/ Language: Русский / Genre:love_short / Series: Панорама романов о любви

Не изменяй любви

Эмили Роуз

Спасая отца от вполне заслуженного наказания, Лесли Стиворт вынуждена согласиться выйти замуж за своего босса, которого она ни капельки не любит. Более того, он внушает ей отвращение. Но что поделаешь, долги нужно платить. Лесли прекрасно играет роль счастливой невесты, не разрешая себе даже помечтать о любви. Она вообще не способна влюбиться! Однако любовь — нежданная, неразумная, настигла ее в самый неподходящий момент…

Эмили Роуз

Не изменяй любви

Пролог

Стоя под упругими горячими струйками и ощущая на плечах и спине тяжесть своих мокрых волос, Лесли вспомнила случай, с которого все, по-видимому, и началось. Эта сумасшедшая гонка на парусных лодках…

В тот день в прилегающем к особняку парке проходил пикник для сотрудников фирмы, который Симон устраивал каждый год из соображений престижа, хотя сам на нем, как правило, не присутствовал. Миранда, давно мечтавшая попасть на этот страшно привлекательный, по ее мнению, прием, на сей раз упросила старшего брата отпустить ее, дав в провожатые Лесли и Даниэля.

День выдался прекрасный, как это обычно случалось, когда рядом не было Симона. Лесли со смехом отказалась бегать наперегонки в мешках, но получила не меньше удовольствия, идя рядом со скачущими Мирандой и Даниэлем и подбадривая их до самого финиша.

А потом им как-то удалось уговорить ее поучаствовать в парусных гонках. Крошечные ярко раскрашенные суденышки живописно покачивались на волнах, и Даниэль сумел ее убедить, что управлять ими совсем несложно. Садясь в лодку, Лесли сняла шорты и блузку, оставшись в одном купальнике, — на случай, если тягаться с парусом будет все же не так просто, смеясь, объяснила она.

Так оно и вышло. Несмотря на жаркую солнечную погоду, в бухте поднялся довольно сильный ветер. Половину дистанции Лесли, к своему удивлению, лидировала, на полкорпуса опережая Даниэля. Вдруг налетевший шквал почти положил парус на воду, и Лесли, безуспешно пытавшаяся поднять его, соскользнула за борт. Лодка опрокинулась, парус накрыл девушку. Проплыв под водой к открытому пространству, Лесли вынырнула, готовая посмеяться над своей неловкостью и неожиданным приключением, но, взглянув вперед, увидела, как в воздухе мелькнуло тело Даниэля, бросившегося в воду со своей лодки.

— С тобой все в порядке? — крикнул он, подплывая ближе.

Улыбнувшись, она кивнула и наклонила голову, чтобы вылилась попавшая в ухо вода. Лесли поразило, что он не ответил на улыбку, — в его глазах застыла неподдельная тревога.

— Я очень испугался, — сказал Даниэль. — Тебя могло ударить мачтой по голове.

Медленно, осторожно — так вор крадется мимо неведомых опасностей, чтобы похитить драгоценную жемчужину, — он протянул руку и прикоснулся к ее лицу.

Лесли и сейчас, словно это произошло лишь минуту назад, помнила все до мельчайших подробностей: мокрые сильные пальцы бережно убрали с ее глаз волосы и ощупали лоб в поисках шишек и ссадин. Она замерла, и подводное течение медленно, но неуклонно повлекло ее вплотную к Даниэлю. Его пальцы уже скользнули к виску, потом к уху. Когда его ладонь по запястье погрузилась в ее потемневшие от воды спутанные волосы, он вдруг замер и едва слышно выдохнул:

— Лесли.

Это прозвучало настолько тихо, что Лесли не была уверена, не послышалось ли ей, но тут их взгляды встретились, и от того, что девушка прочитала в его глазах, все внутри у нее растаяло и она вдруг перестала ощущать свое тело в теплой воде бухты. Все так же медленно и осторожно Даниэль положил ладонь на ее затылок и легонько притянул к себе. Лесли не противилась. Его рука скользнула вниз и под покровом воды погладила ее обнаженную спину, бедро… Эти прикосновения были бесконечно нежными и ищущими, как прикосновение любовника, и Лесли показалось, что вода вокруг вот-вот закипит от жара их тел. Он попытался обнять ее, но она, словно очнувшись, резко уперлась руками ему в грудь. Однако, почувствовав тепло его кожи, ее пальцы сами собой расслабились, ладонью она ощутила биение его сердца, и этот жест отказа неожиданно превратился в утонченную ласку.

Губы Даниэля приоткрылись — то ли он хотел что-то сказать, то ли поцеловать ее, но он не сделал ни того, ни другого, будто боясь развеять чары. Вода скрывала их тела, и остальные участники гонки не могли видеть того, что происходит, это было их тайной.

Тайной… Слово это, промелькнувшее в сознании Лесли, вдруг вернуло ей чувство реальности. Они не имели права прикасаться друг к другу! Так прикасаться.

Отчаянным рывком она высвободилась, и, к ее облегчению, Даниэль не пытался этому воспрепятствовать.

— Давай-ка попробуем перевернуть мою лодку, — предложила она, стараясь, чтобы голос звучал естественно, и надеясь, что он поддержит эту попытку сделать вид, будто между ними ничего не произошло.

После долгой паузы, когда Лесли слышала только тихий плеск волн о днище опрокинутой лодки, Даниэль подчинился. Умело, одним сильным движением он перевернул суденышко, и оно весело закачалось на воде…

А потом началась пытка. Даниэль, казалось, окружал себя непроницаемой стеной льда. Потянулись ужасные дни, когда мучительно ныла ладонь, хранившая ощущение от биения его сердца, и невыносимо болело тело, помнившее прикосновение его рук. Ночи превратились в бесконечный кошмар. Лесли, не в силах уснуть, думала о течении, влекущем их друг к другу. Совершенно незаметном со стороны, неведомом окружающим, но вместе с тем смертельно опасном подводном течении.

Он так и не прикоснулся к ней больше, вплоть до того безумного вечера…

1

Минут десять они ехали в полной тишине, не говоря друг другу ни слова. Это была тяжелая, напряженная тишина, пронизанная удушающим ощущением вины. Тишина, сквозь которую не проникали ни раскаты грома, ни завывание штормового ветра, ни грохот падающих на ветровое стекло потоков дождя.

Временами Лесли поглядывала на неподвижный, словно высеченный из камня, профиль Даниэля, но мысль о том, чтобы нарушить молчание, даже не приходила ей в голову. Да и что она могла сказать?.. Чаще она смотрела на стрелку спидометра, которая с каждой вспышкой молнии отклонялась все дальше и дальше. Казалось, Даниэль сознательно дает возможность судьбе покарать их за то, что произошло менее получаса назад. Сейчас он совсем не был похож на того Даниэля, в которого она влюбилась столь неожиданно и столь безнадежно.

Даниэль Винтер — белокурый младший брат Симона, для которого жизнь была большой увлекательной игрой…

А может, он просто силился убежать от сжигающего его чувства стыда? Надеялся, что оно останется позади, в ночи, в родовом особняке Винтеров, силуэт которого, темнеющий на вершине холма, можно было разглядеть, пожалуй, даже сейчас?

Лесли не стала поворачиваться. Вместо этого она положила ладони на колени и стала разглядывать свои пальцы, вспоминая, какими бледными они казались на фоне его загорелой кожи. Неужели это было всего несколько минут назад? Неужели это действительно были ее пальцы? Пальцы, которые так смело и так жадно прикасались к его телу…

Стрелки спидометра отклонились чуть ли не до упора, и Лесли почувствовала, что как будто проваливается куда-то вниз. Нестись с такой скоростью в такую погоду было настоящим безумием. Она вопросительно посмотрела на Даниэля, но тот, казалось, совершенно забыл о ее присутствии.

О, Даниэль! — Лесли до боли в пальцах сжала кулаки. Сейчас, без своей обычной жизнерадостной улыбки он выглядел гораздо старше — почти таким же, как Симон, — и как-то решительнее, жестче, хотя в этом отношении ему было далеко до брата. Тем не менее даже с застывшим, словно маска, лицом и мокрыми взъерошенными волосами он был великолепен. Ей неодолимо хотелось дотронуться, прижаться к нему. Сейчас — и всегда, с того самого момента, когда она впервые его увидела.

С усилием Лесли отвела глаза в сторону. Возможно, сказала она себе, пытаясь бороться с этим наваждением, он просто торопится от нее избавиться.

Внезапно машина вильнула, свет фар выхватил из темноты мокрые деревья, Лесли услышала звон бьющегося стекла, скрежет металла о металл, встревоженный возглас Даниэля, но, прежде чем она успела испугаться, ему удалось справиться с управлением и они уже опять неслись по шоссе.

— Даниэль… — Она схватила его за руку, в свете вспыхнувшей молнии рассмотрела его еще больше побледневшее лицо, плотно сжатые губы. — Что случилось?

В ту же секунду в зеркале заднего вида она заметила автомобиль. Темно-зеленый седан мчался за ними сквозь дождь, в его переднем бампере отражался свет их подфарников.

— Кто это?! — Лесли почувствовала, что еще мгновение — и ее голос сорвется до крика.

— Думаю, это… Симон, — сдавленным голосом ответил Даниэль, с трудом произнеся имя брата.

Симон? — Лесли откинулась на спинку сиденья. Откуда он мог знать, что это Симон? Она с ужасом вглядывалась в нагоняющий их автомобиль, но за стеной дождя рассмотреть сидящего за рулем было невозможно. Седан поравнялся с ними и теперь ехал вровень с их передней дверцей.

— Прекрати, черт бы тебя побрал! — крикнул Даниэль, и, хотя он ни на мгновение не отводил взгляда от дороги, Лесли поняла, что это предназначалось человеку во втором автомобиле. — Ты что, с ума сошел?!

А ведь он действительно сошел с ума, как-то неожиданно спокойно подумала Лесли. Сошел с ума от ревности. И сразу за этим — сильный удар в бок их автомобиля, снова скрежет металла о металл. Они вильнули почти к кромке обрыва, и в новой вспышке молнии Лесли увидела далеко внизу пенные гребни бесновавшихся в заливе волн.

Затем под колесами зашуршали мелкие камушки, в свете фар замелькали деревья, валуны, и Лесли догадалась, что они съехали с дороги с противоположной от обрыва стороны. Седан опять настиг их, ударил в бампер, Даниэль громко выругался, окончательно теряя контроль над автомобилем. Руль бешено вертелся в разные стороны, у него не хватало сил с ним справиться.

Впереди выросла огромная сосна, и время, казалось, замедлило свой бег. Глядя на приближающийся ствол со странной отрешенностью, Лесли подумала, что, несмотря ни на что, она счастлива и ни о чем не жалеет. Счастлива, что ее робкие пальцы обрели в конце концов такую отвагу, счастлива, что тело ее познало такое наслаждение, а сердце — такую любовь. А потом она услышала голос Даниэля, громко выкрикнувшего ее имя, и тут же наступила темнота…

Когда, вечность спустя, она пришла в себя, он все еще звал ее по имени. Голос его теперь был едва различимым шепотом, почти затерявшимся среди гомона чужих голосов и какой-то суеты. Вокруг хлопотали люди, перекрикивая треск помех, кто-то говорил по рации. Буря улеглась. Раскаты грома были едва слышны, на землю падали одинокие тяжелые капли.

— Лесли… — Шепот Даниэля вновь пробился к ней сквозь весь этот шум. В нем слышались тревога, смятение и боль… И он удалялся, будто Даниэля уносило в лодке в открытое море.

Мысленно она ответила: «Я здесь, милый, все хорошо», но сил произнести эти слова вслух, хотя бы шепотом, не было. Доносившиеся со всех сторон резке голоса утомляли, вызывали раздражение.

Затем она почувствовала чьи-то прикосновения, кто-то бережно ощупывал ее руки, тело, но это был не Даниэль. Его прикосновения она знала. Лесли попыталась вспомнить, где она, чего боится, почему у нее так болит голова и почему вокруг столько незнакомых, чужих людей. Но мысли путались, сосредоточиться и выстроить какую-то логическую цепочку никак не удавалось.

— Лесли! — вдруг снова позвал ее Даниэль.

— Все хорошо, с ней ничего не случилось, — рядом с его шепотом раздался мягкий женский голос. — Мы уже ее осмотрели. С ней все будет в порядке.

— Лесли! — Несмотря на успокаивающие слова, напряжение в голосе Даниэля усилилось. Затем раздался стон: — О Боже мой, Лесли!

— Она жива-здорова. С вами обоими все будет в порядке, — повторила женщина, но ее профессионально утешительный голос лишь обострил тревогу Лесли. Она вспомнила, как много лет назад ее собака попала под машину. «С ней все будет в порядке, девочка, не беспокойся, она поправится», — пообещал тогда ветеринар. Однако пес умер.

Когда доктор принялся обследовать ее ноги, Лесли застонала и сама испугалась своего голоса. Почему в памяти всплыл тот случай? Ведь она не собирается умирать! У нее болит голова, но это пустяки. Никто не собирается умирать. Никто!

— Он тебя не слышит. — Мужской голос прервал продолжавшую что-то говорить женщину. — Он ничего не слышит и ничего не понимает. Просто — бредит. Бедняга!

Осмотр закончился, и Лесли услышала удаляющиеся по мокрой траве шаги.

— С девушкой все в порядке! Переломов нет. Множество ушибов, возможно, сотрясение мозга: Давайте сюда носилки!

Лесли попыталась открыть глаза, повернуть голову, но тело ее не слушалось. Чьи-то сильные руки подняли ее, положили на носилки. Затем она почувствовала приятное тепло и поняла, что ее укрыли одеялом.

Сейчас голова болела уже меньше, и ей наконец удалось открыть глаза. Вверху, в такт движению носилок, покачивались верхушки деревьев. Сорвавшаяся вниз большая капля упала ей на лоб. И тут Лесли с удивлением почувствовала совершенно неуместный запах. Пахло дымом. Это было странно и пугающе — что могло гореть под таким ливнем?

В панике превозмогая боль, она попыталась повернуть голову — где-то здесь должен быть Даниэль. Почему он больше не зовет ее? Даниэль! Даниэль! — беззвучно закричала она. Почему ты молчишь? Быть может, его уже унесли? Яркий свет больно ударил по глазам — носилки внесли в машину «скорой помощи», и Лесли невольно прикрыла веки. Где же Даниэль? Почему он молчит?

Кто-то сидящий рядом взял ее за руку. Но почему они ничего ей не говорят? И снова беззвучный крик: «Даниэль!» Услышав, как завелся мотор машины, она напрягла все силы, стараясь подняться. Нет! Она никуда не поедет без него! Лесли застонала и почувствовала на губах привкус крови.

— Вам очень больно? — Закрывая свет, над ней склонилась чья-то тень. — Потерпите немного. Серьезных повреждений нет. Через несколько дней вы будете на ногах.

Лесли чуть приоткрыла глаза.

— Даниэль… — Наконец ей удалось заставить губы повиноваться. — Что с ним?

Склонившееся над ней лицо было как в тумане.

— Даниэль? — осторожно переспросил уже знакомый женский голос. — Кого из них так звали?

О Боже! Опять тот же голос! Голос ветеринара из прошлого, полный боли, сочувствия и… фальшивого обещания. И тут ее словно пронзило: задохнувшись от ужаса, Лесли осознала — женщина сказала в прошедшем времени: «звали»… Лицо начало стремительно удаляться, поглощаемое слепящей тьмой.

Нет! Нет! Нет! — силилась протестовать Лесли, стараясь удержать в поле зрения ускользающее лицо. Как эта женщина могла не знать, кто из них Даниэль! Ведь братья не похожи друг на друга, как день и ночь!

— Даниэль… — одними губами произнесла она. В памяти возникло его улыбающееся лицо. Лучистые карие глаза искрились смехом.

— Даниэль, — сказала она громче, — так ей во всяком случае, показалось. — Даниэль — это тот, который всегда улыбается.

В своем сердце она хранила каждую его улыбку. Так хранят злотые яблоки лета в преддверии приближающейся зимы. У нее было мало времени, Даниэль — археолог по специальности — редко наведывался в родительский дом. Впервые она увидела его месяц назад: узнав о помолвке Симона, он приехал, чтобы поздравить и познакомиться со своей будущей невесткой. Месяц, наполненный его улыбками, каждая из которых, казалось, знаменовала собой новую стадию их отношений. И отношениям этим суждено было так неожиданно и в то же время так неотвратимо завершиться тем, что произошло сегодня вечером.

Сначала это были обычные вежливые улыбки, адресованные невесте брата.

Их сменили чуть смущенные улыбки взаимопонимания, которые появлялись на их лицах после неуместной шутки или напыщенной речи Симона.

Затем — сочувственные улыбки, когда Даниэль помогал ей разбирать документы, чтобы она успела вовремя выполнить очередное непосильное задание Симона. Улыбки, полные благодарности: он наблюдал, как она учит Миранду — их с Симоном младшую сестру-подростка — укладывать волосы.

Загадочные, непроницаемые улыбки, когда в сумерках они встречались на аллеях парка во время вечерних пробежек.

Затем наступила пора застенчивых, притворно-спокойных улыбок, когда их пальцы случайно соприкасались за обеденным столом или когда в полумраке они сидели рядом у телевизора и по их коже ползли мурашки от сознания близости друг к другу.

И — последние несколько дней — улыбки, наполненные подавленными, невысказанными чувствами и желаниями; проходя мимо ее спальни, он говорил ей «спокойной ночи» и старательно отводил глаза, чтобы не видеть ее угадывающегося под тонкой ночной рубашкой тела. А сегодня вечером улыбки иссякли, сменившись безумной, яростной, всесокрушающей бурей прорвавшейся страсти…

— Даниэль! — из последних сил закричала она, почувствовав, как машина «скорой помощи» тронулась с места. Но теперь она знала, что он ее не слышит. Она потеряла и его, и его улыбки. Потеряла навсегда…

По вечерам, когда освещение было приглушено и все вокруг не сверкало такой ослепительной белизной и холодным металлическим блеском, как это бывало при свете дня, в больнице становилось уютнее. Кроме того, ночью остроту восприятия притупляли усталость и многочисленные инъекции успокоительных лекарств.

Лесли в больничном халате сидела на краю кровати и, зажав в руке забытую расческу, бессмысленно таращилась на свои туфли. Она не видела их два дня, пока лежала укутанная и забинтованная в ожидании уколов, которые ей делали каждые четыре часа. Нельзя сказать, чтобы она очень страдала от физической боли.

— Вам чертовски повезло, — заявил ей доктор Флетчер таким тоном, будто она каким-то ловким образом избежала справедливо полагающихся ей увечий.

У нее было несколько неглубоких ссадин и порезов на лице и руках, множество синяков, которые теперь, побледнев, выглядели как татуировка, и легкое сотрясение мозга, которое, несмотря на устрашающее название, проявлялось всего лишь в виде не очень сильной головной боли.

Нет, инъекции ей были необходимы, чтобы побороть другую боль, саднящую, непереносимую, которая терзала ей душу, как свора злобных, взбесившихся от голода волков.

Доктор Флетчер, друг семьи, лечивший и Симона, и Даниэля, и немного позже неожиданно появившуюся, но горячо всеми любимую Миранду, срывающимся голосом рассказал Лесли о том, что случилось еще в тот вечер, когда ее привезли сюда.

Симон погиб.

Безумная гонка под проливным дождем завершилась трагедией. Его машина, потеряв управление, свалилась в пропасть, упала на камни далеко внизу. Смерть наступила мгновенно.

Лесли попыталась представить себе Симона мертвым и не смогла. Симон, всегда казавшийся таким непобедимым, в котором клокотала звериная, первобытная сила и энергия, мертв? Нет, это невозможно!

Но доктор ничего не сказал о Даниэле, и Лесли ухватилась за эту последнюю соломинку надежды.

— А… — начала она, задохнулась и с трудом проглотила вставший в горле комок. — А что с Даниэлем?

На лице доктора Флетчера появилось такое выражение, будто он считал, что Лесли не имеет права задавать подобные вопросы. Однако, помолчав, он все же ответил. У Даниэля было внутричерепное кровоизлияние, он находился в реанимации, двумя этажами ниже. Он был без сознания, в коме и мог прийти в себя через несколько минут, а мог и умереть, не приходя в сознание. В результате ударов и ранений осколками стекла у него сильно пострадали глаза. Насколько — пока было неясно. Главное сейчас — вывести его из комы.

— Нет, вам туда нельзя. — Глядя на его плотно сжатые губы и непроницаемый взгляд, Лесли подумала, что доктор Флетчер, наверное, испытывает мрачное удовольствие, запрещая ей увидеться с Даниэлем.

Он явно считал ее виновной в случившемся, Лесли это чувствовала. Он не спросил, почему она находилась в машине Даниэля, куда они ехали и почему Симон так отчаянно пытался их догнать. Но воздух в комнате, казалось, был насыщен его невысказанными подозрениями.

Доктор ушел, а Лесли, не в силах уснуть, несмотря на снотворное, вновь и вновь возвращалась к тому, что произошло на мокром шоссе. Трясущимися пальцами она прикоснулась к порезам на лбу, к болезненному вздутию возле левого виска. Чувствует ли сейчас боль Даниэль? Снится ли ему что-нибудь? Знает ли он о разыгравшейся трагедии? О Симоне? Винит ли в случившемся ее, как винит ее в этом доктор Флетчер? И как винит себя она сама.

Это было самое ужасное — понимать, что во всем виновата только она.

— Хорошие новости. — Сидя к ней спиной, доктор Флетчер что-то записывал в историю болезни. Лесли даже не заметила, когда он вошел. — Даниэль очнулся. Он все еще в реанимации, но уже пришел в себя.

Ничего не понимая, она уставилась на доктора. Пришел в себя? Смысл этих слов с трудом доходил до нее сквозь тупую боль и апатию.

И вдруг ее осенило: к Даниэлю вернулось сознание! Он жив!

Она рывком встала с кровати, открыла рот, пытаясь что-то сказать, и не смогла. Подступившие к горлу рыдания не давали произнести ни слова. Некоторое время, задыхаясь, она смотрела на широкую белую спину доктора Флетчера и наконец еле слышно выдавила:

— Он пришел в себя? Он выздоровеет?

Доктор Флетчер повернулся и окинул ее долгим внимательным взглядом. Лесли почудилось, что взгляд этот пронизывает ее насквозь.

— Мы надеемся, — сказал он сдержанно. — Даниэлю лучше настолько, что уже можно рассчитывать на благополучный исход. Правда, он еще впадает в забытье время от времени, но это естественно, учитывая, сколько лекарств мы ему ввели. Кроме того, меня беспокоят его глаза… Но из комы он вышел. — Доктор встал и медленно направился к двери. — Вы уже неплохо выглядите, мисс Стиворт, можно выписывать. За вами кто-нибудь заедет?

На негнущихся ногах Лесли заковыляла вдогонку и, превозмогая острую боль в изрезанных пальцах, крепко уцепилась за край его халата.

— Прошу вас, — полным неприкрытой мольбы голосом проговорила она. — Мне нужно, мне необходимо его увидеть!

— Не думаю, что это было бы разумно. Его нельзя беспокоить и…

— Я его не побеспокою, — перебила она, не отпуская халат Флетчера. Лесли не могла позволить ему уйти, пока он не скажет: «Да». — Я только взгляну на него.

— Скорее всего он сейчас спит.

— Это неважно. — Она с трудом подавила готовые прорваться истерические нотки. — Позвольте мне просто на него посмотреть.

— Хорошо, — неохотно согласился доктор, сам, казалось, удивившись, как быстро он капитулировал. — Но не больше минуты. А если он начнет волноваться — уйдете немедленно.

Лесли благодарно кивнула.

— Конечно.

В кабине лифта они были одни. Доктор Флетчер раздраженно, как будто недовольный собственной уступчивостью, ткнул пальцем кнопку четвертого этажа.

— Должен вас предупредить, — сказал он. — Даниэль… его лица почти не видно из-за бинтов. Он пострадал гораздо сильнее, чем вы.

Лесли машинально прикоснулась к своей поцарапанной щеке.

— Кроме того, — продолжал Флетчер, — мозговые травмы очень коварны. У него… частичная потеря памяти.

Глаза Лесли широко раскрылись от ужаса. Об этом она не подумала. Она, пожалуй, вообще ни о чем конкретном не думала: просто молилась, чтобы он остался жив:

— Вы хотите сказать… — Прислонившись к стенке лифта, она тяжело перевела дыхание. — Вы хотите сказать, он может меня не вспомнить?

— О, вас-то он помнит. — Лифт остановился, и доктор Флетчер замолчал, глядя на медленно раскрывающиеся двери.

Еще раз вдохнув, теперь с облегчением, Лесли побрела по коридору вслед за доктором. Она не знала, смогла бы перенести, если бы он ее не вспомнил. Нет, этого не случится! То, что они испытали в объятиях друг друга, забыть невозможно.

У двери палаты доктор Флетчер остановился и повернулся к ней.

— Мозговые травмы очень коварны, — глядя ей в глаза, повторил он. — Иногда человек забывает все. Иногда — какие-то эпизоды, целые периоды. У Даниэля очень странные провалы памяти. — Глаза доктора сузились. — Избирательные.

Чувствуя себя слабой и беззащитной под его укоризненным взглядом, Лесли растерянно спросила:

— Что вы хотите сказать? Что именно он забыл?

— Всего несколько часов, — доктор Флетчер говорил тихо, будто боялся, что их могут услышать. — Всего один вечер. Вечер, когда все это случилось…

Задохнувшись, Лесли прижала изрезанные пальцы к губам.

Доктор Флетчер заговорил снова. Голос его звучал почти обвиняюще:

— Он не помнит, куда направлялся. Не помнит, почему ехал так быстро. Не помнит, почему Симон его преследовал. Напрочь забыл, как случилось, что автомобиль потерял управление. — Их глаза встретились. — И он не имеет ни малейшего понятия о том, как вы оказались в его машине.

Силы оставили Лесли; застонав, она оперлась рукой о стену.

— Он… Он не помнит?

— Нет! — Это прозвучало, как выстрел в упор. — И попрошу вас иметь это в виду, мисс Стиворт. Я не знаю, что тогда произошло. Но знаю, что мозг Даниэля счел за благо забыть о событиях того вечера, уничтожить, стереть их из памяти. Я врач, и мне хорошо известно, что такие психические сдвиги не случаются без серьезных на то причин. Помните, вам не следует ничего ему рассказывать.

Лекарства наконец подействовали, и Даниэль с благодарностью ощутил, как тело его теряет чувствительность, деревенеет, мысли, и без того неясные, начинают путаться, невыносимая боль в глазах отступает, сменяясь постепенно угасающим розовым туманом, а голос сиделки доносится как будто откуда-то издалека.

Со спокойной отрешенностью, словно глядя на себя со стороны, он подумал, что все это очень странно: он, Даниэль Винтер, всегда так любивший жизнь во всех ее проявлениях, со всеми ее радостями и горестями, теперь предпочитает спасаться от нее, ускользая в небытие.

Впрочем, не так уж это и странно. Если мир вокруг тебя наполнился незнакомыми суетливыми людьми, задающими вопросы, на которых нет ответов, рассказывающими непонятные вещи, в которые невозможно поверить, пожалуй, любой на его месте предпочел бы скрыться в безмятежной, обволакивающей темноте.

В этот момент в его гаснущее сознание ворвался какой-то посторонний шум. Кто-то подошел к кровати.

— Даниэль! — Чей-то голос пытался отыскать его в сгущавшейся мгле. — Даниэль, ты меня слышишь? — Не отзываясь, он все глубже погружался в темноту, слов уже нельзя было разобрать, в ушах звучал лишь голос, мягкий, красивый, но какой-то надломленный, нереальный, как оставшаяся где-то далеко боль, совсем недавно терзавшая его тело. Голос был странно знакомым, и Даниэля вдруг охватила невыносимая печаль, как от тяжелой утраты.

Он хотел было повернуться, но тело тут же пронзила боль. Он замер, прислушиваясь к себе. Удивительно, оказывается, боль в израненном теле выдержать легче, чем эту непонятно откуда взявшуюся печаль. Ну почему его не оставят в покое!

А потом теплые пальцы дотронулись до его руки, и прикосновение это сразу вырвало его из блаженного полузабытья. Когда-то он знал это прикосновение. Шевельнулась пробуждающаяся память. Эти пальцы, этот голос… Нет! Холодный пот выступил у него на лбу, мгновенно пропитав покрывающие его бинты. Пальцы беспомощно задрожали. Ему захотелось найти эту руку, взять ее в свою, согреть, утешить. Но нет — это невозможно! Если он до нее дотронется, произойдет что-то непоправимое, настолько страшное, что даже представить себе нельзя.

Он почувствовал, как тело и мозг раздирает противоречие между отчаянным желанием вспомнить и настоятельной необходимостью забыть. Уходи, беззвучно молил он. Уходи, пока еще не слишком поздно! Неожиданно она подняла его руку. Даниэль ощутил, как губы женщины прикоснулись к ладони, а потом на нее упала слеза. Ослепительная вспышка разорвала темноту. Он вспомнил все!

Любовь. Страсть. Предательство.

О, Лесли, любовь моя! Что же мы наделали!

Свет разгорался все ярче, и, не выдержав жуткого напряжения, память, подобно хрустальному сосуду, со звоном разлетелась на тысячу осколков, которые уже никому не удастся собрать воедино.

2

Солнце над Лагуна-Бич светило вовсю, небо было невинно-голубым; казалось, здесь никогда не случается ни бурь, ни дождей, ни просто пасмурных дней, однако, когда они подъезжали к месту, где автомобиль Даниэля потерял управление, у Лесли защемило сердце.

— С вами все в порядке? — В голосе человека, сидящего за рулем, почувствовалась неподдельная тревога, и она заставила себя улыбнуться. Брайан Редфорд был хорошим парнем, но в свои двадцать, имея за плечами всего лишь двухмесячный опыт работы в качестве секретаря Лесли Стиворт, он был совсем не готов к той драме, что разыгралась в доме Винтеров.

— Да, не беспокойтесь.

Откинувшись на спинку сиденья, она усилием воли заставила себя расслабиться. Строго говоря, никаких следов катастрофы не осталось: искореженный металл, груды битого стекла — все убрали, и только учащенно забившееся сердце подсказало ей, что это произошло именно здесь.

Брайана ее ответ, судя по всему, не убедил. На его лице сохранялось озабоченное выражение. Он действительно был милым парнем и очень старался, чтобы им были довольны. Что ж, теперь ему придется показать, на что он способен. Со смертью Симона Лесли оставалась единственной, кто досконально разбирался в делах семейной фирмы Винтеров, а потому ей предстояло взять на себя руководство компанией. И она была полна решимости это сделать. Вернувшись домой, Даниэль должен обнаружить, что работа компании не прекращалась ни на один день.

— Как Даниэль? — прервав ее размышления, поинтересовался Брайан. — Что говорят врачи?

— Считают, что прогноз благоприятен. — Лесли тяжело вздохнула, вспомнив паутину трубок и проводов, опутавшую забинтованное тело Даниэля. Самыми пугающими, однако, были белые повязки на глазах — доктор Флетчер предупредил, что о том, сохранилось ли зрение, можно будет судить не раньше, чем через пару недель.

Она всегда их безумно любила — глаза Даниэля, но лишь сейчас с острой тоской поняла, как они прекрасны: в зависимости от настроения то зеленые, то карие, озаряющие солнечным светом даже самый пасмурный и дождливый день.

Стоя возле больничной койки и глядя дна его лицо в кровоподтеках, на опухшие, разбитые губы, Лесли вдруг осознала: она смогла бы смириться с тем, что никогда больше не увидит ослепительной улыбки Даниэля. Но как жить, если ей не суждено будет хоть изредка заглядывать в его бездонные глаза…

Когда машина въезжала в ворота, Лесли бросила взгляд на огромный особняк с нелепой четырехэтажной башней, нависающей над левым крылом, и внутренне поежилась. Господи, как она ненавидела этот дом!

Она переехала сюда два месяца назад, сразу после помолвки. На этом настоял Симон. Кроме прочих соображений, он аргументировал это тем обстоятельством, что поблизости жил один из самых почтенных клиентов их фирмы, и в интересах дела было бы неплохо, если Лесли — главный бухгалтер компании — всегда находилась под рукой. Она всегда подозревала, что основной причиной в действительности было желание Симона держать ее на коротком повадке. Чтобы она жила под крышей его дома, ела за его столом, вдалеке от отца и друзей, добраться до которых отсюда можно было, лишь попросив у него разрешения воспользоваться его автомобилем. Симону нравилось держать людей под контролем.

Отогнав от себя эти мысли, Лесли постаралась сосредоточиться на делах.

— Что слышно от мистера Хаггерти? — спросила она Брайана. Генри Хаггерти и был тем самым особо важным клиентом. — Собирается ли он продолжать сотрудничать с нашей компанией после гибели Симона?

— Судя по всему — да, — с готовностью ответил Брайан. — Он звонил и сказал, что все договоренности остаются в силе, ведь он вел дела с вами, а не с мистером Винтером. Забавный старикашка. Похоже, он испытывает к вам слабость.

— Только не стоит называть клиентов «старикашками», — невольно улыбнувшись, заметила Лесли. — Особенно таких многообещающих, как мистер Хаггерти.

Смутившись, Брайан нервно поправил очки, и продолжавшая улыбаться Лесли с трудом удержалась, чтобы по-матерински не погладить его по руке в знак утешения. Несмотря на то что ей было всего двадцать шесть, она чувствовала себя достаточно зрелой, чтобы быть его матерью. Возможно, потому, что ей уже с десяти лет, после смерти матери, пришлось взять на себя заботу о нежно ее любившем, но плохо приспособленном к жизни отце. Обстоятельства заставили ее повзрослеть очень рано.

Желание погладить руку Брайана улетучилось, когда она взглянула на свою собственную, все еще перебинтованную ладонь. Осколок стекла поранил безымянный палец настолько глубоко, что пришлось наложить швы. Лесли вспомнила, что никто так и не спросил, куда делось ее обручальное кольцо с бриллиантом в четыре карата, которое могло бы защитить палец.

— Пройдемте в дом? — странным, ненатуральным голосом продолжил Брайан, протирая очки. Он как-то отчужденно смотрел на нее своими близорукими глазами, и только тут Лесли спохватилась, что ему могли рассказать о случившемся? Скорее всего это была непристойная мешанина правды и выдумки. История и впрямь представляла благодатнейшую почву для самых буйных фантазий: кровь и амнезия, огонь и буря, пропавшее обручальное кольцо и смерть.

Однако даже смелая выдумка едва ли могла сравниться в своем безумии с тем, что произошло на самом деле.

Глубоко вздохнув, Лесли повернула ручку входной двери.

Проспав несколько часов, она проснулась уже в сумерках. Близилось время обеда. Через силу поднявшись, она пошла в ванную. Как бы там ни было, жизнь продолжалась, изменить ничего уже невозможно, да и не в характере Лесли было прятать голову в песок.

— Можно войти? — раздался за дверью нетерпеливый голос.

Лесли вздрогнула от неожиданности и осознала, что в дверь уже давно стучит Аннетт — экономка Винтеров, которая, по всей видимости, принесла поднос с обедом. Бросив быстрый взгляд в зеркало, она поспешила открыть.

— Боже мой, девочка! — воскликнула пожилая женщина, оглядев Лесли с ног до головы. — Ты похож на мокрый крыса, сунутый в воду.

Лесли не смогла сдержать улыбку. Аннетт приехала в Калифорнию из Бельгии тридцать лет назад и хотя вполне успела американизироваться, в напряженные моменты намеренно говорила по-английски неправильно, чтобы комический эффект разрядил обстановку. А моменты такие в доме Винтеров возникали то и дело.

Не переставая улыбаться, она взяла у экономки поднос, от которого исходил весьма аппетитный запах, и, поблагодарив, спросила:

— Миранда дома? Когда я приехала, она играла во дворе с Ареттой Эймс. Мне бы хотелось с ней поговорить. Не думала, что просплю так долго.

— Она в своей комнате, — ответила Аннетт и принялась застилать ее кровать. — Я принесла ей обед, но сомневаюсь, что она станет есть. Уж очень она расстроена из-за брата, бедняжка.

Сердце Лесли болезненно сжалось — двенадцатилетняя Миранда была единственным верным и преданным союзником во всем доме, а в ту ужасную ночь Лесли сбежала, даже не попрощавшись с девочкой.

— Она обо мне не спрашивала?

Сочувственно глядя Лесли в глаза, экономка отрицательно покачала головой.

— Нет. Она потрясена случившимся и ни с кем не разговаривает. — Поправив последнюю складку на покрывале, Аннетт продолжала: — Больше всего она беспокоится о Даниэле. Смерть мистера Симона, конечно, тоже была тяжелым ударом, но он был намного ее старше и вечно был занят делами компании. Они никогда не были особенно близки. А вот мистер Даниэль… Она просто светится при одном упоминании о нем.

Лесли отвернулась, чтобы скрыть набежавшие на глаза слезы.

— Я знаю, Аннетт, — сказала она. — Представляете, он учил ее играть в футбол…

Странно было вспомнить об этом именно сейчас, но Лесли чувствовала, что никогда не сможет забыть то солнечное утро — неужели это действительно было всего неделю назад? — когда она, стоя у окна в кабинете Симона, смотрела, как на безукоризненно ухоженной лужайке перед домом Даниэль и Миранда бегали за мячом, натыкались друг на друга, падали, весело хохотали… Картина эта была ярким воплощением чистой, преданной любви и счастья. У Лесли возникло ощущение, будто она тайком подглядывает в запретный для нее Эдем, но глаз отвести была не в силах.

Симон, конечно, заметил это. Улыбнувшись недобро, он властным, хозяйским жестом погрузил руку в ее волосы и прижал голову Лесли к своему плечу. И пока они так стояли — смехотворная пародия на настоящую близость, — Симон протянул свободную руку и медленно, с каким-то садистским наслаждением задвинул гардины.

Боже, как же она его ненавидела!

А завтра — его похороны.

Запах мяса, исходивший от тарелки, неожиданно вызвал приступ тошноты. Лесли со стуком отложила вилку и после секундного колебания решила пойти пообедать в комнату Миранды. Ей необходимо было побыть с кем-то, кто любит Даниэля. Пусть даже этот кто-то — всего лишь маленькая девочка, в одиночестве переживающая постигшее ее горе.

Миранда не отвечала на стук, и Лесли, удерживая поднос одной рукой, открыла дверь сама. Сначала ей даже показалось, что комната пуста, но, когда глаза привыкли к полумраку, она разглядела девочку — обхватив руками коленки, та сидела на подоконнике.

— Я не разрешала входить. — Голос Миранды был лишен всяких интонаций. Маленькие дети так не говорят. Они могут кричать, сердиться, но не умеют говорить таким пугающе спокойным, безжизненным голосом.

— Извини, я думала, ты просто не слышишь, — бодро ответила Лесли, за деланной непринужденностью пытаясь скрыть свою растерянность. Дотянувшись локтем до выключателя, она зажгла свет.

Миранда, видимо долгое время сидевшая в темноте, болезненно замигала и прикрыла глаза ладонью.

— Ой! — вскрикнула она. — Выключи!

— Но в темноте ты не сможешь есть.

— Ну и что? Я не хочу есть.

— А я, пожалуй, поем.

Устроившись в ближайшем кресле, Лесли взяла в руку вилку. Она ела спокойно, не разговаривая, игнорируя враждебные взгляды Миранды. Та сидела неподвижно, как статуя, однако Лесли почти физически ощущала напряжение, волнами расходившееся от ее маленького тела.

Несмотря на то что великолепно приготовленная баранина у нее самой застревала в горле, Лесли с энтузиазмом сказала:

— Очень вкусно, попробуй!

— Я не хо-чу есть, — отчеканила Миранда.

— Но ты хотя бы попробуй, — настаивала Лесли. В голосе девочки появилось раздражение, в данной ситуации это было хорошим знаком.

— Я же сказала: не хочу! — крикнула Миранда, вскакивая на ноги. Казалось, еще секунда, и она разрыдается. — Я тебя не звала! Зачем ты пришла? — Из ее глаз побежали слезы, но, не замечая их, она продолжала: — Зачем ты вообще вернулась после всего? Ты здесь не нужна!

Быстро отставив в сторону поднос, Лесли подбежала к ней и крепко обняла.

— Милая, успокойся. — Она прижалась щекой к светлым волосам девочки, которые были так похожи на волосы Даниэля. — Я знаю, что ты очень переживаешь за брата. Но он сильный, тебе же это лучше всех известно. С ним все будет в порядке.

На какое-то время этого оказалось достаточно. Лесли почувствовала, как девочка обмякла в ее руках и вдруг расплакалась, по-детски, навзрыд, содрагаясь всем телом.

Немного успокоившись, Миранда отстранилась от Лесли и, глядя на нее покрасневшими от слез, смертельно уставшими от пережитого глазами, мрачно буркнула:

— Дело не только в Даниэле. Почему ты не предупредила, что уезжаешь? Я зашла в твою комнату и увидела, что твой чемодан исчез. Моей фотографии, которая стояла у тебя на столе, тоже не было. — Схватив Лесли за руку, она с силой ее встряхнула. — Вот как я узнала, что ты уехала. Почему ты сбежала?

Минуту Лесли молчала. В больнице она много думала, как и что можно рассказать девочке о случившемся, подбирая слова, даже репетировала вполголоса, но сейчас, глядя на ее измученное личико, в полные обиды и упрека глаза, она забыла все заранее приготовленные фразы.

— Мне очень жаль, — выдавила она наконец. — Я не должна была уезжать, ничего тебе не сказав. — Она нежно погладила руку девочки. — Понимаешь, я решила, что не могу выйти замуж за Симона. Я сообщила ему об этом по телефону. Но твой брат очень рассердился и сказал, что приедет, чтобы поговорить со мной. Я хотела уехать как можно быстрее, и Даниэль согласился отвезти меня в Сан-Диего.

Миранда наклонила голову, брови ее удивленно приподнялись.

— Ты хочешь сказать, что испугалась и убежала от Симона?

Лесли кивнула:

— Пожалуй, да. Видишь, какая я трусиха.

— Понятно. — Упрек исчез из глаз Миранды. — Догадываюсь, что ты чувствовала. С Симоном не всякий мог оставаться смелым. Особенно когда он злился. — Она нахмурилась. — Когда я была маленькой, я прятала от него дневник…

«Когда я была маленькой» — улыбнулась про себя Лесли и крепче сжала пальцы девочки. Вслух она сказала:

— Но я-то взрослая. Я должна быть смелой.

— Это трудно, — вздохнула Миранда. — Я знаю много взрослых, которые до смерти боялись Симона. Но если ты его боялась, зачем согласилась выйти за него замуж?

Лесли тяжело вздохнула и почувствовала, что теперь сама готова разрыдаться. Миранда была слишком юной, чтобы понять настоящую причину. Но что-то ответить было необходимо, пусть даже — солгать.

— Я… — неуверенно начала она, но в этот момент пронзительно зазвонил телефон. Возблагодарив небо, Лесли сквозь набежавшие слезы, словно извиняясь, улыбнулась Миранда и сняла трубку.

Это был доктор Флетчер, который хотел сообщить, что Даниэль чувствует себя заметно лучше и его уже перевели из реанимации в обычную палату. Голос у доктора был непривычно приветливым.

— Будем надеяться, теперь он быстро пойдет на поправку, — закончил он. — Алло, мисс Стиворт? Вы меня слышите?

— Да, — с трудом справляясь с собственным голосом, ответила Лесли. От волнения и радости ноги ее стали ватными, и она оперлась рукой о стол, чтобы не упасть. — Слышу, говорите!

— Хорошо. Он сейчас в палате 411. Я вам еще позвоню.

— Доктор, подождите, — быстро сказала Лесли. — С ним можно поговорить?

Тот ответил не сразу, а когда ответил, приветливости в его голосе как не бывало.

— Мисс Стиворт, — обычным, сугубо официальным тоном обратился к ней доктор. — Я говорю из палаты Даниэля. Он спрашивает, нет ли с вами его сестры. Он хотел бы поговорить с ней.

Почувствовав боль в сердце, Лесли похолодела. Отказ был ясен и недвусмыслен. С ней Даниэль говорить не желал. Что ж, обижаться ей не на что. Миранда была его сестрой, и сейчас ей необходимо было услышать слова поддержки от брата, оставшегося в живых. Но Боже, если бы он знал, как эти слова поддержки были необходим сейчас и ей, Лесли!

— Мисс Стиворт? — нетерпеливо переспросил доктор Флетчер.

Лесли протянула трубку девочке.

— Это Даниэль, — не узнавая собственного голоса, сказала она. — Ему лучше.

3

Ночью несколько раз принимался идти дождь, и, хотя утром из-за туч показалось солнце, воздух был насыщен влагой, а раскисшая земля прилипала к подошвам участников траурной процессии, бредущих по кладбищу к семейному склепу Винтеров.

Вначале Лесли была удивлена тем, как много людей, несмотря на отвратительную погоду, пришли проститься с человеком, к которому — она знала это наверняка — при жизни не испытывали никаких теплых чувств. Но вскоре она поняла: большинство просто соблюдали приличия. Кроме того, им было ужасно интересно.

— Я вам точно говорю, — донесся до нее чей-то возбужденный шепот, — она была не в его машине. Она была в машине Даниэля.

Лесли поскользнулась на мокрой траве и, чтобы не упасть, схватилась за крыло печального ангела, стоявшего на ближайшей могиле. Мрамор был холодным и скользким от покрывавшего его лишайника. Не показав виду, что она все слышала, Лесли спрятала испачканную ладонь в карман и двинулась дальше.

Впереди процессии, держась за руку какой-то дальней родственницы, шла Миранда. Она была единственной, кто плакал. Лесли понимала, что окружающие ждут слез и от нее, несчастной невесты, так трагически потерявшей жениха, но поделать с собой ничего не могла. Внутри она чувствовала ледяной холод, и слезы, если у нее и были какие-то слезы, замерзнув, превратились в ледышки.

Наконец все остановились в тени склепа. Запах мокрой земли и преющих прошлогодних листьев был настолько сильным, что у Лесли на мгновение закружилась голова. Она отступила назад и несколько раз глубоко вздохнула. Здесь деревья не загораживали солнце, а сильный ветер относил в сторону монотонное бормотание священника.

Склеп Винтеров не производил особого впечатления. Он чем-то напоминал кукольный домик: ослепительно-белый параллелепипед, точно такой же, как все остальные мраморные строения, расположившиеся на этом склоне холма. Единственное отличие заключалось в том, что его дверь сейчас была широко открыта.

— Он бы, наверное, сказал, что склеп для него недостаточно величествен, правда? — Низкий, с хрипотцой, голос, прозвучавший возле самого уха, заставил Лесли повернуться к человеку, незаметно подошедшему к ней сзади.

— Папа! — Она испуганно схватила его за руку. Раскрасневшаяся от ветра широкая ирландская физиономия отца выглядела на редкость неуместно среди бледных, полных притворной скорби лиц собравшихся. — Что ты здесь делаешь?

— То же, что и все прочие, как я понимаю. — Джек Стиворт с ухмылкой огляделся по сторонам. — Праздную.

Лесли предостерегающе сжала его ладонь.

— Тише, папа! Тише! Нельзя так говорить. Это жестоко!

— Жестоко? — осклабился Джек. — Как раз под стать характеру покойничка!

Впрочем, сказал он это все же на полтона тише и на некоторое время замолчал, рассматривая окружающих все с той же циничной усмешкой.

Однако, когда священник перешел к восхвалению богоугодных деяний и несравненных человеческих качеств усопшего, Джек негромко, но выразительно фыркнул.

— Бедный святой отец! Пытается сказать что-то хорошее о Симоне Винтере, который за всю свою черную жизнь не сделал ни одного доброго дела…

— Папа! — в ужасе попыталась остановить его Лесли.

— А что? Это чистая правда, — невозмутимо продолжал тот. — Я всегда знал, что он плохо кончит. Только боялся, что это случится слишком поздно. Слава Богу, небеса вмешались вовремя.

— Хватит! — От ужаса Лесли почувствовала легкую тошноту. Она знала, как отец ненавидит Симона, но говорить такое здесь…

Священник умолк, и присутствующие разбились на небольшие, оживленно перешептывающиеся группки. Лесли отвела отца подальше и, повернувшись спиной к остальным, чтобы не было видно ее лица, яростно заговорила:

— Отец, я знаю, как ты относился к Симону. Но вспомни: Миранда и Даниэль потеряли родного брата. Каким бы ни был Симон, они его любили. У них горе, они скорбят. Неужели ты такой самодовольный эгоист, что не понимаешь этого? — Она тяжело перевела дыхание. — Наши с тобой проблемы — это наши проблемы. А сейчас хоронят одного из Винтеров. Уважай их чувства или уходи.

Лесли сама испугалась голоса, каким выпалила все это. Глядя дна покрасневшего, явно шокированного таким напором отца, она вдруг почувствовала себя виноватой перед ним. Ведь если быть честной перед самой собой, его слова в определенной мере перекликались с ее собственными чувствами. В глубине души она сама испытывала неописуемое облегчение от того, что обрела свободу, что ей уже не придется стать женой Симона Винтера, от того, что перед ее отцом перестала маячить угроза тюрьмы.

— Прости, папа. Я не хотела, чтобы это прозвучало так резко.

— Это ты меня прости, дочь. — Он ласково дотронулся до ее щеки своей огромной теплой ладонью. — Ты же знаешь, что я думал о вашей помолвке. А я знаю, как ты к нему относилась. Виноват во всем был только я. — Его бледно-голубые глаза затуманились от слез. — Я все время пытался найти выход для нас обоих и ничего не мог придумать.

На секунду сердце Лесли наполнилось чувством острой жалости к отцу, но только на секунду. Он не мог найти выход! А как насчет того, чтобы понести заслуженную ответственность за содеянное? Не он ли позволил Симону заявить в полицию об исчезнувших деньгах компании, которые он — Джек Стиворт — проиграл на скачках, в карты и еще Бог знает где? Каким отцом нужно было быть, чтобы позволить дочери расплачиваться за собственные долги?

Никчемным отцом. Эта мысль не сейчас пришла ей в голову, она уже давно с ней свыклась.

— Все в порядке, папа. — Лесли положила свою руку поверх его руки. — Все образуется. Просто не надо говорить здесь то, что ты сейчас говорил.

— О Лесли, девочка моя, мне так неприятно чувствовать себя беспомощным, бесполезным стариком.

В этом был весь отец: он мог признать ошибки, попросить прощения, но предложить помощь, подставить плечо — никогда. Утешая его, она похлопала отца по спине — широкой мощной спине все еще полного сил здорового мужчины и в который раз подумала: неужели это так много — мечтать, чтобы сил этих хватило отцу для того, чтобы самому заботиться о себе?..

— Лесли, как ты?

Тоненький, дрожащий от слез голосок Миранды прервал ее размышления, и Лесли, кивнув, отошла от отца. Здесь был еще один человек, который нуждался в утешении и поддержке. Человек слишком маленький, чтобы в одиночку справиться с обрушившимися на него несчастьями.

Подойдя к девочке, она ободряюще улыбнулась.

— Я в порядке. А ты как?

— Я хочу увидеть Даниэля.

Нахмурившись, Миранда часто заморгала, видимо пытаясь прогнать слезы. Волосы ее были заплетены сзади в косичку — не самая подходящая прическа для ее худенького веснушчатого личика; черное, не по размеру большое траурное платье подчеркивало тоненькую, по-детски хрупкую фигурку. Лесли с грустью подумала, что сейчас Миранда как никогда похожа на маленькую беззащитную сиротку, которой она, по сути дела, и была.

— Ты обещала отвезти меня сегодня к нему. Мы можем поехать прямо сейчас?

— Подожди немного. Давай сначала вернемся домой и чего-нибудь поедим, а уже потом отправимся в больницу.

Девочка благодарно взяла ее за руку, и Лесли почувствовала, как у нее самой сладко сжалось сердце при мысли, что скоро она увидит Даниэля. На мгновение она устыдилась: это было нехорошо — в день похорон жениха так трепетать в ожидании встречи с его братом. Но поделать с собой ничего не могла.

Быть может, он все вспомнил? Может, он ждет этой встречи с таким же нетерпением, как и она? Вместе у них хватит сил, чтобы пережить то, что случилось, и сделать прошлое прошлым.

Сладкие мечты? Нет. Самая обыкновенная, древняя, как мир, надежда. И она не перестанет надеяться, пока жива.

Когда очередная струйка мясного бульона побежала по подбородку и дальше, под пижаму, на грудь, Даниэль наконец дал волю чувствам, которые копились в нем все утро.

Издав низкий гортанный звук, подобный рычанию загнанного в угол льва, он швырнул ложку на поднос и, не переставая бормотать проклятия, попытался вытереть потеки жидкости тыльной стороной ладони. Бульон и желе! Неужели они не могут дать ему что-нибудь, что не капает и не сваливается с вилки при малейшем движении?

— Я же предлагала покормить вас, мистер Винтер!

Черт возьми! Сестра, оказывается, не ушла.

— Я не младенец! — рявкнул он. — Если бы мне дали нормальную еду, я бы справился сам!

— Если бы вам дали нормальную еду, вас, скорее всего, стошнило бы. Давайте-ка, лучше я помогу вам доесть бульон.

Голос звучал подозрительно кротко, как будто сестра улыбалась, и Даниэль повернул к ней голову, на долю секунды позабыв о своих перебинтованных, бесполезных сейчас глазах, окончательно рассвирепел и, не отвечая, откинулся на подушку.

— Вы сегодня не в настроении, насколько я понимаю?

Когда она без предупреждения прикоснулась к его руке, он с трудом подавил желание ее отдернуть.

— А все потому, что вы отказываетесь принимать лекарства. — Теперь голос сестры звучал отрешенно — она взялась считать его пульс. — Может, вы все-таки выпьете их?

Даниэль отрицательно покачал головой. Начиная с сегодняшнего дня, как бы ни ныло его тело, с лекарствами покончено. Ему было о чем подумать, а для этого необходима ясная голова. Пребывая в тягучем полузабытьи, вызванном болеутоляющими препаратами, думать он был не в состоянии. К тому же Даниэль был уверен, что справится с болью и без лекарств. Боль, во всяком случае, была свидетельством того, что он жив, хотя вот уже много дней он не видел даже собственных рук.

— В гробу я видал ваши проклятые лекарства!

Судя по всему, сестра унесла поднос — запах бульона исчез. Затем неожиданно — черт бы побрал эти бесшумно ступающие каучуковые подошвы, необходимый атрибут сестринской формы в больнице! — она опять возникла рядом и закатала ему рукав, чтобы измерить давление.

— Да, вы это мне уже говорили, — усмехнулась она, накачивая воздух до тех пор, пока манжет плотнее не сжал его руку. — Ну и лексикончик у вас, мистер Винтер. Я начинаю все чаще вспоминать о тех чудесных деньках, когда вы спокойно, как младенец, — она фыркнула, — лежали здесь в коме.

Даниэль вымученно улыбнулся:

— Очень жаль, что меня нельзя опять вернуть в то блаженное состояние, не так ли?

— Почему же. — Она открыла вентиль, и воздух со свистом начал выходить. — Есть такой способ. Маленькая хирургическая операция на лобных долях мозга.

Даниэль расхохотался. Смех принес с собой боль, в перебинтованных глазах закружились слепящие сгустки пламени, но настроение все равно улучшилось. Потому, наверное, что смеяться над трудностями всегда было в его характере. Смеяться — что бы ни случилось. Смеяться весело. Смеяться зло. Смеяться сквозь боль.

— Вот теперь вы больше похожи на себя, — как будто отвечая его мыслям, сказала сестра, дружески сжала его руку и, звеня подносом с остатками обеда, вышла из комнаты.

Больше похож на себя! Смеяться тут же расхотелось. Станет ли он когда-нибудь вновь самим собой? Когда он выйдет из этой чертовой больницы, вернуться к прежнему образу жизни едва ли удастся.

Прежде всего — глаза. Доктор Флетчер предупредил, что зрение, возможно, спасти не удастся. Слепота! При одной мысли об этом со дня души поднимался панический ужас. Даниэль поднес руки к повязкам на глазах, тщетно пытаясь рассмотреть хоть бы что-то сквозь бинты. Ничего, кроме темноты. Израненное тело тут же отзывалось болью, и он, опустив руки, некоторое время лежал, стараясь расслабить судорожно напрягшиеся мышцы. Это помогло, боль постепенно ушла.

Да, теперь все будет по-другому, но он справится, какими бы крутыми ни оказались эти изменения. Симон погиб. Это значит, что настал конец его прежней беззаботной жизни археолога-любителя, колесящего по всему миру в поисках сокровищ древних цивилизаций. Отныне придется взвалить на себя обязанности президента компании со всеми пятью сотнями ее служащих, заботы по содержанию поместья, воспитанию Миранды — одним словом, все то, что он унаследовал со смертью брата.

А Лесли?

Превозмогая боль, он плотно сжал веки, пытаясь отогнать эту идиотскую мысль. Как можно унаследовать невесту! Да он и не хотел бы унаследовать Лесли, даже если бы был вправе это сделать. Он очень хорошо знал, какой невестой она была.

За тот месяц, что Даниэль провел дома, он многое успел заметить. Слишком многое. Он почти физически ощущал, каким ледяным холодом веяло от Лесли, когда Симон прикасался к ней. Пару раз, выходя из душа, который был расположен рядом с ее спальней, он становился невольным свидетелем того, как Симон, стоя под дверью, просил его впустить.

Это было отвратительно. Голос брата был полон голодной мольбы, которая быстро сменялась бешенством. Лесли отвечала слишком тихо, и Даниэль не мог разобрать отдельных слов. Он слышал лишь интонацию — интонацию решительного, неумолимого отказа.

Даниэль мог себе представить, как трудно было смириться с этим отказом. Лесли Стиворт была удивительно красивой женщиной. Огромные синие глаза, длинные пушистые каштановые волосы, тело — мечта каждого мужчины. Он хорошо понимал Симона.

Временами ему казалось, что Лесли выходит замуж за брата исключительно из-за денег, и он никак не мог совместить это с тем очевидным фактом — Даниэль почувствовал это при первой же встрече, — что по природе она была хорошей, доброй девушкой. Взять хотя бы то, как трепетно она относилась к Миранде.

А вскоре… Впрочем, если быть честным с самим собой, то какое там вскоре — почти сразу, почти с первого мгновения он сам почувствовал к ней физическое влечение, которое очень быстро достигло такого накала, что ему все труднее было совладать с собой, оставаясь с ней наедине. А потом этот случай на пикнике! Боже мой, какой позор! В каком аду ему пришлось жить после того, как он прикоснулся в воде к ее гибкому, такому прекрасному и волнующему телу!

Но он сумел пережить этот ад, и, видит Бог, она никогда не узнала, что он чувствовал. Он старался быть подчеркнуто сдержанным при встрече с ней, не позволял себе даже невинного флирта — его обычный стиль общения с женщинами. С Лесли не могло быть и речи ни о каком флирте. И если тело его начинало пылать и ныть всякий раз, когда она была рядом, это должно было остаться его собственной позорной тайной.

Нет, Бог свидетель, он не позволил себе возжелать невесту брата, во всяком случае — открыто. Если бы это произошло, он не смог бы пережить свою вину, особенно после гибели Симона.

Но что, черт возьми, случилось в тот вечер? Почему он все забыл? Даниэль раздраженно потер лоб. Каждая попытка вспомнить хоть какую-то деталь заканчивалась приступом бессильного бешенства, непокорная память ускользала, не оставляя ему никаких шансов.

Возможно, стоило попробовать еще раз, шаг за шагом, минута за минутой. Последнее, что он помнил, — около шести часов пополудни он играл в футбол с Мирандой…

— Даниэль!!!

Поглощенный своими мрачными мыслями, он не слышал, как открылась дверь, и о появлении младшей сестры узнал только по этому восторженному воплю. Она бросилась к нему на кровать, и Даниэль, не обращая внимания на острую боль, крепко обнял ее маленькое, худенькое тельце.

— Привет, егоза. — Он нежно поцеловал ее в лоб. — Как ты?

— Ужасно! — Теперь, когда она почувствовала себя в безопасности в его объятиях, радость встречи, как и ожидал Даниэль, сменилась слезами. — Я так по тебе скучаю. Я так боюсь!

Он крепче прижал ее к себе.

— Не бойся, маленькая. — Он старался, чтобы голос его звучал бодро и уверенно. Ему удалось успокоить ее вчера, когда они разговаривали по телефону, но сейчас, когда она собственными глазами увидела, в каком он был состоянии, сделать это оказалось гораздо труднее. — Я тебе обещаю, все будет хорошо.

— Но ты такой… — жалобно возразила она. — Что будет с тобой? Ты поправишься?

Осторожно нащупав ее щеку, Даниэль почувствовал, что она мокрая от слез.

— Глупенькая. — Он заставил себя улыбнуться. — Ну конечно же, я поправлюсь! Анди, я понимаю, что выгляжу сейчас, как в фантастическом боевике, но на самом деле со мной ничего страшного не случилось. Так, несколько синяков и царапин.

— Но ты… — Миранда глубоко вздохнула, чтобы опять не разрыдаться. — Твои глаза…

— С глазами все будет в порядке, как только снимут эти повязки. — Он сказал это спокойным, даже веселым голосом, но внутренне весь сжался, почувствовав приближение знакомого приступа удушающей, наполнявшей всего его первобытным ужасом паники. Стиснув зубы, он превозмог себя и так же жизнерадостно продолжил: — Правда, какое-то время тебе, наверное, придется водить меня за руку, чтобы я не натыкался на мебель.

— Да? — Судя по голосу, она заулыбалась. — Вроде как собака-поводырь?

— Вроде как сестренка-поводырь, — ухмыльнулся он, на сей раз безо всякого внутреннего усилия.

— Отлично, — все больше оживлялась Миранда. — Думаю, у меня это получится. Я буду следить, чтобы никто не переставлял мебель. Я видела такое по телевизору. Слепые запоминают что где стоит и, если что-нибудь переставить, ужасно злятся. — Она повернула голову. — Мы скажем Аннетт, чтобы она помнила об этом, когда будет убираться в доме, правда Лесли?

Лесли? Улыбка словно замерзла на губах Даниэля. Ему даже в голову не приходило, что Лесли могла находиться в палате.

Но она была здесь. Ее голос, неестественно оживленный, послышался совсем близко:

— Конечно же, милая. Мы ей обязательно скажем!

Итак, она стояла рядом и смотрела на него: жалкого, беспомощного, перебинтованного с головы до пят, опутанного трубками капельниц, со следами пролитого бульона на пижаме… Даниэлю захотелось вскочить и рявкнуть, чтобы она убиралась, но вместо этого он неуверенно, смущенно произнес:

— Привет, Лесли. Я не знал, что ты здесь.

Резкий запах больницы, вероятно, перебил тонкий, едва уловимый аромат сирени, который всегда сопровождал появление Лесли. Прекрасной, желанной, неповторимой Лесли.

Миранда, смеясь, вскочила на ноги:

— Как же ты, думал, я сюда доехала? Автостопом?

— Я привезла Миранду сразу после… — Лесли на мгновение запнулась, — после похорон. — Голос ее звучал глухо, он был совершенно не похож на голос той Лесли, которую он знал, и Даниэлю нестерпимо захотелось увидеть ее лицо. — Все прошло очень хорошо. Священник сказал… — она опять запнулась. — Он говорил много хорошего о Симоне. Было холодно, но ясно. Накануне прошел дождь…

Она замолчала. Даниэль не отвечал. Он с каким-то злорадным наслаждением ощущал ее неловкость и не хотел нарушать тягостную тишину, повисшую в комнате. К чему все эти театральные эффекты? Нечего разыгрывать из себя убитую горем невесту. Он-то хорошо знал ее отношение к Симону. Слышал, стоя за дверью душевой.

— Мне очень жаль, что так случилось с Симоном, — через силу продолжила Лесли. — Я знаю, какое это горе для вас с Мирандой…

Она действительно была великолепной актрисой, вынужден был признать Даниэль. Сочувствие лилось из ее голоса, как глюкоза из иглы капельницы. И голос у нее был удивительно красивым. Он только сейчас это понял, когда его внимание не отвлекали ее лицо и тело. Мягкий, искренний, вызывающий доверие и расположение голос. Не знай он всего, можно было подумать, что она и в самом деле страдает.

— И для тебя тоже, — горько усмехнулся он. — Мне отлично известно, какое страшное горе для тебя гибель Симона.

Он помнил, что в комнате находится Миранда, и не хотел, чтобы в его голосе было столько сарказма. Однако совладать с собой не смог.

На мгновение задохнувшись, Лесли быстро заговорила:

— Даниэль, понимаешь, я…

Он повернулся к ней, и было в его почти полностью скрытом за бинтами лице что-то такое, отчего она осеклась. Сколько можно притворяться, будто она и впрямь горюет о Симоне? Даниэль сидел, повернув к ней голову, пока не услышал тяжелый, полный безнадежного отчаяния вздох и не понял, что она больше ничего не пытается сказать в свое оправдание. После этого он удовлетворенно откинулся на подушку. Он выиграл этот поединок. Только откуда это странное ощущение, будто выиграл он у противника, который был не в состоянии защищаться?

— Вам, наверное, хочется побыть вдвоем. — Когда Лесли, наконец, заговорила снова, голос ее, к удивлению Даниэля, был тверд и полон какой-то непонятной ему решимости. В нем явственно слышались почти такие же ледяные нотки, как и в его собственном. — Я пока спущусь вниз и выпью чашечку кофе. Анди, я зайду за тобой примерно через полчаса.

Миранда, видимо, кивнула, потому что Даниэль услышал удаляющиеся к двери шаги.

— Пока. Скоро увидимся.

И, прежде чем он успел ответить, Лесли вышла. Чего он и добивался, не так ли? Однако почему вместо ожидаемого мстительного облегчения он вдруг почувствовал беспросветную пустоту? От щемящей тоски заныло под ложечкой, и обступившая его темнота сделалась, казалось, еще более непроницаемой.

4

Лесли бежала. Бежала изо всех сил, почти не разбирая дороги. Бежала мимо магазинов и офисов по главной улице городка, мимо музеев, картинной галереи, скверов, где в высокой мягкой траве резвились собаки и дети. Бежала, обгоняя других любителей бега трусцой, которые, не будучи влекомы той дьявольской силой, что гнала ее вперед, передвигались с более умеренной скоростью.

Она бежала до тех пор, пока одеревеневшие мышцы не отказались повиноваться. Только тут, снедаемая болью и отчаянием, она позволила себе опуститься на одну из скамеек, расставленных вдоль набережной.

Несколько минут Лесли, забыв обо всем, глядела на открывшийся перед ней живописный, как на почтовой открытке, вид на бухту. Солнце наполовину скрылось в темно-бирюзовых волнах, легкий вечерний бриз слабо покачивал ярко раскрашенные лодки у причала. Несколько запоздалых суденышек, расправив белые паруса, спешили к берегу, чтобы успеть пришвартоваться до наступления темноты. Все вокруг дышало умиротворением. И только Лесли не находила покоя. Дыхание ее стало ровнее, но в душе продолжало царить смятение. Завтра Даниэль возвращается домой, и ей необходимо решить, что делать дальше.

После того как она навестила его в больнице, прошла неделя, больше Лесли не пыталась увидеть Даниэля. Она либо дожидалась Миранду внизу, в приемной, либо просто оставалась дома, занимаясь делами компании и поместья. Но каждое утро она просыпалась с надеждой. Вдруг сегодня наконец он все вспомнит.

Ей казалось, то, что произошло между ними, забыть невозможно. Однако Даниэль, насколько она могла судить, забыл последний их вечер. Звонил он только Миранде. И ни разу не спросил о ней, Лесли. Похоже, она слишком серьезно восприняла их единственную ночь любви и страсти. И ей давно следовало сделать то, что уже сделал Даниэль: забыть.

Да. Она должна обо всем забыть. И она забудет. Скоро.

Скоро, но не сейчас. Лесли закрыла глаза, расслабила мышцы и позволила себе вспомнить все еще один, последний раз.

Забавно, как жизнь человека может измениться под влиянием такой, в сущности, безделицы, как игра в американский футбол.

В тот солнечный день Лесли, Миранда и двое ее друзей весело носились с мячом по лужайке, расположенной в парке рядом с домом. Лесли, строго говоря, полагалось работать, но Симон сообщил, что до завтра задержится в Сан-Франциско, а в его отсутствие она, как всегда, чувствовала себя удивительно свободной и беззаботной. Лесли, бросившись за, казалось, совершенно безнадежным мячом, спасла их с Мирандой воротами от неминуемого гола, когда из-за кустов появился Даниэль.

Выждав несколько секунд, пока затихнет восторженный вопль Миранды, он задумчиво заметил:

— По-моему, силы команд неравны. Думаю, Аретте и Мелу тоже нужен взрослый.

Застигнутые врасплох его неожиданным появлением, все молчали. Даниэль, чуть наклонив голову, улыбался той своей чуть ироничной улыбкой, которая всегда казалась Лесли столь неотразимо привлекательной. Даже двенадцатилетняя Аретта Эймс во все глаза смотрела на него с обожанием. Мел — четырнадцатилетний брат Аретты — похоже, был рад появлению еще одного мужчины.

Опомнившись, Миранда радостно заверещала и бросилась брату на шею.

— Отлично! — кричала она. — Ты действительно будешь с нами играть, Даниэль?

— В интересах справедливости, думаю, мне придется, — ответил он с шутливой торжественностью и дернул сестру за то, что осталось от ее косички.

Лесли вся обмерла от удовольствия. Что за прекрасный день! А впереди еще столько часов свободы! Симон не вернется до завтрашнего дня.

Смеясь и перешептываясь, они разделились на команды и следующие двадцать минут счет возрастал просто с немыслимой быстротой.

Взглянув на небо во время короткой передышки после очередного гола, Лесли увидела, что к солнцу со стороны бухты приближаются тяжелые дождевые облака.

— Играем до гола! — объявила она, и Миранда, кивнув, отдала ей длинный пас через всю площадку.

Крепко прижимая мяч к груди, Лесли бросилась вперед и тотчас почувствовала за спиной тяжелое дыхание настигающего ее Даниэля. Пытаясь увернуться, она метнулась в сторону, к зарослям высокого, в три фута, львиного зева, но уйти не удалось, и они вместе повалились в цветы. Мяч выскользнул из рук Лесли и, мгновенно забытый, остановился в нескольких шагах в стороне.

Весь мир тотчас перестал существовать. Она знала лишь то, что на ней, зарывшись лицом в смятые цветы, лежит Даниэль и возбужденно дышит ей в шею. Сколько времени пролежали они так, скрытые от остальных высокими стеблями львиного зева? Секунду, столетие? Каждое движение придавившего ее к земле тяжелого тела доставляло Лесли невообразимое наслаждение, она с трудом дышала, но никогда еще не была более полна жизни и чувств.

Ощущая каждую частичку его тела, она тотчас уловила момент, когда и Даниэль осознал происходящее. На мгновение он замер и перестал дышать. Затем медленно приподнялся на локтях, центр тяжести его тела, сместившись вниз, еще сильнее прижал его бедра к ее. Их лица теперь были на расстоянии всего нескольких дюймов друг от друга. И в этом фантастическом мире, лишенном течения времени и наполненном цветами, их взгляды встретились.

О, его глаза! Про себя Лесли называла их «лесными глазами»: они то были холодными и непроницаемыми, то излучали яркий солнечный свет, и всегда в них сквозила необыкновенная чувственность. Но в ту минуту они были другими. В диком первозданном лесу сейчас полыхал всесокрушающий пожар, грозящий спалить дотла все вокруг.

Он чуть слышно застонал, как будто ощутив жар взметнувшегося пламени, и бедра его сильнее прижались к ее телу. Там, где тела их соприкасались, бушевало другое пламя — пламя желания, с которым — Лесли это чувствовала — он боролся сейчас из последних сил.

Даниэль не отстранился, он даже не пытался скрыть то, что испытывал в то мгновение, но, когда Лесли, чуть приоткрыв губы, втянула в себя воздух, он застонал и откинул голову назад, словно недоумевая и сожалея одновременно.

— Лесли… Извини…

Но пожирающее его пламя было сильнее, он замолчал на полуслове, глядя в ее глаза с немым вопросом.

Лесли почувствовала, как кровь ее закипает — простой и недвусмысленный ответ ее тела на безмолвный вопрос. Подняв руку, она дрожащими пальцами погладила его по щеке.

— Я знаю, — шепнула она. — Все в порядке.

— Нет! — закрыв глаза в ответ на эту ласку, выдохнул он. Затем медленно, как будто выбираясь из зыбучих песков, приподнялся и откатился в сторону.

Время вдруг возобновило свой бег, до Лесли донеслись голоса смеющихся Миранды и ее друзей. Весь этот обжегший их души эпизод продолжался лишь несколько секунд.

— Нет, — снова повторил он бесцветным голосом, поднявшись и подавая ей руку. — Ничего не в порядке. Все не так.

Возражать, говорить, что и сама она, хоть и держала себя в руках, чувствовала такое же умопомрачительное, не подвластное разуму желание, времени не оставалось — приближались дети.

— Ой, Даниэль, — в голосе Миранды звучал откровенный ужас, рукой она показывала на изуродованную клумбу, — смотри, что ты наделал. Симон тебя убьет!

Лесли подняла глаза на Даниэля: уловил ли он мрачный подтекст невинной угрозы сестры? Он уловил. Челюсти его были сжаты так, что подбородок стал казаться совершенно квадратным. Однако в ее сторону он не смотрел. Деловито отряхиваясь, он что-то небрежно отвечал девочке.

Поднявшись на ноги, Лесли почувствовала легкое головокружение и несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь собрать разбегающиеся мысли.

Она плохо понимала значение того, что сейчас произошло. Но одно она теперь знала совершенно точно. Что бы ни случилось дальше, она уже никогда не выйдет замуж за Симона Винтера. Никогда!

Кое-как доковыляв до своей комнаты, она с трудом подавила желание броситься на кровать и разрыдаться. Почти не чувствуя своего тела, она села в кресло и, скрестив руки на груди, начала лихорадочно обдумывать случившееся.

Весь последний месяц она упорно боролась с растущей в ее сердце нежностью к Даниэлю, убеждая себя в том, что ничего подобного с ней произойти не может. Она вообще не способна влюбиться.

Однако влюбилась. Любовь настигла ее, нежданная, неразумная, ломающая всю вроде бы определившую жизнь. Подсознательно она поняла это почти сразу. Когда Даниэль передавал ей бокал, пальцы ее дрожали; когда они слегка задевали друг друга в коридоре, по телу ее бежали мурашки. Когда он смеялся, солнце сияло ярче; когда его не было рядом, все было мрачным и унылым. А когда она спала, он приходил в ее сны.

Поежившись, Лесли схватила подушку и прижала ее к груди. Влюблена! В брата своего жениха. В памяти всплыли слова Даниэля: «Все не так». Действительно: все плохо, что-то должно случиться. Уступив бесстыдному шантажу, выходить замуж за человека, который внушал ей отвращение? Помогать отцу вновь избежать вполне заслуженного наказания?

И тут же в голове у нее зашевелились неизбежные сомнения. Имеет ли она право освободиться от данного слова, пожертвовав отцом? Действительно ли она способна отправить его в тюрьму в обмен на возможность спать с Даниэлем Винтером? Какой неблагодарной дочерью надо быть, чтобы пойти на такое!

В отчаянии она отшвырнула подушку в сторону. Сможет ли она когда-нибудь закончить этот бесконечный спор с собой? Правильного решения здесь, казалось, не существовало. Как бы она ни поступила — все было не так. Все было плохо.

Не в состоянии и дальше сидеть на месте, она заметалась по комнате, как запертое в клетке животное, бесцельно выдвигала ящики стола, переставляла книги… Однако, что бы она ни делала, ответа не приходило — до тех пор пока она не распахнула дверцу шкафа.

В глубине его, как призрак, замаячило что-то белое, воздушное, шуршащее… Испугавшись, Лесли отпрянула, затем, сообразив, едва сдержала крик: в ее отсутствие успели доставить подвенечное платье.

Она не знала, что платье уже готово. Оно было куплено несколько недель назад, однако на днях она отправила его портнихе, обнаружив, что платье необходимо ушить — за время, что она провела в доме Симона, Лесли сильно похудела.

Платье поражало великолепием. Длинное — до пят, сшитое из кружев и атласа, оно было богато украшено жемчугом.

Однако вид свадебного наряда вызвал у Лесли такое отвращение, что она почувствовала приступ тошноты.

Она попыталась вообразить Симона, лежащего на ней так, как сегодня лежал Даниэль, его тело, сжигаемое желанием обладать ею, желанием, которому ей до сих пор удавалось противостоять, но когда они станут мужем и женой…

Захлопнув дверцу шкафа, Лесли бросилась в ванную. Когда приступ прошел, она вернулась в комнату бледная, дрожащая, слабая, но обретшая в конце концов полную уверенность в том, что ничто не заставит ее решиться на этот брак. Сняв обручальное кольцо, она положила его в бархатную коробочку и, зайдя в кабинет Симона, оставила ее в одном из ящиков письменного стола.

Чувствуя себя как преступник, готовящийся к побегу из тюрьмы, Лесли вернулась в свою комнату и некоторое время смотрела на телефон, который казался ей сейчас страшным, опасным для жизни существом. Чепуха! — зло сказала она себе наконец. Нужно покончить с этим!

Трясущейся рукой она взяла трубку и тут же уронила ее обратно. Отчаянно стучавшее сердце подступило к самому горлу, Лесли не была уверена, что сможет произнести хотя бы слово.

С минуту она раздумывала, не подняться ли опять в кабинет Симона, где в баре имелся выбор очень дорогих напитков — чтобы производить впечатление на клиентов. Но если ей встретится Даниэль? Нет, рисковать она не могла.

Тут она вспомнила, что в ее комнате где-то была бутылка вина, подаренная одним из секретарей после объявления о помолвке. Она была недостаточно роскошной для бара, и Симон велел хранить ее здесь.

Вино показалось отвратительным, но так было даже лучше. Сделав несколько глотков, Лесли почувствовала себя спокойнее.

За окном резко потемнело. Вдали, как зловещее предзнаменование, раздавались пока еще негромкие раскаты грома. Все предвещало, что ночью разразится буря.

Лесли сидела на подоконнике и, словно неприятное, но целительное лекарство, пила вино. После четвертого стакана она решила, что теперь достаточно, и набрала номер.

— Симон, — быстро сказала она, не давая себе возможность передумать. — Мне нужно тебе что-то сказать.

— О Хаггерти?

В голосе Симона слышалось раздражение. Видимо, у него был клиент. Впрочем, с ней он всегда разговаривал именно таким голосом. Всегда. За исключением разве что тех случаев, когда они были не одни. А также когда он поздней ночью стоял у дверей ее спальни.

Лесли опять почувствовала тошноту и сделала усилие, чтобы сохранить самообладание.

— Нет, это не о мистере Хаггерти, — ответила она и с неудовольствием ощутила, что язык слегка заплетается. Ей не хотелось, чтобы Симон подумал, будто она говорит все это только потому, что пьяна. — Это касается нас двоих.

— Вот как? — Раздражение в его голосе сменилось насмешливым удивлением. — И что же ты хочешь сказать?

— Я изменила свое решение, Симон. Я не выйду за тебя замуж. — Она произнесла эти слова запинаясь, едва слышно. Но она их произнесла и, отвернувшись к окну, полной грудью вдохнула холодный, освежающий воздух.

— Что ты несешь?! — Теперь его голос звучал напористо и угрожающе, будто Симон одними интонациями пытался восстановить непонятно почему утерянный контроль над ней.

— Я не собираюсь выходить за тебя замуж, — повторила Лесли, тщательно выговаривая каждое слово. — Свадьбы не будет. Помолвка отменяется. — Она еще раз глубоко вздохнула. — Сделка отменяется.

— Да что ты говоришь?! — со странной смесью насмешки и самодовольства воскликнул Симон, как будто слово «сделка» напомнило ему о спрятанном в рукаве козырном тузе. — Ты, значит, решила отправить отца в тюрьму?

— Не совсем. — Она уже все обдумала. — Моему отцу нужна помощь специалистов. Врачей, юристов — людей, которые смогут сделать больше, чем просто скрывать его проблемы. Людей, которые помогут ему опять стать человеком. — Она помолчала, силясь поверить в то, что только что сказала. — Может быть, ему и правда придется отправиться в тюрьму. Я не знаю. Посмотрим.

— Может быть? — зловеще рассмеялся Симон. — Может быть, ему придется отправиться в тюрьму? Послушай меня, солнышко, если ты и впрямь решила отказаться от нашей маленькой сделки, я гарантирую — твой отец сгниет в тюрьме.

— Может быть, — упрямо повторила она.

— Черт возьми, Лесли! Ты что, пьяна? У тебя странный голос. Или ты сошла с ума? Слушай, — в его голосе опять появились угрожающе-повелительные интонации, — я буду дома через два часа и кое-что тебе покажу. Жди.

— Нет, — продолжала упорствовать Лесли. — Я ничего не хочу видеть.

— Это ты захочешь увидеть. Это расписка твоего папаши, где он признается в том, что совершил. Думаю, прочитав ее, ты станешь более покладистой.

— Нет, — настаивала Лесли, глядя на вспышки молний за окном. — Я не хочу ничего знать.

— Придется. Оставайся где есть. Я скоро приеду и растолкую тебе кое-какие законы этой жизни. И не пей больше.

Лесли дрожала как в ознобе, в голове все смешалось, угрозы Симона доходили до нее с трудом.

— Прощай, Симон! — крикнула она и бросила трубку. — Прощай, — повторила она шепотом.

Не мешкая, она набрала номер отца. Его необходимо предупредить. У них мало времени. Следовало срочно найти юриста…

Но в трубке послышались длинные гудки. Что выманило его из дома в. такую непогоду? Бар? Скачки? Карты? Именно сегодня, когда он так ей нужен!

А потом из глаз ее побежали слезы. Лесли плакала беззвучно, без рыданий, слезы ручьем катились по щекам, по шее, под одежду, а она все сидела, сжимая в руке трубку, прислушиваясь к раскатам грома и бесконечным, безнадежным гудкам.

Стука в дверь она не услышала. Даже когда дверь медленно отворилась, она не подняла глаз.

— Лесли?

Девушка повернула голову. В проеме смутно угадывался силуэт Даниэля.

— Лесли, что случилось? — Он закрыл дверь и, быстро подойдя к ней, опустился на колени. — Что-нибудь плохое?

Увидев зажатую в ее руке трубку, он взял ее, поднес к уху и несколько секунд удивленно прислушивался. Затем осторожно положил на место.

— Кому ты звонишь?

— Отцу, — едва слышно ответила она и вытерла мокрое лицо, стыдясь своих слез. — Его нет дома.

Заметив бутылку с вином, Даниэль нахмурился, но ничего не сказал. Вместо этого он ласково прикоснулся к ее щеке.

— Что же в этом ужасного? Он скоро вернется.

— Но мне он нужен сейчас, — опустив глаза, возразила она. — Я хочу, чтобы он увез меня домой.

Ободряющее воздействие вина прошло, и Лесли чувствовала лишь безнадежность и отчаяние. Однако она пыталась удержаться от рыданий, чтобы он не подумал, будто у нее пьяная истерика. Машинально она потянулась за недопитым стаканом с вином, рассчитывая вернуть себе бездумный покой и уверенность, но Даниэль перехватил ее руку.

— Лесли, милая, — ласково проговорил он. — Тебе это не нужно.

В конце концов она набралась смелости посмотреть ему в глаза, и то, что она там увидела, убедило ее, что беспокоиться ей не о чем. Ведь перед ней был Даниэль, не Симон, который снисходительно приказал бы ей перестать хныкать и взять себя в руки. И не отец, который сам, будучи безвольным, размазней, в ней не терпел ни малейших проявлений слабости.

Нет, благодарение небесам — это был Даниэль, в глазах которого светилось сочувствие и понимание, хотя он и видел наполовину опорожненную бутылку вина, послужившую причиной этого эмоционального срыва. Да, рядом с ней был Даниэль с его бьющей через край силой, и на эту силу ей предлагалось положиться, не требуя ничего взамен. Как можно было не любить такого мужчину?

— Помоги мне, Даниэль, — потерянно прошептала Лесли и вновь захлебнулась слезами. — Все намного страшнее, чем я думала. Я запуталась и совершенно не понимаю, как быть.

5

— Прежде всего тебе необходимо расслабиться.

Ласково взяв ее трясущуюся руку, он сел рядом. На лице его сейчас было то полное спокойной нежности выражение, которое обычно появлялось, когда он смотрел на Миранду. Исходящее от него тепло окутало Лесли, словно одеяло, и слезы в ее глазах высохли сами собой.

— Вот и молодец. — Свободной рукой он бережно обнял ее за плечи и прижал к себе. — Сейчас ты совсем успокоишься, и мы решим, как помочь твоему горю. Все образуется.

Лесли, всхлипнув последний раз, закрыла глаза и глубоко вздохнула. По всей видимости, она выпила гораздо больше, чем ей казалось. Не успела она опустить веки, как ее охватило странное ощущение: будто она находится не в комнате, а медленно покачивается на волнах темного спокойного океана. Алкоголь и безмерная усталость вконец опустошили ее. Правда, ощущение было скорее приятным. В этом мужчине есть какая-то волшебная сила, подумала Лесли, плывя по волнам и чувствуя, как он гладит ее руку. Стоило Даниэлю сказать, что все образуется, и нечеловеческое напряжение, в котором она пребывала последние полчаса, куда-то ушло. Даже бушевавшая снаружи буря, казалось, стихла.

— Теперь расскажи, что случилось? — шепнул он. — Почему ты хочешь уехать?

— Я не хочу уехать, я должна уехать, — тихо ответила она и, готовая разрыдаться вновь, прижалась щекой к его воротнику. Ей не хотелось думать ни о Симоне, ни об отце, ни о чем-либо другом. Ей хотелось укрыться от всего в объятиях Даниэля, покачиваясь на этих теплых ласковых волнах.

Как будто почувствовав, что в ее душе нарастает новый приступ страха, он обнял ее еще крепче, и Лесли, прижавшись к нему грудью, ощутила сильные ровные удары его сердца.

— Все в порядке, Лесли. Что бы ни случилось, выход всегда можно найти. Расскажи мне обо всем. Почему ты решила, что должна уехать?

— Из-за Симона, — нехотя пробормотала она, предвидя, что имя это, произнесенное вслух, тут же развеет окружавшие их чары. И действительно, руки Даниэля вдруг словно одеревенели, сердце его на мгновение затихло, а когда забилось вновь, удары стали частыми и неровными.

— Из-за Симона? — Даниэль не убрал руку, но Лесли почувствовала, что ему захотелось это сделать. — Я думал, он в Сан-Франциско.

— Да, он там. Я говорила с ним по телефону. Он скоро приедет. Часа через два. Он возвращается потому… потому что я сказала… я ему сказала, что не выйду за него замуж.

Даниэль резко отпрянул, и она в слепой панике схватила его за рубашку.

— Пожалуйста, не сердись. Я не могу выйти за него замуж.

— О Боже мой! — Спокойно, но решительно Даниэль отстранился. — Посмотри на меня, — сказал он, и Лесли неохотно подняла голову. В глазах его была ночь, и темноту комнаты сейчас нарушал лишь серебристый отблеск света горевших снаружи фонарей.

— Даниэль, пожалуйста…

Теперь, когда они уже не прижимались друг к другу, волшебное ощущение безопасности и покоя растаяло. Буря, казалось, только этого и ждала. Вспышка молнии на мгновение выхватила из темноты лицо Даниэля, и вместе с раскатом грома в открытое окно ворвался порыв ледяного ветра.

Удивленная застывшим, как маска, выражением смертельно бледного лица Даниэля, Лесли вкрадчиво спросила:

— Даниэль, что с тобой? Ты сердишься?

— С чего ты взяла! — К ее облегчению, ни злобы, ни раздражения в его голосе не было. И в то же время Лесли никогда не слышала, чтобы он говорит так странно. Не видя в кромешной тьме глаз Даниэля, она не могла определить, какие чувства владели им в эту минуту. — Почему ты решила не выходить за него замуж?

— Я не люблю его, — ответила она, и сама удивилась тому, как просто и естественно это прозвучало. — Я не могу выйти замуж за человека, которого не люблю. Помнишь, как ты сказал: «Все плохо. Все не так?»

Он сильно, до боли снова сжал ее плечи.

— Это из-за того… — он запнулся… — что сегодня между нами произошло? Из-за этого ты отказываешься выходить замуж за Симона?

Понимая, как важен для него ее ответ, Лесли отрицательно покачала головой. Это должно быть только ее решением.

— Нет, — сказала она. — Не из-за этого.

Лесли почудилось, что Даниэль ее не слушал. Пальцы его продолжали больно сжимать ее плечи.

— Я специально пришел к тебе, чтобы извиниться. Мне очень жаль… Понимаешь… Я просто потерял над собой контроль.

— Я знаю, — глядя в сторону, вздохнула Лесли.

Даниэль со сдавленным стоном поднялся и сделал шаг в сторону. По подоконнику забарабанили первые капли дождя. Он подошел к окну и со стуком захлопнул его. Затем не оборачиваясь сказал:

— Лесли, послушай. Я обещаю, что это никогда не повторится. Тебе не нужно уезжать. Уеду я. Завтра же. Клянусь, я никогда не помышлял вставать между тобой и Симоном….

— Ничего подобного, — возразила она. — Не в этом дело!

— Нет, в этом! Думаешь, я не отдаю себе отчета в том, что между нами происходит? Это какое-то сумасшествие… Мне нужно было уехать сразу же!

— Нет, — опять перебила его Лесли. — Тебе ни к чему уезжать. Это не твоя вина. То, что случилось сегодня, не имеет никакого значения.

— Не имеет никакого значения?! — Даниэль вздрогнул, как от пощечины. — Никакого? — Он стремительно подошел к кровати и встал, нависая над ней всем телом.

— Будем честны сами с собой, Лесли, — проговорил он, глядя ей в глаза. — Нас тянет друг к другу. Неодолимо. Будь мы одни, я овладел бы тобой, прямо там, на клумбе. И ты бы позволила мне это сделать.

— Даниэль! — взмолилась Лесли, но тот безжалостно продолжал:

— И ведь это не впервые, не так ли? Помнишь пикник? — Он опять сжал ее плечи. — Я чуть было не пошел ко дну, всего лишь прикоснувшись к тебе. Каждую ночь — будь они прокляты, эти ночи! — я подхожу к твоей двери, как будто какая-то сила, раздирая мне внутренности, тащит меня в твою комнату!

Не в силах выносить грубую откровенность его слов, Лесли закрыла лицо ладонями. Все это время ей было мучительно трудно подавлять собственные чувства. Теперь же, зная, что он испытывает то же…

— Вот почему для меня это имеет чертовски важное значение, — глухо продолжал Даниэль. — Это перевернуло весь мир, в котором я жил до сих пор.

Лесли молчала. Да и что она могла сказать? Как ей было объяснить то, что она и сама плохо понимала? Она не могла выйти замуж за Симона потому, что не любила его. То обстоятельство, что ее влечет к Даниэлю, никак не влияло на это ее решение. И в то же время, если бы она не полюбила Даниэля, она бы вышла замуж за Симона. Это не поддавалось логике, это было за гранью понимания, а потому никакими словами этого не объяснишь.

— Мне очень жаль, — едва слышно пробормотала она наконец. — Быть может, когда я уйду, все наладится и в твоем мире все опять встанет на свои места.

Даниэль горько рассмеялся:

— Ты действительно в это веришь? — Он издал низкий горловой звук, полный бессильной злобы, боли и отчаяния, похожий на стон угодившего в ловушку животного. — Что ж, тогда послушай, что об этом думаю я. Я думаю…

На мгновение она испугалась, что Даниэль теряет над собой контроль, но он снова застонал, и с этим стоном гнев, казалось, покинул его. Уронив голову ей на плечо, он спрятал лицо в ее волосах.

— Мне кажется… — Он замолчал, а затем просто и печально закончил: — Мне кажется, если ты уйдешь, мой мир погибнет окончательно.

Оглушенная этим признанием, Лесли попыталась встать, но руки Даниэля крепко ее сжали.

— Нет, пожалуйста, прошу тебя, не уходи, не уходи от меня, любимая…

В голосе его были мука и страсть — те же чувства, которые терзали сейчас и ее, тем не менее Лесли продолжала отчаянно извиваться в его руках. Она должна была уйти. Немедленно, прежде чем путь назад будет отрезан.

Но было уже слишком поздно. Попытки Лесли освободиться привели к тому, что ворот ее халата распахнулся и она вдруг почувствовала обжигающее прикосновение губ Даниэля к своей коже.

Задохнувшись от наслаждения, Лесли мгновенно прекратила сопротивляться. Губы Даниэля продвигались все ниже, покрывая пламенем поцелуев ее шею, плечи. Он раздвинул полы халата шире, но дальше не пускал затянувшийся на спине узел пояса. Его губы на мгновение разочарованно замерли, затем вновь принялись целовать ее шею, плечи, оставляя после себя бурлящие гейзеры возбуждения.

— Повернись, — шепнул Даниэль, но Лесли отрицательно затрясла головой. Она все еще опасалась вот так, открыто, признать, как сильно она его хотела.

Даниэль, казалось, понял это и не настаивал. Руки его скользнули ей за спину, нащупали узел, развязали его и затем одним решительным движением распахнули халат снизу доверху, обнажив ее всю.

Глядя на ее мерцавшее в темноте тело, Даниэль невольно застонал, и стон этот был наполнен желанием и почти благоговейным восхищением.

— Если бы ты знала, как часто я мечтал об этом, — сказал он, дрожащей ладонью прикоснувшись к ее мягкой и в то же время упругой плоти. Голова Лесли откинулась назад, губы шевелились в тщетной попытке что-то произнести… Да, теперь она окончательно погибла. Оба они погибли.

— Лесли, — шепнул он, прижавшись губами к ее уху. Прикосновения его становились все более решительными, все более настойчивыми. — Лесли, я уже не понимаю, что правильно и что неправильно. — Большими и указательными пальцами он сжал ее соски, и Лесли задохнулась от мучительного ожидания сладостной боли. — Я знаю только одно: сейчас я могу осуществить свою мечту.

Она не ответила. Она не могла произнести ни слова. Но она и не остановила его, и это было ее ответом.

Пальцы Даниэля продолжали ласкать ее соски, пока Лесли не ощутила, как всю ее, от груди до бедер, словно пронзили кинжалы огня. Она выгнулась, не в силах и дальше пассивно выносить эту томительную муку и в то же время не в состоянии попросить его остановиться. Но когда через минуту руки Даниэля, оставив грудь, скользнули вниз, она вся встрепенулась в неистовом протесте. Она еще не была готова. То, чего она так жаждала, вдруг показалось слишком интимным, слишком опасным. Дрожащими руками Лесли попыталась натянуть на себя халат.

— Даниэль…

— Все будет хорошо, любовь моя, — шепнул он ей в ухо, пока пальцы его продолжали неумолимое продвижение вниз.

Лесли почудилось, что сердце ее на секунду замерло. «Любовь моя» — эти слова вспыхнули в ее сознании как ослепительная комета на черном, беззвездном небосводе. «Любовь моя».

— Все будет хорошо, — мягко повторил Даниэль.

— Правда? — с трепетом в голосе спросила она, почувствовав на бедрах его ладонь. — Ты действительно думаешь, что все будет хорошо?

— Должно быть, — хрипло ответил он. Двумя легкими как пух прикосновениями он заставил ее ноги раздвинуться, словно Лесли была головоломкой, секрет которой известен только ему. — То, что так прекрасно, не может обернуться ничем дурным.

И он был прав. Лесли поняла это в то мгновение, когда его пальцы нашли свою цель. Он был мучительно, ослепляюще прав. Застонав, она слегка шевельнулась. Его пальцы принадлежали ей. Они были в ней. Она опять застонала и закрыла глаза.

Безотчетно Лесли подалась вперед, обвила руками его шею, а он все продолжал творить свое волшебство. Как странно, что она боялась! Ей нечего было прятать от него. Даниэль уже знал все ее тайны, все потаенные места, где в ожидании освобождения таились ее самые сокровенные мечты. Скоро, очень скоро у них уже не будет дороги назад. Лесли вдруг нестерпимо захотелось, чтобы этот момент настал как можно быстрее. Доведенная до исступления его ласками, она лихорадочно зашептала:

— Еще… еще… быстрее…

— Нет, — неожиданно произнес Даниэль, и Лесли почувствовала, что руки его замерли. — Не сейчас. Я хочу видеть тебя всю.

Разочарованная, она чуть было не заплакала, но Даниэль каким-то непостижимым образом сумел ее успокоить. Сгорая от возбуждения, Лесли тем не менее покорно подчинилась. Даниэль осторожно поднялся и стал рядом с кроватью.

— Наконец я могу видеть, как ты прекрасна! — восхитился он. И начал медленно, аккуратно расстегивать пуговицы рубашки. Боже, как много пуговиц там было!

— Быстрее! — со стоном выдохнула Лесли, пытаясь усмирить свое выходящее из повиновения тело, совладать со сведенными судорогой мышцами.

Когда он встал перед ней обнаженный, у Лесли перехватило дыхание. Несмотря на то что происходило между ними минуту назад, несмотря на все свои предыдущие грезы, она оказалась не готовой к тому, что увидела: сильное, мускулистое, дышащее сексуальностью и ослепительно красивое тело молодого мужчины.

И когда он снова прижался к ней, глаза ее наполнились слезами. Даже в самых смелых мечтах Лесли не могла вообразить, что все будет происходить именно так.

Однако Даниэль неправильно истолковал ее молчание и слезы. С видимым усилием остановившись, он взял ее руку и прижал к своей груди.

— Лесли, ты действительно этого хочешь? — спросил он, и Лесли, ощущая лихорадочное биение его сердца, поняла, как много отваги потребовалось Даниэлю, чтобы задать этот вопрос. Она чувствовала, как он весь напрягся в ожидании ответа. Одно легкое движение ее тела, легкое, неуловимое движение — и все ожидания будут позади. — Лесли? — снова спросил он, не услышав ответа. В голосе его сквозило отчаяние. Прижатой к его груди рукой Лесли почувствовала, что сердце его остановилось. — Ты хочешь этого?

Что она могла ответить? И зачем он спрашивал? Пытался взвалить тяжесть решения на нее? Давал ей последний шанс спасти их обоих? Сейчас он был в плену страсти, но что будет потом? Потом, когда дурман рассеется и наступит раскаяние? Когда он вспомнит, что занимался любовью с женщиной, на которой собирался жениться его брат. Когда окажется, что гораздо проще возложить вину на нее, а не на себя. Когда его презрение разобьет ее сердце.

Но Лесли не воспользовалась этим шансом. Возможно, причиной было вино, возможно, копившееся в ней последние недели желание, а может быть, простое и вечное как мир волшебство. Волшебство, имя которому — любовь. Она страстно любила этого мужчину и с радостью отдала бы ему все, что имела.

Принадлежать Даниэлю было ее мечтой, а в эту ночь ее самая трепетная мечта могла осуществиться, и сейчас только это имело значение. Кто знает — случаются же в жизни чудеса, — может, ему никогда ни о чем не придется пожалеть.

И вместо ответа Лесли повторила его слова:

— То, что так прекрасно…

Она не успела договорить. То, о чем она так мечтала, сбылось. Он вошел в нее бережно и нежно, но нежность эта была слишком хрупким цветком, чтобы уцелеть в пылающем горниле их страсти. Вскрикнув, Лесли сомкнула ноги за его спиной, неистово прижимаясь к нему, и Даниэль застонал от наслаждения, каждым нервом ощущая, что она совершенно не нуждается в его героической сдержанности…

Позже, когда они одновременно достигли пика наслаждения, затихшая было буря за окном возобновилась с прежней силой, раскатом грома заглушив их общий крик радости и торжества.

А еще позже, когда она, притихшая и счастливая, лежала в его объятиях, оказалось, что гром гремит все же недостаточно громко, чтобы заглушить его полные горечи и ощущения вины слова:

— Лесли… О Боже мой, Лесли! Что же мы наделали!

Они долго лежали, обнявшись, не в силах встать, давая возможность своим телам сказать друг другу то, для чего они сами не находили слов. Его ладонь ласково скользила по изгибу ее бедер, она нежно поглаживала мышцы на его груди. Его пальцы прикасались к ее соскам, она притрагивалась губами к его пупку. Он тяжело дышал, спрятав лицо в ее волосах, она овевала своим теплым дыханием его ухо.

Но скоро, очень скоро Лесли почувствовала, как реальность постепенно, но неумолимо возвращается в комнату, заявляя о своих правах. Ее присутствие разрушило чары. Обвивавшие ее ноги Даниэля отодвинулись в сторону, руки его больше не ласкали ее тело, голова откинулась на подушки. Теперь они опять были двумя отдельными существами.

— Пожалуй, нам лучше одеться, — неохотно, с явным усилием произнес он.

Лесли не отвечала.

— Нужно торопиться, — уже более решительно добавил он спустя несколько минут, вставая, и Лесли удивилась, как быстро он спустился с небес на землю. Сама она продолжала чувствовать себя так, будто ее тело было сделано из невесомых, бесформенных облаков, тихо плывущих над землей.

— Вернись, — шепнула она, но скрип половиц означал, что Даниэль поднялся.

— Не могу, — донесся до нее его хриплый голос. — Нам нужно торопиться, любовь моя.

«Любовь моя» — сейчас эти слова были совершенно лишены недавнего магического очарования и звучали, скорее, небрежно. Открыв глаза, Лесли увидела, что Даниэль поспешно одевается. Пуговицы, с которыми еще недавно он так мучительно долго не мог справиться, застегивались сейчас с просто-таки издевательской быстротой.

— Почему? — удивилась она, глядя на его спину в белой рубашке.

— Ну как ты не понимаешь! — незнакомым сдавленным голосом отозвался Даниэль. — Я отвезу тебя домой. Поторопись, у нас мало времени.

— Мало времени? Ты хочешь успеть до возвращения Симона?

— Конечно, — ответил он, повернувшись наконец к ней, и Лесли возблагодарила царившую в комнате темноту, которая скрывала выражение его лица. — Неужто тебе хочется, чтобы он застал нас здесь? Я пошел за машиной. Через пять минут жду тебя внизу.

Он был уже у двери, когда Лесли обрела способность говорить.

— Подожди! — Даниэль, не оборачиваясь остановился. — Может быть, мне не следует так убегать, Даниэль? — нерешительно спросила она. — Может, мне лучше остаться и поговорить с Симоном сейчас?

Он досадливо обернулся.

— И что ты ему скажешь? — Голос у него был странно отчужденным.

— Скажу, что… — Лесли проглотила комок в горле. — Повторю ему то, что уже сказала: я не могу выйти за него замуж, свадьба отменяется.

— Нет, — тем же холодным тоном возразил Даниэль. — Я не хочу, чтобы ты прямо сейчас принимала поспешное решение. Поезжай домой и обдумай все как следует, чтобы потом ни о чем не жалеть.

— Мне не нужно ничего обдумывать! — выкрикнула Лесли, садясь на кровати и прижимая к груди простыню. Ну почему он так говорит? Неужели он полагает, что после случившегося между ними она может колебаться? — Я никогда ни о чем не пожалею. Я сказала Симону и говорю тебе — мое решение окончательное.

— Послушай, Лесли. — Голос у него был все тот же, но на сей раз в нем звучали приглушенные нотки неподдельного страдания. — Я не думаю, что ты сейчас в состоянии принимать серьезные решения. Ты слишком много выпила. И это наше непростительное безумие… Нет, ты должна успокоиться и хорошенько все взвесить.

— Я готова отвечать за свои поступки! — жестко заявила Лесли. — В том, что я не могу выйти замуж за Симона, виновато мое отношение к нему, а не то, что произошло между нами. Все было решено еще до того, как ты пришел. Мы разговаривали по телефону и дико поссорились…

— Именно это я и имею в виду, — перебил ее Даниэль, — вы поссорились. Но ссора еще ничего не значит. Все можно уладить, обо всем договориться. Я не дал тебе времени остыть, Лесли. Моя вина в том, что помешал тебе все как следует обдумать.

Она была вне себя от отчаяния. Ну почему он отказывается ее понять?

— Да не нужно мне ничего обдумывать!

— Но мне нужно, чтобы ты это сделала. Неужели тебе неясно? Я не хочу, чтобы на мне лежала ответственность за ваш разрыв… — Лесли хотела что-то сказать, но он жестом остановил ее. — Знаю, ты будешь утверждать, что я здесь ни при чем, но такие вещи, — он махнул рукой в сторону кровати, — такие вещи часто заставляют даже разумных людей совершать безумные поступки.

— «Такие вещи»? — Лесли не верила своим ушам. Он так это сказал… — Ты имеешь в виду секс? Хочешь сказать, что из-за того, что мы сейчас занимались любовью, я потеряла способность здраво рассуждать?

— О Боже, Лесли! — Он растерянно провел рукой по волосам. — Может быть, дело в том, что я сейчас не в состоянии этого делать.

У Лесли сжалось сердце. Более ясно он выразиться не мог. На самом деле Даниэль беспокоился вовсе не о ней. Время, чтобы подумать, необходимо было ему. Он не был уверен в своих чувствах к ней, если у него вообще были какие-то чувства, и не имел смелости на что-то решиться. Он хотел одного — чтобы его совесть оставалась чиста.

— Лесли, — голос Даниэля наконец опять потеплел, — все произошло слишком быстро. Я хочу, чтобы у тебя было время хорошенько все обдумать…

— Да, конечно, — как можно спокойнее ответила Лесли и протянула руку за одеждой. — Я буду внизу через пять минут.

Она спустилась через четыре минуты с маленьким чемоданчиком в руке. Даниэль уже ждал ее в машине. Как только за ней захлопнулась дверь, он завел мотор, и машина рванула к воротам.

И так, в гнетущей тишине, томимые чувством вины, они начали ту бешеную гонку, завершившуюся катастрофой…

6

На следующий день, стоя у окна спальни Даниэля, Лесли все еще находилась во власти воспоминаний. Спальня, собственно говоря, еще недавно принадлежала Симону, но несколько дней назад Даниэль через Брайана Редфорда передал просьбу перенести его вещи в эту комнату. Отсюда, со второго этажа, дорога, ведущая к дому, была видна как на ладони, напоминая белую ленту, натянутую вдоль зеленой лужайки. Брайан Редфорд и Миранда уехали в больницу несколько часов назад. Чтобы Даниэлю было удобнее, заднее сиденье автомобиля чуть ли не доверху обложили мягкими подушками.

— Не беспокойся, милая. Скоро уже приедут, — послышался от двери голос Аннетт, и Лесли резко повернулась. Должно быть, вид у нее был странный, потому что глаза экономки сузились, она быстро подошла и, став рядом, взяла девушку за руку.

— Не о чем беспокоиться, — с доброй улыбкой глядя на Лесли, заверила она. — Ты же знаешь, как это бывает в больницах. Они, наверное, никак не могут решить, что бы такое еще включить в счет. Мистер Даниэль вернется без гроша в кармане.

Лесли через силу заставила себя улыбнуться.

— А там все готово? — поинтересовалась она, кивнув в сторону смежной комнаты, где с рассвета трудились рабочие, оборудуя маленький тренажерный зал.

— Да, — вздохнула Аннетт. — Наконец-то. Ну и возню же они там устроили! И почему все это нужно было делать непременно сегодня? Ни за что не поверю, что мистер Даниэль, вернувшись, тут же примется закачивать мышцы.

Лесли опять улыбнулась, на этот раз менее принужденно.

— Накачивать мышцы, — поправила она. Вспомнив, как основательно Даниэль замотан в бинты, добавила: — Надеюсь, доктор Флетчер не разрешит ему это делать.

— Как бы не так! — фыркнула Аннетт. — С тех пор как этому мальчишке исполнилось двенадцать, доктору Флетчеру ни разу не удалось заставить его делать то, что он не хотел. Хорошо будет, если он сразу же не рванет в Боливию раскапывать свои мумии.

— Не думаю, что в Боливии есть мумии, — уже почти с веселой улыбкой заметила Лесли, хотя крошечные морщинки, собравшиеся вокруг глаз Аннетт, свидетельствовали, что экономка и сама это прекрасно знает.

— Кроме того, пока с его глаз не снимут повязку…

Лесли умолкла на полуслове и, вздохнув, осмотрелась по сторонам. Тщательно убранная, утопающая в цветах комната радовала взор, но увидеть всего этого Даниэль не сможет…

— Вроде все готово, — поправляя подушки на королевских размеров кровати, удовлетворенно сказала Аннетт. — Ты все вещи перенесла?

Лесли взяла в руки стопку джинсов Даниэля и, секунду помедлив, положила ее в ящик комода.

— Как будто все, — утвердительно кивнула она. — Это было последним.

— А вот и они!

Со стуком захлопнув ящик, Лесли подбежала к окну и выглянула наружу. Машина остановилась у парадного крыльца. Миранда выскочила из нее, не дожидаясь, пока заглушат двигатель, и распахнула заднюю дверцу.

— Приехали! — радостно завопила она. — Вылезай!

— Спокойно, егоза, спокойно, — донесся изнутри добродушный голос Даниэля. — Помни о моих переломанных ребрах.

Однако Миранда продолжала суетиться, и вскоре — то ли с ее помощью, то ли нет — из автомобиля медленно показалась длинная нога, затем — вторая, и вот уже Даниэль стоял рядом с сестрой, держась перебинтованной рукой за дверцу; от напряжения у него побелели костяшки пальцев…

Почувствовав, что ей не хватает воздуха, Лесли глубоко вздохнула и только сейчас осознала, что все это время она наблюдала за происходящим затаив дыхание. Даниэль вернулся домой!

Это было невероятно, но вид у него был столь же неотразимым, как и прежде. За время, проведенное в больнице, он не утратил своего бронзового загара, а его высокая фигура не выглядела неуклюже, даже несмотря на то что он тяжело опирался на дверцу машины.

Даниэль заметно похудел, на лбу и щеках виднелись шрамы от многочисленных порезов, но доктор Флетчер хорошо справился со своей работой: со временем они должны были бесследно исчезнуть. Вместе с тем в лице Даниэля появилось что-то новое, заставившее сердце Лесли болезненно сжаться. Нет, он не стал менее привлекательным, однако, новое выражение лица Даниэля свидетельствовало о стремительном возмужании и о тяжелых внутренних переживаниях. Глаза его, должно быть, тоже изменились, но глаз его Лесли не видела. Они были скрыты белой повязкой.

— О Боже мой, Даниэль!.. — выдохнула Лесли и тотчас почувствовала, как рука Аннетт крепко сжала ее локоть.

— Держись, девочка, — сказала она негромко, чтобы не услышали внизу. — Сейчас ему прежде всего необходим покой.

Лесли растерянно замотала головой. В ней словно боролись два человека, одного из которых так и подмывало стремглав стереть печать страдания с любимого лица. Второму же хотелось тихо опуститься на пол и бессильно разрыдаться.

— Все образуется, — спокойно продолжала экономка. — Но для этого потребуется время. И мужество. — Она посмотрела на Лесли прямо в глаза. — А у тебя оно есть. Ты ведь не из тех нервозных барышень, которые чуть что дают волю слезам?

— Слабонервных, — автоматически поправила Лесли и снова вымученно улыбнулась. — Хорошо. Я попробую.

Лесли была в комнате. Он понял это, едва переступив порог. Даже буйство ароматов свежесрезанных цветов не могло заглушить запах ее духов. Он возвещал о присутствии Лесли столь же явственно, как если бы Даниэль видел ее собственными глазами.

И это не было результатом обостренного обоняния, как это обычно происходит с незрячими людьми. Он не верил в такие вещи и, даже если они случались, не нуждался в них. Он не собирался долго оставаться слепым. Доктор Флетчер обещал снять повязку через два дня, и Даниэль решительно гнал от себя всякие сомнения, не желая всерьез задумываться над тем, как будет жить, если зрение не вернется к нему.

Нет, дело не в обонянии. Он всегда чувствовал, когда Лесли приближалась к нему. Это было какое-то первобытное, неподвластное разуму, унаследованное от диких предков чутье. По спине начинали бегать мурашки, становилось трудно дышать, а затем врывался этот чертов запах сирени, и мысли его принимали непозволительный оборот, хотя Даниэль ни на мгновение не забывал, что Лесли — невеста его брата.

Следующие несколько минут Миранда знакомила его с комнатой, подводя к каждой вазе с цветами, как будто он не провел целую неделю в окружении этих проклятых растений. Как будто запах цветов не ассоциировался у него с больницей, отчаянием и болью.

Стараясь не разочаровать сестру, он покорно следовал за ней, проявляя бодрость и оптимизм, на какой только был способен, но Боже! — до чего же он устал! Не привыкшие к костылям руки болели немилосердно, и больше всего на свете ему хотелось сесть и отдохнуть.

Тем не менее, услышав, как Лесли с тревогой в голосе сказала: «Анди, милая; может быть, Даниэль устал и ему тяжело стоять?», он странным образом почувствовал, что не согласится сесть даже за все сокровища египетских пирамид.

— Нет, — ответил он бесцветным голосом. — Со мной все в порядке. Я лучше постою.

Заявление это было встречено скептическим молчанием, но Лесли не настаивала. Она больше ничего не сказала, и Даниэлю оставалось только догадываться, где она стояла, как выглядела, как были уложены ее длинные роскошные волосы, во что она была одета.

Возможно, на ней одна из тех сшитых на заказ юбок, которые она надевала, отправляясь с Симоном в офис? Или же она сейчас в своем излюбленном домашнем наряде, состоящем из узких голубых джинсов и хлопчатобумажной рубашки с длинным рядом маленьких пуговиц?

В любом случае Даниэль порадовался про себя, что не может ее видеть. Она была одинаково хороша в любой одежде.

Но какого черта он вообще размышляет о том, во что одета Лесли? Если в его теперешней слепоте и была какая-то положительная сторона, то она как раз и заключалась в том, что он не должен был собирать волю в кулак, чтобы не пялиться на тело Лесли Стиворт. Вот если бы еще не мучили воспоминания о ее дивной красоте… Но тут никакая слепота не поможет.

— Ну, довольно. Хватит о цветах, — ворвался в его мысли голос Аннетт, и Даниэль вздохнул с облегчением. — Миранда, отправляйся на кухню и выпей яблочного сока, Даниэлю нужно отдохнуть.

Он почувствовал, как сестра крепче сжала его руку, словно боялась, что, если оставит брата хотя бы на минуту, он может бесследно исчезнуть. Как это случилось с Симоном. И как, намного раньше, это случилось с их родителями. Бедный ребенок. Сколько же ей пришлось пережить…

Он ласково сжал ее руку в ответ.

— Иди, иди, егоза. Я буду здесь, когда ты вернешься. — Улыбнувшись, он постучал костылем по гипсу на ноге. — В ближайшее время Даниэля Винтера по прозвищу Каменная Нога отыскать будет нетрудно.

— Вот и хорошо. — Взяв Миранду за руку, Аннетт направилась к двери. — А Лесли, наверное, лучше побыть здесь.

— Здесь? — неестественно высоким голосом переспросила Лесли. — Но Даниэлю необходимо отдохнуть…

— Вот и помоги ему добраться до кресла. Вам нужно поговорить. Ты прибирала эту комнату, и ты одна знаешь, где что лежит. Помоги ему освоиться.

На несколько мгновений в комнате повисла красноречивая тишина, и Даниэль удивился про себя: что бы это могло значить? Как жаль, что ему не дано увидеть, какими жестами и взглядами обмениваются сейчас женщины? Собственная беспомощность, усугубленная болью, бесила его, и он нетерпеливо бросил:

— Ну так давайте быстрее покончим с этим! Неужели это так трудно: показать, где стоит это чертово кресло?

В комнате опять воцарилась напряженная тишина, на сей раз — как реакция на его резкие слова, и Даниэль с каким-то странным удовлетворением отметил, что вновь берет ситуацию под контроль.

— Конечно, конечно, — непривычно робким, смущенным голосом проговорила Лесли. Даниэль услышал ее приближающиеся шаги. — Сейчас я тебе все покажу.

Он протянул свободную руку, удивляясь как собственной ничем не спровоцированной вспышке, так и тому извращенному удовольствию, которое доставил ему этот неожиданно покорный, почти испуганный голос Лесли. Боже, что с ним происходит? Раньше он никогда не замечал за собой садистских наклонностей. Что должна была сделать Лесли, если в ее присутствии он вдруг превращается в такого агрессивного дикаря?

И почему прикосновение ее мягких теплых пальцев к его ладони обожгло его как огнем? Почему ему так хотелось схватить девушку за плечи и грубо трясти до тех пор, пока она не заплачет? И вместе с тем откуда это необузданное, животное желание бросить ее на кровать — где, черт возьми, находится эта кровать? — и овладеть ею так, чтобы она закричала от восторга?

Даниэль тяжело опустился в кресло и вытер со лба капли холодного пота.

Что же все-таки произошло в тот вечер?!

7

Спустя десять минут Лесли закончила свои объяснения:

— А свитера я положила в шкаф, в левый нижний ящик. — Она старалась, чтобы по голосу Даниэль не догадался, какое облегчение она испытывает от того, что еще немного, и можно будет закрыть за собой дверь, — это были очень долгие десять минут. — Я хотела, чтобы все здесь было как в твоей старой спальне, но эта комната намного больше…

Он даже не повернул головы.

— Думаю, что сам разберусь что к чему.

Примерно так же он отвечал все это время — резко, отрывисто, недружелюбно. Возможно, виной тому была терзавшая его боль — страдание было написано на его лице. На лбу выступила испарина, бледные губы были сжаты в тонкую полоску.

Но Лесли не покидало ощущение, что и ее присутствие он переносит так же, как физическую боль: стиснув зубы и собрав в кулак всю свою волю.

Ну и ладно, подумала она в приливе раздражения. В конце концов у нее была куча других дел. Помимо прочего, необходимо было просмотреть деловые бумаги перед назначенной на пятницу встречей с мистером Хаггерти.

— Тебе пришлось здорово поработать, — неожиданно сказал Даниэль, поразив ее внезапно оттаявшим голосом. — Мне жаль, что все свалилось на тебя. Я думал, комнатой займется Аннетт.

— Ну что ты, это было совсем нетрудно, — скороговоркой ответила Лесли, удивляясь в душе, как мгновенно испарилась закипавшая в ней злость. Как мало, оказывается, для этого нужно: чуть потеплевший голос, слегка разжавшиеся губы, легкое, почти неуловимое движение в ее сторону…

Унизительно, конечно. Однако теперь Даниэль действительно выглядел менее враждебным. Не может быть, чтобы он все забыл. Даже если он не помнит деталей, что-то в его памяти все же, наверное, осталось: слабый отголосок прорвавшей в тот вечер все препоны страсти и радости обладания друг другом.

— У Аннетт было много хлопот с тренажерным залом, — продолжала она. — Там теперь все тоже в наилучшем виде. Вот посмотришь.

— Хотелось бы, — сухо ответил он, с трудом удержавшись, чтобы не сорвать с глаз повязку.

Вспыхнув, Лесли на мгновение прикусила губу. Она сама не знала, как у нее вырвались эти слова. Все вышло так естественно.

— Ты обязательно все это увидишь, Даниэль, — горячо продолжила она. — Я в этом совершенно уверена.

— В самом деле? — криво улыбнулся Даниэль. — Гадала на картах? Или у тебя лучше получается на кофейной гуще?

В глубине души Лесли понимала, что сейчас с ней говорит не Даниэль. Говорят его боль и отчаяние. Тем не менее слова эти ее задели. Она снова покраснела и направилась к двери.

— Пойду посмотрю, как там Миранда, — пробормотала она, не в силах унять дрожь в голосе. — Я составила список и отдала его Аннетт. Так что если не сможешь чего-нибудь найти…

— Куда мы ехали, Лесли?

Вздрогнув, она застыла на пороге.

— Что ты сказал?

— Куда мы ехали?

Даниэль сидел неестественно прямо, повернув к ней лицо, и у Лесли возникло жутковатое чувство, будто он видит ее через повязку.

Этой минуты она боялась все последние дни, вновь и вновь спрашивая себя, как ответить на такой вопрос, хотя подсознательно надеялась, что отвечать ничего не придется, что он в конце концов все вспомнит сам.

И вот эта минута настала, и, несмотря на то, что Лесли была готова к подобному вопросу, он застал ее врасплох. О, если бы она могла сказать правду! Если бы она могла, позабыв о предупреждении доктора Флетчера, излить ему свою тоску, рассказать о том, что случилось в тот вечер, о слезах и отчаянии, о буре и надежде, о любви и измене!..

— Ты совсем ничего не помнишь, Даниэль?

— Совсем. — Голос его был лишен всяких эмоций. — Помню только, как мы играли в футбол с Мирандой и ее друзьями. И сразу вслед за этим — больница. Двумя днями позже. Как будто эти два дня поглотила какая-то черная дыра.

— Понимаю, — медленно сказала она, пытаясь собраться с мыслями. — Могу себе представить, что ты чувствуешь.

Он тяжело поднялся, прихрамывая дошел до окна и оперся о подоконник. Из-за его спины били ослепительные лучи полуденного солнца, лицо Даниэля оказалось в тени и стало почти невидимым.

— Итак?

— Видишь ли, — начала Лесли, с трудом подбирая слова, — я… точнее мы…

— Черт возьми, Лесли! — грубо оборвал ее Даниэль. — Если ты намерена сказать правду, то почему запинаешься? А я не хочу слышать ничего, кроме правды! — Из-за суровой интонации эти слова прозвучали почти угрожающе. — Если я ничего не помню сегодня, это не значит, что я не вспомню завтра!

Странно, в каком-то непонятном оцепенении подумала Лесли. Сейчас в ореоле солнечных лучей он выглядел совсем как прежний Даниэль. Но прежний Даниэль, ее Даниэль, Даниэль, который губами осушал слезы на ее глазах, никогда не стал бы говорить с ней таким тоном… Никогда не сказал бы ей таких слов…

Что она могла ему ответить? Было ясно, что он ей не верит. Он уже решил, что ее нежелание говорить на эту тему свидетельствует о том, что она солжет. И даже если она скажет правду, эту столь неприятную для него правду, которую его подсознание предпочло отторгнуть и забыть, — поверит ли он ей?

Мысленно Лесли представила, как она говорит:

«Мы любили друг друга в тот вечер, Даниэль. Но до этого я уже разорвала свою помолвку с Симоном, а потому это не было изменой. И я готова была остаться и объясниться с Симоном, хотя и представляла себе, в какую ярость он придет. Однако ты, Даниэль, именно ты, настоял на том, чтобы мы сбежали как преступники, скрылись в ночи…»

Сказать это — и услышать обвинение во лжи?

— Ты вез меня домой, к отцу, — сказала она вслух, решив, что, в общем-то, Даниэль прав. Говорить следовало только правду. Хотя и не всю правду. — У меня ведь здесь нет машины.

То же она сообщила и полицейскому, который навестил ее в больнице. Полицейский, явно тронутый ее красотой и беспомощностью, принял это объяснение и не стал задавать дополнительных вопросов. Впрочем, возможно, он просто не хотел вмешиваться в дела одного из самых почтенных семейств в округе.

Даниэль оказался более настойчивым.

— Домой? Почему?

— Мне нужно было повидаться с отцом.

— Зачем? Было уже поздно. И мне сказали, что в тот вечер была буря.

— Я беспокоилась о нем. — Лесли осторожно выбирала те крупицы правды, которые не могли ему повредить. — У него… У него проблемы, ты же знаешь. Он много пьет и играет. Я пыталась дозвониться, но его не было дома. Я очень встревожилась.

— А Симон об этом знал? Он знал, куда мы едем?

— Нет, — ответила Лесли, и это тоже было правдой, хотя она и почувствовала, как вспотели ладони, а сердце неистово забилось в груди. — Нет, я ему не сказала, что уезжаю.

— И что он подумал, когда увидел нас в машине вдвоем? — В голосе Даниэля звучала ненависть.

— Я не знаю, — тихо ответила Лесли и сама удивилась тому, как неуверенно прозвучал ее ответ. Даниэль не мог этого не заметить. Но ведь это не было ложью! Она действительно не знала!

— Но ты можешь предположить, о чем он подумал.

Она не ответила, и Даниэль, выругавшись и, видимо, позабыв о своем состоянии, попытался сделать несколько шагов по направлению к ней. Покалеченное тело и слепота тут же напомнили о себе, и он со стоном опять прислонился к подоконнику.

— Что, черт возьми, он мог подумать? Наверняка решил, что ты и я… — Даниэль осекся, как будто не в силах закончить фразу. — А потом он погиб. Черт подери, мой брат погиб, думая, что я… что ты и я…

Застонав, он умолк. Лесли смотрела на него, не говоря ни слова. Да и что она могла сказать? Доктор Флетчер был прав: Даниэль не вынесет сейчас правды. Всей правды.

Однако, возможно, если она расскажет ему, что из себя представлял Симон… Сообщит, что скрывалось за их помолвкой…

Ухватившись за эту ниточку надежды, Лесли торопливо заговорила:

— Даниэль, наши отношения с твоим братом… — Боже, как об этом расскажешь? — Наша помолвка не была обычной помолвкой. Он знал, что я его не люблю…

— Все знали, что ты его не любишь! — отрезал Даниэль. — Как же должен был любить тебя он, несмотря ни на что, сделать тебя своей невестой!

Он произнес это с такой горечью, что у Лесли подкосились ноги; чтобы не упасть, она поспешила прислониться к стене.

— Даниэль, на самом деле, он тоже не любил меня.

— Не любил тебя? — Даниэль зло расхохотался. — Думаешь, я не видел, сколько раз он ночью стоял возле твоей двери? Боже, его мольбы могли бы разжалобить даже каменное сердце!

Лесли судорожно сглотнула. Слова Даниэля хлестали ее словно плетью. Решимость покинула ее, но Лесли предприняла еще одну слабую попытку:

— Это не было любовью, Даниэль. Быть может, это была похоть. Но скорее всего это каким-то изощренным образом было связано с его жаждой власти, обладания, стремлением подавлять… Он был не вполне нормальным…

— Заткнись!!!

Ни слепота, ни раненая нога на сей раз не смогли остановить Даниэля. Покачиваясь, он направился прямо к ней, как будто гнев гнал его туда, где затаился смертельный враг.

— Ты думаешь, что теперь, когда Симон мертв, я позволю тебе лгать и изворачиваться, чтобы как-то выгородить себя? Запомни, я хорошо знал своего брата, и если он и вправду стал «ненормальным», то лишь потому, что таким его сделала ты!

Каким-то чудом он нашел Лесли и стальными пальцами схватил ее за плечи.

— Никогда больше не говори со мной о Симоне! Никогда!!! Ты меня поняла?

Лесли не могла бы объяснить, как ей удалось выговорить хоть слово, но, как ни странно, удалось.

— Ты хочешь, чтобы я уехала? — услышала она свой и в то же время совершенно незнакомый, бесцветный, механический голос.

Она увидела, как ему хочется выкрикнуть: «Да!» Читала это по его лицу, чувствовала по той ненависти, с какой впились ей в плечи его пальцы.

Но Даниэль не позволил себе произнести это слово.

— Нет, — услышала Лесли наконец, и это было скорее рычание, нежели членораздельный звук. — В фирме слишком много работы, а я сейчас ни на что не гожусь. Тебе предстоит довести до конца сделку с Хаггерти.

— С этим может справиться и кто-нибудь другой, — все так же деланно-безразлично ответила Лесли.

— Нет, — повторил Даниэль, хотя по выражению его лица было ясно, сколь неприятно ему признавать, что он нуждается в Лесли, пусть даже только в ее деловых качествах. — Хаггерти питает к тебе слабость. Симон говорил, что ты можешь вертеть им как хочешь. — Даниэль усмехнулся. — Кто знает: приложишь немного усилий и опять можешь стать богатой невестой.

Лесли рванулась, пытаясь сбросить с себя его руки. По какому праву он смеет так с ней разговаривать? Казалось, что ее Даниэль ушел безвозвратно, словно это он, а не Симон погиб, рухнув в пропасть.

Когда она заговорила, в голосе ее звенели гордость и презрение:

— А что, если я не захочу остаться?

— Останешься в любом случае. По крайней мере до завершения сделки с Хаггерти. Уж столько-то ты нам должна. В особенности Миранде. Она любит тебя и должна свыкнуться с мыслью, что вам придется расставаться. Я не хочу, чтобы ей опять было больно.

Возразить на это было нечего. Даниэль прав. На долю маленькой Анди и так выпало много горя. По правде говоря, Лесли и самой не хотелось уезжать. Во всяком случае до тех пор, пока оставалась надежда, что к Даниэлю вернется память.

Но если ее услуги нужны только для того, чтобы уладить дело с Хаггерти, времени у нее в запасе совсем чуть-чуть. Если в пятницу все пройдет гладко, это займет не больше недели. А доктор Флетчер предупреждал, что для восстановления памяти иногда требуются месяцы. Если это вообще случается.

— Итак, ты остаешься. — Даниэль разжал пальцы и слегка подтолкнул ее к двери. — Но помни. — Он уже овладел собой, однако, при этих словах в его голосе зазвучали прежние угрожающие нотки. — Впредь никогда не упоминай при мне имени брата!

По странной иронии, вновь о Симоне заговорил с Даниэлем человек совершенно посторонний.

Было около десяти часов утра следующего дня. Даниэль сидел за письменным столом в рабочем кабинете Симона и со всевозрастающим раздражением спрашивал себя, как он будет вникать в дела компании, если в своем нынешнем положении совершенно неспособен не то что проверить бухгалтерские отчеты или ознакомиться с текущей корреспонденцией, но даже отыскать на столе ручку или карандаш?

Раздался телефонный звонок, и мужской голос спросил Даниэля Винтера.

— Это я, — с неприятным предчувствием ответил Даниэль. Голос этот он слышал впервые, и он ему сразу же не понравился.

— Мистер Винтер, говорит Тони Келтон. — Таким тоном мог разговаривать только директор погребальной конторы: смесь елейной почтительности и лицемерного сочувствия. — Я много работал для вашего брата. Он был великим человеком и одним из моих лучших клиентов. Могу ли я выразить свои соболезнования в связи с вашей потерей?

Нет, подобострастный ублюдок, не можешь! — хотелось рявкнуть Даниэлю, но он сдержался. Кем бы ни был этот Тони Келтон, он не дал никаких оснований для грубости. Поэтому Даниэль заставил себя пробормотать соответствующие благодарности.

— Я работаю частным детективом, мистер Винтер. Ваш брат пользовался услугами моего агентства уже несколько лет.

— Частным детективом? — с удивлением переспросил Даниэль. Что за чертовщина? Конечно, раньше он никогда особенно не интересовался деятельностью компании — это было детище Симона, и любопытство посторонних — в том числе и брата — к ее делам, мягко говоря, не приветствовалось. И тем не менее какие услуги могли потребоваться дизайнерской компании от сыскного агентства?

Разве что речь шла о каких-то личных делах Симона.

— Я не удивлен, что вы не слышали обо мне, мистер Винтер. Если бы ваш брат не погиб, вы ничего не знали бы обо мне и впредь. Однако сложилась довольно щекотливая ситуация. Видите ли, именно с вами было связано одно из моих последних расследований. — Голос Келтона теперь звучал подчеркнуто доверительно, почти развязно.

— Одно из ваших расследований? — Даниэль ощутил неприятную пустоту в желудке. — Что все это значит?

— О, ничего особенного. Мы должны были наблюдать за вами во время ежегодного пикника для сотрудников фирмы вашего брата. — Келтон хихикнул, как будто разговор его здорово забавлял. — Я, по правде сказать, так и не понял, что, собственно, хотел узнать ваш брат. Все прошло довольно скучно и неинтересно, и весь наш отчет уместился на одной страничке.

Теперь Даниэль был не просто удивлен. Он был ошеломлен.

— Мой брат нанял вас для слежки за мной?

— Совершенно верно.

— Боже милостивый, но зачем?

— Трудно сказать, — задумчиво ответил Келтон. — Возможно, дело в том, что на пикнике вы были в обществе мисс Стиворт. За ней мы тоже наблюдали время от времени.

Первой реакцией Даниэля было отвращение, он с трудом сдержался, чтобы не высказать мистеру Келтону все, что он думает об услышанном. Выходит, Симон следил за Лесли? Почему-то это показалось Даниэлю еще более омерзительным, чем слежка за ним самим.

Что заставило брата следить за Лесли? В чем он мог ее подозревать? Промышленный шпионаж? Чушь! Кого могла заинтересовать информация, касающаяся дизайнерского оформления офисов калифорнийских компаний?

И тут Даниэль понял, а поняв, содрогнулся от сострадания. Бедный Симон! Поскольку невеста с холодной безжалостностью каждую ночь отвергала его любовь, он решил, что она одаривает своим теплом кого-то другого!

Но пикник… Неужели Симон подозревал его? Даниэль вспомнил, как много радости доставил ему тот день, как мучительно хотелось ему поцеловать Лесли, и сердце его виновато сжалось. Ведь если быть честным перед собой, спасла их тогда отнюдь не его добродетель. Он просто сгорал от желания. И если бы Лесли не вырвалась, один Бог знает, чем бы все кончилось.

И все равно это не оправдывает Симона. То, что он нанял сыщика следить за Лесли, было отвратительно. Если бы он ей не верил, почему так хотел на ней жениться?

Размышления Даниэля прервал льстивый голос Келтона, который, оказывается, продолжал говорить:

— … слышал, вы очень пострадали в автомобильной катастрофе, но тем не менее осмелюсь просить вас заехать сегодня ко мне в агентство. Мистер Винтер очень хотел ознакомиться с этим отчетом до пятницы.

— Простите, я немного отвлекся, о каком отчете идет речь?

— Мне не хотелось бы говорить об этом по телефону, — многозначительно усмехнулся Келтон, — но я уверен, что вы найдете его содержание исключительно важным. Неужели никто не может вас сюда привезти, чтобы мы могли побеседовать с глазу на глаз?

Даниэль почувствовал, что вся эта таинственность начинает выводить его из себя.

— Нельзя ли его просто прислать с курьером? — недовольно спросил он.

— Видите ли, — проворковал Келтон, — боюсь, что в вашем нынешнем положении вы едва ли сможете его расшифровать.

На Даниэля накатил приступ настоящего бешенства, как будто детектив его оскорбил. Сообразив, однако, что тот всего лишь сказал правду, сколь бы неприятно она ни звучала, он взял себя в руки.

— Хорошо, встретимся на следующей неделе, — отрывисто сказал он. — Завтра врачи собираются снять повязку с глаз. После этого я смогу прочитать ваш отчет.

— Простите мою настойчивость, — не согласился Келтон, — но у меня есть основания полагать, что с данным отчетом вам необходимо ознакомиться именно сегодня. По телефону, к сожалению, я больше ничего сказать не могу, но если вы все же сочтете возможным приехать, скажем, часов в пять вечера, я с удовольствием его вам прочту. Уверяю, вы будете очень довольны, что не стали откладывать.

Несмотря на раздражение, недомолвки детектива заинтриговали Даниэля. Что все это означает? Что должно было случиться завтра? На пятницу была назначена встреча с Хаггерти, но это едва ли могло иметь отношение к отчету.

Внезапная догадка заставила его выпрямиться в кресле. Возможно, критическим днем была не пятница, а суббота? В субботу должна была состояться свадьба Симона. Что если таинственный отчет касался Лесли Стиворт?

— Ладно, я приеду, — самому себе показавшимся чужим голосом ответил Даниэль и положил трубку. Затем попытался собраться с мыслями.

Действительно ли он хочет слушать собранную таким образом информацию о чужой жизни. О жизни Лесли? Ни в коем случае. Если окажется, что речь идет о Лесли, он просто прикажет Келтону уничтожить отчет. Симона больше нет, и свадьба не состоится. Личная жизнь Лесли теперь не имеет никакого значения для семьи Винтеров.

Разве что… Что если отчет прольет свет на то, что произошло в тот вечер? Может ли он упустить шанс узнать правду? Предположим, Лесли стало известно, что за ней следят, и она решила сбежать? Судя по сообщенному Келтоном адресу, его агентство располагалось в одном из самых богатых районов города. Симон, определенно, был не единственным его клиентом.

Даниэль невольно улыбнулся — мысль о необходимости действовать, что-то предпринимать доставила ему удовольствие. Он позвонил Брайану и попросил заехать за ним в час пополудни. После встречи с детективом можно будет пообедать в городе. Например, в его любимом китайском ресторанчике. С яичным рулетом он как-нибудь справится.

Но отчет… Даниэль представил, как будет слушать елейный голос мистера Келтона, сообщающего интимные подробности из жизни Лесли, громко выругался и со злостью хлопнул ладонью по столу. Ладно, его совесть может быть спокойна. Он не собирается совать нос в чужую жизнь. Даже в жизнь Лесли. Ему просто нужно хоть ненадолго уехать из этого дома. Возможно, он даже не станет слушать этот чертов отчет, когда приедет к Келтону.

Вполне возможно.

В одиннадцать тридцать уснувшую наконец Лесли разбудил телефонный звонок. Звонили из местного отделения фирмы. Взволнованный голос сообщил, что Брайан Редфорд внезапно почувствовал себя плохо и был отправлен домой с гриппом. Теперь им некого послать за мистером Винтером, как тот просил, — отделение было крошечным, каждый человек на счету, главный же офис компании находился в Сан-Франциско, в двух часах езды. Совершенно растерявшийся секретарь спрашивал у Лесли, что же им теперь делать.

Хороший вопрос, подумала Лесли, глядя настоявший у кровати раскрытый чемодан. В самом деле, что же делать?

Чемодан был совершенно пуст — всю бессонную ночь она провела в размышлениях и так ничего и не упаковала. Что теперь делать? Опять бежать? Бегство от реальности никого еще не спасало, она знала это совершенно точно. Многие годы Лесли помогала отцу убегать от обступавших его со всех сторон проблем, но в конце концов это привело к тому, что она была вынуждена согласиться выйти замуж за циничного шантажиста.

И теперь — опять бежать? Нет! Ускользавшее всю ночь решение наконец пришло. Она любила Даниэля Винтера и не собиралась так легко сдаваться. Впервые Лесли позволила себе задуматься над худшим из возможных исходов. Предположим, что память к Даниэлю так и не вернется. Допустим, что он никогда не вспомнит, что случилось в ту ночь? Что делать ей тогда? Отступить?

Нет! Нет! И нет! Он уже полюбил ее однажды, и она сумеет заставить его полюбить ее вновь.

— Я займусь этим, — решительно сказала она в трубку. — Ни о чем не беспокойтесь. Я сама отвезу Даниэля.

8

Вначале Лесли ехала очень медленно, все время помня о своем молчаливом пассажире и стараясь, чтобы какой-нибудь резкий поворот не причинил ему излишних страданий. В конце концов это была та же дорога…

— Вообще-то я сделан не из стекла, — неожиданно произнес Даниэль. — Ты можешь ехать быстрее, чем пять миль в час, и не опасаться что-нибудь разбить.

Оглянувшись, она была удивлена: на губах Даниэля играла ироничная улыбка. Он впервые заговорил с ней, впервые улыбнулся после того, как…

— Извини, — сказала она и послушно нажала акселератор.

В первую минуту Лесли испугалась, что Даниэль вообще откажется ехать. Услышав о болезни Брайана, он пришел в неописуемое волнение и объявил, что отменяет встречу. Понадобилась вся ее вновь обретенная решимость, чтобы убедить его в том, что она тоже является служащей компании и должна отрабатывать свое жалованье.

Подумав немного, Даниэль сдался.

— Я собираюсь встретиться с мистером Келтоном, — с вызовом сообщил он, хотя имя это ничего Лесли не говорило. — Я не знаю, как долго это продлится, У него для меня важная информация.

— Хорошо, а я тем временем займусь бумагами мистера Хаггерти, — сказала Лесли, удивленная странной интонацией, звучавшей в его голосе, и вновь пожалела о том, что глаза Даниэля скрывают бинты. Очень трудно судить о настроении человека только по голосу и выражению лица.

Теперь, в машине, ободренная этой полуулыбкой, Лесли решила попытаться завести разговор. Но о чем? Какая тема была сейчас безопасной? О чем можно было говорить, не опасаясь стереть с его губ столь долгожданную улыбку?

— Как дела в тренажерном зале? — несмело спросила она наконец. Аннетт с явным неодобрением рассказала, что Даниэль провел там несколько утренних часов. Лесли не разделяла ее неудовольствие, считая стремление Даниэля к физической активности хорошим знаком.

— Ужасно. Отвратительно чувствовать, в какую развалину ты можешь превратиться всего за пару недель.

Развалину? Лесли снова оглянулась. Даниэль сидел, положив руки на спинку сиденья, под тонкой тканью рубашки угадывались мощные, рельефные мышцы его груди и рук. Конечно, он немного похудел, но вовсе не был похож на развалину. Что за ерунда!

У Лесли перехватило дыхание, когда она вспомнила, как прижималось к ней это великолепное, мускулистое тело. Было очень странно и приятно знать все эти маленькие интимные тайны любимого, мысленным взором проникать сквозь неприступный для других, созданный цивилизацией барьер: рубашка, брюки, нижнее белье… Она хорошо помнила, какой золотистой, теплой и нежной была его кожа.

А он и не подозревал, что ей это известно.

— Ты очень скоро вновь обретешь отличную форму, — заверила она Даниэля и тут же покраснела: он мог подумать, что она имеет в виду его память. — Я хочу сказать, что ты быстро окрепнешь, — добавила она торопливо.

— Опять кофейная гуща? — ухмыльнулся Даниэль, но на сей раз сарказма в его голосе почти не угадывалось. — Или ты всегда страдаешь избытком оптимизма?

— Ни то и ни другое, — осторожно возразила Лесли, полная решимости во что бы то ни стало воспрепятствовать превращению разговора в ссору. — Просто я очень в тебя верю.

Казалось, эти слова застали Даниэля врасплох. Улыбка исчезла с его губ, и, подавшись к ней всем телом, он с минуту напряженно молчал, как будто пытаясь обдумать, проанализировать ее неожиданный ответ. Затем, судя по всему, решив, что слова Лесли настолько не вписываются в разговор, что требуют отдельного осмысления, он вернулся к прерванной теме, словно пропустив сказанное ею мимо ушей.

— Я всегда безраздельно доверял своему телу, — задумчиво произнес он. — Пройти двадцать миль по джунглям, взбежать на тысячу ступеней к вершине храма майя — для меня это ничего не стоило. И держало в форме лучше всяких тренажеров.

— Могу себе представить, — ответила Лесли, обрадованная тем, что он затронул эту тему. Уж если Даниэль заговорил об археологии, дорога до города имела все шансы пройти без осложнений.

Она любила, когда он рассказывал о своей работе. Часто, когда Симон уезжал по своим делам, Даниэль с Мирандой приходили в ее кабинет, расположенный рядом со спальней девочки, и, пока Лесли заполняла ведомости или занималась еще какой-нибудь механической работой, все трое непринужденно болтали, обсуждая приключения Даниэля в экзотических странах.

Даниэль, похоже, тоже был рад смене темы. Лесли задала ему несколько вопросов о культуре майя, а он рассказал ей забавную историю о том, как некий обожающий розыгрыши профессор предложил студентам определить происхождение «археологической находки», в конце концов оказавшейся глиняной чернильницей, собственноручно изготовленной его сынишкой в качестве подарка отцу ко дню рождения.

Они не заметили, как подъехали к предместьям Сан-Франциско.

— Куда теперь? — снизив скорость, спросила Лесли. — Мы у северного въезда в город. Где находится контора мистера Келтона?

Однако Даниэль, казалось, не хотел говорить о мистере Келтоне.

— Это в деловой части города, — ответил он неопределенно. — Но встреча назначена на пять. Почему бы нам пока не пообедать? Я знаю один отличный китайский ресторанчик, неподалеку от пристани. С заливным мне сейчас, пожалуй, не справиться, а вот яичный рулет я смогу съесть вполне достойно.

— Но Даниэль… — Лесли замялась, не зная, как отговорить его от этой затеи. Ей было с ним сейчас так хорошо, что совершенно не хотелось никаких осложнений. А толчея в обычно переполненных китайских ресторанах вполне могла вывести Даниэля из равновесия. — До пристани так далеко. К тому же автомобильное движение там запрещено, и всегда полно народа.

— Ничего страшного. Возьмешь меня за руку и будешь следить, чтобы я не свалился в бухту, — весело ответил Даниэль. Затем, видимо угадав ее опасения, добавил более серьезным голосом: — Послушай, Лесли, мне необходимо оказаться среди людей, в толпе. Я чуть было не сошел с ума от тишины в больнице, а теперь — дома, где все ходят на цыпочках. Я хочу подышать свежим соленым воздухом, услышать смех и крики прохожих.

— Но твоя нога… Она же разболится после такой длинной прогулки!

— Это пойдет мне на пользу. Боль закаляет характер.

— Даниэль…

— Пошли, Лесли. Все будет хорошо. Или ты стыдишься меня? Обещаю — я постараюсь не проливать чай на одежду, кроме того, там как правило, обедают одни туристы. Никто из знакомых не увидит тебя в компании жалкого слепого калеки.

— Даниэль! — Она с возмущением схватила его за руку. — Ты несешь чуть и понимаешь это!

— Понимаю. — Он дружески сжал ее руку и улыбнулся. И улыбка эта так была похожа на улыбку прежнего Даниэля, что у Лесли на глаза навернулись слезы. — Пошли. Мы оба много пережили за последние дни. И я понимаю, тебе было трудно со мной. Давай забудем об этом на пару часов. Кое-что из моей памяти, конечно, стерлось, но то, что вместе нам всегда было весело, я помню. Ведь правда?

Она кивнула, все еще не вполне веря его словам и голосу и тщетно пытаясь сдержать слезы.

Однако он не мог видеть ее кивка.

— Ведь правда? — повторил он, опять сжимая ее руку.

— Да, — с трудом выговорила Лесли. — Это правда.

Они сидели за столиком под открытым небом, нежась в лучах послеобеденного солнца. С океана дул легкий бриз. В небе, возбужденно перекликаясь, носились чайки, а в воде, играя и кувыркаясь на волнах, оглушительно ревели морские львы. Даниэль слушал всю эту какофонию, склонив голову набок и громко смеясь.

— Забавно, — сказал он. — Когда всего этого не видишь, возникает впечатление, будто находишься на всемирном конгрессе клоунов и все вокруг дудят в трубы, играют на гармошках и бьют в барабаны.

Лесли закрыла глаза, прислушалась и тоже расхохоталась. Он был прав. Раньше шум океана был для нее просто шумом, а рев морских львов казался ужасным, но отныне, заслышав его, она будет вспоминать о клоунах.

Лесли улыбалась и в то же время недоумевала, почему глаза все еще щиплет от слез? Возможно, потому, что в этом замечании о звуках моря был весь Даниэль. Он любил жизнь во всех ее проявлениях. Там, где другие не находили ничего достойного внимания, он умел разглядеть прекрасное, найти повод для смеха и веселой шутки. И в его обществе мир воспринимался таким, каким видел его он. Возможно, именно в этом и заключалась волшебная тайна Даниэля.

Подошла официантка, и Даниэль уверенно заказал два яичных рулета. Во всем его облике не было ничего, что давало бы повод для жалости. Более того, две женщины, сидевшие за соседним столиком, откровенно им любовались, с бесстыдством плотоядно рассматривали его: от искрившихся под лучами солнца белокурых волос до длинных мускулистых ног, вытянутых под столом.

Лесли внезапно почувствовала приступ негодования и, перехватив взгляд одной из них, демонстративно поправила прислоненный к столику костыль. Жест этот недвусмысленно говорил: и костыль этот, и мужчина, который им пользуется, — мои.

Но в следующее мгновение она со стыдом почувствовала себя ревнивой идиоткой. Что за примитивные инстинкты! Что странного в том, что на Даниэля заглядываются женщины? Он ведь никогда не принадлежал ей, а сейчас — меньше чем когда бы то ни было.

Она позволила обмануть себя, поддавшись атмосфере искусственной интимности, которая возникла, когда они, тесно прижавшись друг к другу, — она помогала Даниэлю пробираться через толпу, — медленно брели к ресторану. Оба молчали, и Лесли чувствовала, как ее тело сливается с телом Даниэля, в какое-то мгновение она даже перестала понимать, где кончается она и начинается он.

Прогулка, наверное, доставляла ему невыносимые страдания, но Лесли эгоистично мечтала о том, чтобы она никогда не кончалась и им не пришлось, отпрянув друг от друга, вновь превратиться в двух разных людей.

— Я думал, тебе больше нравятся цыплята, запеченные с орешками.

— Что? — не поняла углубившаяся в воспоминания Лесли. — Ах, да, конечно.

В прежние дни, заработавшись допоздна, она часто заказывала это китайское блюдо по телефону, и, когда заказ доставляли, Даниэль, имевший в таких случаях обыкновение сидеть на краешке ее рабочего стола, то и дело запускал в коробку руку, выуживая со дна последние, наиболее прожарившиеся и потому самые вкусные орешки. К самим цыплятам он был равнодушен.

Он запомнил это! Он определенно помнил все, что имело отношение к ней, не так ли? Каждую мелкую, незначительную подробность.

— Ты прав. Но сегодня мне почему-то захотелось яичного рулета, — соврала Лесли. На самом деле она его ненавидела, но не заказывать же то, чего не мог есть Даниэль!

— В этом не было необходимости, — словно прочитав ее мысли, заметил он и положил свою руку на стол между ними. — Но здешний рулет действительно очень неплох.

Глядя на его сильную загорелую руку, Лесли ощутила мучительное желание положить сверху свою ладонь. Возможно, подбадривала она себя, именно на это он и рассчитывал. Сейчас он был не в состоянии сам взять ее за руку, как делал раньше, и быть может, таким образом предоставлял инициативу ей?

Но рука Даниэля лежала ладонью вниз, а не вверх, что было бы более красноречиво. Что если она неправильно поняла его жест? Вдруг он отдернет руку? Страх заставил ее плотнее прижать ладони к коленям, а через минуту Даниэль без комментариев убрал руку со стола.

— А ведь, пожалуй, — сказал он с неожиданным сожалением, — сегодня именно жареные орешки были бы для меня наиболее приемлемым блюдом.

— И в самом деле, — подхватила Лесли, печально глядя на опустевшую скатерть. У нее было такое чувство, будто она только что упустила единственный, неповторимый шанс. Она была рада, что Даниэль не видит ее лица. — Я должна была сообразить раньше.

— Еще не поздно переменить заказ, — улыбнулся он. — Воспользуйся случаем: когда эту повязку снимут, все орешки достанутся мне.

Отвечая, Лесли приложила максимум усилий, чтобы ее голос звучал как можно жизнерадостнее:

— Держу пари — ты ждешь не дождешься этой минуты.

— Конечно. Уж каких только аргументов я ни приводил, чтобы убедить Флетчера снять ее раньше, но этот непрошибаемый старый упрямец твердит одно: «Даниэль, тебе следует запастись терпением». — Даниэль добродушно рассмеялся и, осторожно нащупав стакан, отпил глоток воды. — Он все еще считает меня двенадцатилетним мальчишкой, который для того, чтобы ему не запретили участвовать в бейсбольном матче, способен спрятать за щекой кубик льда, перед тем как ему померяют температуру.

Лесли рассмеялась:

— Ты и правда так делал?

— Так мне, во всяком случае, рассказывают. Сам я запомнил только игру — до половины, а в себя пришел уже дома. С температурой тридцать восемь и девять. Но мы выиграли!

— Боже милостивый! — в ужасе покачала головой Лесли. — И у Миранды, похоже, тот же характер: всегда сражаться до конца.

Даниэль тепло улыбнулся:

— Да, мы все очень похожи. Симон всегда говорил… — Побледнев, он замолчал, не закончив фразы.

Лесли тоже молчала, не зная, что сказать. Точнее, она знала, что сказать ей нечего. Даниэль запретил ей говорить о Симоне.

— Извини, — сказал он после долгой паузы. — Я все еще никак не могу поверить.

— Я понимаю, — начала Лесли, но в этот момент появилась официантка с двумя чашками яичного супа, который, видимо, входил в состав заказа. В немом отчаянии она смотрела, как та ставит чашку перед ним, и спрашивала себя, следует ли ей дать знак, чтобы официантка их убрала. Даниэль не сможет справиться с супом!

Но было уже поздно.

— Пахнет просто восхитительно, — потянул носом Даниэль и широко улыбнулся. Официантка, к негодованию Лесли, тоже самодовольно улыбнулась, как будто принесла не банальнейший суп, а какую-нибудь пищу богов. Неужели она не понимала, как трудно ему будет его есть?

Однако, когда официантка удалилась и Даниэль все с той же широкой улыбкой повернулся к ней, настроение ее мгновенно улучшилось.

— Приступим! — сказал он весело. — Это следует есть горячим.

Лесли колебалась.

— Честно говоря, я не очень голодна, — сказала она, помешивая ложкой сгустки яичного белка.

— Неужели? А вот я голоден как волк.

Лесли опять, нахмурившись, взглянула на Даниэля. Как же он справится? Он как будто угадал ее опасения.

— Тебе придется мне помочь.

— Как? — От неожиданности она чуть не уронила ложку в суп.

— А вот как.

Он протянул ладонь и на ощупь стал искать ее руку. Лесли смотрела, как ладонь подбирается все ближе, пока наконец не уловила исходящее от нее волшебное тепло. Но не сделала ни малейшего движения, чтобы помочь ему. Он найдет ее сам. Она это знала.

И он нашел. Вначале пальцы Даниэля прикоснулись к ее локтю, затем скользнули по коже вниз, медленно, изучающее, как будто он заново знакомился с ней этим новым, чисто тактильным способом. Наконец он полностью обвил ее руку своей.

— Вот так, — повторил он, и Лесли, повинуясь неуловимому движению его руки, зачерпнула ложку супа и все так же медленно поднесла к губам Даниэля. Он проглотил и улыбнулся еще шире: — Обожаю яичный суп!

Сердце Лесли бешено стучало. Кто знает, может, это и вправду была пища богов… А Даниэль уже направлял ее руку за новой порцией супа. Однако, когда их руки приблизились к чашке, Лесли вырвала свою с такой силой, что ложка откатилась по скатерти в сторону.

Не пытаясь отыскать ее и не переставая улыбаться, Даниэль чуть наклонил голову.

— И это все, Лесли? Я даже толком не распробовал.

— Я… — Теперь, когда их руки не соприкасались, сердце Лесли начало биться ровнее, и вместе с этим пришло чувство легкой неловкости. Строго говоря, ничего особенного не произошло, разве что в ее воспаленном воображении. Она просто помогала ему есть суп, как это делали Аннетт, Миранда или медсестра в больнице. И ничего больше. — Я думала, ты не очень любишь яичный суп, — еле слышно закончила она оборванную фразу. Воображение воображением, но Лесли знала точно: кормить его таким образом она совершенно не в состоянии.

— Не помню, чтобы я это утверждал. Возможно, я говорил, что он может мне повредить… Или, — голос его стал вкрадчивым, — что я могу позволить себе есть его слишком часто. — Пальцы Даниэля скользили по ободку чашки, едва не окунаясь в жидкость. — Однако не думаю, что я мог сказать, будто не люблю его.

Лесли с сомнением смотрела на него. Может, он заигрывает с ней? Или это опять ее воспаленное воображение? Не зная что и думать, она нахмурилась. Если бы можно было хоть на миг заглянуть в его глаза! Тогда многое стало бы ясно. Но белоснежная повязка на голове Даниэля не оставляла ни малейшей надежды докопаться до сути его на первый взгляд ничего не значащих слов.

— Возможно, — холодно ответила она наконец. Если Даниэль нарочно говорил двусмысленно, она была вправе ответить тем же. — Или ты просто забыл, любишь ты его или нет.

9

В офисе Тони Келтона явственно ощущался запах денег. Больших денег. Даниэлю не нужны были глаза, чтобы понять: своим внутренним убранством помещение ничуть не напоминает детективные агентства, которые можно видеть в старых гангстерских фильмах Хамфри Богарта. Чуть слышно работали кондиционеры, в прохладном воздухе стоял свежий аромат цветов, от удобного кресла, в котором он сидел, исходил приятный запах натуральной кожи.

Тем не менее Даниэлю здесь отчаянно не нравилось. Ему даже не хотелось идти сюда. Ему хотелось остаться в ресторанчике с Лесли, и с ее помощью доесть яичный суп, который он, вообще говоря, терпеть не мог.

Это было странно, невероятно. Если бы Даниэлю сказали, что он когда-нибудь позволит себя кормить с ложечки, он бы только рассмеялся, — он бы скорее умер от голода. Но с Лесли все было иначе.

Взять хотя бы то, как она вела его вдоль пирса. Несмотря на царившую вокруг темноту, он чувствовал себя спокойно и уверенно. Ему было так хорошо, так приятно идти вперед, прижимая ее к себе.

С одной стороны, это можно было объяснить тем, что, зрячий или нет, он оставался мужчиной, а любому мужчине было приятно чувствовать рядом тело Лесли Стиворт. Но дело было не только в этом. Он доверял Лесли. Верил ей. Когда ему помогали медсестра, Брайан или даже Аннетт, он всегда пребывал в напряжении, не мог полностью положиться на них, подсознательно стараясь сам почувствовать, угадать окружающую обстановку.

С Лесли он чувствовал себя уверенно, совершенно не думал о бурлящей вокруг толпе, не обращал никакого внимания на мелькание неясных теней, просачивающихся сквозь повязку на глазах. Ей он верил как себе самому. И это было трудно объяснить. Почему интуитивно он так верил женщине, которую подозревал в самых подлых вещах? Женщине, которая, вполне возможно, послужила причиной гибели его брата. Которая, судя по всему, согласилась принять обручальное кольцо исключительно из-за размеров банковского счета Симона.

— Здравствуйте, мистер Винтер. — Елейный голос Келтона прозвучал над самым ухом, и Даниэль едва удержался, чтобы не отшатнуться. Вместо рукопожатия тот похлопал его по плечу, и Даниэль почувствовал благодарность, представив, как бы выглядел, пытаясь вслепую найти руку детектива. — Простите, что заставил вас ждать.

— Надеюсь, ваше сообщение не займет много времени. Лесли ждет, чтобы отвезти меня домой, а ее мне не хотелось бы заставлять ждать слишком долго.

— Да, я видел мисс Стиворт в коридоре, — сказал Келтон, и Даниэлю почудилось, будто детектив улыбается. — Красивая женщина, не так ли? Пожалуй, чересчур красивая, чтобы чувствовать себя спокойно, я часто говорил это вашему брату. Помните старую песню: «Если хотите жить спокойно, женитесь на уродине». — Келтон весело расхохотался, и смех этот не очень вписывался в утонченную атмосферу офиса. — Правда, если бы он последовал моему совету, я потерял бы кучу денег, которые он мне платил за услуги.

Даниэль обнаружил, что кулаки его судорожно сжаты, и с трудом заставил пальцы расслабиться. Боже, как Симон мог выносить эту жабу?

— Вы сказали, что у вас для меня важное сообщение.

— Совершенно верно.

И Даниэль с замиранием сердца услышал, как детектив зашелестел бумагами. Разглагольствования Келтона усилили его опасения, что речь в отчете пойдет о Лесли. Он опять вспомнил чувства, которые испытывал, когда она вела его к ресторанчику, но вместе с тем сознавал, что уже не сможет отказаться выслушать то, что хотел сообщить Келтон. Он должен был узнать, что окажется истинным: его примитивные инстинкты, заставлявшие верить этой женщины, или его здравый смысл, разжигавший в нем сомнения.

— Итак, — Келтон наконец закончил перебирать бумаги, — вводную часть, я думаю, мы можем опустить, перейдем сразу к сути. — Он самодовольно хохотнул. — Как показало наше маленькое расследование, ваш мистер Хаггерти вовсе не такой уж образцово-показательный супруг и отец, как можно подумать, слушая рекламу продукции его фирмы.

— Хаггерти? — переспросил ошарашенный Даниэль.

— Да, конечно. Вы же слышали: «Продукты от Хаггерти — это находка для вашей семьи!» И так далее и тому подобное. Так вот, судя по всему, пятидесятитрехлетний мистер Хаггерти чрезвычайно интересуется двадцатилетними девушками. К сожалению, нам не удалось откопать ничего действительно грязного: никаких незаконнорожденных детей, криминальных абортов или покончивших жизнь самоубийством замужних женщин, тем не менее кое-что из собранного вполне можно использовать.

— Использовать? — Даниэль ровным счетом ничего не понимал.

— Вне всяких сомнений. — Келтон, казалось, не уловил, что что-то пошло не так. — Вы можете ему заявить, что идете на риск, заключая договор с компанией, владелец которой может в любой момент оказаться в центре подобного рода скандала. Он, разумеется, поймет, что вы блефуете, но вместе с тем догадается, что вам известны его маленькие слабости. Это существенно облегчит ваши завтрашние переговоры.

В душе Даниэля закипало множество с трудом контролируемых эмоций: желание схватить Келтона за галстук и заткнуть ему глотку, отвращение от того, что Симон вступил в партнерские отношения с таким человеком, стыд за самого себя, за то, что приехал на эту встречу, но поверх всего — огромное облегчение от того, что предметом этого неприятного разговора оказалась не Лесли.

— Если хотите, я прочту вам весь отчет, но вот на этой странице изложено главное. — Судя по голосу, Келтон был чрезвычайно доволен проделанной работой. — Теперь вы понимаете, почему я считаю, что вам необходимо все это узнать именно сегодня?

— Нет! — с трудом сдерживая бешенство, воскликнул Даниэль. — В этом нет необходимости. Откровенно говоря, я не понимаю, что могло заставить моего брата поручить вам провести это расследование. Я хочу, чтобы вы сожгли отчет. И если существуют другие подобные отчеты — уничтожьте их тоже.

В офисе наступила недоуменная тишина. Затем Келтон откашлялся.

— Еще существуют? Да у вашего брата имелась подборка информации на каждого клиента. На каждого служащего компании, вплоть до привратника. Вероятно, проведя столько лет в джунглях, вы не знаете, что в наше время это обычная практика во многих компаниях.

— Меня это не касается. Это возмутительно. Сожгите их.

— Он также просил меня составить аналогичные отчеты о маленьких слабостях всех учителей в школе, где учится ваша сестра. — Голос Келтона теперь звучал холодно, из чего Даниэль заключил, что глубоко оскорбил детектива. — Каждого соседа в радиусе трех миль.

— Сожгите их тоже, черт подери!

— И о каждой девушке, с которой вы встречались после того, как вам исполнилось восемнадцать. Включая несравненную Лесли Стиворт.

Даниэль, едва справившись с подступившей к горлу волной тошноты, встал на ноги. Какой негодяй! О Боже, если бы он мог драться! Если бы только мог видеть, он бы раздавил это мерзкое насекомое!

— Сожгите их, — повторил он, затем ядовито добавил: — Впрочем, нет. Я вам не доверяю. Отдайте их мне, я уничтожу их сам.

Раздался звук отодвигаемого кресла, и Даниэль понял, что Келтон тоже встал.

— Простите, но я не уверен, что вправе сделать это, мистер Винтер. — Голос детектива опять был полон елея, но это не могло скрыть испытываемой им злобы. — Эти документы принадлежат вашему брату, и без официального разрешения я не могу передать их кому бы то ни было, даже вам.

Даниэль сжал спинку кресла с такой силой, что костяшки его пальцев побелели: пока Келтон не понял, как он относится к теме беседы, детектив с величайшей готовностью рад был поделиться грязными подробностями собранной им информации.

Спорить с ним не имело никакого смысла: этот человек был скользким, словно угорь, как по роду своей деятельности, так и по натуре, и любое его слово могло оказаться ложью.

— Хорошо, — холодно сказал он. — В таком случае позаботьтесь о том, чтобы эти отчеты не попались на глаза кому-нибудь еще.

— О, теперь я вижу, что вас заботит на самом деле, мистер Винтер. — Несмотря на профессионально-почтительную интонацию, Келтон явно над ним издевался. В глубине души Даниэль был рад, что их разделяет кресло и стол. — Но вам не о чем беспокоиться. Мы не обнаружили ничего компрометирующего в ваших отношениях с мисс Стиворт. Так, совместные прогулки при луне, пару раз вы вместе засиживались допоздна в офисе… Ну и один или два раза почти невинных эпизода вроде якобы случайного падения в цветочную клумбу.

— Послушай, ты ублю…

— О, я не понимаю, что могло вас так смутить. — От заискивающего тона не осталось и следа. Келтон едва не смеялся ему в лицо. — Ваш брат не придавал значения таким пустякам. Его это даже забавляло. Он знал, что у вас нет ни единого шанса. Мисс Стиворт охотилась за более крупной добычей.

Кровавая пелена опустилась на глаза Даниэля, что было пострашнее самой непроглядной тьмы. Рука его судорожно нащупывала костыль. Вон отсюда, немедленно вон! Иначе он за себя не ручается — и, даже будучи слепым, убьет этого подонка.

— Мой адвокат позвонит вам завтра в одиннадцать, — сквозь зубы процедил он, отступая туда, где, по его расчетам, была дверь. — В ваших интересах, чтобы к полудню эти отчеты оказались на моем столе.

— Подожди. Давай не будем входить в дом.

Несмотря на ее робкие попытки заговорить, обратная дорога прошла в полном молчании. Даниэль напряженно думал о чем-то своем, и сейчас Лесли едва не вздрогнула, услышав его голос. Когда он, шатаясь, выбрался из кабинета Келтона, она бросилась навстречу, чтобы помочь, и ощутила, что его трясет. Лесли терялась в догадках, отчего Даниэль пришел в такое возбуждение. Приемная, где она дожидалась окончания визита, с умыслом или без оного, была начисто лишена каких-либо признаков, позволяющих судить, чем занимается хозяин офиса.

Лесли уже смирилась с тем, что остаток дня не сулил ей ничего хорошего, но неожиданное предложение Даниэля затеплило в ее сердце надежду. У нее перехватило дыхание, и, растерянная, она не сразу смогла ответить.

— Конечно. А что мы будем делать? — спросила она наконец.

— Не возражаешь, если мы посидим в парке? Недолго.

Возражать?!

— Прекрасная идея, — подхватила Лесли и взяла его под руку. Обойдя дом, они направились в сад, откуда открывался великолепный вид на залитую лунным светом бухту. — В такой вечер не грех погулять.

Здешние места Даниэль знал как свои пять пальцев. Шаги его стали увереннее, и Лесли уже не приходилось поддерживать его за локоть. Вскоре они подошли к стоящей у самого обрыва скамейке.

— Судя по запахам, вечер действительно прекрасный, — заметил Даниэль, усаживаясь и пристраивая рядом костыль. — Садись ближе, Лесли, и расскажи мне, что происходит вокруг.

Присев, она огляделась.

— Небо совершенно чистое и черное, как бархат. Лунная дорожка на воде и миллионы ярких звезд. Кажется, они так близко, что можно дотронуться рукой.

Даниэль издал довольный звук, похожий на мурлыканье.

— Знаешь, — сказал он, — в джунглях никогда не увидишь такого неба. Деревья слишком высокие, а их ветви вверху густо переплетены. Ощущение такое, словно тебя посадили в темный влажный кокон. Но там по-своему красиво.

— Наверное, — задумчиво сказала Лесли, пытаясь представить себе мир, где нельзя увидеть звезд.

Некоторое время они молчали. Даниэль, запрокинув голову, подставил лицо звездам, как будто хотел кожей ощутить их призрачный свет.

— Завтра Флетчер снимет повязку, — негромко проговорил он через несколько минут. — Давай опять придем сюда вечером и вместе полюбуемся на звезды.

Ошеломленная, Лесли безмолвно уставилась на него. Язык отчего-то опять перестал ей повиноваться.

— Лесли? — Не дождавшись ответа, Даниэль осторожно протянул к ней руку, и пальцы его коснулись ее длинных, разметавшихся по плечам волос. — У тебя очень красивые волосы, — сказал он, опять меняя тему разговора. — Темные… как кофе. На солнце они кажутся чуть светлее, но мокрые становятся совершенно черными. А сейчас… — Он взял прядь волос в ладонь и приблизил к своему лицу. — Сейчас, при свете звезд они, должно быть, выглядят как полированное красное дерево.

«Кофе», «красное дерево» — не самые поэтичные сравнения в мире, но в устах Даниэля они звучали как стихи, и Лесли почувствовала, как тело ее охватывает дрожь.

— Твоя память льстит мне. — От волнения голос ее слегка вибрировал — так под легким бризом поверхность воды затягивается рябью. — На самом деле у них коричневый, какой-то мышиный оттенок.

— Нет, нет, — покачал головой Даниэль. — Я хорошо помню, как ты прекрасна. Я даже помню… — Он поднес ее волосы к губам и вдохнул их запах. — Еще до того, как коснуться их, я знал, какие они мягкие и шелковистые. Странно, я могу почему-то точно представить, как тяжелой горячей волной они рассыпаются по моей обнаженной груди.

Он знал! Сердце ее замерло, она почти не дышала. Конечно, он знал. К нему возвращалась память. Медленно и неосязаемо, словно кружившаяся над ними звездная пыль.

— С самого первого дня я постоянно думал о том, как ты прекрасна. Я… — Он запнулся и глубоко вдохнул. — Я мечтал о тебе. Разумеется, я не имел на это права, но ничего не мог с собой поделать.

Лесли все еще не осмеливалась заговорить, опасаясь потревожить это тоненький ручеек возвращающейся памяти. Пусть он превратится в поток, в наводнение, молила она про себя. Пусть он не иссякает, пока Даниэль не вспомнит все.

Он отпустил ее волосы и слегка наклонил голову. На лице его появилось чуть озадаченное выражение. Удивление звучало и в его голосе, когда он опять заговорил:

— Странно, не правда ли? Все эти мечты не покидают меня, несмотря на то что случилось. Тот вечер разбил вдребезги мою жизнь, но не смог выбить из головы все эти фантазии. Они так же мучительно-реальны, как и прежде. Я по-прежнему представляю, как бы я сжал тебя в объятиях, какой вкус у твоих губ, как затрепетало бы твое тело, когда я…

Прежде чем Лесли успела опомниться, с губ ее слетел тихий стон, а рука, вопреки ее воле, легла на колено Даниэля. Ей так хотелось напомнить ему, что его фантазии были гораздо большим, чем просто игрой воображения, неизмеримо большим… Но она только и смогла произнести:

— О, Даниэль…

— Удивительно, насколько живо я представляю себе все, что касается тебя, — глухо продолжал Даниэль — Мне известно, что, когда ты захочешь, чтобы я тебя обнял, голос твой будет звучать именно так.

— О, Даниэль… — опять начала Лесли и вновь, не в силах договорить, умолкла.

— О чем я мечтаю сейчас, — вдруг сказал Даниэль, взяв ее руку в свою, — так это о том, чтобы ты меня поцеловала. — Он наклонил голову и чуть приоткрыл свои чувственные, созданные для смеха и любви губы.

Она хорошо помнила вкус этих губ. Но вспомнил ли он ее губы? Если она сейчас его поцелует, сможет ли этот поцелуй, как в сказках, пробудить его дремлющую память? Внезапно Лесли показалось, что тело ее лишилось бренной оболочки, оголив нервы. В ее душе, как в ожившем вулкане, бурлила лава эмоций.

— Поцелуй меня, Лесли, прошу тебя. — На самом деле он уже не просил — он приказывал, повелевал, и Лесли чувствовала, что не сможет долго противиться исходящей от него магической силе. Даниэль не сделал ни малейшего движения в ее направлении — он знал, что в этом нет необходимости. Зачем ему вслепую искать ее лицо, ее губы? Она сама подарит ему этот поцелуй.

Медленно, словно опасаясь, как бы кипящая лава не выплеснулась до поры, не хлынула на него неудержимым потоком, Лесли потянулась к Даниэлю, желая лишь одного — чтобы ее поцелуй остался маленькой теплой каплей любви.

Вначале казалось, что Даниэль принял ее невысказанное условие. Когда их губы соприкоснулись, он на какое-то бесконечное мгновение замер, благосклонно принимая этот дар любви. Но стоило Лесли шелохнуться, пытаясь прервать затянувшийся поцелуй, как все изменилось. С низким глухим стоном он схватил ее голову обеими руками и впился в ее губы, заставляя Лесли, позабыв о сдержанности, ответить ему со всей силой переполнявшей ее страсти.

— Занятное зрелище, должен вам сказать.

Замечание прозвучало так неожиданно, дико, невероятно, что в первое мгновение Лесли не поверила своим ушам. Но уже в следующую секунду, вырвалась из рук Даниэля, словно перепуганная школьница, она поняла, что слух не изменил ей, — у скамейки стоял Джек Стиворт собственной персоной.

— Отец! — Она судорожно сглотнула и попыталась взять себя в руки. — Что ты здесь делаешь?

— Вот так-так. — В голосе Джека слышалась обида. — В кои веки пришел проведать м-м-мою м-м-маленькую любимую девочку и получил такой вот прием, — чуть заикаясь ответил он.

— Тебе следовало позвонить! — Лесли хорошо знала, что означает это заикание. Отец был пьян. После двух недель воздержания, когда она уже начала надеяться, что потрясение, вызванное гибелью Симона, оказалось для него благотворным, он опять пребывал в своем обычном состоянии. Кроме того, Лесли было хорошо известно, чем может быть вызвано его неожиданное появление в эту пору. Отец опять играл и, как всегда, проигрался в пух. И вот он здесь и сейчас, по своему обыкновению, начнет клянчить деньги. Оставалось только уповать, что он еще достаточно хорошо соображает, чтобы дождаться, пока они останутся вдвоем.

— Следовало позвонить? — На лице Джека расплылась понимающая улыбка, и он захихикал, будто услышал нечто чрезвычайно остроумное. — Хочешь сказать, не вовремя явился?.. Но, по правде говоря, я даже доволен, что все так получилось. Очень рад узнать, что вы с Даниэлем такие… такие хорошие друзья. Мне нужна помощь, и, наверное, твой друг Даниэль сможет помочь мне лучше, чем ты, моя девочка.

— Папа, — строго остановила его Лесли. — Давай пойдем и поговорим в доме. Вдвоем.

— Не знаю даже, как быть, — с вызывающей иронией усомнился Джек Стиворт. — Боюсь, что, учитывая размеры постигшего меня несчастья, твои карманы окажутся слишком мелкими.

— Достаточно, папа! — резко оборвала его Лесли, ужаснувшись степени его бесстыдства. Судя по всему, в поцелуе, невольным свидетелем которого он стал, старый Джек углядел гораздо больше, чем она предполагала. Неужели он рассчитывал, что после смерти одного брата он сможет вымогать деньги у другого? Внезапно в ней вспыхнула холодная ярость: — Пошли! Даниэлю не интересно выслушивать твои жалобы.

— Отнюдь, — решительно заявил Даниэль, вставая и отыскивая рукой свой костыль. — Очень даже интересно. — Он сделал неверный шаг вперед и вытянул перед собой свободную руку. — Идемте в мой кабинет, и пусть твой отец расскажет, что с ним стряслось.

Лесли в отчаянии переводила взгляд с одного мужчины на другого. Губы Даниэля были плотно сжаты, не оставалось сомнений в том, что он твердо вознамерился выяснить, в чем здесь дело. Ее отец продолжал развязно улыбаться.

— В таком случае не будем терять времени, — согласился Джек. Он взял руку дочери и положил ее на протянутую руку Даниэля. — Этот человек хочет помочь. Самое малое, что ты можешь для него сделать, — это отвести его в дом.

10

К тому времени, когда Джек Стиворт приблизился к концу своего рассказа, он уже в значительной мере протрезвел. Лесли, впав в какое-то странное оцепенение, сидела рядом, держа его за руку. Слова отца доносились до нее как будто издалека. По дороге в кабинет она тщетно пыталась убедить мужчин в том, что случившееся — их семейная проблема, не имеющая к Даниэлю никакого отношения. Она даже порывалась уйти, оставив их одних, но не решилась, опасаясь, что, воспользовавшись ее отсутствием, отец расскажет Даниэлю непоправимо много.

Историю эту Лесли слышала уже много раз. Букмекер предложил отцу пять к одному, и тот не смог устоять.

— Сколько вы проиграли?

Джек и Лесли одновременно подняли глаза на Даниэля. По всей видимости, рассказ Стиворта нисколько его не шокировал. У него был вид человека, чьи давние подозрения о низменности человеческой натуры только что получили блестящее подтверждение. Лесли, смутившись, вновь опустила голову.

— Сколько? — повторил вопрос Даниэль.

— Пять тысяч долларов, — неожиданно покраснев, буркнул Джек.

— О, папа! — закрыв лицо руками, воскликнула Лесли. — Как ты мог!

— Но он предложил мне пять к одному! — Если Джека мучило раскаяние, по его голосу это не было заметно. — Выиграй я, и мы получили бы двадцать пять тысяч! Ты знаешь, что бы это для нас значило.

Разумеется, она знала.

— Но ты проиграл, — проговорила она тихо, не поднимая глаз на отца. — Ты всегда проигрываешь.

— Неправда! — вскинулся тот. — Обычно я выигрываю. Я…

— Папа! — попыталась урезонить его Лесли. — Пойдем в мою комнату, Даниэля все это не касается. Попробуем что-нибудь придумать.

— Обычно я выигрываю! — не обращая внимания на ее слова, продолжал Джек. — Это дало мне возможность оплатить твое образование. Конечно, колледж был не тот, какого ты заслуживаешь, но… — Он замолчал, и на глазах его показались слезы.

— О, папа, разве я могу забыть, что ты для меня сделал! — с благодарностью сказала Лесли, и это не было притворством.

Безусловно, отец помогал ей, хотя тех сумм, которые он присылал (что случалось крайне редко), едва хватало только на учебники. Однако понимая, как нелегко ему было выделить даже такие ничтожные деньги, Лесли испытывала искреннюю признательность за это проявление любви и заботы. Средства на учебу она добывала сама, перепечатывая по вечерам диссертации, а в выходные подрабатывала официанткой. Кроме того, она хорошо училась, и обычно ей удавалось получать стипендии из тех или иных государственных и частных фондов.

Сейчас отцу явно хотелось лучше выглядеть в глазах Даниэля, и Лесли, как всегда, не стала портить ему игру.

Голос Даниэля, когда он заговорил, звучал холодно и отстраненно:

— Позвольте уточнить. Правильно ли я вас понимаю: вы хотите, чтобы этот долг уплатила Лесли?

Джек нервно заерзал в своем кресле.

— Не могу выразить, как мне тяжело обращаться к ней с такими просьбами…

— Тем не менее вы это делаете, — мрачно закончил Даниэль.

— Но к кому же я еще могу обратиться? — На глазах отца продолжали блестеть слезы, и сердце Лесли болезненно заныло. Ей было неприятно видеть его унижение. И было нестерпимо думать, что Даниэль мог решить, будто отец всегда был таким жалким, несчастным, потерянным…

Откуда ему было знать о тех годах, когда отец растил ее в одиночку, о бессонных ночах, которые он проводил у постели больной дочери, напевая ирландские колыбельные, о неоплачиваемых отгулах, которые отец брал, чтобы присутствовать на конкурсах по ораторскому искусству, потому что она в них участвовала? Откуда ему было знать, какой гордостью светилось лицо отца, когда он далеко за полночь ждал ее у ворот колледжа после окончания выпускного бала?

Даниэлю невдомек, какие усилия прилагал отец, чтобы не пить, и как он ненавидел себя, когда ему это не удавалось.

Лесли крепко сжала руку отца.

— Я хочу, чтобы он обращался ко мне, — решительно заявила она. — У отца нет необходимости искать помощи у кого бы то ни было еще.

— Да мне больше и не к кому обратиться, — подтвердил Джек Стиворт.

Даниэль чуть наклонил голову.

— После гибели моего брата, вы хотите сказать?

Было в его голосе нечто такое, от чего Лесли невольно вздрогнула как от пощечины. До отца дошло не сразу, но через несколько секунд его бычья шея и щеки начали наливаться кровью.

— Я не вполне понимаю, что вы имеете в виду, — сдавленным голосом произнес он.

— Симон оплачивал долги твоего отца, не так ли, Лесли?

Лесли вдруг захотелось посмотреть на себя со стороны: покраснела ли она так же, как ее отец. Приложив ладонь к лицу, она решила, что, видимо, нет. Щеки были холодными как лед. Скорее всего она, напротив, здорово побледнела.

Впрочем, Даниэля сейчас это нимало не волновало. Да и к делу не имело никакого отношения, как вопрос о разнице между звездными небесами Калифорнии и непроницаемо-черным небом джунглей. Боже мой, растерянно подумала Лесли, глядя на закрывающую его глаза повязку, сколького же он не может видеть! Сколького же он не может понять!

— Видите ли, — начал было отец, стараясь, чтобы в голосе его звучало достоинство. — У нас с Симоном были общие дела…

— Я спрашивал Лесли, — холодно перебил его Даниэль. — Так платил он его долги?

— Да, — спокойно ответила она, глядя поверх его головы в окно. Удивительно, как быстро все там переменилось. Звездное небо было теперь затянуто тучами. Деревья больше не казались сделанными из серебра — они потемнели, приобрели какой-то грязный оттенок, и поникшие листья безжизненно свисали с их ветвей.

Но это те же самые деревья, напомнила она себе. Происшедшая с ними метаморфоза — всего лишь игра света. Иллюзия.

— Да, — повторила она с большей непреклонностью в голосе, и опять перевела взгляд на Даниэля. Изменился только он, и виной тому была вновь вставшая между ними черная туча прошлого. — Да, Симон платил его долги.

— Сколько?

— Семнадцать тысяч долларов, — ответила Лесли и с гордостью почувствовала, что голос ее не дрожит. Отец сидел, потупив глаза. Сейчас он напоминал воздушный шар, из которого выпустили воздух. Ему не нравилось, что дочь безжалостно назвала точную цифру. Он бы сказал что-нибудь вроде: «Не так уж и много» или «Несколько тысяч». А может быть, и просто солгал бы.

Тут Лесли со стыдом осознала, что была неточна. Семнадцать тысяч Симон уплатил букмекерам, но оставались еще проигранные отцом двадцать пять тысяч, которые принадлежали компании…

Ложь недосказанности. Но тем не менее — ложь.

У нее просто не хватило смелости признаться Даниэлю еще и в этом. Несмотря на то что произошло в саду, она не смогла. В саду был минутный порыв, всплеск желания. Он хотел ее в ту минуту. Из чего вовсе не следовало, что он ее любит. Или доверяет ей. Или верит хотя бы единому ее слову.

— Семнадцать тысяч долларов, — растягивая слова, как будто пробуя их на вкус, повторил Даниэль. Кривая усмешка, появившаяся на его губах, свидетельствовала о том, что вкус оказался горьким. — А вы дорого стоите, прекрасная леди.

Руки Лесли словно примерзли к подлокотникам кресла, некоторое время она сидела очень спокойно. Но это было обманчивое спокойствие. В груди у нее поднялась настоящая буря таких чувств, о наличии которых в себе она даже не подозревала. Даниэль позволял себе слишком многое! Слишком! Даже ее отец не смог снести этой насмешки.

— Даниэль! — негодующе запротестовал он. — Возможно, вы не хотели никого оскорбить…

Однако холодный, как покрытая инеем сталь, голос Даниэля оборвал его тираду, словно лезвие бритвы, перерезавшее телефонный провод:

— Очень дорого, — неторопливо повторил он. — И, насколько мне известно, он очень немного получил за свои деньги.

Это переполнило чашу терпения, и буря, бушевавшая в груди Лесли, вырвалась наконец наружу.

— Твой брат получил все, что хотел! — бросила она, вскакивая на ноги, и гнева в ее голосе было не меньше, чем в голосе Даниэля — льда… — Он получил возможность безграничной власти надо мной. Он получил возможность контролировать все мои действия. Он получил возможность постоянно демонстрировать чувство собственного превосходства. А самое главное — он получил возможность наблюдать, как мы бессильно извиваемся у его ног.

Даниэль слушал не перебивая. На скулах его играли желваки, костяшки сжатых в кулак пальцев побелели.

— Но ведь ты имел в виду секс, Даниэль, не так ли? Ты считаешь, что твой брат жестоко страдал из-за моего отказа лечь с ним в постель. — Краем глаза Лесли заметила, как отец, пытаясь остановить ее, вскинул вверх руку, но проигнорировала этот жест. Все ее внимание было обращено к Даниэлю, который сидел неподвижно, как статуя, повернув к ней голову, словно мог видеть ее сквозь бинты.

— Да, ты прав. Он действительно хотел со мной спать. Но не потому, что любил меня. Ему непременно нужно было обладать мною во всех возможных смыслах этого слова. И если в этом отношении я пыталась сохранить свое достоинство, отказываясь ему подчиниться, — что ж, я имела на это право. — Лесли тяжело дышала. — И еще одно, последнее, Даниэль. Ты вчера запретил мне упоминать имя Симона. Хорошо. Теперь я тебе говорю то же самое: никогда не упоминай при мне его имени. Никогда! То, что у меня с ним произошло, — это только мое дело. И тебя это не касается.

Некоторое время Даниэль продолжал сидеть неподвижно, затем один из уголков его рта пополз вверх, и он саркастически усмехнулся:

— А как насчет пяти тысяч долга твоего отца? Это чье дело?

Лесли почувствовала, как кровь стучит у нее в висках.

— Мое!

Отец нетерпеливо завозился в кресле.

— Но у тебя нет пяти тысяч, Лесли…

— Я их добуду! — отрезала она, не оглядываясь на него.

Даниэль подался вперед.

— К примеру, можешь продать тот вульгарный камень, который ты именуешь обручальным кольцом, — сорвалось с его побледневших губ. — Если ты еще не сделала этого. Не мог не обратить внимания, что ты его уже не носишь.

Вспомнив, как Даниэль гладил ее ладонь в саду, Лесли инстинктивно прикоснулась к безымянному пальцу левой руки. Воспоминание причинило физическую боль, подобно грубому прикосновению к кровоточащей ране.

— Оно в ящике твоего стола, — ответила она, и боль звучала в ее голосе. — Я никогда не прикоснусь к нему снова, что бы ни случилось. Ты прав, оно вульгарно. Точно так же, как и сам Симон. Точно так же, как и ты, Даниэль, когда говоришь мне все это.

Он не отвечал, и Лесли на негнущихся ногах направилась к двери. С порога обернулась.

— Забавно, — сказала она, и, хотя голос ее уже дрожал от сдерживаемых рыданий, она была слишком взбешена, чтобы чувствовать по этому поводу какое-либо смущение. — Я думала, что тебе будет трудно занять его место, но я ошибалась. Ты такой же, как он! Точно такой же!

«Ты такой же, как он…»

Даниэль никак не мог понять, почему эти слова так его задели. Лесли явно хотела его оскорбить в отместку за его справедливую критику. Но это просто смешно: что может быть обидного в сравнении с Симоном?

Но тогда почему брошенный в запале упрек застрял в его мозгу, словно отравленный дротик, превратив ночь в бесконечный кошмар?

«Ты такой же, как он! Точно такой же!»

Он поспешно натянул на себя рубашку и принялся яростно застегивать пуговицы. Одна пуговица оторвалась и отлетела в сторону. Даниэль даже не нагнулся за ней — будь он проклят, если начнет ползать по полу, нашаривая пуговицу, которая оторвалась исключительно для того, чтобы его позлить! А все из-за этих непонятных слов, будь они неладны:

«Ты такой же, как он! Точно такой же!»

Даниэль выругался, снял рубашку и потянулся за новой. Какого черта он вообще об этом думает? Через час он будет у доктора Флетчера, ему наконец снимут эти проклятые бинты, и он опять сможет бегать, прыгать, танцевать и вообще наслаждаться жизнью. Вот тогда-то он покажет Лесли…

Робкий стук в дверь прервал его размышления, не дав додумать, что именно он покажет Лесли.

— Мистер Даниэль! — Безошибочный радар Аннетт, видимо, подсказал ей, что Даниэль заканчивает одеваться. — Можно войти? Вам посылка.

Нахмурившись, он начал натягивать туфли, стараясь не стонать, хотя ногу от колена до бедра тут же пронзила острая боль.

— Конечно! Что еще за посылка?

Судя по одышке Аннетт, когда она вошла в комнату, это была очень тяжелая посылка, и Даниэль почувствовал неловкость от того, что не может ей помочь.

— Надо было попросить Брайана принести ее, — грубовато сказал он. — Ты когда-нибудь надорвешься, если будешь таскать такие тяжести.

— Уф-ф-ф! — выдохнула Аннетт, со стуком поставив ношу на какую-то деревянную поверхность, вероятно, на письменный стол. — По этой лестнице мне приходилось таскать и вас, когда вы были маленьким, а уж вы-то весили побольше, чем эта коробка. — Ее прерывистое дыхание раздавалось теперь совсем рядом. — Она от какого-то мистера Келтона и, похоже, набита кирпичами. Тяжелая как сталь!

— Как свинец, — машинально поправил Даниэль. — Который час?

— Почти двенадцать. Пора ехать, если не хотите опоздать. Разумеется, — судя по голосу, экономка улыбнулась, — если вам не к спеху, можно позвонить, и доктор Флетчер с удовольствием перенесет ваш визит на следующую неделю.

— Черта с два я позволю ему это сделать, — улыбнулся в ответ Даниэль.

Итак, каковы бы ни были его прочие качества, Келтон оказался в высшей степени пунктуальным человеком.

«Ты такой же, как он! Точно такой же!»

Только сейчас Даниэля осенило, почему эти слова так сильно на него подействовали. Стало невыносимо обидно сознавать, что Лесли так считает. По стечению обстоятельств она знала Симона куда лучше, чем он, его родной брат. Гораздо раньше Даниэля она поняла, как неузнаваемо Симон переменился. Лесли была здесь и наблюдала процесс воочию. Даниэль же, как справедливо заметил Келтон, слишком много времени провел в джунглях.

Но если Лесли все знала, почему она согласилась выйти за Симона замуж? Неужели только для того, чтобы оплачивать долги своего отца? Что-то здесь не сходилось. Не такой женщиной она была, чтобы пожертвовать собственным счастьем в угоду порочным наклонностям Джека Стиворта.

Даниэль с силой сжал кулаки. Пришло время заставить Лесли ответить на все эти вопросы. Раньше он боялся сильно на нее давить. Боялся, что она будет продолжать лгать. Впрочем, вполне возможно, Даниэль горько усмехнулся, что на самом деле он боялся услышать от нее правду. Однако теперь стало очевидно, что дальше так продолжаться не может. Лесли нравилась ему при жизни Симона, его влечет к ней и сейчас. Но у них не может быть будущего, пока они не заставят прошлое стать прошлым. Они должны откровенно поговорить. Сейчас он уже достаточно окреп, чтобы заставить ее сказать правду. И — чтобы выдержать эту правду.

— Аннетт, не могла бы ты оказать мне услугу? — Даниэль протянул вперед руку и тотчас почувствовал, как ее сжала теплая, добрая ладонь Аннетт.

— Все, что угодно. Только не просите, пожалуйста, утащить эту коробку.

— Передай Лесли, что я прошу ее отвезти меня к доктору.

Казалось, экономка на мгновение заколебалась, затем подчеркнуто вежливо сказала:

— Что ж, это я сделаю с огромным удовольствием.

— Не исключено, что она начнет отказываться, — осторожно заметил Даниэль, не будучи уверенным в том, что и насколько известно Аннетт. — У нее сегодня ответственная встреча с мистером Хаггерти…

— Встреча состоится после обеда, — нетерпеливо прервала его Аннетт, которой идея, похоже, нравилась все больше и больше. — Вы к тому времени десять раз успеете вернуться. Вдвоем с Мирандой мы сумеем ее уговорить!

Улыбнувшись, он пожал ее руку.

— Тебе нравится Лесли, правда?

— Как она может не нравиться! — Экономка фыркнула, как будто вопрос этот показался ей в высшей степени странным. — Да я влюблена в нее до безумия, как, впрочем, и все, кто с ней знаком. Уж вам-то это должно быть известно лучше, чем кому бы то ни было!

Даниэль вздрогнул и отчаянно пожалел, что не может видеть в эту минуту глаз Аннетт. Что она хотела этим сказать?

— Все в нее влюблены?

— Ну, — замялась Аннетт, — за исключением, может быть, Симона. Нет, как женщина она ему, конечно, нравилась. А вот любить он по-настоящему никого не любил. Во всяком случае — в последние годы. Что же касается остальных, то тут я могу сказать наверняка: все просто без ума от Лесли…

В том числе и вы, мысленно закончил за нее Даниэль. Итак, всем все было известно: Симону, Келтону, Аннетт… Похоже, вся Калифорния знала о его чувствах к Лесли Стиворт. А он считал себя таким осмотрительным.

— Ответь мне на один вопрос, — внутренне холодея, спросил он. — Как к этому относился Симон? К. тому, что в нее были влюблены… все?

Наступила долгая пауза, во время которой — Даниэль это знал — пожилая женщина обдумывала ответ. Она бы никогда не смогла солгать ему и сейчас подыскивала такие слова, чтобы правда не оказалась для него слишком болезненной.

— Конечно, ему это было небезразлично, — медленно начала Аннетт, вероятно, вспомнив о том, что плохо владеет английским, а потому стараясь выражать свои мысли как можно понятнее. — Но относился он к этому не так, как вы думаете. Симон был словно охотник, у которого из-под носа пытаются утащить добычу. Понимаете? Как кот, у которого прямо из зубов отнимают воробья. Уверена, вам больно это слышать, — добавила она, помолчав. — Но именно так все и было.

И пока Даниэль решал, стоит ли ему показать, что он понял, что она имеет в виду, Аннетт вышла из комнаты.

Лесли все еще держалась враждебно. Она была подчеркнуто вежлива, но Даниэль явственно различил острые кристаллики льда в ее голосе, когда она отвечала Аннетт: разумеется, она сможет отвезти Даниэля в больницу.

Сейчас Лесли, не пытаясь хотя бы для приличия заговорить, сидела рядом с ним в приемной доктора Флетчера и листала иллюстрированный журнал, переворачивая страницы с размеренной периодичностью, свидетельствующей о том, что она не читает ни единого слова.

К счастью, устроившаяся на стуле напротив них Миранда болтала без умолку. Она очень просила взять ее с собой, и Лесли с Даниэлем, понимая, что им необходим буфер, с готовностью согласились.

— Я хочу, чтобы первой, кого ты увидишь, была я, — говорила в этот момент Миранда, с такой силой раскачивая свой стул, что содрогался и стул Даниэля. — Или, во всяком случае — второй. Первым, безусловно, будет доктор Флетчер. Но потом не смотри ни на сестер, ни на кого-нибудь еще. Чтобы я была первой девушкой, которую ты увидишь. Обещаешь?

— Обещаю, Анди, — стараясь говорить строго, отвечал Даниэль, хотя ему и самому не терпелось снова увидеть ее родное веснушчатое лицо. — А сейчас, пожалуйста, угомонись и сиди смирно.

Она послушно затихла, но Даниэль знал, что это ненадолго. И в глубине души был благодарен сестре за то, что она своей неукротимой активностью отвлекает его от мыслей о том, что произойдет через несколько минут.

Тысячи раз представлял он себе, как войдет в кабинет доктора Флетчера, как тот возьмет свои ножницы с тупыми концами и начнет, слой за слоем, срезать закрывающие его глаза бинты. А потом… А потом он опять сможет видеть. Он откроет глаза и опять увидит все: висящие на стенах дипломы, сверкающую чистотой посуду и инструменты в шкафчиках со стеклянными дверцами, обрамленное пышной седой шевелюрой лицо доктора Флетчера и свое собственное лицо, которое он не видел вот уже столько дней.

Точнее, то, что от него осталось. Даниэль знал, что большинство порезов было поверхностными, но — не все. Один, более глубокий, шел от левого уха к подбородку, второй рассек правую бровь. Раны до сих пор сильно болели, но Даниэль был слишком горд, чтобы спрашивать, как он теперь выглядит.

Совсем скоро он сможет увидеть это сам.

Видеть…

Но почему чем ближе эта минута, тем сильнее чья-то холодная безжалостная ладонь так больно сжимает его сердце? Что, если лечение не дало результатов? Что, если после того, как доктор Флетчер снимет повязку, вдруг не окажется ничего, кроме все той же постылой темноты?

О Боже! На мгновение Даниэлю захотелось самому сорвать бинты, подобно тому, как страдающий боязнью высоты человек испытывает непреодолимое желание броситься в пропасть, не в силах более переносить страх сорваться вниз.

Как будто его волнение передалось и ей, Лесли вдруг перестала листать журнал, и Даниэль невероятным усилием воли успокоил свое дыхание. Через несколько секунд монотонный шелест страниц возобновился.

Черт подери! Это какое-то издевательство — заставлять их ждать так долго. Они торчат здесь уже не меньше получаса…

— Мистер Винтер!

Наконец-то! Даниэль поднялся не спеша, небрежно, хотя мышцы были напряжены так, что могли бы запросто подбросить его вверх как из катапульты.

Мгновенно вскочившие Лесли и Миранда подхватили его под руки, чтобы довести до кабинета.

Миранду трясло от возбуждения, Лесли была неестественно тихой. Он бы вообще не догадался, что она рядом, если бы не легкое прикосновение ее руки.

Однако в последнее мгновение, когда они уже были у двери, она неожиданно заговорила:

— Даниэль…

Он повернул к ней голову.

— Я хотела тебе сказать… — Голос ее все еще был холоден, но льдинки в нем уже потеряли свои острые края. — Я уверена… — Она запнулась, не в силах продолжать.

— Я понимаю — кофейная гуща? — улыбнулся Даниэль, и сам удивился тому, как мягко, тепло, а главное — спокойно звучит его голос. Его собственные страхи мгновенно улетучились, едва возникла необходимость успокоить Лесли. — Держу пари, ты уверена, что все будет хорошо? Правда?

— Да, — ответила Лесли. Льдинки растаяли бесследно, и теперь в ее голосе слышались сочувствие и поддержка. — Не сомневаюсь, что все будет хорошо.

— Вот и прекрасно, — сказал он и прижал ее руку к сердцу. — Знаешь, я начинаю безгранично верить в эту твою кофейную гущу.

Даниэль знал, что она растерянно смотрит на него, пытаясь понять, как совместить ту теплоту, с какой он говорил с ней сейчас, с его вчерашней жестокостью, да он и сам был не меньше растерян, не умея объяснить, что с ним происходит, когда рядом находится эта женщина. Откуда такая безумная смена чувств: от любви до ненависти, от желания до отвращения? Чувств, невероятных по своей силе и совершенно неподвластных его воле.

Но ничего, скоро он положит этому конец: либо любовь — либо ненависть. Только не оба эти чувства вместе. Хватит. Больше так продолжаться не может. Скоро он снова сможет ее видеть, сможет заглянуть в ее глаза. И тогда — глаза в глаза — он заставит ее сказать ему всю правду.

11

Наверное, так же невыносимо тянется ожидание где-нибудь у ворот седьмого круга ада, подумала Лесли, взглянув на часы. Боже, почему так долго? Сколько можно ждать, изучая рецепты приготовления яблочного джема, принуждая себя улыбаться и делая вид, что ты абсолютно спокойна?

Миранда и не думала прикидываться, будто не волнуется. Она вертелась у двери кабинета, временами стремительно подбегая к Лесли только затем, чтобы узнать, который час. И не было ничего удивительного в том, что именно она увидела, как приоткрылась дверь.

Даниэль!!!

В следующее мгновение она уже крепко обхватила брата руками, спрятав лицо у него на груди. Первые восторг и радость сменились счастливыми слезами, и теперь она тихо плакала, приговаривая:

— Даниэль… Даниэль… С тобой все в порядке…

Лесли тоже поднялась с кресла и стояла в нескольких шагах от них, онемевшими пальцами прижимая к груди так и не прочитанный журнал. Она не могла закричать от радости. Она не могла броситься Даниэлю в объятия. Она могла только стоять и смотреть.

Сестра, вышедшая вслед за Даниэлем из кабинета, глядя поверх головы девочки, обменялась с ним понимающими улыбками. И этот простой обмен взглядами был красноречивее любых слез: значит, это правда! К Даниэлю вернулось зрение!

Закрыв глаза, чтобы не выдать овладевших ею чувств, Лесли позволила признаться самой себе в самой потаенной и самой заветной надежде: быть может, теперь, когда он ее увидит, рухнут наконец оковы, сковывающие его память.

Снова открыв глаза, она встретилась со взглядом Даниэля.

— Я так рада за тебя, — пробормотала она, пытаясь улыбнуться.

Но Даниэль, казалось, не слышал ее. Отведя взгляд от глаз Лесли, он напряженно всматривался в ее лицо, как будто пытаясь найти что-то давно забытое. Вероятно, мелькнуло в голове у Лесли, он хочет отыскать следы катастрофы — несколько крошечных шрамов на ее лице.

Или… У нее перехватило дыхание. Быть может, вглядываясь в ее черты, он пытается проникнуть туда, где остались восхитительные часы его жизни, отделенные от него стеной беспамятства.

Даниэль осматривал ее всю, и тело ее тотчас начинало пылать там, куда падал его взгляд. Да! — мысленно кричала Лесли. Да! Ты прикасался ко мне здесь… и здесь… и здесь!

Но в этот момент, как будто решив, что занятие это было слишком интимным и личным для такого людного места, Даниэль отвел глаза в сторону.

— Поехали домой, Анди, — сказал он, ладонью растрепав волосы сестры. — Ты готова, Лесли?

Волна разочарования захлестнула ее. Во время всего этого обжигающего исследования в его глазах ни разу не вспыхнула искра узнавания. Взгляд его оставался пристальным и… чужим. Он так ничего и не вспомнил.

— Готова, — ответила она нарочито оживленно и направилась к двери.

— О, Лесли! — Услышала она за спиной радостный возглас Миранды. — Ну разве это не чудесно?!

Несколькими часами позже Даниэль, устало улыбаясь, откинулся на спинку кресла. Все накопившиеся за эти дни телефонные звонки — друзьям, коллегам, деловым партнерам — были наконец позади.

Он еще раз посмотрел список имен, частично — чтобы удостовериться, что никого не пропустил, частично — чтобы еще раз испытать наслаждение от вновь обретенного зрения. Невозможность читать была одним из самых больших лишений, которые принесла ему временная слепота. Сейчас в радостном предвкушении он мысленно перебирал названия любимых книг, с которыми, как с друзьями после долгой разлуки, можно будет провести этот вечер.

Взгляд его упал на громоздившуюся на углу стола кучу папок, и Даниэль замер. Кого он пытается обмануть? На трех из этих папок красовалось имя Лесли Стиворт. Едва ли какой-нибудь роман по своей занимательности сможет состязаться с историей, таившейся между этими страницами.

Даниэль недовольно нахмурился. Почему он никак не может ей поверить? Когда он увидел ее сегодня у дверей кабинета доктора Флетчера, она была так ослепительно хороша, что на нее было больно смотреть. Лесли была даже более прекрасной, чем он помнил. И вместе с тем — более невинной. Память как-то преувеличивала ее сексуальность, рисовала ее более сиреной, нежели ангелом.

Глаза ее были наполнены слезами, отчего они казались еще более голубыми, еще более сияющими. Даниэль недоумевал, как ему удалось найти силы, чтобы тут же не броситься к ней, не прижать к себе так, как он прижимал Миранду, чтобы слезы эти пролились на его рубашку, пока он будет гладить ее мягкие шелковые волосы.

Нет, скорее вовсе не так, как Миранду. Он вспомнил, как не мог заставить себя отвести глаз от ее тела, как не мог да и сейчас не может понять, почему при виде Лесли в нем вспыхивают одновременно нежная потребность защитить ее и голодная жажда обладания.

Но когда он опять посмотрел в эти голубые глаза, Лесли показалась ему… Даниэль силился найти подходящее слово. Разгневанной? Нет. Скорее — разочарованной. Это выражение озадачило его. Он ожидал, что Лесли будет счастлива за него. Действительно, в первую минуту лицо ее светилось такой же радостью, как и лицо Миранды. Так откуда же это разочарование?

Или он неправильно истолковал выражение ее лица? Быть может, почувствовав на себе его полный жадной страсти взгляд, она сочла себя оскорбленной? Даниэль провел рукой по волосам, стараясь отогнать вновь подступившее ощущение бессильного отчаяния, от которого, как ему казалось, он должен был избавиться вместе с закрывавшими глаза бинтами. Черт подери, эта женщина совершенно непостижима! Временами все было на удивление прекрасно, как вчера в саду. Но чаще ее реакцию было невозможно предсказать — так никогда не знаешь, каким будет звук ослабевшей гитарной струны.

Вот почему Даниэлю придется-таки читать эти папки. Сегодня ночью он узнает, какая тайна в них заключена, и попытается собрать воедино кусочки головоломки.

От размышлений его оторвал легкий стук в дверь. Прежде чем открыть, Даниэль сгреб папки, быстро дохромал до своей спальни и сложил их на стоявший возле кровати ночной столик.

Это был Джек Стиворт, пришедший точно в назначенный час и явно озабоченный тем, чтобы не быть пойманным Лесли. Когда Даниэль просил его зайти, оба согласились, что Лесли об этом говорить не следует. Во всяком случае — пока.

Глядя на него сейчас, Даниэль понял, как опасно бывает оказаться в плену стереотипов. Он никогда не видел отца Лесли раньше и вчера представил его себе этаким киношным негодяем с напомаженными волосами, острым носиком и бегающими глазками. Сегодня же он с удивлением обнаружил, что, прежде чем неумеренный образ жизни наложил на его внешность свой отпечаток, Джек Стиворт был на редкость красивым мужчиной. Особенно впечатляли его глаза, такие же голубые, как и у Лесли. Они были заметно припухшими, покрасневшими, однако в них, как в зеркале, отражались доброта и незаурядный ум, правда, не было и следа присущей Лесли внутренней силы.

Даниэль вздохнул, с сожалением подумав, что Джек Стиворт был создан для более серьезных дел. Лесли как-то рассказывала, что ее мать умерла, когда она была совсем маленькой девочкой. Что ж, возможно, любящая жена и смогла бы удержать в узде порочные пристрастия Джека, но десятилетнему ребенку это оказалось не по плечу. Не исключено, что это окажется не по силам и ему, Даниэлю, но попытаться было необходимо. Он жестом указал Джеку на кресло, сам сел за стол.

Некоторое время мужчины молча изучали друг друга. Не в пример вчерашнему вечеру Джек был сдержан, однако затянувшееся молчание первым нарушил все же он.

— Вы сказали, что хотели бы поговорить о деньгах.

— Да. — Вначале Даниэль колебался, не зная, как начать разговор, но теперь решил, что лучше всего говорить прямо. С Джеком уже достаточно нянчились. Что ему действительно было необходимо, так это хороший пинок под зад, который направил бы его в нужную сторону. — Я хочу предложить вам сделку.

Джек насторожился и отвел глаза в сторону.

— Какого рода сделку?

— Выгодную, как мне представляется. — Даниэль сунул руку в ящик стола и вытащил оттуда лист бумаги, на котором было написано несколько фамилий. — Я улажу вопрос с пятью тысячами долларов, после того как вы встретитесь с одним из этих врачей.

Он протянул лист Джеку. Тот долго не решался взять его, а когда все же взял и прочитал, между его густыми бровями пролегла глубокая складка.

— Психиатр? — Он поднял на Даниэля сверкающие гневом глаза. — Вы хотите, чтобы я обратился к психиатру?

— Совершенно верно, — твердо ответил Даниэль. — Пока вы не повидаетесь с одним из этих врачей, я не уплачу ни цента.

— Черт вас подери! — Лицо Джека налилось кровью, и он в бешенстве смял список в своем огромном кулаке. — Я не сумасшедший!

— Конечно, нет. Но ваша тяга к выпивке и азартным играм имеет психическую природу, а потому вам нужна помощь специалистов. Думаю, вы и сами это знаете.

— Черта с два я знаю!

Даниэль не был удивлен. Психиатры предупреждали его о возможности такой реакции.

— Если хотите, чтобы я вам помог, вам придется обратиться к врачу. — Он пожал плечами. — Все очень просто.

— Что ж, видимо, я обойдусь и без вашей помощи, — с вызовом заявил Джек. — Лесли сказала, что она…

При упоминании имени Лесли Даниэль мгновенно забыл о необходимости сохранять спокойствие.

— Послушайте, Стиворт, — почти прорычал он, подаваясь вперед. — Я обращаюсь к вам с этим предложением по одной-единственной причине — мне кажется, что вы любите Лесли. — Джек раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но Даниэль жестом его остановил. — Слова ничего не стоят. Мне нужны поступки. И если вы действительно дорожите дочерью, вы не станете взваливать на нее эту проблему. Я уверен, что она сумела бы найти деньги, но какой ценой? Неужели вы хотите, чтобы она заложила свои драгоценности? Или взяла деньги в долг под грабительские проценты?

Произнося эту яростную речь, Даниэль вдруг и сам в новом свете увидел некоторые стороны жизни Лесли. Заложить драгоценности? Скорее всего, это было давным-давно сделано. Он ни разу не видел на ней никаких драгоценностей, кроме подаренного Симоном обручального кольца. Пытаясь удержать на плаву этого готового в любой момент пойти ко дну человека, она, по всей вероятности, к двадцати шести годам успела посетить больше ломбардов, чем иная женщина за всю свою жизнь.

— Ради всего святого! — закончил он, с трудом сдерживая отвращение. — Это ваши долги, не ее. И жертва сейчас требуется от вас, Джек, а не от вашей дочери.

Пожилой ирландец таращился на Даниэля, не отвечая ни слова. Затем перевел взгляд на свои руки, расправил смятый в комок список, положил его на колено и стал тщательно разглаживать. Когда он опять взглянул на Даниэля, в глазах его блестели слезы.

— Моя маленькая девочка, — дрожащим голосом проговорил он. — Вы узнали ее уже взрослой женщиной, Даниэль, но я хорошо помню, как она действительно была маленькой девочкой…

И в голосе его и в глазах не было и тени той пьяной слезливой сентиментальности, которая так раздражала Даниэля накануне. Сейчас чувствовалось, что этот человек по-настоящему страдает, и гнев Даниэля мгновенно улетучился.

— Значит ли это, что вы согласны? — уже совсем другим тоном спросил он.

Но Джек, похоже, был поглощен собственными мыслями.

— Знаете, — очнувшись, он недоуменно пожал плечами, — а ваш брат, помогая мне, никогда не настаивал ни на каких докторах.

Это нисколько не удивило Даниэля. И тем не менее, слыша о брате подобное, он не переставал внутренне ужасаться. Узнав о Симоне за последние дни много гадкого, Даниэль понимал, что брат совершенно не был заинтересован в том, чтобы по-настоящему помочь отцу Лесли. Порочные слабости Стиворта давали ему возможность держать в руках и самого Джека, и, что важнее, Лесли. К горлу вдруг подступила легкая тошнота.

— Я — не мой брат, — пожалуй, чересчур громко ответил он.

— Все меня уверяли, что стоит мне только захотеть… — Джек поднял на Даниэля полные тоски и боли глаза. — Но мне ни разу не удалось с собой справиться. В последний раз, когда Лесли… когда Симон… — Он с трудом сглотнул. — Я понял, что дальше падать некуда. Я был уверен, что на этот раз найду в себе силы, но…

Джек умолк и закрыл лицо руками.

Даниэль помолчал, затем откашлялся.

— Вам необходима помощь, Джек. Одному вам с этим не справиться.

— Я знаю. — Джек отвечал, не отрывая ладоней от лица, и голос его дребезжал от муки, как разбитое стекло.

— Означает ли это, что вы согласны обратиться к врачам?

— Да, — он опустил руки и медленно кивнул. — Ради нее я сделаю это.

Когда за ирландцем закрылась дверь, Даниэль несколько минут сидел неподвижно. В окно он видел, как маленькая машина Джека развернулась, выехала со двора и скрылась за поворотом. Оставалось надеяться, что ему удастся избежать встречи с Лесли, которая должна была вернуться с минуты на минуту после переговоров с Хаггерти.

Испытывая огромное удовольствие от этого простого и естественного движения, Даниэль взглянул на часы. Почти восемь, скоро стемнеет. Он надеялся, что Лесли нигде не задержится. Собиралась буря, а после того вечера в Даниэле просыпалось беспокойство при одной мысли, что кто-то должен ехать на машине по мокрому шоссе. А сейчас ему было особенно тревожно — буря могла застать Лесли в пути.

Задумавшись, Даниэль нечаянно выдвинул ящик письменного стола. Ничего кроме канцелярских принадлежностей и марок в нем не оказалось. Неужели Симон никогда не работал дома? Вернув ящик на место, он выдвинул следующий и остолбенел. Казавшаяся совершенно неуместной среди скрепок и листов бумаги, в ящике покоилась черная бархатная коробочка. Обручальное кольцо Лесли.

Даниэль не стал открывать коробочку. В том не было необходимости. Он и так отлично помнил, как оно выглядело: огромное, кричащее, вульгарное. Кольцо было плохо подобрано по размеру, или это Лесли несколько похудела после помолвки. Оно то и дело соскальзывало с пальца, особенно когда она печатала, и Лесли во время работы часто его снимала. Симону это не нравилось. Каждый раз, когда он входил в комнату, глаза его первым делом устремлялись на ее левую руку, и тут же раздавался строгий вопрос: «Где твое кольцо, Лесли?»

Надевая кольцо, она никогда не глядела на Даниэля, как будто ее заставляли делать что-то грязное, постыдное и ей было неприятно, что кто-то видит, как она этим занимается. Впрочем, ему и самому не хотелось смотреть. Всякий раз, видя, как бриллиант возвращается на ее палец, внутри у него что-то обрывалось.

Повинуясь внезапному порыву, он зажал коробочку в ладони и встал из-за стола. Завтра он найдет способ от нее избавиться: вернет ювелиру, продаст, выбросит наконец! А сейчас он просто хотел убрать ее как можно дальше с глаз: у Симона был потайной сейф, комбинация которого была известна Даниэлю.

Однако, открыв дверцу, он увидел, что в сейфе уже лежало нечто, что, по мнению Симона, было, вероятно, не менее ценным, чем бриллиант в четыре карата: один-единственный лист бумаги. Даниэль не смог бы припомнить, сколько времени простоял, впившись глазами в этот лист: что-то подсказывало ему — в бумаге содержится ключ ко всей головоломке, которую он непременно должен был разгадать.

12

Все-таки в этом была определенная поэтическая завершенность, думала Лесли, глядя в окно. В том, что буря случилась именно сегодня. Буря разразилась в тот вечер, когда начался весь этот кошмар, бурей все это и заканчивалось. Когда несколько минут назад, вернувшись после подписания контракта с мистером Хаггерти, она стремглав неслась к дому, на землю падали первые одинокие капли, сейчас же за окном стояла сплошная стена дождя.

Встреча с Хаггерти прошла на удивление гладко. Ознакомившись с составленным Лесли техническим обоснованием, он подписал его практически без изменений. Контракт этот должен был принести компании не меньше миллиона долларов чистой прибыли.

Едва ли Даниэль действительно собирается ее уволить, но теперь ей, скорее всего, придется координировать работы по выполнению заказа Хаггерти. Необходимости в ее присутствии в этом доме больше не было. Сейчас, когда повязка с глаз снята, Даниэль сможет самостоятельно отправиться в любой китайский ресторанчик. И при желании есть яичный суп хоть по три раза на дню.

Она сделала все, чтобы продемонстрировать свою преданность ему и его семье, и не ее вина, что он упорно отказывается это признавать. Как показал вчерашний вечер, в глазах Даниэля Лесли и ее отец были всего лишь жалкой шайкой вымогателей, которые бессовестно тянули из Симона деньги.

При мысли об отце глаза ее наполнились горячими слезами. Лесли любила его всей душой, переживала за него, всегда старалась помочь. Но сколько еще ей придется жертвовать ради него своим счастьем?

— Лесли? — раздался у нее за спиной голос Аннетт, и Лесли ответила не оборачиваясь:

— Да, это я.

— Как хорошо, что я сюда заглянула, — сказала экономка с некоторым удивлением. — Я и не знала, что ты уже вернулась. Тебя к телефону. Твой отец.

Отец… О Боже, только не сейчас! Пожалуйста, не сейчас! Лесли в отчаянии прижала ладони к вискам. Папа, ну что у тебя случилось на этот раз?

Папки манили к себе неодолимо. Даниэль хотел заняться ими попозже, когда все уснут. Чтобы отвлечься, он вначале долго, со вкусом мылся в душе, затем, облачившись в толстый, теплый халат — из окна тянуло ночным холодом, — занялся камином. Когда там весело заплясали язычки пламени, он налил себе стакан шотландского виски — впервые после несчастного случая — и включил телевизор, надеясь, что радость от вновь обретенной возможности видеть хотя бы на время примирит его с очередным боевиком, как водится, начисто лишенным здравого смысла. Не находя в подобного рода поделках даже проблеска мысли, Даниэлю обычно было жаль терять на них время.

Спустя несколько минут он, к своему удивлению, обнаружил, что телевизор выключен, стакан с виски забыт на краю стола, а сам он с папками на коленях сидит в придвинутом к огню кресле.

В первой папке оказались одни фотографии. Отчеты, по всей видимости, находились в других. Он взял верхнюю фотографию и вдруг почувствовал, как кровь стынет в жилах.

Кто, черт подери, это снимал?! На снимке, сделанном во время того памятного пикника, была изображена Лесли. Стоя на коленях на расстеленном на траве одеяле, она снимала блузку. Рядом Даниэль, наклонившись, помогал ей развязать какие-то бретельки на спине. Снимок был сделан под таким углом, что на нем не было видно не только Миранды, но и хотя бы одного служащего компании, которые в тот день кишмя кишели в парке. Более того, фотограф каким-то образом сумел поймать момент, когда телесного цвета купальник оказался в тени и создавалось впечатление, что под снимаемой блузкой у Лесли нет ровным счетом ничего…

Даниэль с отвращением отбросил фотографию в сторону и взял следующую: они с Лесли возле перевернутой лодки. Их купальные костюмы скрыты под водой, а голые плечи исподволь намекают на полную обнаженность. Рука его покоится на ее шее, пальцы погружены в волосы…

Еще не успев взять в руки последнюю фотографию, Даниэль увидел розовые, белые и желтые пятна и понял, какой момент на ней запечатлен. Дыхание у него перехватило. Хотя люди, лежавшие среди цветов, были одеты, едва ли у кого-нибудь могли возникнуть сомнения в том, что они занимаются любовью. Мужчина лежал на женщине в характерной позе, она тянулась к его лицу дрожащими — Даниэль помнил это как сейчас — пальцами…

— Даниэль, ты еще не спишь?

Он поднял голову, непонимающе огляделся, и только тут до него дошло: то, что он вначале принял за стук собственного сердца, на самом деле было стуком в дверь. Лесли стояла у двери его спальни, и Даниэль вдруг задохнулся, почувствовав, что легкие его едва не лопаются, до краев переполнившись сладковато-горьким запахом львиного зева.

— Минутку! — Он поспешно захлопнул папку и со всей скоростью, которую позволяло развить его больное колено, бросился открывать, в глубине души опасаясь, что голос ее на самом деле ему просто почудился, вызванный из затаенных глубин памяти впечатлениями от фотографий.

Однако за дверью действительно стояла Лесли, и была она так прекрасна, что на несколько мгновений он потерял дар речи. Судя по строгому деловому костюму: длинный, прямого покроя пиджак и такая же юбка, она только что вернулась со встречи с Хаггерти.

— Привет, — выдавил он наконец, все еще не в силах отвести от нее глаз. Ему всегда очень нравилась Лесли такая, как сейчас: деловая, уверенная в себе женщина. Полагающая, что этот образ в состоянии отвлечь внимание от ее необычайной, поразительной красоты. На самом деле это очень походило на попытку удержать солнечный свет в бутылке.

— Привет, — ответила Лесли, нервно поправляя выбившийся из пучка завиток. — Можно войти?

В голосе ее звучало некоторое сомнение, как будто она не была уверена в том, что он скажет «да».

— Конечно, — улыбнулся Даниэль и сделал шаг в сторону, пропуская Лесли в комнату. — Садись, пожалуйста. — Он указал на кресло возле камина. — А я пойду натяну какие-нибудь джинсы.

— Не надо, — остановила его Лесли. — Не беспокойся, пожалуйста. Я знаю, сейчас поздно. Наверное, ты уже спал.

— Нет, — возразил Даниэль, вспомнив о папках. — Только собирался. — Он был чрезвычайно доволен тем, что ее не смущает его халат. Меньше всего ему сейчас хотелось выходить переодеваться, оставляя ее наедине с этими фотографиями.

Тем не менее что-то в ее поведении насторожило Даниэля. Так и не сев, она подошла к огню и протянула к нему ладони. Судя по выражению лица, мысли ее витали где-то далеко.

— Что с тобой, Лесли? — Он подошел чуть ближе и тоже ощутил исходящий от пылающих поленьев жар. — Что-нибудь не так? Хаггерти передумал в последний момент?

— Нет, — не оборачиваясь, Лесли покачала головой, и отблески пламени заиграли на ее каштановых волосах. — Он подписал все бумаги. Все прошло как нельзя лучше.

— Отлично! — Даниэль еще недостаточно вник в дела компании, чтобы должным образом оценить, как важна была эта сделка, но, зная, сколько труда вложила в нее Лесли, он был искренне за нее рад. — В чем же тогда дело? Что случилось?

Она глубоко вздохнула, как будто пытаясь успокоить какие-то свои затаенные чувства, прежде чем ответить.

— Это касается отца, он только что звонил.

О Боже! От бешенства у Даниэля на мгновение потемнело в глазах. Черт бы подрал этого упрямого ирландца! Он же обещал ничего не говорить Лесли, пока не начнет лечение. И вот теперь одним звонком все разрушил.

Даниэль приблизился к девушке и положил ей на плечи ладони.

— Твой отец погибнет, если ему не помочь. — Он сильнее сжал пальцы. — И это единственный способ заставить его согласиться. Пожалуйста, не сердись.

— Не сердись? — Повернувшись к нему, она подняла раскрасневшееся от жара лицо. Глаза ее искрились, как будто вобрав в себя отблески пламени. — Я не сержусь, Даниэль. Я… — Она запнулась, глаза ее напряженно вглядывались в его лицо, словно пытаясь отыскать на нем точное слово. — Я бесконечно тебе благодарна. Настолько благодарна, что даже не знаю, что сказать. Мне кажется, на этот раз ему удастся справиться с собой. Он уже назначил встречу с одним из врачей. — Голос ее дрогнул: — Я не могу позволить тебе оплачивать его лечение, но то, что ты сумел убедить его обратиться к специалистам… Видел бы ты, в какую ярость он приходил, когда это ему предлагала я… — Глаза ее наполнились слезами. — О, Даниэль, если бы ты знал, что ты для меня сделал! Как долго я сражалась с этим в полном одиночестве.

— Те времена кончились, Лесли. Ты больше не одна.

Охваченный неодолимым желанием помочь, защитить, он еще крепче сжал ее в объятиях и теперь их лица почти соприкасались. Глаза Лесли были широко открыты, на щеках пылал румянец, губы находились так близко, что Даниэль ощущал тепло ее дыхания. В этом лице можно было утонуть, оно манило обещанием исполнения его самых сокровенных эротических фантазий, самых безумных грез.

Она принадлежала ему. Словно теплый воск, она таяла в его руках, уходила в. него, растворялась в нем. Он приблизил губы для поцелуя, не в силах больше противостоять сжигающему его желанию. Она была его, и он уже не мог остановиться и не взять то, что ему принадлежало.

Но прежде чем их губы соприкоснулись, Лесли прошептала:

— Спасибо. — Губы ее дрогнули. И опять, как молитва: — Боже, как я тебе благодарна…

Эти слова полоснули его как ножом, и он отпрянул в ужасе, глядя на ее полураскрытые в сладостном обещании губы. Что он делает? Неужели это горячее, нестерпимое желание обладать ею совсем лишило его рассудка? Чем он, собственно говоря, отличался от Симона? Подобно брату, он выявил ее слабые места и теперь был готов воспользоваться переполнявшим ее чувством благодарности. Обратить его в поцелуи, затем — в ласки, затем…

Нет! Он заставил себя отпустить ее плечи, и руки его бессильно, как плети, повисли вдоль тела.

— Не стоит меня благодарить, — хрипло, с трудом шевеля пересохшими губами, произнес он. — Я всегда рад тебе помочь.

— Даниэль… — Лесли, казалось, изумило его внезапное отступление. Ладонь ее легла на его обнажившуюся под халатом грудь.

Это было словно прикосновение пламени. Позабыв о колене, Даниэль дернулся в сторону, ногу пронзила боль, и он, не в силах сдержать стон, едва не рухнул на пол. Вскрикнув, Лесли подхватила его под руку, не дав ему упасть.

— Даниэль! — Лицо ее побледнело. — Тебе плохо?

— Со мной все в порядке, — сквозь зубы выдавил он, чувствуя, как на лбу выступает холодный пот. Он попытался высвободиться, дотянуться до спинки кресла, но боль была слишком сильной. Без ее помощи он не мог сделать и шага.

— Я помогу тебе добраться до кровати, — решительно заявила Лесли. — Ты сможешь идти, опираясь на меня?

Не дожидаясь ответа, она закинула его руку себе на плечо и сделала шаг вперед.

Даниэлю не осталось другого выбора, как подчиниться. Боль, вроде, чуть притупилась, и кое-как они доковыляли до кровати. Там, несмотря на протесты, она помогла ему устроиться поудобнее, заботливо подложив под больную ногу подушку.

— Извини, — Даниэль устало закрыл глаза и почувствовал, как боль медленно отступает, словно цунами с разрушенного побережья. — Кажется, я себя переоценил.

— Всему свое время, — мягко заметила Лесли и бережно положила ладонь на больное колено. Прикосновение было словно целебный бальзам, и Даниэль не смог сдержать вздоха облегчения. Ее пальцы замерли: — Тебе больно?

— Нет, — не открывая глаз, отозвался Даниэль. — Наоборот…

Легкими круговыми движениями она начала массировать колено, затем сухожилия и мышцы на бедре и голени. Это было очень приятно, приносило долгожданный покой натруженной за день ноге. Гордость заставила его отказаться от костыля слишком рано.

Он почувствовал, как Лесли сменила позу, устраиваясь поудобнее, и вот уже обе ее руки плавно скользили вдоль его ног по всей длине: от бедер до ступней, вверх и вниз, окончательно прогоняя и боль и усталость, вытягивая их из него и вместо этого наполняя его тело каким-то божественным дурманом.

Окунувшись в блаженное полузабытье, Даниэль не заметил, когда все изменилось, когда эти с каждым разом поднимающиеся все выше и выше ладони, вместо того чтобы нести расслабленность и умиротворение, стали заставлять его тело сжиматься в сладостном предвкушении. Тело почувствовало это раньше, чем осознал мозг: дразнящие, ищущие пальцы Лесли неуловимо, но настойчиво вызывали в нем прилив исступленного желания.

Сомнений быть не могло — ни у него, ни у нее. Толстый халат уже ничего не скрывал. Да и как скроешь то, что выражено столь интенсивно и недвусмысленно?

Однако Лесли и не подумала остановиться, как будто ясно понимая, что делает, как будто делая это сознательно. Словно со стороны до Даниэля донесся его собственный стон, когда ее пальцы скользнули между его ног, осмелившись на мгновение прикоснуться к его возбужденной плоти.

— Лесли, — пробормотал он, задыхаясь. — Что ты делаешь?

Она не ответила, лишь отдернула руку, словно обжегшись. Услышав легкое шуршание ткани, Даниэль догадался, что Лесли встала. Послышался щелчок выключателя, и комната сразу ожила, наполнившись отблесками пляшущего в камине пламени.

Он услышал, как она вернулась к кровати, остановилась — и больше ничего, только запах сирени и едва уловимое шуршание шелка. Не в силах дальше оставаться в неведении, Даниэль повернулся к ней.

Пиджака на Лесли уже не было, сейчас она расстегивала пуговицы на блузке. Единственно, что нарушало тишину в комнате, было его тяжелое, прерывистое дыхание, как будто он, напрягая последние силы, боролся с кем-то не на жизнь, а на смерть. С собственной совестью, что ли?

— Лесли, — тихо окликнул он девушку, когда блузка и юбка упали на пол и отблески пламени заиграли на ее обнаженной коже. — Что ты делаешь?

Ему показалось, что губы ее тронула улыбка, но, возможно, это была просто игра теней.

— Собираюсь заняться с тобой любовью, — продолжая улыбаться — теперь Даниэль видел это совершенно отчетливо, — шепнула она и мягко опустилась на кровать. Помня о поврежденном колене, Лесли осторожно положила ладони на его ноги и плавно заскользила вверх. Однако на сей раз руки ее остановились, так и не достигнув заветной цели.

— Я все делаю правильно? — поинтересовалась она.

Голос у нее был почти насмешливый, и Даниэль знал почему: вопрос был идиотским. Ее пальцы были всего лишь в дюйме от совершенно недвусмысленного ответа, хотя и отказывались приблизиться еще ближе, прикоснуться, пока он ее не попросит.

— Почему? — простонал он, из последних сил пытаясь отстраниться. — Почему?

— Потому, что я этого хочу, — ответила Лесли, и игривые интонации исчезли из ее голоса. — Потому, что мне это необходимо.

— Из чувства благодарности? — Он напряженно вглядывался в ее лицо, холодея при мысли, что что-нибудь в его выражении, какой-нибудь не вовремя дрогнувший мускул не позволит ей солгать, покажет ему, что он прав. Что тогда? Что ему делать тогда? — Лесли, из благодарности? — повторил он сухо.

— Нет! — гневно воскликнула она и, застонав, прильнула к нему всем телом. — Нет! — И, теряя чувство реальности, он застонал вместе с ней. — Неужели это похоже на благодарность?!

Даниэль замотал головой, не ведая, на что это похоже, но поняв за мгновение до того, что окружающий мир перестал существовать, что без этого он умрет.

А потом уже не было никаких слов и никаких мыслей, была лишь боль от нестерпимого наслаждения, когда она ласкала его, познавала его тело, вкушала, изменяла его и безраздельно владела им. Все в Даниэле было подчинено ей, казалось, даже кровь бежит по жилам лишь в тех частях его тела, которые соприкасаются с телом Лесли. Там, где не было рядом ее, жизнь кончалась, словно в покинутой раковине…

Когда Лесли проснулась, огонь в камине уже догорал, но буря снаружи еще бушевала с прежней силой. Осторожно, чтобы не разбудить Даниэля, она высвободилась из его сладостных объятий и, завернувшись в халат, брошенный возле кровати, подошла к окну. Спать она все равно больше не могла. Слишком много противоречивых эмоций теснилось в ее сердце: страх и надежда, любовь и разочарование, боль и…

Одно лишь Лесли знала наверняка: о том, что произошло, она нисколько не жалеет. Направляясь вечером в его комнату, она хорошо понимала, чего хочет. И решилась на это после телефонного разговора с отцом.

О, что это был за разговор! Никогда раньше отец не был с ней столь откровенным. Он впервые признал, что не в состоянии справиться со своими проблемами самостоятельно, впервые не пытался укрыться за маской внешней бравады, за которой прятался все эти годы. И, как ни странно, поступая таким образом, он выглядел более сильным и смелым, чем когда бы то ни было раньше. Лесли даже слегка всплакнула от благодарности и облегчения.

А добился всего этого Даниэль! — с восторгом думала она, пораженная столь очевидным доказательством как его мудрости и доброты, так и того, что Даниэль вовсе не был похож на Симона, он не был таким же, как его брат, и она не ошиблась, полюбив его. Единственное, что ей необходимо сделать, — это заставить Даниэля вспомнить, что и он не ошибся, полюбив ее.

И в этот момент Лесли осознала: у нее остается всего лишь одна, последняя надежда. Возможно, тело Даниэля вспомнит то, что столь непримиримо отвергает его мозг. Возможно, в те мгновения высшего блаженства, которые дарит любовь, цепи, сковывающие его память, разомкнутся. И, может быть, когда их тела станут одним целым, она заглянет в его глаза и увидит там…

Сердце Лесли болезненно сжалось, когда она вспомнила о своих вчерашних надеждах. Она свято верила, что именно так все и произойдет, но она ошиблась. Этой ночью глаза Даниэля были прекрасны как никогда, они то светились нежностью, то полыхали всепоглощающей страстью, но в них не было и проблеска возвращающейся памяти.

Что ж, все, что ей теперь остается, — ждать. Как только Даниэль проснется, станет ясно, перекинет ли эта вторая ночь их любви мост через зияющий провал памяти их той, безнадежно им забытой, первой ночи, и смогут ли они рука об руку пройти по нему в свое будущее.

Лесли прижала руки к груди и, ощутив трепетное биение сердца, позволила себе надеяться, что именно так все и произойдет. Для нее во всяком случае эта их вторая ночь была, пожалуй, даже более прекрасной, более полной любви и страсти, чем первая. Кто знает, возможно, это окажется достаточно.

Сгорая от нетерпения узнать, что ее ждет: исполнение грез или очередное поражение, она повернулась к Даниэлю, но лицо его, на котором сейчас не осталось никаких следов вчерашней боли и страданий, дышало таким миром и покоем, что у нее не поднималась рука его разбудить.

Бесцельно побродив по комнате, Лесли свернулась калачиком в продвинутом к камину кресле и взяла в руку стакан с янтарным напитком, который Даниэль вчера, очевидно, так и не успел выпить.

И тут что-то привлекло ее внимание. Она даже не сразу поняла, что именно. А когда поняла, глаза ее расширились от удивления и ужаса: на полу возле камина лежала папка, на которой красивыми буквами было написано: «Специальная информация о Лесли Стиворт». И более мелким шрифтом — «Конфиденциально». Чуть ниже был указан адрес агентства Тони Келтона. У Лесли упало сердце и потемнело в глазах. Когда она немного оправилась и смогла размышлять, в голове мелькнула чудовищная догадка. Выходит, Даниэль ездил именно за этими документами! И она, услужливая влюбленная дура, сама его туда отвезла!

Трясущимися руками Лесли положила папку себе на колени и углубилась в чтение, нимало не смущаясь тем обстоятельством, что документы эти ей, строго говоря, не принадлежали. Даниэль мог заказать и оплатить это расследование, но никто не вправе, просто заплатив деньги, стать владельцем сведений о личной жизни другого человека!

Несмотря на вполне естественный интерес, сильное возбуждение и ярость не позволяли Лесли читать достаточно быстро. Она была всего лишь на середине первой страницы, когда раздавшийся позади шорох заставил ее оглянуться. В нескольких шагах от нее застыл Даниэль. Он уже успел натянуть джинсы и что-то держал в руке. Приглядевшись, Лесли увидела, что это был лист бумаги…

Даниэль стоял, широко расставив ноги, подавшись всем телом вперед: классическая поза неприкрытой агрессивности. Мускулы его рук и торса напряглись, как бы в предощущении схватки, лицо казалось высеченным из камня.

— Быть может, ты ищешь это? — он гневно потряс листом бумаги. — Именно за этим ты сюда и пришла, не так ли, Лесли? За долговой распиской твоего отца?

— Значит, она у тебя? — с нескрываемой тревогой пробормотала Лесли. Разумеется, она понимала, что рано или поздно ей придется поговорить с ним и об этом. Однако ей и в голову не приходило, что случится это так скоро. Зная Симона, она не сомневалась в том, что документ надежно спрятан. А ведь Даниэль только сегодня утром вновь обрел способность видеть…

— Да, — с горечью ответил Даниэль. — Она у меня. Могу себе представить твое разочарование: пойти на все это, — он махнул рукой в сторону смятой кровати, — ради того, чтобы завладеть ею раньше меня, — и все напрасно. — Глаза его сузились: — Бедная Лесли! Такая великолепная игра — и все попусту!

Папка выскользнула из ослабевших пальцев Лесли, и бумаги, подобно осенним листьям, рассыпались по полу. Она медленно поднялась с кресла, сделала два неторопливых шага к Даниэлю, и, глядя ему в глаза с холодной, но вместе с тем обжигающей ненавистью, дала ему пощечину.

— Негодяй!

На его лице не дрогнул ни один мускул, хотя Лесли знала, что ударила очень больно. Ее собственная ладонь горела.

— Я достаточно выслушивала твои оскорбления! — Голос ее звенел от ярости. — Теперь настал твой черед меня выслушать. Мне безразлично, поверишь ты мне или нет. На помилование я не особенно рассчитываю. Но выслушать меня тебе придется.

— Продолжай! — Даниэль усмехнулся, всем своим видом давая понять, как презирает ее в эту минуту.

— Ты считаешь меня виновной в гибели твоего брата, — сказала Лесли. — Что ж, в какой-то степени ты прав. Мне не следовало соглашаться выходить за него замуж. Несмотря ни на что. Но известно ли тебе, что Симон, поставив своей целью заполучить меня, использовал моего отца? Годами! С той минуты, когда впервые увидел меня в машинописном бюро. Вначале, рассчитывая на мою благодарность, он взял его на работу. Однако вскоре, убедившись, что я недостаточно благодарна, стал давать отцу деньги, чтобы тот мог играть. И тут я поневоле утратила контроль над ситуацией. Тем не менее я продолжала упорствовать. И вот однажды, в конце недели, он передал отцу двадцать пять тысяч долларов с тем, чтобы он положил их на счет компании в понедельник. Деньги он дал наличными, представь себе, Даниэль! И это человеку с наклонностями моего отца. А о наклонностях этих Симону было доподлинно известно.

Даниэль отрыл было рот, но Лесли продолжала:

— Нет уж, дай мне договорить. Я понимаю, что отец виноват. Он не имел права играть на эти деньги. Но более бесстыдной и циничной ловушки и представить себе невозможно. И, конечно же, отец в нее угодил. А потом Симон пришел ко мне… — Она нервно поежилась и поплотнее запахнула полы халата. В голосе ее теперь не было ничего, кроме бесконечной усталости. — Он сказал, что либо я выхожу за него замуж, либо отец отправляется в тюрьму. А из тюрьмы ему уже не вернуться — так Симон и заявил. Отец слишком слаб для тамошних порядков. Среди настоящих преступников ему не выжить…

Лесли закрыла глаза и тяжело откинулась на спинку кресла, как будто необходимость вспоминать все это окончательно лишила ее сил.

— Мне не оставалось ничего другого, как согласиться. Целый месяц я честно пыталась смириться с мыслью, что стану женой Симона. А потом появился ты. — Она подняла на Даниэля затуманившиеся от слез глаза. — И я поняла, что не смогу этого сделать. Просто не смогу, и все. Я влюбилась в тебя с первого мгновения и была готова скорее отправить отца в тюрьму, чем выйти за кого-нибудь кроме тебя.

Даниэль порывисто шагнул вперед, но она отпрянула быстрее, чем он смог к ней прикоснуться.

— В тот вечер, Даниэль… в тот вечер, который ты позабыл, я сказала тебе, что разорвала помолвку. Ты понял, почему я это сделала, ведь ты испытывал те же чувства. Ты прямо корчился от ощущения вины, но ничего не мог с собой поделать, — она глубоко вздохнула, чтобы сдержать рыдания. — Ты поцеловал меня… ты обнял меня… мы любили друг друга, а потом, после всего, ты посадил меня в свою машину и повез отсюда, от него… Я думаю, Симон о чем-то догадывался, потому что, встретив нас на дороге, он развернулся и помчался следом… А потом…

Она опять помолчала, пытаясь справиться с бившей ее дрожью. Лицо Даниэля приняло мертвенно-пепельный оттенок, и Лесли подумала, что доктор Флетчер, наверное, был прав. Наверное, слишком жестоко было рассказывать ему это.

Но теперь она уже не могла остановиться. Возможно, подсознательно, ей и хотелось быть жестокой. Хотелось сделать ему так же больно, как сделал ей он.

— Потом Симон погиб, а тебе было невыносимо думать, что в этом есть хотя бы доля твоей вины. Поэтому ты предпочел во всем обвинить меня. Из комы ты вышел совсем другим человеком, Даниэль: жестоким и несправедливым, полным ненависти ко мне за то, что я… разрушила твою семью. — Она выпрямилась и со всем достоинством, на которое была сейчас способна, посмотрела в его округлившиеся от ужаса глаза. — Но с меня довольно. Я несла на себе ответственность за случившееся столько, сколько могла. Я и сейчас чувствую свою вину… — Из глаз ее катились слезы, но Лесли даже не замечала их. — Однако и тебе пора отвечать за свои поступки.

С этими словами она вскочила и выбежала из комнаты. Ничего не видя вокруг из-за застилавших глаза слез, спустилась по лестнице, каким-то чудом отыскала оставленную вечером в прихожей сумочку, вытащила оттуда ключи от своего крошечного, взятого напрокат автомобиля и так же, как в ту ночь, когда все это началось, выбежала прямо в беснующуюся бурю.

13

Несколько мучительных мгновений Даниэль стоял неподвижно, ошеломленный, ослепленный, ничего не видя и не слыша, словно оказавшись в иной вселенной. Неужели все это правда? — думал он, с трудом преодолевая тошнотворную слабость, охватившую его тело, из последних сил стараясь зажечь свет, который осветил бы непроницаемую бездну его памяти. Боже, неужели это правда? Неужели кто-то был способен заставить ее пройти через все это? И не только Симон, но и он тоже?

А потом, услышав злобный рев мотора ее машины, стук разлетающегося в сторону гравия, он едва не задохнулся от ужаса: это безумие — уезжать в такую погоду! Особенно в том жутком возбуждении, в котором Лесли вылетела из комнаты.

Невероятным усилием воли заставив повиноваться больную ногу, он устремился вниз и распахнул дверь как раз в то мгновение, когда задние огни ее машины, мигнув, скрылись за воротами. Он должен ее задержать! Боли Даниэль не чувствовал, но знал, что долго нога не выдержит. Единственная надежда была на то, что в самом начале дорога делала большой крюк, огибая парк. По прямой же до выезда из парка было не более двадцати шагов. Если бы ему удалось их сделать…

Едва не упав, он перешагнул через порог и оказался в ледяных объятиях ветра, смешанного с потоками дождя. Тело его мгновенно онемело от холода, но он продолжал двигаться вперед, моля небо об одном: не упасть раньше, чем он пройдет эти бесконечно длинные двадцать шагов.

И он их прошел.

Когда из-за поворота выскочил автомобиль Лесли, Даниэль уже стоял посредине залитого водой шоссе.

И в это мгновение, когда время, как это уже случилось однажды, вновь замедлило свой бег, когда перестало существовать все, кроме молочно-белого света неотвратимо приближающихся фар, нарастающего рева мотора и завываний бури, он наконец вспомнил.

Вспомнил все.

Лесли решила остановиться еще до того, как заметила на дороге человека. Холодный ливень быстро погасил ее ярость, и ей вдруг стало ясно, насколько неразумным был этот внезапный отъезд. Еще одно бегство, еще одна буря, еще одно несчастье. Не слишком ли много трагедий уже принесла с собой ее внезапно вспыхнувшая любовь?..

Ее нога уже начала давить на тормоз, когда фары выхватили из темноты насквозь промокшую фигуру Даниэля. Что он здесь делает? Она могла сбить его!

Лесли закричала, хотя, возможно, ей это только померещилось, до отказа вдавила в пол педаль тормоза и резко вывернула руль влево. Удивительно, Лесли совершенно не испугалась, даже тогда, когда машину занесло и она, потеряв управление и резко развернувшись, стала съезжать с шоссе. Почему-то ее нисколько не беспокоило, что произойдет с ней, лишь бы только обезумевшая машина не задела столь отважно и столь глупо стоявшего посреди дороги человека. Убедившись, что этого не случилось, она закрыла глаза и стала ожидать удара.

Но сегодня, в виде исключения, судьба была на ее стороне. Едва съехав на обочину, потерявшая на повороте скорость машина остановилась, всеми четырьмя колесами увязнув в раскисшей от воды почве. Мотор тут же заглох, и наступила тишина, в которой раздавались лишь оглушающе-громкие удары ее сердца. Лесли уронила голову на руль и почувствовала, как по ее лицу катятся слезы. Она даже не пыталась их вытереть. Бежать ей теперь было некуда, прятаться — негде.

А в следующее мгновение к машине уже подбежал Даниэль. Рванув дверцу так, что она едва не сорвалась с петель, он одним движением своих могучих рук вытащил Лесли наружу.

— О, Лесли! — кричал он, прижимая ее к себе. — Боже мой, Лесли! Что я наделал!

Безвольно приникнув к его холодной груди, она смутно вспомнила, что однажды уже слышала эти слова. Однако в тот раз они звучали чуть иначе. Что мы наделали? — тоскливо и потерянно спрашивал он тогда. Изменилось всего лишь одно маленькое местоимение. Но Лесли, замирая от надежды и страха, подняла к нему свое мокрое лицо.

Сердце екнуло у нее в груди. Прекрасное лицо Даниэля было искажено страданием, глубоко запавшие глаза наполнены мукой, спиной он опирался на машину, как будто боясь не удержаться на ногах. Его нога! — пронзило Лесли. Боже, да как он вообще смог сюда дойти? И какую невыносимую боль он сейчас испытывает!

— Прости меня, Лесли, — тихо сказал он, и в голосе его была такая же мука, как и в его глазах. — Я понимаю, слова ничего не значат, но если бы ты знала, как мне стыдно, любовь моя. Как невообразимо мне перед тобой стыдно!

Боясь, что все это окажется сном, Лесли закрыла глаза и несколько секунд не отвечала.

— Ты действительно мне веришь? — спросила она, вновь посмотрев ему в лицо.

— Да, — ответил он, прижимая ее к себе так сильно, будто опасался, что она снова убежит или попросту растает в воздухе. — Больше того, любовь моя: я все вспомнил.

Не осмеливаясь поверить, Лесли напряженно вглядывалась в его лицо. Она уже столько раз позволяла себе это — поверить, что к нему наконец вернется память, и столько раз надежды ее были обмануты: когда он пришел в себя в больнице, когда вернулся домой, когда поцеловал ее, когда снова смог ее увидеть, и самое жестокое разочарование — когда он вновь ласкал ее тело и не узнал его.

— Это правда, — шепнул он, и губы его вдруг тронула давно забытая улыбка, как будто пришедшая из той, прежней, жизни. — Я помню все. Каждое мгновение.

Все еще сомневаясь, Лесли смотрела на него сквозь полуприкрытые ресницы, на которых дрожали маленькие капельки дождя. Буря затихла. Даниэль поднял ее подбородок и, по-видимому, распознал это сомнение, таившееся в глубине ее глаз.

— Ты мне не веришь? Ладно, посмотрим, удастся ли мне тебя убедить. — Он снова улыбнулся. — В тот вечер ты не была такой смелой, как вчера, не так ли? Хотя, если память мне действительно не изменяет, ты была слегка навеселе. Я как будто припоминаю пустую бутылку из-под вина…

При этих словах и Лесли не смогла сдержать улыбки.

— Ну, здесь ты немного преувеличиваешь. Кое-что в ней все-таки оставалось…

— И даже в том состоянии, разгоряченная вином, ты была полна решимости не преступать границ дозволенного. Мне пришлось основательно поднапрячься, чтобы преодолеть твое сопротивление.

— Да уж, — несмотря на краску, залившую оледеневшие щеки и шею Лесли, улыбка ее стала еще шире, — но вчера вечером все было несколько иначе.

— А все, что на тебе тогда было, — продолжал Даниэль, — это никчемный кусок материи, который ты почему-то именуешь халатом.

— Ничего подобного, — глядя на него сияющими глазами, возразила Лесли. — Это был очень приличный халатик. — Она оценивающе подняла полы махрового халата, который был на ней сейчас. Он промок насквозь и весил никак не меньше тонны. — Не то что эти доспехи.

— Ну, вчера мне эти доспехи не очень-то помогли, не так ли? — рассмеялся Даниэль.

Опять покраснев, Лесли замотала головой.

— Может быть, все дело в том, — голос Даниэля стал очень серьезным, — что против такой любви, как наша, не устоят никакие доспехи.

— Даниэль, я…

Он приложил к ее губам свой длинный указательный палец.

— Прежде чем продолжить, подумай вот о чем. Я причинил тебе много горя. Сможешь ли ты когда-нибудь меня простить?

— Да, — тихо сказала она, сама удивляясь, какой ерундой представляется сейчас все, что ей пришлось пережить. — Да.

— О, Лесли! — воскликнул он, прижимая ее ладони к груди. — Если ты только меня простишь, если ты сможешь это сделать, клянусь: никогда больше я не заставлю тебя страдать!

Улыбнувшись, она покачала головой.

— Мне кажется, ты все-таки вспомнил не все, милый. — Она протянула руку и погладила его по мышцам груди и живота, которые судорожно сжимались при этом прикосновении. — В тот день ты тоже обещал, что происшествие на клумбе никогда больше не повторится. — Рука ее остановилась там, где находился бы ремень, успей Даниэль его надеть. — Видишь, чего стоят твои обещания? Как сказал бы папа: один к ста, что ты их не сдержишь.

Порывисто прижав Лесли к себе, он сжал в ладонях ее лицо.

— Выходи за меня замуж, — сказал он дрожащим от страсти голосом. — Клянусь, я сделаю тебя счастливой: в цветах, в спальне, под дождем…

Однако вызванный ее невинной шуткой призрак отца вдруг встал перед ними, заставил Лесли отстраниться.

— Даниэль, — сказала она, решив расставить все точки над «i» сейчас, пока она еще в состоянии говорить. — Что будет с моим отцом? А вдруг ему не удастся вылечиться?

— Я уверен, мы сумеем ему помочь. Вместе мы сможем одолеть что угодно. Ведь у нас с тобой есть какая-то волшебная сила, Лесли. И мы поделимся ею с ним.

И почему-то она ему поверила. Она знала, чувствовала, что волшебство, о котором он говорил, действительно существует. Она ощущала, как оно пронизывает ее всю, наполняет вены любовью и надеждой и… еще чем-то, что заставляло всю ее пылать от нетерпения, несмотря на холод этой ненастной ночи.

— Я люблю тебя, милый, — шепнула она, не способная сейчас на большее красноречие, но надеясь, что интонации ее голоса скажут ему все то, для чего она не могла найти слов.

Так оно и случилось. Со счастливой улыбкой Даниэль сжал ее в объятиях.

— В таком случае, — прошептал он, когда их заледеневшие губы встретились в предвкушении грядущего жара, — помоги своему искалеченному жениху добраться до дому, и пусть начнется волшебство!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.