде. И фотография там их была. Я, помнится, вырезала для тебя заметку, но куда ее положила, и сама не пойму.

— Так, значит, Дрейк женился на адмиральской дочери. Очень на него похоже.

Они добрались до места и уже вошли на крыльцо, когда в доме зазвонил телефон. Обе поспешили войти, но было уже поздно.

— Ну, ничего, кому надо, тот еще позвонит. Скорей всего пустячное какое-нибудь дело, — сказала тетя Леони.

Они сбросили грязную обувь, и, пока тетушка разбирала свою сумку, Бритт почистила туфли и прошла на кухню, погрузившись в свои грустные мысли. Вдруг ей подумалось, что это мог звонить Энтони. Она спросила тетушку, можно ли ей воспользоваться телефоном, и позвонила ему. Энтони снял трубку после третьего сигнала.

— Родная моя, я только что пытался тебе дозвониться.

— Мы слышали звонки, но только еще входили в дом. Я так и подумала, что это ты, — сказала она, радуясь тому, что интуиция ее не подвела.

— Ну как, все прошло нормально? — спросил он. — Леони держится?

— Да, с ней все в порядке. А что у вас нового.

— Да есть кое-какие новости… Кажется, мы теряем часть нашего семейства, — сказал он серьезно.

— Что? Харрисон?.. — воскликнула она, испугавшись, что одним сердечным приступом не обошлось.

— Нет, Элиот с Моник разошлись. Он прилетает сегодня вечером из Женевы. С Дженифер. Спросил, где ему лучше остановиться на то время, как будет оформляться развод. Я понадеялся, что ты не будешь возражать, и пригласил его к нам, пусть поживет какое-то время, пока не приведет свои дела в порядок. У него ведь в принципе никого, кроме нас, больше нет.

— Конечно, Энтони, пусть поживет.

Элиот. Чувство непонятной вины перед ним так и не прошло у нее с момента их встречи в Индии. Но в то же время она испытывала облегчение от мысли, что эта пара решила разорвать свои узы. Ведь живя вместе, они только причиняли друг другу боль и страдание. Трагедия усугублялась еще и тем, что они обзавелись ребенком. Бедняжка Дженифер! Интересно, как они решили? Ребенка будет воспитывать он? Или?..

— Элиот очень хорошо к тебе относится, Бритт, — продолжал Энтони. — Так что именно ты сможешь оказать ему большую моральную поддержку.

— Энтони, я сделаю все, что смогу. Ты ведь меня знаешь.

— Возможно, все случившееся и к лучшему, — сказал Энтони, помолчал немного, потом добавил: — Ты долго еще пробудешь с тетей Леони?

Бритт оглянулась на тетушку.

— Да нет, если нужно, я могу выехать и завтра.

— Ну, она наверняка нуждается в тебе, Бритт, так что не стоит торопиться.

— Уверяю, здесь все нормально. И потом я хочу домой.

ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ

19 октября 1988 года

Элиот мелким шагом шел за Дженифер, которая семенила по залу ожидания и попеременно, то, захлебываясь от радости, издавала короткие прерывистые смешки, то внезапно останавливалась, заметив множество глаз, устремленных на нее. В конце концов он взял дочку на руки и, отыскав свободное место на одной из скамеек, сел и посадил ее на колени.

— Ох ты, моя ангельская рожица! — разнеженно сказал он, зарываясь лицом между крошечным плечиком и шейкой. — Все-то тебе бегать-топать, совсем замотала бедного папочку. Вот Бритт прилетит и подумает, что я пришел встречать ее с маленькой обезьянкой!

— Папа! Ты сам бизянка, — смеясь, сказала девочка и, спасаясь от щекотного прикосновения, втянула головку в плечи. — Ну пойдем, папа, пойдем, Джи хочет игьять.

— Нет, Джен. Мы уже достаточно наигрались. Вон, смотри, самолетик подлетает. Давай пойдем к окошку и посмотрим на него.

— Мама пьилетела?

— Нет, мой ангел. Это прилетела Бритт.

Она, казалось, положительно приняла это сообщение, хотя понятия не имела, кто такая Бритт. Но, черт возьми, как разобраться в семейных отношениях, когда тебе всего два года? Что-то мешало ему сказать девочке, что Бритт ее бабушка. Он и сам не слишком хорошо понимал, к какой категории отнести ему женщину.

Три года назад Бритт была невинной, красивой юной женщиной, с которой он один раз вполне невинно пообщался. Какова она теперь? Что сделали с ней три года замужества? Он давно забыл бы любую другую женщину. Но Бритт он не забыл, мало того, постоянно вспоминал о ней.

Объяснение тут достаточно простое. В тот момент, когда он испытывал эмоциональные перегрузки с отрицательным зарядом, доброжелательность и искренность Бритт явились разительным контрастом тому, что представляла собой Моник. Он понимал, что идеализирует Бритт. Ведь он в сущности совсем не знал ее. Она возникла мимолетным призраком женщины, которая показалась ему идеалом. Но идеалы на то и идеалы, что в смертных женщинах не встречаются.

Естественно, ему не терпится увидеть ее опять, хотя бы для того, чтобы убедиться в своей ошибке. Да и кто смог бы выкинуть из памяти столь пленительный образ? Чтобы сделать это, надо, по крайней мере, рассмотреть оригинал поближе, а пока что лишь Энтони имел эту возможность.

Когда самолет подруливал к аэровокзалу, Элиот отвел девочку к окну, чтобы она могла это увидеть. Окно было довольно высоко от пола, и потому он посадил ребенка на плечо.

— Смотьи, папа! Какой байшой самаётик!

— Да, детка, очень большой.

Самолет подрулил к зданию аэропорта и остановился у ворот ограждения. Элиот направился к дверям, откуда должны были появиться прилетевшие пассажиры. Он не был уверен, что Бритт знает, кто именно будет встречать ее в аэропорту. Энтони собирался встретить ее сам, если удастся выкроить для этого время, но когда Элиот предложил свою помощь, то отчим был ему страшно благодарен, что он освобождает его от лишней суеты. Утром, уезжая в суд, Энтони сказал, что даст знать Бритт о перемене планов. Но дозвонился ли он до нее, Элиот не знал.

Когда первые пассажиры начали появляться в дверях, он почему-то занервничал. Странное чувство, будто он встречает первую любовь. Эта женщина не на шутку задела его душу, подумалось ему, гораздо сильнее, чем казалось.

Примерно треть пассажиров уже вошли в здание, когда наконец появилась Бритт. Увидев ее, Элиот почувствовал легкую дрожь, совсем как три года назад, в Дели, когда открылась дверь гостиничного номера и на пороге появилась она, жена его отчима.

В синем пиджаке, серой шерстяной юбке и белой шелковой блузке, с большой сумкой в руке, она выглядела безмятежно-спокойной, элегантной и как бы от всех отчужденной. Когда-то он сопровождал на посольском приеме юное двадцатидвухлетнее создание, в котором еще нет-нет, да и промелькивало что-то девчоночье. Сейчас это была уверенная в себе женщина, прекрасная женщина, статная и преисполненная чувства собственного достоинства.

Проходя мимо встречающих, она бросила на них взгляд и, не найдя мужа, прошла мимо. Элиот, которого она не заметила, догнал ее и тронул за локоть.

— Бритт.

Она остановилась и после небольшой заминки поняла, кто перед ней.

— Элиот! — Взглянув на его дочь, она тепло улыбнулась. — И бэби с вами! Хэлло, солнышко мое ясное!

Дженифер чуть отпрянула и, склонив голову, сразу же засунула пальчик в рот. Бритт и Элиот улыбнулись.

— Энтони не был уверен, что ему удастся вырваться из суда, — пояснил он, — вот я и вызвался встретить вас.

— Очень мило с вашей стороны, — сказала она. — А то я уж решила, что придется брать такси.

Они обменялись долгими взглядами, а затем, как бы подчеркивая затаенную нежность, она обняла его вместе с ребенком. Когда ее щека мимолетно коснулась его щеки, на него пахнуло ее духами, напомнившими ему Индию и тот вечер, когда тонкий аромат лилий возобладал на какую-то долю секунды над экзотическими запахами сандалового дерева и жасмина. И пока он вдыхал аромат ее духов, воспоминания полностью овладели его рассудком.

Бритт перевела взгляд на девочку и легонько ущипнула ее за щечку.

— Вы только посмотрите, это же не ребенок, а просто конфетка. Ах ты моя прелесть!

Дженифер спрятала личико на плече у отца, а он смотрел, как Бритт целует его дочку в макушку. Элиот восхищался ею так же, как она восхищалась его ребенком. Индия была не так уж и далеко: стоило ему увидеть эту женщину, как он снова оказался там. И все же, если говорить правду, слишком много перемен, чтобы считать за ничто прошедшие три года.

— Я взял вашу машину. Энтони сказал, что вы не будете возражать.

— Конечно нет.

Он хотел забрать у Бритт дорожную сумку, но она не отдала ее. Они пошли к выходу и какое-то время молчали. Затем Бритт сказала:

— Надеюсь, Одри хорошо о вас позаботилась.

— О, она просто восхитительна. Мне кажется, что она так же не могла нарадоваться на Дженифер, как и Энтони. Я даже хотел, отправляясь в аэропорт, оставить с ней Дженифер, но девочка еще дичится на новом месте и капризничает больше обычного.

— Ну и отлично, что вы решили встречать меня с ней. Я ведь впервые вижу вашу милую крошку.

— Мы и с вами-то видимся второй раз в жизни, — сказал он.

— Да, тогда у нас было гораздо меньше возможностей поближе познакомиться, чем теперь. И давно пора. Я достаточно времени провела в семействе, чтобы почувствовать себя его членом, только вы один все еще загадка для меня. В сущности, мы совсем друг друга не знаем, не так ли?

— Да, я ведь единственный из клана Мэтлендов, кто вечно болтается на периферии. Обо мне и сказать-то ничего определенного нельзя, кроме того, что я всегда отсутствую. Добавлю: к сожалению. Потому что семейство стало интересовать меня гораздо больше с тех пор, как в нем появились вы.

Бритт взглянула на него и слегка улыбнулась.

— Вы, кажется, пытаетесь мне польстить?

— Конечно. А почему бы и нет?

Они подошли к багажному отделению, и Бритт сняла свой чемодан с ленты транспортера. Элиот, хоть и держал на руке ребенка, но чемодан не позволил ей нести, отобрал у нее и направился к выходу. Распорядившись погрузкой вещей в багажник, Бритт направилась к водительскому месту, и скоро они ехали по аллее мемориального парка Джорджа Вашингтона.

— Наверное, это не подарок — вернуться домой, где уже обосновались гости, — сказал Элиот. — Но мы, надеюсь, недолго будем обременять вас. Скоро я подыщу какую-нибудь квартирку. Вообще-то я мог пока остановиться в гостинице, но Энтони так усердно меня приглашал…

— Уверяю вас, что я так же рада принять вас у себя, как и Энтони, — сказала Бритт, и это звучало вполне искренне.

Но Элиот все же сомневался. Да, она с участием отнеслась к нему в Индии, даже, можно сказать, с пылким участием. И, однако, упрекнула его в тот индийский вечер, обвинив в цинизме, правда, с некоторыми извинениями. Вообще он явно чувствовал какую-то связь с ней, нечто вроде взаимопонимания. Интересно, чувствует ли и она нечто подобное? Нет, трудно понять, что она действительно думает о нем. Одно только можно сказать с полной уверенностью: она жена Энтони и все еще для него запретна.

— Я сожалею о кончине вашего дядюшки. Вы были близки с ним?

— Нет, особой близости у нас с ним никогда не замечалось. Вернее, мы были в плохих отношениях.

— В таком случае эта поездка не слишком омрачила ваше сознание.

— Естественно, я переживала за тетушку. Они с дядей Эрлом прожили вместе около тридцати лет.

— У них были дети?

Бритт отрицательно покачала головой.

— Мы с сестрой жили в их семье, тетушка нас и вырастила.

— Выходит, россказни насчет того, что вы явились из лесной глухомани, правда? И о сиротстве в придачу?

— Понимаете, в последний раз я видела своего отца, когда мне было четыре года, и даже не знаю, жив ли он. Так что фактически вполне можно считать меня сиротой. А такие вещи люди обожают обсуждать где-нибудь на коктейль-приеме, стоит вам повернуться к ним спиной и отойти на два шага.

— Вас это задевает?

— Да нет, пожалуй. Я привыкла. Как-то Энтони объяснил мне, что если люди судачат о тебе, значит, ты что-то из себя представляешь, так что я перестала обращать на это внимание. — Она взглянула на него. — Вы тоже рано лишились отца, не так ли?

— Мне было тогда семь лет. Единственные родственники, которые остались у меня со стороны отца, — это пара троюродных братьев, которых я знаю чисто умозрительно. Мать была единственным ребенком в семье. Так что наше сиротство объединяет нас с вами.

Бритт протянула руку и легонько похлопала девочку по ножке.

— Зато у вас теперь есть дочурка.

— Да. Она — вся моя семья, — ответил он и поцеловал детскую головку.

— Папа, кто это? — спросила Дженифер, показывая на Бритт.

— Это дедушкина жена. Она живет с ним в его доме.

Дженифер обдумала это и спросила:

— А почему?

— Ну, как вам нравится детская дотошность? — Элиот взглянул на Бритт.

— Дженифер, у тебя есть плюшевый медвежонок? — спросила она.

Девочка засунула палец в рот и кивнула.

— Ну вот, твой плюшевый мишка живет с тобой, потому что ты его любишь, по той же причине и я живу с твоим дедушкой.

Дженифер взглянула через папино плечо на заднее сиденье и спросила:

— Папа, а где мой мишка?

— Он остался у дедушки, ангел мой. — Элиот посмотрел на Бритт и подмигнул ей. — Мы еще, как вы видите, понимаем все буквально. Философское проникновение в смысл любви придет, я думаю, позже.

— Лет в двадцать пять, наверное, — сказала Бритт.

— А может, и после тридцати пяти, как в моем случае. Иногда такое происходит лишь после того, как жизнь преподаст жестокий урок.

Она поняла, что он имеет в виду Моник, и подумала, какую боль, наверное, причинил ему этот разрыв, особенно учитывая наличие ребенка.

— Я сочувствую вашей беде, Элиот. А мы так надеялись, что у вас с Моник все наладится.

— Есть вещи, которые невозможно изменить, — сказал он.

— Она что, отказалась от ребенка навсегда?

— Трудно понять, что у нее на уме. Ее чувства ко мне определенны и недвусмысленны. Но я не могу с уверенностью сказать, как она относится к тому, что наше потомство находится здесь. Подозреваю, что эта карта еще будет разыграна.

Бритт понимала, что он говорит намеками из-за присутствия Дженифер, но таким образом он не может высказать все, что тяжким грузом лежит у него на сердце. Возможно, ему так легче — дипломатично прикрывать свои чувства иносказаниями. Но она решила всеми силами помочь ему, поддержать его, если надо — выслушать и разделить с ним его боль, потому что еще там, в Индии, она почувствовала, что способна понять этого человека.

Элиот теперь старше на три года, но привлекательность его осталась при нем. И несмотря на появившиеся в волосах серебряные нити, он не казался столь изнуренным и удрученным, каким выглядел в Индии. Возможно, окончательное решение о разрыве с женой принесло ему успокоение, вопреки всем трудностям и неприятностям, которые, естественно, не могут не сопровождать подобный процесс.

— Мы с Энтони сделаем все возможное, чтобы хоть как-то облегчить ваше положение, — сказала она. — Мы хотим, чтобы вы чувствовали себя у нас как дома.

— Спасибо, Бритт, но мне не хотелось бы слишком обременять вас.

— Чепуха. Это в самом деле приятно, когда в доме появляется такое прелестное маленькое создание. — Она улыбнулась. — И потом, все заботы, в конце концов, лягут на Одри, а не на меня.

— Не уверен, что это ей понравится.

— Ну что вы, Элиот, Одри просто чудо. Она заставляет меня иногда испытывать чувство неполноценности. Я думаю, что Энтони был бы счастлив, если бы его клерки работали так же эффективно, как его экономка.

— С возрастом старые привязанности становятся только крепче.

— Во многих вещах я полагаюсь на нее гораздо больше, чем на себя, — сказала Бритт, решив пройти мимо его намека — если это был намек, — будто не заметив. — Я никудышная хозяйка, так что идеальная жена получилась бы из нас с Одри вдвоем.

Элиота, казалось, это позабавило.

— Вот он, удел современной женщины.

— Ой, давайте лучше не будем на эту тему…

— Это что, у вас с Энтони больное место?

— Да нет, что вы! Он старается входить в мое положение. Очевидно, он понимает, что прошлого не вернуть.

Она пытливо посмотрела на него. Если он и понял ее слова как намек на его мать, то виду тоже не подал. Она не хотела задеть его, а если и задела, то не намеренно. Ей стало очевидно, что они оба, делая острые подчас замечания, имеют склонность щадить друг друга. Она чувствовала, что у них с Элиотом много общего. Это нравилось ей, но в то же время и тревожило.

Бритт не сомневалась, что со временем в жизни Элиота все уладится. Он приободрится и будет жить дальше. Привлекательный, можно даже сказать — красивый, воспитанный и умный, он к тому же весьма обаятелен. Успокоится после развода и вскоре, вероятно, встретит кого-то, кто сумеет его привлечь. На этот раз ему должно повезти, и он обязательно найдет женщину под стать себе.

Разговор их иссяк, но она все время ощущала на себе взгляд Элиота. Не исключено, что он тоже думает о ней и ее обстоятельствах. Между людьми иногда происходят странные соединения чуть ли не на уровне алхимии. Взглянув на него, она увидела, что Дженифер уснула у него на руках. Элиот улыбнулся и как-то очень доверительно сказал:

— Эта девчушка — вся радость моей жизни. — Он тихонько покачал ручкой спящей дочери и спросил: — А вы не собираетесь пополнить семейство? — Бритт молчала. — Я вижу, что вторгся в запретную зону. Прошу простить меня.

— Поскольку я не обиделась, нечего вам и извиняться. Вы, Элиот, задали обычный вопрос из тех, что люди привыкли задавать друг другу. Так я к этому и отношусь.

— Не хочется быть навязчивым, Бритт, но, так как я отец с некоторым опытом, то могу вам сказать: я не сторонник случайного рождения детей. Нет, дети должны появиться на свет вследствие обдуманного решения будущих родителей. А в вашей семье, как видно, кто-то из вас двоих к этому не особенно расположен.

— Боюсь, что не расположена я, какой смысл отрицать. Но вопрос не в том, рожать или нет, а в том, когда рожать. А Энтони подгоняет возраст, ему не хотелось бы ждать слишком долго. Вот и все, других проблем нет.

— Это хорошо, что вопрос только в том, когда. — Он помолчал, потом с грустью продолжил: — Мы-то с Моник вообще не собирались обзаводиться ребенком. Но, к несчастью, она была в столь плачевном состоянии, что решить, рожать ей или нет, не могла. Из-за сильного нервного расстройства для нее этого вопроса как бы и не существовало. Ну а я не взял на себя смелость решать за двоих, вернее, за троих. А когда она немного оправилась, делать аборт было уже поздно… К счастью, мне понравилось быть отцом, так что Дженифер нечего бояться сиротства.

— А Моник нравится быть матерью?

— Ей нравится наша девочка, ее детская прелесть. Но материнство для Моник — не призвание.

— Я вам сочувствую.

— Не хотелось бы распространяться по этому поводу.

— У вас есть какие-нибудь соображения о том, что делать дальше?

— Постараюсь найти работу в Вашингтоне, здесь будет легче управиться со всем этим. Найду хорошую няню, хотя понимаю, что это сделать непросто. В подобных переменах всегда есть доля риска.

Они свернули с Висконсин-авеню. Оба залюбовались большими ветвистыми деревьями, листва которых уже начала желтеть. Потом Бритт снова заговорила:

— Я вижу, Элиот, вы вполне владеете ситуацией, надо отдать вам должное.

— Если уж говорить начистоту, то я все еще блуждаю во мраке. Настоящие трудности впереди, когда я попытаюсь начать жить нормальной жизнью — быть хорошим отцом и в то же время делать карьеру.

— Когда будет трудно, зовите меня на помощь.

— Спасибо. Я принимаю предложение, но, боюсь, у вас и своих забот полон рот.

— Ну, это не совсем так. — Бритт затормозила возле огромного кирпичного дома георгианского стиля. — У меня сейчас, пока я жду разрешения на адвокатскую практику, много свободного времени. — Она свернула на дорожку, ведущую к гаражу, расположенному за домом, остановила машину и сидела, опустив руки на колени. — Я обещала Энтони и Харрисону присмотреть за ремонтом «Роузмаунт». И не вижу, почему бы мне не заменить на время девочке мать. В том случае, разумеется, если вам действительно нужна помощь.

Элиот погладил дочку по головке.

— Знаете, Бритт, на завтра у нас запланировано посещение зоопарка. Так что, если вы во второй половине дня свободны и не имеете ничего против подобных мероприятий, мы могли бы пойти туда вместе. Вы хорошенько присмотритесь к Дженифер и еще раз обдумайте свое предложение. В случае чего возьмете его обратно.

— Я принимаю ваш вызов, Элиот Брюстер.

— Ну, какой там вызов! Просто радость, слегка прикрытая вежливостью. К тому же я хочу посмотреть, действительно ли вы такая мачеха, о которой пасынок — он же отец-одиночка — может только мечтать.

Бритт шлепнула его ладонью по руке.

— Думайте впредь, что говорите, мистер Брюстер. Мне не по вкусу ваши намеки на мою молодость и неопытность. Ну а теперь пойдемте в дом, бэби пора подкрепиться.

* * *

Мэджин Тьернан с трудом нашла место для парковки позади кафедрального собора святого Матфея и, обойдя здание, вошла в него. Эту церковь посещал Харрисон. Хотя он покинул Бога и, кажется, собирается теперь покинуть ее.

Внутри церкви было прохладно, тихо и спокойно — разительный контраст с жарой, шумом и хаосом, царящими снаружи. Она прошла в темный угол святилища, присела на скамью и, преклонив колени, всей душой погрузилась в молитву. Несколько дней назад, на исповеди, она сказала священнику, что решилась на аборт. Он сурово порицал ее и убеждал отказаться от этого греха. Впрочем, другого она и не ожидала от него услышать.

Артур Кэднесс, вероятно, гораздо глубже священника проник в суть ее положения, и она не могла не отметить этого, когда они разговаривали. Харрисон послал к ней Артура в день своего выхода из больницы. Она была дома, несмотря на недомогание, с нетерпением ожидая обещанного прихода возлюбленного. Но Артур Кэднесс, худой, педантичный человек в очках с роговой оправой, слишком темной для его бледного лица, был единственным, кто вошел в ее дверь.

— Почему вы? — спросила она прежде, чем он успел войти в квартиру.

— Харрисон прийти не мог, — ответил тот.

— Не мог или не хотел?

— Не мог.

Она впустила его, понимая, что опять Вашингтон тайно выступил против нее. Но ведь она так мало просила — ей просто надо побыть с человеком, которого она любит и чье дитя носит под сердцем! Однако общество принимало в расчет только жену. Мэджин помнила горькую судьбу своей матери: ведь ее отец тоже был женат на другой женщине. К отцу она не испытывала вражды. Как и к Эвелин. Но она надеялась, что выбор, когда-то сделанный Харрисоном, не помешает ему быть теперь с нею, с Мэджин. Об этом она и подумала, глядя в плоские, неуступчивые глаза визитера.

— Значит, он не придет? И что же вы предлагаете мне делать?

— Ждать. Ждать, пока не пройдут выборы. Подождать пять недель, вот и все, о чем мы вас просим.

— Мы? Что это за «мы» такое? Я что, забеременела от комитета?

— Виноват. Я не так выразился…

— Я беременна, Артур. Я ношу ребенка Харрисона. И кроме него меня никто не интересует. Почему он не пришел? Впрочем, я знаю почему. Это вы со всеми вашими мальчиками на подхвате, стерегущими каждый его шаг, не позволили ему прийти ко мне!

Мэджин заплакала. Она просто не сумела сдержаться. Кэднесс чувствовал себя крайне неловко. Наконец она уняла слезы и вытерла глаза.

— О'кей, мистер политик, тогда скажите мне, что, по-вашему, я должна делать с этим ребенком? Ждать окончания выборов? Но через пять недель будет поздно размышлять о его правах на жизнь.

— Я не могу ответить на ваш вопрос. В мою компетенцию входит только сообщить о сложившейся в данный момент политической ситуации.

— Господи, да помилуйте же, Артур!.. Речь идет не об утверждении билля по поводу абортов. Речь, черт возьми, идет о моей жизни!

— Вы что, хотите сделать аборт? А я полагал, что вы католичка.

— Я-то католичка. Но я еще и просто человеческое существо. И хочу прямо сейчас узнать, что думает Харрисон?

— Я полагал, вы и сами знаете, что он любит вас. — Кэднесс чувствовал себя все более неловко и без конца поправлял сползающие на нос очки. — Подождите пять недель, — повторил он. — А если не можете ждать, сделайте аборт.

Сердце Мэджин упало.

— Это вы мне советуете? Или Харрисон?

— Это я… А Харрисон придет к вам через пять недель.

Крайнее раздражение исказило черты ее лица.

— Ради Бога, что вы из него делаете? Он что, президент, что ли? Какого черта вы нагораживаете между нами каменные стены?

— Он не президент, Мэджин. Он сенатор Соединенных Штатов, который должен быть переизбран в следующем месяце. Он женатый человек, в конце концов, и его жена ничего не знает ни о вас, ни о вашем положении. Он прекрасно понимает свою ответственность перед вами и не оставит вас. Но до восьмого ноября он ничего не может сделать.

— Это он сам так сказал? Отвечайте, Артур!

Кэднесс слабо кивнул.

— Что мне передать сенатору?

Она подняла на Кэднесса полные печали глаза.

— Скажите сенатору, что я не скоро прощу ему дезертирство. Но скажите и то, что я все же люблю его. И как все остальные избиратели, постараюсь переложить всю вину за его ошибки на тех сучьих детей, что охраняют и стерегут каждый шаг его жизни.

Артур Кэднесс встал, достал из кармана визитную карточку и передал ее со словами:

— Позвоните мне, если в чем-нибудь будете нуждаться. — Подойдя к двери, он обернулся и сказал вставшей с кресла Мэджин. — Он просил передать вам, что все случившееся имеет для него большое значение. И что он любит вас. Больше мне добавить нечего.

— Благодарю, — отозвалась Мэджин, улыбнувшись сквозь набежавшие слезы. Ей тоже нечего было добавить…

И вот она в этой церкви и пытается молиться. Прошло минут тридцать, пока она поняла, что ее молитвы никто не слышит. Бог ли покинул ее или в ней самой осталось так мало веры, что она не может до него докричаться?..

Возвращаясь к машине, она не видела ничего, кроме серого тротуара. До выборов осталось три недели, но больше ждать ей нельзя. Вопрос остался только один — убить ли только ребенка или себя вместе с ним тоже? Она ни на что не могла решиться прежде, чем поговорит с Харрисоном. Дважды она пыталась прорваться к нему по телефону. Но каждый раз трубку брал Артур Кэднесс. Она просила его, умоляла, но тот был непреклонен.

Садясь за руль, она пробежала рукой по животу. Нет, еще ничего не заметно. Вчера вечером она разделась и рассмотрела себя в зеркало — тело было таким же, как и всегда. Но он там, внутри, их ребенок, которого Харрисон не хочет. Положив руки на руль, она уронила на них голову и горько, навзрыд заплакала. Но когда подошел служитель стоянки спросить, что случилось, Мэджин вытерла слезы, завела машину и поехала домой.

Дома она первым делом достала бутылку любимого Харрисоном «Гленфиддик скотча» и налила полстакана. Стоя в кухне, она, ненавидя себя за то, что она делает, выпила все до дна. Затем пошла к телефону и позвонила в офис Харрисона.

— Передайте ему, — сказала она Артуру Кэднессу, — что если он не позвонит мне, то никогда больше не увидит в живых.

* * *

Бритт распаковывала вещи, когда Одри, стоя внизу лестницы, провозгласила, что суп готов. Тяжеловесная чернокожая женщина, Одри Джонсон, обладала достаточно сильным голосом, чтобы не подниматься каждый раз по лестнице. Бритт вошла в кухню, где Одри разливала суп по тарелкам, со словами:

— Что за дивный аромат, Одри!

— Ну, я рада, что вам нравится, мэм. Хотя что в нем, в этом супе особенного? Бросила, значит, в горшок щепотку того, щепотку сего, ну и считай, что-то вышло.

— Не всякая хозяйка знает, что должно быть под рукой, чтобы потом брать оттуда по щепотке того и сего.

— Ох, мэм, вы всегда так нахваливаете мою стряпню, спасибо вам. Но лучше скажите, где этот человек с его ребятенком. Где они там бродят? Суп, как его разольешь по тарелкам, он сразу же начинает стынуть.

Бритт вышла на заднее крыльцо дома. В саду красовался небольшой летний павильон, и Дженифер прогуливала Элиота вокруг него, прыгая и заливаясь смехом. Бритт с удовольствием смотрела на их забавы под неярким осенним солнцем. В Вашингтоне стояло бабье лето, время года, особенно любимое Бритт.

— Здесь есть голодные? Так бесплатная похлебка уже готова.

Элиот повернулся и кивнул в знак приветствия. Правда, заманить девочку в дом ему удалось далеко не сразу. Наконец Дженифер вцепилась в папину руку, и они пошли к дому, обходя цветочные клумбы, на которых доживали свой век последние летние цветы.

Годами Бритт пыталась представить себе, как бы они жили с отцом. В ее детских мечтах отец в один прекрасный день появлялся, забирал ее и Кэди и отвозил в свой дом, в свой большой дом, в город, где ездили машины и автобусы, а по тротуарам шли городские жители. И он очень любил их, своих дочек, и говорил, что никогда больше их не оставит…

— В слове «суп» есть что-то магическое, — сказал Элиот, вызволяя ее из страны детских грез. Бритт приняла эти слова с улыбкой.

— Одри готовит лучшие в мире супы.

Элиот подхватил Дженифер на руки, взошел на крыльцо и открыл перед Бритт дверь. В малой столовой, где Одри накрыла им стол, над тарелками с супом витал ароматный парок. Элиот посадил Дженифер на высокий стул, который они сконструировали, положив на сиденье старые телефонные книги.

— Ну что, вы уже распаковались? — спросил он, разламывая сандвич надвое и кладя половинку на тарелку Дженифер.

— Да, и готова идти в зоопарк. — Бритт переоделась и была теперь в песочного цвета брюках и тонком свитерке белой шерсти.

В дверях в этот момент возникла Одри.

— Простите, мэм, но мне надо знать, что готовить на обед и ужин. Судья Мэтленд, он сказал, чтобы я, значит, спросила у вас.

— Надо подумать, — ответила Бритт. — Вернемся мы только к вечеру, не раньше. Скажите, Элиот, а Дженифер может поесть где-нибудь вне дома?

— О, не волнуйтесь, она у нас дама привычная к ресторанной еде. Ее мамочка не имела особого пристрастия к кухне, так что в Женеве мы питались обычно вне дома. Кормежка маленького ребенка в ресторане шокировала швейцарцев, но для нас с Дженифер это был вопрос выживания. А вообще мы неприхотливы в еде. Желательно только, чтобы еда не была слишком тяжелой.

— Ну вот об обеде вам можно не беспокоиться, — сказала Бритт. — Ну на ужин, как обычно, что-нибудь легкое. На ваше усмотрение, Одри, — сказала Бритт, и экономка удалилась к себе на кухню.

Бритт смотрела, как Элиот передает Дженифер чашку молока.

— А где сейчас Моник? Осталась в Швейцарии?

— Нет. Она в Нью-Йорке, гостит у своей семьи. Боюсь, нагрянет сюда, решив, что долго не виделась с Дженифер. После оформления развода ей нет смысла возвращаться в Женеву. Там у нее завелся было приятель, один известный доктор, но он не пожелал из-за Моник оставить жену. Не сомневаюсь, она обязательно объявится где-нибудь поблизости, и мы будем иметь удовольствие наблюдать ее очередную авантюру.

Говорил он все это ровно, не выказывая ни боли, ни сожаления. Говорил так, будто излагал факты, не имеющие к нему прямого отношения. Бритт взглянула на Дженифер, чье внимание полностью было поглощено потреблением супа.

— Вижу, что у вас действительно не было другого выхода, кроме как расстаться с Моник.

— Это должно было произойти раньше, но появление бэби просто оттянуло конец. Я терпел сколько мог.

— Уверена, вас не в чем упрекнуть. Я не знаю Моник, но по тому немногому, что видела и слышала, могу заключить, что вы правильно поступили. Мы с Энтони думали, что это произойдет в Индии, когда мы встречались с вами.

— К тому оно и шло, Бритт. Но ее беременность смешала все карты. Правда, первым делом все подумали, что ребенок не мой, — сказал он с удивительной выдержкой. — Но эти темные кудряшки и зеленые глаза пресекли все толки. К тому же я говорил с доктором о группе крови и всем таком прочем, и последние сомнения рассеялись. — Он встряхнул головой. — Так что мне не отвертеться от того, что это мое сокровище. Но вообще довольно грустно, что приходится приводить подобные оправдания по поводу собственного брака, не правда ли?

— А никто вас ни в чем не винит, вам не в чем оправдываться.

— Моник сказала мне, что Роберт Фэрренс не может иметь детей. — Он горестно улыбнулся. — Сказала она это, я думаю, скорее с сожалением. Но, впрочем, она использовала любой повод, чтобы мне досадить. Так что и это было лишь поводом лишний раз напомнить мне о том, что я рогоносец.

Бритт стало его страшно жалко.

— Зря я затеяла этот разговор, Элиот, он только расстроил вас.

— Нет, напротив, мне гораздо легче, когда я искренне могу сказать о себе. Если люди не знают правды, они воображают все в гораздо худшем виде, чем оно есть на самом деле.

Дженифер уронила свой сандвич на пол, и Элиот поднял его. Однако девочка не выразила желания взять его.

— Он гьязный, папа. Джи хочет дьюгой.

Элиот разделил вторую половину сандвича на две четвертушки и одну дал ей.

— На, держи, ангел мой, и больше не роняй.

— Моник согласилась, чтоб опекуном были вы? — спросила Бритт.

— Она полна противоречий. Лучше пока не торопиться. Я действительно не знаю, что ей взбредет на ум. Думаю, она и сама этого не знает.

— Какое несчастье… Для всех.

— Да, Бритт, с этой бедой быстро не разделаешься. — Он съел несколько ложек супа. — Но хватит об этом. Лучше скажите, что новенького в вашем зоопарке. Я уже сто лет там не был.

— А я была там года два назад, когда училась в правоведческой школе. Водила туда группу детишек нашей общины.

— Это хорошо, что вы активистка уже сейчас. Очень приятный факт из биографии первой женщины на посту президента Соединенных Штатов.

Бритт сурово погрозила ему пальцем.

— Помнится, мистер Брюстер, это каш маленький секрет.

— Я никогда ни одной живой душе даже не намекнул, — сказал он. — Хотя уверен, что любая из наших двух партий охотно заплатила бы малость фортуне, чтобы прибрать вас к рукам. Имея вас, они бы привлекли к себе наиболее привередливую часть интеллигенции.

Элиот подмигнул ей, и Бритт через стол бросила в него салфеткой, от чего Дженифер пришла в неописуемый восторг.

— Сделай вид, детка, что ты не видела этого, — сказал он дочери. — Леди позволяют себе поступать подобным образом лишь в одном случае — если они крайне смущены и хотят выразить джентльмену свое суровое неодобрение.

— Элиот, да вы прекрасный воспитатель, — рассмеявшись, заявила Бритт. Дженифер и Элиот засмеялись тоже, девчушка даже захлопала в ладошки. — Ну, пора нам доедать и отправляться в зоопарк, — добавила она. — Я слышала, что они получили какого-то нового дымчатого медведя.

— А? Как тебе это нравится, Дженифер? — спросил Элиот. — Новый дымчатый медведь! — Дженифер ответила важным наклоном головы и снисходительной улыбкой, хотя вряд ли понимала, о чем и о ком говорит ее отец. — Но как звучит! Новый дымчатый медведь. Наверняка его зовут Смокки! Нет, Бритт, вам не понять всего смака этих словечек, витающих вокруг детства, пока вы сами не обзаведетесь дитенком. При них начинаешь заново осваивать мир.

— Дженифер здорово повезло, что у нее такой заботливый и вникающий во все папочка. Я бы душу отдала за это, когда была маленькой.

— Говорю же вам, из соображений карьеры вы лишаете себя стольких удовольствий! Да и Энтони тоже.

Бритт покраснела, как подросток, и, чтобы скрыть смущение, взяла чашку остывшего чая. Дженифер доела наконец четвертушку сандвича, и Элиот дал ей вторую.

— Ангел мой, нас ждет Смокки, нас ждет новый дымчатый медведь, — сказал он, приглаживая кудряшки дочери. — Это нечто такое, что ты будешь просто счастлива увидеть.

— Папа, а он похож на моего мишку?

— Он больше, детка. И как все большие политики, имеет своих избирателей. Впрочем, политика не моя сфера. Так что, крошка, если у тебя возникнут вопросы политического толка, обращайся к Бритт.

Та взглянула на него с порицанием.

— Да, мистер Брюстер, политик из вас и впрямь никудышный, но зато вы определенно скользкий дипломат.

— Ох, ну как вы, политики, любите льстить. — И Элиот склонился над своей тарелкой, доедая суп.

— Мисс Брюстер, — вежливо обратилась Бритт к девочке, — могу я позаимствовать у вас салфетку? А то мне нечем выразить джентльмену свое суровое неодобрение.

* * *

Лучшего дня для посещения зоопарка и не придумаешь. И погода хорошая, и народу совсем немного, поскольку каникулы кончились и школьникам стало не до зоопарка. Сначала они решили обойти все по порядку, но Дженифер хотела увидеть дымчатого медведя. В поисках загадочного Смокки она заглядывала в каждую клетку, к которой они подходили, и то, что его там опять не оказывалось, только разогревало в ней стремление скорее его найти. Так что им пришлось нарушить первоначальные планы и отправиться туда, где обитал Смокки. Они нашли его спящим. Но, как ни странно, это не обескуражило Дженифер. Она деловито пояснила, что ее плюшевый мишка тоже очень много спит.

Смокки, как выяснилось, был не медведем, а китайской пандой, и взрослые проявили к этому существу гораздо больше интереса, чем Дженифер, поскольку прежде они никогда панды не видели. Дженифер, для которой вообще все звери были в новинку, не отнеслась к Смокки, как к чему-то необыкновенному. Ну панда и панда, чему тут удивляться? Хотя, конечно, этот Смокки ей понравился. Но теперь, когда встреча наконец состоялась, радостное возбуждение девочки заметно пошло на спад.

— Как быстро они устают от впечатлений, — заметил Элиот.

— Кто? Дети или женщины? — улыбаясь, спросила Бритт.

Он хмыкнул.

— Ну, Бритт, я гляжу, вы законченный юрист. Думаю, мне следует быть осторожнее, пускаясь при вас в разговор.

Еще они посмотрели больших кошек и массу всякой другой живности ростом поменьше, после чего Элиот предложил отдохнуть, и они устроились в тени за столиком у павильона с соками. Пока они пили сок, Бритт, поглядывая на Элиота, размышляла о нем.

Пасынок Энтони весьма интересный человек — умный, живой, общительный и остроумный. Характер отношений, складывающихся между ними, трудно поддается определению. Это не было обычными отношениями типа мужчина — женщина, но все же не было и просто родственной дружественностью. Их происхождение, биографии и жизненный опыт были так различны, и все же нечто их связывало, нечто, похожее на общность судеб.

Элиот видел, что она поглядывает на него, поскольку и сам не выпускал ее из поля зрения. Он чуть было не спросил, о чем она думает, но промолчал, поскольку и так знал это. Он не сомневался, что она думает о нем, и это ему очень нравилось. Как нравилось и то, что она на него поглядывает. Эта элегантная, по всему видно, умная женщина казалась особой весьма рациональной. Но он чувствовал, что под этим холодноватым фасадом скрывается беззащитность и ранимость.

В Дели ему показалось, что она и Энтони не подходят друг другу. Он понимал, почему она вышла за него замуж, он даже готов был поверить, что она действительно любит Энтони. Но когда он узнал ее чуть поближе, он понял, что ее чувства к Энтони основаны скорее на доводах сознания, а вернее будет сказать — подсознания. Она болезненно переживала в детстве отсутствие отцовского внимания, много думала об отце, его ей очень недоставало. И вот все, о чем она тосковала в детстве, она нашла в Энтони.

Бритт принялась играть с Дженифер в ладушки и делала это с таким увлечением, какого Моник никогда не проявляла в забавах с дочкой. Наблюдая эту картину, он допустил мысль, что Бритт не расположена к продолжению рода потому, что подсознательно знала: Энтони не тот человек, с которым она проведет всю свою жизнь. Это женщина незаурядных страстей и глубины. Энтони, конечно, глубокий человек, но более в интеллектуальном плане, и Элиот готов голову дать на отсечение, что его отчим не подозревал о той страстности, которая, никем еще не пробужденная, до поры таится в натуре его жены.

— О чем вы думаете, Элиот? — спросила Бритт. — У вас такое странное выражение…

Он усмехнулся.

— Вы, наверное, и сами догадываетесь, что я думаю о вас… Вернее, о нас с вами… О том, что за отношения складываются между нами.

— Ну не думаю, что здесь есть что-то непонятное, — сказала она. — Дружеские отношения, вот и все, разве не так?

— Не уверен, что они только дружеские, Бритт.

Она откинулась на спинку стула и как-то отчужденно-вопросительно посмотрела на него. Внутренне его слова взбудоражили ее. Элиот решил высказать все, что он чувствует, полагая, что правда она и есть правда и лучше правды ничего на свете не бывает.

— Когда мы встретились, вы меня поразили, я даже взревновал вас к Энтони, если быть искренним до конца.

— Ну что вы, Элиот, просто вы в тот момент были расстроены семейными неприятностями, — сказала она, пытаясь свести эту тему на нет. — И не удивительно, что ваше внимание привлек кто-то, кто был счастливее вас в супружестве.

— То, что я увидел в вас, не имело никакого отношения к моим семейным проблемам… Впрочем, и к вашим тоже.

Бритт внимательно посмотрела ему в глаза. Лицо ее приняло жесткое выражение.

— Что вы хотите этим сказать, Элиот?

— Только то, что я восхищаюсь вами и как личностью, и как женщиной. — Он улыбнулся ей, ничуть не смутившись ее строгостью. — Познакомившись с вами, немного пообщавшись с вами и полюбовавшись на вас, я вдруг понял, как мне не повезло в жизни с любовью.

Бритт, сидевшая положив ногу на ногу, сцепила руки на своем колене.

— Благодарю вас, весьма изысканный комплимент. Но я не уверена, что нам стоит продолжать этот разговор.

— Почему? Неужели вас пугает мое восхищение вами?

— Возможно, так оно и есть, поскольку я не знаю, куда нас могут завести подобные разговоры.

— А вы не хотите, чтобы это нас куда-нибудь завело?

— Я хочу одного, Элиот, чтобы вы относились ко мне более уважительно как к мачехе, а не как к… Не как к кому-то, кого вы во мне увидели.

— Я увидел в вас друга, это первое и главное.

— Но это не совсем то, что я услышала только что от вас.

— Возможно, я малость пережал с искренностью, говоря о своих чувствах. Могу ли я взять назад свои высказывания по этому поводу?

— Это самое лучшее, что вы можете сделать.

— О'кей, я беру свои слова обратно.

— Ну, я рада, что мы это уладили. — Она вежливо улыбнулась. — Мне не хотелось бы иметь с этим каких-либо проблем.

— Бритт, пожалуйста, не волнуйтесь, ничего подобного я себе больше не позволю.

Несмотря на внешнее спокойствие, она чувствовала, что щеки ее порозовели. Интимность и вызывающий смысл его слов нарушили ее душевное равновесие. Хуже того, она не была уверена в чистоте его помыслов. Можно подумать, что он испытывал, насколько она восприимчива. Прощупывал ее. Несмотря ни на что, Бритт не считала, что по природе своей он бабник. Нет, все это не имело банального сексуального подтекста. Так почему же он позволяет делать столь нескромные намеки?

Бритт содрогнулась при мысли, что сама своим поведением подтолкнула его к этому. Господи Боже, только не это! Она надеялась, что ошибается. Она посмотрела на Элиота и увидела, что он совсем не выглядит огорченным. В самом деле, он улыбался.

— У вас лицо исполнено такого трагизма, — сказал он. — Вы что, Бритт, действительно расстроились?

— Боюсь, что да.

Дженифер начала беспокойно ерзать, и Элиот посадил ее к себе на колени.

— У вас нет никаких причин для расстройства, поверьте мне, Бритт, — сказал он. — Ну я наболтал невесть что… Вы не должны придавать этому никакого значения. В работе мне приходится быть дипломатичным, напускать туману там, где все ясно, но это на работе, а вот в личной жизни я привык говорить то, что думаю. Очевидно, это не всегда уместно.

— Понимаю.

— Ну если понимаете, так будем считать, что никакой проблемы нет.

Бритт промолчала, отчасти потому, что не была в том уверена. Они прикончили свои соки и воды, и Дженифер была готова к дальнейшему осмотру животных. Следующим пунктом их путешествия была Великая Страна Птиц, состоящая из нагромождения больших и малых клеток, в каждой из которых было столько восхитительных пернатых существ — летающих, сидящих, важно прохаживающихся, что у Дженифер разбежались глаза. Бритт с удовольствием смотрела, как Элиот начал вдруг подкидывать дочку в воздух, желая, очевидно, дать ей почувствовать то же, что чувствуют птицы в полете. Дженифер, как и все дети во время подобных процедур, заходилась от счастливого смеха.

Пожилая женщина, остановившись возле Бритт, сказала, что малышка у нее просто прелесть.

— Такое удовольствие, — добавила она, — видеть счастливую молодую семейку на совместной прогулке. Это встречается не так уж часто.

Бритт не стала рассеивать иллюзии пожилой дамы.

Когда они завидели впереди слонов, Дженифер невозможно было удержать, она рванулась туда с такой скоростью, что Элиот едва поспевал за ней. Бритт шла немного поотстав и опять задумывалась о намеках, которые он позволил себе сделать в разговоре с ней.

Лучше всего выбросить все это из головы, решила она, отнести к числу недоразумений, постоянно случающихся между людьми просто из-за разности мнений, из-за недостаточного знания друг друга, из-за недопонимания, в конце концов, того, как собеседник отнесется к твоим словам. Выразив ей свои чувства, Элиот вовсе не собирался задеть ее или обидеть. Нет никаких причин для паники. Что такое, собственно, он сказал? Да ничего особенного. Просто доверяет ей и потому не особенно выискивает какие-то осторожные слова и выражения. Ничего дурного он не предполагал. Вот Харрисон, тот да! Тот после нескольких скотчей становится просто невыносим. Чуть ли ни во второй раз как они виделись, а он весьма недвусмысленно поглядывал на нее, совсем не беря в расчет то, что она любит его брата.

Нет, лучше и разумнее всего не придавать значения сегодняшнему инциденту. Просто Элиот воспользовался той степенью доверия, которую она сама ему предоставила. Конечно, она должна в дальнейшем быть немного сдержаннее, но в общем повода для особого беспокойства нет.

Немного не доходя до вольера со слонами, Элиот и Дженифер задержались, поджидая ее возле питьевого фонтанчика. Она присоединилась к ним, и Элиот, дружески положив руку ей на плечо, сказал:

— Я чувствую себя неловко из-за того, что расстроил вас.

— Нет, не беспокойтесь об этом, не так уж я и расстроилась, — легко, с улыбкой ответила она. — Просто я придаю очень большое значение сохранению хороших отношений с членами семьи Энтони.

— Я рад этому. Рад тому, что наши отношения не разладятся.

— Нет, Элиот, они не разладятся, но мы оба должны следить за своими выражениями. — Она искоса взглянула на него. — Энтони…

— Разве мы говорили об Энтони?

— Нет, но, так или иначе, я не могу не думать о нем.

— И что же вы о нем думали?

— Я просто подумала, что скоро он вернется домой, а потому не лучше ли и нам поторопиться с возвращением?

— Вы так хотите?

— Я хочу, чтобы все были спокойны и счастливы. Ведь только это всем и нужно.

Он согласно кивнул и переменил тему:

— Энтони предложил нам пока пожить в «Роузмаунт», но я не уверен, что Дженифер там будет лучше, чем в городе.

— А мне кажется, для ребенка Восточное побережье гораздо здоровее города, там ведь просто восхитительно. Так что на вашем месте я бы подловила Энтони на слове.

Он посмотрел на нее и спросил:

— Может, вы тоже захотите выбраться на Восточное побережье?

— Мы с Энтони собирались провести там уик-энд. Думаю, он не пропустит ни малейшей возможности лишний раз повидаться с Дженифер.

— Так чего он нас гонит туда? Здесь он может видеть ее каждый день, разве не так? — Дженифер захныкала, и он взял ее на руки. — Ну вот, мое солнышко устало, сейчас еще немножко посмотрим на слонов и пойдем домой.

— Нет, папа, Джи хочет посмотреть на Смокки.

Энтони улыбнулся.

— Разве не лучше будет посмотреть на дедушку, детка? Тем более, что этот толстый китайский Смокки наверняка все еще спит.

* * *

Мэджин Тьернан вот уже несколько часов лежала в постели. Артур Кэднесс звонил каждые полчаса, но она отказывалась с ним говорить и вешала трубку. Ее голос с каждой новой порцией скотча становился все глуше, а слова — все неразборчивее.

К семи часам она едва ли способна была самостоятельно добраться до ванной. Там у нее хранилось немного аспирина и еще множество всякой дряни. Но здесь, в ящике ночного столика, если покопаться, можно найти снотворное. Со второй попытки рука нащупала нужную коробочку. Она попыталась пересчитать таблетки, но никак не могла сосредоточиться. Впрочем, их было вполне достаточно, чтобы усыпить в день выборов пару-тройку этих собачьих избирателей.

Мэджин откинулась на подушки. Прежде чем со всем покончить, она решила попробовать в последний раз дозвониться до Харрисона. Набрала его номер, номер его домашнего телефона, который знала, как молитву. Но набирая его, она несколько раз ошиблась. Комната начинала потихоньку раскручиваться у нее перед глазами, и ей пришлось полежать зажмурившись. Потом она старательно, по одной цифре, не торопясь набрала его номер и замерла в ожидании.

— Господи, Боже мой, помоги мне, — всхлипывая, шептала она. — Пожалуйста, прошу тебя, помоги…

* * *

Эвелин обжаривала на кухне телятину, когда зазвонил телефон. Сняв сковороду с огня, она вытерла руки и вышла в переднюю, где стоял телефон. Наверное, кто-то из помощников Харрисона. Первый раз за две недели выдался день, когда он пришел домой пораньше, но разве они хоть на час оставят его в покое?

Она взяла трубку и сказала «хэлло», но никто не ответил.

— Хэлло? — снова сказала она.

В трубке раздался слабый, неверный голос:

— Пожалуйста, попросите Харрисона.

Голос был незнаком Эвелин. Сумасшедшие и просители не могли звонить, поскольку этого номера не знали. Сюда, домой, могли звонить только знакомые люди, и Эвелин это насторожило.

— Могу я узнать, кто его спрашивает?

— Мэджин.

— Мэджин… — повторила Эвелин, безуспешно пытаясь вспомнить имя. — А Харрисон знает, кто это?

— Да. Пожалуйста, попросите его взять трубку. В этом есть крайняя необходимость. Пожалуйста.

В голосе женщины звучало такое отчаяние, что Эвелин не на шутку встревожилась. И что самое неприятное, женщина, судя по голосу, пьяна.

— Подождите минуту, — сказала Эвелин и пошла наверх посмотреть, не принимает ли Харрисон душ. Но он уже принял его и теперь, стоя перед зеркалом, приводил в порядок влажные полуседые волосы. — Дорогой, — сказала она, — тебе звонит какая-то Мэджин. Она говорит, что у нее крайняя нужда.

По его реакции Эвелин почти ничего не заметила. Почти. Но этого достаточно. Итак, его очередную пассию зовут Мэджин.

— Ах, эта… — равнодушно сказал сенатор. — Наша сотрудница. Из Комиссии вспомогательных армейских служб. Я здесь возьму трубку, дорогая. Спасибо.

Эвелин вышла из комнаты и, спускаясь по лестнице, слышала вежливый голос Харрисона.

— Да, Мэджин, здравствуйте. У вас что-то случилось? Да, да говорите, я слушаю.

Пока Эвелин дошла до аппарата, стоящего в прихожей, и сняла трубку, вся чрезвычайная информация, видимо, была уже передана, и в трубке слышался только женский плач. Харрисон говорил обычные в таких случаях слова, пытаясь успокоить собеседницу, но эта Мэджин продолжала плакать.

— Хорошо, я приеду, — услышала она голос мужа. — Но это очень некстати. Я планировал провести хоть один спокойный вечер дома с женой…

Вскоре он повесил трубку, Эвелин поспешила сделать то же, ибо весьма неделикатным считала сам факт подслушивания и не хотела, чтобы муж узнал об этом. Она вернулась на кухню, поставила на огонь сковороду с телятиной и стала ждать. Вот сейчас появится Харрисон и начнет рассказывать ей некую объяснительную историйку. Минут через пять он действительно спустился вниз, возник на пороге кухни и с явной досадой в голосе проговорил:

— Боюсь, глупая девчонка из-за личных проблем может наломать дров, надо ехать спасать.

— Тебе надо ехать? — мягко спросила она. — Почему именно тебе?

— Она доверяет мне, как и отцу-исповеднику не всегда доверяют. Хуже всего, что она в крайней степени расстройства. Да к тому же еще и выпила изрядно.

— Но что за неприятности? Ты сам имеешь к ним какое-то отношение?

— Ну, какое отношение… Разве только то, что моя сотрудница в плохой форме. Я скоро вернусь, дорогая, пробуду там ровно столько, чтобы убедиться, что кризис миновал. Могу я попросить тебя об одолжении?

— О каком одолжении?

— Позвони, пожалуйста, Артуру Кэднессу и попроси его тоже подъехать сейчас к Мэджин. Он сотрудничал с ней и может оказать реальную помощь. Я только хочу убедиться, что они взяли ее под контроль.

— Конечно, Харрисон, поезжай.

— Ты прелесть, — сказал он, целуя жену в щеку.

— А что за проблемы у этой Мэджин? — спросила Эвелин, когда он уже собирался уходить.

— Она немного того… Новенькая на Капитолийском холме. Ну, ты понимаешь…

— Ты хочешь сказать, что она влюбилась в тебя?

— Да, похоже на то. Я сам виноват, ввел ее в заблуждение, поддразнивал, вот она и взяла себе в голову. Ты же знаешь, я со всеми открыт и сердечен. Очевидно, она это неправильно расценила.

— Это и есть вся ее проблема, да? — спросила Эвелин, не сумев скрыть сарказма. — Должна признаться, что я восхищаюсь твоей искренностью.

— Ты моя жена. — Он еще раз поцеловал ее в щеку. — Разве я могу тебя обманывать, дорогая? Даже если бы и захотел, то не сумел.

— Да, — сказала она. — Я думаю, не сумел бы…

На лице Харрисона появилось неопределенное выражение, будто он хотел сказать что-то важное, но затем передумал.

— Через час я вернусь. Может, даже раньше. Мне кажется, что главная ее проблема — спиртное. Больше так продолжаться не может. Артур советовал принять строгие меры, и я, наверное, решусь на это, другого выхода, как видно, не существует, не в таком мы месте работаем, чтобы… — Он прервал себя и, уже выходя, сказал ей: — Если ты проголодалась, дорогая, не жди меня.

Он вышел в переднюю, прихватил пиджак и скрылся за дверью. Весь разговор он провел спокойно и миролюбиво. И отметил про себя, что Эвелин держалась еще спокойнее и миролюбивее. К ее чести, она не обрушила на него град упреков. Пока. Его дражайшая половина достаточно умна и проницательна во всем, что касалось сердечных дел, но не всегда удерживалась от язвительных замечаний, так что по возвращении ему наверняка еще предстоит нечто выслушать, в этом сомневаться не приходится.

Мэджин — иное дело. Даже пьяная, она понимала, что делает роковой шаг. Это был, в сущности, ультиматум, она знала, что ее поступок, ее звонок может привести к катастрофе. Если теперь вся история выйдет наружу, он никогда не сумеет простить ее.

Харрисон вывел свой «крайслер-империал» из гаража и поехал в восточном направлении. Этот ее звонок сущий бабский идиотизм… Неужели она не может немного подождать? Подъехав к дому, где жила Мэджин, и не обнаружив там Артура Кэднесса, он решил подождать его в холле. В подобного рода мероприятиях просто необходимо, чтобы кто-то был под рукой.

Его помощник приехал минут через десять, и Харрисон встретил его у подъезда. Кэднесс исключительно надежный человек, профессионал, заслуживающий абсолютного доверия. Правда, выглядел он странновато со своими этими очками в роговой оправе, в старомодных белых штанах и свободно болтающемся пиджаке. Но Харрисон не придавал особого значения тому, как одеваются его сотрудники, во всяком случае, сотрудники-мужчины…

— Я войду первым, — сказал Харрисон, — и посмотрю, что там к чему. Она намекала на самоубийство. Думаю, вы должны быть здесь на тот случай, если понадобятся экстренные меры.

— Хорошо, — сказал Кэднесс. — Но, может, она еще не успела наделать глупостей.

— Черт! Если я не управлюсь с этим, можно считать меня покойником.

— Будем надеяться, что все обойдется, сенатор.

Харрисон расправил плечи и двинулся к лифту. Когда он поднимался, ему казалось, что лифт будет ползти вечно и, возможно, это будут как раз те минуты, на которые он трагически опоздает. Выйдя на площадку, Харрисон сначала позвонил в квартиру Мэджин, потом достал ключ. В квартире было темно и пахло виски. Он не услышал ни звука. Позвал ее, но ответа не последовало. Страх по-настоящему начал забирать его, страх наваливался со всех сторон, леденящий страх ее смерти.

Он бросился в спальню, откуда пробивался слабый свет ночника. Сердце билось как сумасшедшее, возвращая воспоминания о сердечном приступе. Вот ирония обстоятельств! Если сейчас, не дай Бог, приступ повторится, то это опять случится рядом с Мэджин. Всевышний, кажется, уделяет им гораздо больше внимания, чем они стоят.

Он обнаружил ее в постели, каштановые пряди волос разбросаны по подушке, рука все еще лежит на телефоне. Вот она, здесь, в его рубашке, с лицом мертвого человека. Да, он слишком долго добирался сюда. Опоздал! Он пристально всмотрелся в ее грудь и, увидев, что она слегка вздымается, чуть не заплакал от облегчения.

Сев рядом с ней, Харрисон подождал, пока уймется сердцебиение. Немного успокоившись, протянул руку и коснулся ее лица. Гнев от пережитого смертного ужаса угас. Внезапная радость за них обоих вошла в него легким и горячим потоком. Он прошептал:

— Мэджин.

Глаза ее чуть приоткрылись. Бесконечно долгую минуту она смотрела на него, не узнавая. Наконец произнесла его имя и заплакала. Он приподнял ее и, сжимая в руках, как младенца, начал покачивать.

— Мэджи… Мэджи, — повторял он опять и опять.

— Я боялась, что ты меня совсем забыл, — всхлипывая, проговорила она.

— Нет, дорогая моя, нет. Как я могу тебя забыть?

— Я знаю, Харрисон, они не пускали тебя ко мне. Ты рвался ко мне, а они не пускали тебя, ведь так?

— Да, да, моя хорошая. Я ничего не мог с ними поделать.

Она взглянула на него заплаканными и какими-то затуманенными глазами, на коже ее проступили пятна.

— Я погубила нашего бэби, — сказала она. — Я никогда в жизни не пила столько…

— Зачем ты сделала это?

— Не могла я больше терпеть! — выкрикнула она. — Ох, Харрисон, ты не представляешь, как мне было плохо. Я всегда должна знать, что ты любишь меня. А я не знала… Скажи мне…

— Да, да, Мэджин, я действительно люблю тебя.

— И ты не бросишь меня? Обещай, что ты меня не оставишь.

— Нет, конечно нет. — Она прижалась лицом к его груди, прильнула к нему, тело ее дрожало. — Мэджин, ты не должна так поступать с собой. Да и со мной тоже. Ох, и этот звонок… Зачем ты позвонила мне домой? Ты не представляешь, что ты наделала. Или представляешь?

— Прости меня, прости. Я не хотела причинить тебе зла, но не было сил больше жить. Я должна была увидеть тебя. Должна! Хотя бы напоследок, Харрисон. Я хотела убить себя…

— Не говори так! И даже не думай об этом.

— Я могу жить, только если ты будешь рядом, — сказала она, сжимая холодными пальцами его руку. — А когда бросишь меня, я покончу с собой…

— О, Мэджи…

— Ты ненавидишь меня?

— Нет, что ты! С чего ты взяла?

— А что будет с нашим бэби?

Какую-то долю секунды Харрисон колебался, потом сказал:

— Я его тоже люблю.

— Но тебе было бы лучше, если бы я не забеременела, верно? Скажи?

— Это, конечно, не самый подходящий момент… Мне бы самому стоило быть осторожнее. Ну а я винил во всем тебя, это несправедливо. Но я должен, должен одержать победу на выборах! Осталась пара недель, вот и все.

— И если бы я не забеременела, мы, как и прежде, были бы счастливы? Да? Ты приходил бы ко мне сюда, и мы любили бы друг друга? И ты не позволял бы этим своим чертовым помощникам встревать между нами? И после выборов женился бы на мне…

Мэджин откинулась на подушку. Харрисон, протянув руку, нежно сдвигал пряди волос с ее лба.

— Мэджи, я знаю только, что мне надо еще какое-то время продержаться. Я сейчас ни о чем другом, кроме выборов, не мог думать. Но я люблю тебя. Ты и сама это знаешь. Что бы там ни было, ты должна верить мне.

Она смотрела на него ищущим взглядом, от которого душа его разрывалась на части. Она ждала от него того, чего он не мог ей дать. Харрисон понимал, что совершает сейчас чудовищную ошибку, переплетая ее жизнь и ее счастье с обстоятельствами своей карьеры. Вообще во всей этой истории он гораздо больше достоин осуждения. Во всяком случае, в том, что она позвонила ему домой, виноват он сам. Он сам довел ее до этого. Она это сделала не из желания досадить ему, а с горя.

— Все, что мне надо, это знать, что я не потеряла тебя.

— Радость моя, обещаю тебе, после выборов все будет как прежде.

Харрисон наклонился к ней и нежно поцеловал. Она приняла его ласку, забыв обо всем на свете от одного-единственного ощущения — знакомого вкуса его поцелуя. Он сжимал ладонями ее лицо, затем рука его скользнула вниз, к ее великолепной груди. Она тоже, почувствовав возбуждение, провела по нему рукой и, нащупав признаки его сильного возбуждения, застонала.

Но он отнял ее руку от предмета своей муки, поцеловал нежное запястье и прошептал:

— Я не могу теперь. Чем скорее я вернусь домой, тем лучше. Эвелин слишком подозрительна. — Он опять поцеловал ее в губы, но не так проникновенно, как до этого. — Обещай мне, детка, что с тобой все будет хорошо.

— Да, милый, да, ничего не бойся.

Он улыбнулся, как улыбался ей тысячу раз прежде, чмокнул ее на прощание в щечку и пошел к двери. Мэджин лежала абсолютно неподвижно до тех пор, пока его шаги не смолкли за дверью. И вот, когда раздался звук запираемой двери, она до крови прикусила губу.

Харрисон так и не сказал ей, что делать с ребенком. Даже не обсуждал этого вопроса. Но ясно дал ей понять, чего хочет. И Мэджин его поняла. Она теперь знала, что делать, пусть для этого даже придется загубить свою бессмертную душу.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.