/ / Language: Русский / Genre:adv_animal / Series: Все о...

Буйный и Колючая холка

Эрнест Сетон-Томпсон

Рассказ о жизни дикого кабана и его дружбе с девочкой

Эрнест Сетон-Томпсон

Буйный и Колючая холка

Жизнь и приключения дикого кабана

I. Мать

Она была обыкновенной дикой свиньей из Южной Виржинии — длинноногой и длиниорылой, с сильными плечами и крепко сбитыми боками. Ее острые белые клыки, хоть и короткие, могли навести ужас на любую собаку, вздумавшую усомниться в ее смелости. Летом она бродила на лужайках возле фермы Прунти, а зимой, когда пищи было мало, вполне корыстно предпочитала скотный двор. Кого только не заносило сюда подкормиться и припасами, и отходами!

Промелькнула ранняя весна, наступило ясное лето. О его приходе возвестили по установившейся традиции кардинал и дрозд, а на низком берегу реки появились его гонцы — сон-трава и пролеска. Колючая Холка вышла из хлева, мигая белесыми глазками. Задумчиво обнюхав землю, она прошла мимо кучки зерна, которое, несомненно, чуяла и еще вчера проглотила бы с жадностью. Ей было явно не по себе; она обнюхивала землю, пока не достигла ручья и не напилась вволю. Переваливаясь с боку на бок, Колючая Холка перешла ручей вброд и направилась в лес. Она настороженно прислушивалась и оглядывалась, а потом вдруг вернулась и пересекла ручей еще в двух местах: так поступают дикие свиньи, чтобы избежать погони. Она брела все дальше и дальше, пока не увидела в глубине тенистого леса дерево, вырванное с корнем. Видно, она была здесь не в первый раз: судя по слою травы и листьев, она заранее приготовила себе ложе. Обнюхав его, Колючая Холка принялась снова собирать траву, замирая как вкопанная, стоило ветру донести какой-нибудь незнакомый звук. Дважды Колючая Холка порывалась уйти, но каждый раз возвращалась и неловко укладывалась в свое гнездо.

О, мать-природа, ты так сурова к материнству в городах, где отовсюду можно ждать помощи, ты так добра к лесной твари, которая должна вынести это испытание в одиночестве, благословив ее и силой, и быстрым разрешением от бремени!

Когда солнце заглянуло на рассвете под старый сучковатый корень, его взору предстали поросята, прильнувшие к матери — живому барьеру, отгородившему их от внешнего мира. Младенчество всегда прекрасно. Те, кто считает свиней живым воплощением всех пороков и неопрятности, подивились бы красоте этих малышей, совершенству материнской любви. Колючая Холка не размышляла о том, какие у них милые круглые тельца, как нежна их кожица, просто с приливом новых сил она все больше привязывалась к своим поросятам.

Малыши крепли и постоянно хотели есть; отталкивая друг друга, они тыкались пятачками в ее тело, и двойной ряд пятачков удваивал материнскую радость. Пока дети еще не могли следовать за ней, Колючая Холка неохотно отлучалась от них даже на короткое время, чтобы подкормиться и сходить на водопой, и возвращалась по их малейшему зову. Обычно главное место в ее жизни зимой занимал скотный двор, но желание укрыть своих малышей от чужих глаз заставило молодую мать увести их подальше, в глубь леса, как только они начали бегать. И задорная веселая ватага, перерывшая рыльцами-буравчиками все вокруг, вскоре набралась сил и удивительных знаний о лесных запахах.

Лес в мае изобиловал пищей. У каждого раннего цветка был корень-луковица — очень сытный корм. А если среди них попадались ядовитые растения, то добрая мать-природа позаботилась отметить их дурным запахом, необычным вкусом, колючкой, своего рода предупреждением лесному кабану, и сделать их неприятными остроконечным вопрошающим рыльцам веселой хрюкающей компании. Они познавали жизнь на своем опыте.

Колючая Холка еще кормила поросят молоком и целыми днями искала съедобные корни и ела. Как только она переходила на новое место, поросята бросались его обнюхивать. Мать считала, что корни, оставшиеся в земле после расчистки, — самый лучший корм, и поросята, обнюхав их, выразили свое одобрение. Вдруг какое-то странное жужжащее крылатое существо с желтыми полосами опустилось на лист возле самого носа симпатичного рыжеголового поросенка. Рыжеголовый тронул его острым рыльцем, и тогда неизвестное существо — рыжеголовый даже не мог взять в толк, что он сделал, — но как это было больно! Пискнув «уи!», бедняга побежал к матери. Он вздыбил крошечные щетинки на загривке и принялся быстро-быстро клацкать маленькими, похожими на лисьи, челюстями, пока на них не показалась пена; клочьями повисшая на щеках. Прошел день, минула ночь, и лишь тогда боль отпустила маленького буйного поросенка. Незнакомец не причинил ему серьезного вреда, но Буйный его запомнил.

Семья бродила по лесу неделю или немногим более того, как вдруг произошло событие, показавшее, как сильно изменился нрав Колючей Холки с тех пор, как она стала матерью. Шумные гулкие звуки послышались вдалеке. Мать сразу поняла, что это шаги приближающихся людей. Бывало, на скотном дворе такие звуки означали скорую кормежку и радовали Колючую Холку, но теперь она думала только о своих малышах. Для них эта встреча могла обернуться бедой, и молодая мать тихо произнесла «ууф». Сердца поросят забились от страха: они никогда раньше не слышали такого приказа. Когда мать быстро пошла прочь от этого места, поросята, спотыкаясь, молчаливой гурьбой последовали за ней. Первым шел Буйный; Пусть это был лишь незначительный эпизод в их жизни, но он явился поворотным пунктом: с тех пор Колючая Холка и ее поросята порвали со скотным двором и его обитателями.

II. Лизетта и мёдведь

Лизетте Прунти уже исполнилось тринадцать лет, и она не боялась ходить одна далеко в горы. Июнь заманивает в лес сладкой земляникой, и Лизетта отправилась за ягодами.

Почему это всегда кажется, что впереди больше ягод, что они там и крупнее, и ярче тех, что вокруг тебя? Лизетту тянуло вперед и вперед, и она ушла очень далеко от дома. Вдруг по полому дереву забарабанил дятел. До чего лее громко он стучал! Лизетта остановилась с открытым от изумления ртом. И пока девочка слушала барабанную дробь дятла, раздался другой звук — шумное пыхтящее «уфф, уфф». Кусты раздвинулись, и оттуда вышел огромный черный медведь, Лизетта испуганно охнула, медведь остановился и, поднявшись во весь свой огромный рост, запыхтел еще громче. Бедная Лизетта помертвела от ужаса. Она потеряла голос и будто приросла к месту. Зверь тоже стоял неподвижно и смотрел на девочку.

Послышался новый шум — гулкое хрюканье, сопровождаемое визгом. По-прежнему не в силах двинуться с места, Лизетта повернула голову в ту сторону, откуда раздавался шум. Медведь тоже обернулся. Высокая трава раздвинулась, и Лизетта увидела старую знакомую Колючую Холку, давно исчезнувшую со скотного двора, и ее милое визгливое потомство.

Медведь очень редко нападает на ребенка и редко упускает случай задрать свинью. Чудище опустилось на все четыре лапы и бросилось на мать и ее малышей.

Яростный боевой клич матери мог вселить ужас в кого угодно, но медведь не испугался. У Колючей Холки были острые клыки, мощные челюсти, крепкие ноги, бока, защищенные кожей двойной толщины, колючая щетина и сердце любящей матери. Она, не дрогнув, в упор глядела на врага. Малыши, визжа от страха, прижимались к матери — кто сбоку, кто сзади, и лишь малыш Буйный стоял, бесстрашно задрав голову, и наблюдал за врагом.

Воинственный пыл Колючей Холки, полной решимости защитить своих детей, произвел впечатление и на медведя. Он зашел сзади, но снова увидел прямо перед собой клыки. Колючая Холка отступила в кусты и теперь могла ожидать лишь лобовой атаки. Медведь нерешительно топтался возле кустов, не отваживаясь наброситься на свиныо. Воспользовавшись его замешательством, мать сама ринулась в бой. Она разорвала ему клыками одну лапу, прокусила другую, но медведь насел на нее всей своей огромной тушей, а уж в свалке медведя не одолеть. Оглушив свинью мощным ударом, медведь разодрал ей бока, раздробил ногу. Потом стиснул Колючую Холку в могучем объятии так, что она стала задыхаться, и пропорол ей брюхо когтями задних лап.

Увидев трагический исход схватки, Лизетта наконец опомнилась и побежала домой.

III. Найденыш

— Отец, это был такой ужас! Прямо возле речки Когар. Я тебя за полчаса туда доведу!

Отец Лизеггы отправился за ней, прихватив ружье и собаку, и вскоре они вошли в земляничное царство близ речки Когар. Подойдя поближе, они увидели грифов, кружащихся над лесом. Лизетта отыскала место гибели Колючей Холки. Медведь задрал ее и успел полакомиться свининой. Под телом матери и возле нее лежали поросята, убитые одним ударом могучей жестокой лапы.

Прунти ругался при виде каждой новой жертвы, а Лизетта плакала. Вдруг собака залилась лаем, обнаружив что-то под кустом. Прямо перед псом храбро стоял маленький рыжеголовый поросенок, грозно клацая крошечными челюстями, пока на них не показалась пена. Он с визгом бросал вызов новому чудовищу.

— Ага, один все-таки спасся! — воскликнул Прунти. — Какой молодец!

И пока малыш Буйный героически выдерживал натиск собаки, отец Лизетты пробрался через куст сзади и, ухватив поросенка за заднюю ногу, поднял его. Малыш протестующе визжал и клацал челюстями, когда фермер засовывал его в охотничью сумку.

— Бедняжка, весь пятачок ободран, и голодный, наверно. Боюсь, такой малец не выживет, — сказал отец.

— Можно я возьму его себе? — взмолилась Лизетта. — Уж я-то его выхожу.

Она тут же получила разрешение. А Прунти отнес на место гибели Колючей Холки огромный медвежий капкани установил его возле жертвы. Но туда попал лишь незадачливый гриф. Медведь с реки Когар был слишком хитер, и его не удалось провести таким образом. Грифы, насекомые и растения совместными усилиями скрыли следы трагедии.

IV. Кабан, утенок и барашек

Бедный Буйный! Голодный, беспомощный, с саднящей раной на рыльце, оставленной медвежьими когтями, он не понимал, что Лизетта — его друг, и угрожающе клацал своими безобидными челюстями. Девочка поместила его в коробку, заменившую ему отныне целый мир. Она промыла ему рану на рыльце, принесла теплого молока на блюдечке. Но Буйный не умел пить таким способом. Шел час за часом, а он все лежал без движения, всем видом выражая отчаяние. Тогда Лизетта принесла бутылку с соской. Буйный с визгом опрокинул бутылку и снова заклацал челюстями, но сильные руки спеленали его и сунули соску в открытый рот. Молоко было теплое и сладкое, а поросенок так голоден! И он принялся сосать из бутылки, как любой другой младенец, а когда бутылка опустела, надолго погрузился в сладкий целительный сон.

Когда помогаешь кому-нибудь, невольно проникаешься любовью к этому существу, и конечно же Лизетта очень привязалась к маленькому поросенку. Но она оставалась для него лишь большим опасным зверем, и он ее ненавидел. Впрочем, это длилось недолго: Буйный был смышленым поросенком и, прежде чем хвостик у него стал закручиваться, сообразил, что «Лизетта» означает «пища», и сам поднимался навстречу девочке. Потом он обнаружил, что Лизетта-пища всегда является на его визг, и с тех пор ежедневной практикой развил у себя зычный голос.

Через неделю пугливость найденыша как рукой сняло, и ему отвели место в хлеву. Через месяц Буйный стал ручным, как котенок, и больше всего любил, когда ему чесали спинку. Рана у него на рыльце зажила, хоть уродливый шрам остался навсегда.

Вскоре у Буйного появились два приятеля — утенок и барашек, очень странные существа. Сначала поросенок, моргая белесыми ресницами, смотрел на них с подозрением и ревностью, но потом оказалось, что спать с ними вместе очень приятно: они согревали его. Потом он изобрел способ играть с новыми приятелями. Барашка удобно было дергать за хвост, а утенка можно было толкать пятачком.

Теперь место в хлеву казалось поросенку тесным, но во дворе он резвился вволю. Здесь, в зарослях сорной травы, маленький поросенок бегал, кормился, дразнил приятелей и прятался от приемной матери. Да, ей частенько приходилось звать его долго и напрасно. Не дождавшись ответа, она принималась озабоченно обшаривать все вокруг и натыкалась на маленького плута, укрывшегося под лопухом.

Увидев, что его обнаружили, Буйный выскакивал из укрытия, отчаянно хрюкая, и, увертываясь от Лизетты, носился кругами, как щенок. Устав от игры, он сдавался хозяйке на том условии, что она почешет ему спинку.

Сколько цирков демонстрировало удивленной публике ученую свинью — существо, наделенное феноменальным для животного мира разумом, но о глупом человеке мы говорим: «Глуп, как свинья». Это доказывает лишь то, что свиньи бывают разные. Много среди них и глупых, но в целом они обладают большими возможностями, и иные особи по своему интеллекту занимают одно из первых мест в животном мире. А среди свиней на самом последнем месте — жирные племенные свиньи — свиньи с образцовых ферм, а на самом первом — дикие кабаны, живущие своим умом.

Скоро стало ясно, что Буйный и среди своих диких сородичей мог бы занять одно из первых мест. Чрезвычайно сообразительный поросенок, он обладал своеобразным чувством юмора и был искренне привязан к Лизетте. Стоило ей резко свистнуть, как он сломя голову мчался к ней через весь двор. Порой на него находила блажь, тогда он прятался и ждал, чтоб его искали.

Однажды Лизетта чистила туфли каким-то диковинным французским гуталином. Высыхая, он придавал обуви особый глянец. В этот день Буйный особенно старался быть на виду. Он толкнул барашка на утенка, трижды обежал вокруг Лизетты и, поднявшись на задние ноги, водрузил передние на скамеечку возле Лизетты, коротко и жалобно хрюкнув, что на его языке означало:

«Дай и мне, пожалуйста!»

Но Лизетта откликнулась на его просьбу самым неожиданным образом — она наваксила ему копытца, и они из розовых стали черными и блестящими. Приятная щекотка этой процедуры понравилась поросенку, и он не двинулся с места, пока она не закончилась. Потом он с самым серьезным видом обнюхал сначала правую, потом левую ногу и одобрительно хрюкнул. Французский глянец быстро сошел из-за постоянной беготни, и, как только Лизетта снова взялась за гуталин и щетку, Буйный был тут как тут. Он принюхался к странному запаху и снова подставил копытца. Наверное, эта процедура пришлась ему по душе, и с тех пор каждый раз, когда Лизетта чистила туфли, он являлся и подставляя свои копытца для окраски и полировки.

V. Буйный — защитник

Есть ли у животных «совесть»? Смотря что вы разумеете под этим словом. Если способность понять, что нарушение запрета влечет за собой наказание, то все животные имеют «совесть», сообразную с их умственными способностями. Буйный, смышленый от рождения, почуяв за собой вину, вершил суд над собой — сам себе и судья, и присяжные, и прокурор, и свидетель.

Ему запрещалось дразнить барашка — безобидного кучерявого глупышку, и утенка — еще более глупого. Он понимал: его бранят и стегают прутиком за то, что он обижает своих приятелей, и усвоил, что игра, доставляющая ему удовольствие, считается плохой. Не раз, когда он, развеселившись, гонял кучерявого или сталкивал пушистый комочек в пахту, раздавался резкий свист. Это давала о себе знать хозяйка, и маленький поросенок с виноватым видом бежал прятаться в кусты. Несомненно, ему было совестно.

Однажды утром Лизетта выглянула во двор и увидела, что Буйный стоит, притаившись и склонив голову набок, а кончик хвоста у него чуть-чуть подрагивает. «Не иначе как замыслил какую-то шалость», — подумала девочка и собралась свистнуть, но повременила, решив удостовериться в своей правоте. Барашек дремал под небольшим навесом. Вдруг из травы, крякнув, выбежал утенок и Спрятался возле барашка. Кучерявый вздрогнул и фыркнул со сна. И тут из сорняковых зарослей с шумом выскочил злющий щенок и с торжествующим лаем напал на беззащитного утенка. Барашек тоже перепугался, и вконец расхрабрившийся щенок набросился и на него.

— Тяв, тяв, тяв!

Какой отвагой преисполняется собака при виде беспомощной или бегущей жертвы! Утенок испуганно крякал, барашек блеял, а шавка, опьяненная успехом, жаждавшая наивысшего собачьего торжества, вцепилась в утенка, клочьями вырывая у него из хвоста пух и перья, готовая вот-вот разорвать его на части. Но тут послышался другой звук — прерывистое хриплое ворчанье — боевой клич дикого кабаньего племени. Мы называем эти звуки хрюканьем, потому что их издает свинья, но, если речь идет о леопарде, те же звуки величают рыком. Так вот Буйный рычал, прибежав на поле боя. Каждая щетинка у него на загривке стояла дыбом, маленькие глазки горели зеленым огнем. Челюсти, вооруженные острыми клыками, зловеще клацали, пока щеки не покрылись пеной. Это было объявлением войны. Умный противник сразу понял бы, что дикий зверь, дремавший в душе поросенка, проснулся.

Думаю, дело тут было не в любви Буйного к утенку, а в вековой, глубоко укоренившейся ненависти к ВОЛКУ — страшному зверю, который разоряет твой дом. Огонь души храброго бойцовского племени горел в глазах поросенка. Память о боях, которые вели предки, воспламеняла кровь. Буйный кинулся на пса. Задира опешил. Он, ликуя, волочил утенка за крыло, когда на него обрушилась эта лавина поросячьей ярости. Она была колючая, эта лавина, она сбила его с ног и оцарапала до крови. И щенок, который только что заливался победным лаем, завизжал, заскулил, признавая свое поражение. Буйный продолжал наседать на него. Щенок кинулся наутек. Его пасть была забита перьями, он вопил, бегая вокруг навеса, а Буйный гонялся за ним по пятам, пока тот не скрылся в сорняковых зарослях. Ни одна дворняжка с жестянкой на хвосте не наделала бы столько шума и не умчалась бы с таким ошалелым видом. Никто не заметил, как щенок перемахнул через забор и куда скрылся.

Слышен был лишь лай, замирающий вдали. На ферме щенок больше не появлялся.

Лизетта и ее отец диву дались, глядя, какую штуку выкинул маленький поросенок, а потом бурно обрадовались посрамлению обидчика, его позорному бегству от храбреца Буйного. Сначала Лизетта поглядывала на него с опаской, но теперь перед ней был не разъяренный демон, а забавный резвый поросенок. Не успела Лизетта подумать, что он может сейчас учинить и как ей отнестись к его выходкам, Буйный уж поставил передние ноги на скамейку, чтоб ему навели глянец на копытца, и так крепко прижался к ним пятачком, что пришлось наваксить и пятачок.

Лизетта утверждала, что с тех пор Буйный перестал дразнить своих приятелей. Так оно и вышло, потому что утенок вскоре подрос и ушел вперевалочку за другими лапчатыми к озеру, а дружба с барашком прервалась самым неожиданным образом.

VI. Вредный старый медведь

Подобно тому, как встречаются одинокие бродяги среди слонов, тунеядцы среди бобров, отвратительные тигры-людоеды, бывают отщепенцы и среди медведей — преступные типы, враждующие со всем миром. Развращенные злодеи, они находят удовольствие в разрушении. Но рано или поздно находится сильный враг, который учиняет расправу и над ними. Одним из этих злодеев был медведь с реки Когар. Было известно, что семьи он никогда не имел и шатался в окрестных лесах, потому что соплеменники прогнали его с гор. Так он попал в долину Мэйо, где медведи почти не водились, и занялся разбоем — крушил заборы, сарайчики, вытаптывал посевы пшеницы, — просто из желания разрушать.

Большинство медведей питается растительной пищей, предпочитая ягоды и сладкие корешки; некоторые медведи всеядны, но у когарского медведя был извращенный вкус: он питался только мясом. Любил побаловаться телятиной, но остерегался коров и особенно быков. С наслаждением разорял птичьи гнезда — это было так просто! Не ленился полдня провозиться у дупла, чтобы добраться до семейства белок-летяг.

Сначала ему было все равно, каким мясом питаться, и он не раз пожирал медвежат, отбившихся от матери. Но потом он пристрастился к свинине. Готов был хоть на край света тащиться за откормленной свиньей. Изловив жертву, он продлевал ее мучения. Разумеется, медведь предпочитал расправляться с беззащитными поросятами и был несказанно удивлен, когда мать Буйного вступила с ним в схватку. Он всегда считал небольших свиней вроде нее легкой добычей. Злодей выместил злобу на поросятах, но еще много дней спустя выл от боли и хромал. Теперь он избегал кабанов и охотился на зайчат и прочих безобидных зверьков. Но стойло ранам затянуться, как он позабыл урок того злополучного дня и снова решил полакомиться свининой.

У медведя был изумительно тонкий нюх. Ветер, точно беспроволочный телеграф, нес ему сообщение за сообщением. От него требовалось лишь чуть вникнуть в суть дела, чтобы обнаружить сообщение особой важности и отправиться в указанное место за поживой.

Медведь бродил неподалеку от фермы Прунти, когда на рассвете повеял легкий ветерок и принес сладостный волнующий запах поросенка. Медведь пошел на этот запах, мотая черной головой, чтобы другие запахи не сбили его с невидимого курса.

Можно лишь поражаться тому, как тихо идет по лесу медведь. Самые крупные и грузные из них скользят, точно тени. Когарский злодей быстро и бесшумно подошел к ферме Прунти и, влекомый запахом Буйного, приблизился к маленькому загону, где спал поросенок, уткнувшись головой в мохнатую спину барашка.

Быстро осмотрев забор, медведь не нашел лаза и стал карабкаться вверх. Забор не был рассчитан на такую тушу. Одна из досок подалась, сломалась и упала. Медведь оказался в загоне. Если б Буйный был медлительней, а барашек поворотливей, все могло бы обернуться иначе. Но когда медведь ринулся вперед, Буйный успел отскочить в сторону, а барашек замер на месте, и тяжелый удар медвежьей лапы навсегда лишил его возможности двигаться. Буйный убежал через дырку в заборе и скрылся в лесной чаще.

К ферме медведь подобрался бесшумно, но треск забора, блеяние барашка, тяжелый удар лапой, хрюканье убегавшего поросенка встревожили обитателей фермы, которые обычно поднимались в это время. Прунти увидел большого черного медведя, перелезавшего через забор с барашком в зубах.

Тут-то и начался настоящий переполох: к ферме сбегались соседи, подзывая собак, и вот уже Прунти с ружьем на изготовку бросился в лес преследовать вора.

Как неповоротлив и неуклюж медведь в клетке! Нам трудно представить, глядя на него, как стремительно несется свободный дикий зверь по неровной местности. И заросли ежевики, и валуны, и крутые горки — все это помеха для собак, но не для скорого на ногу медведя. Добежав до реки, медведь бросился в воду, намереваясь пересечь реку. Сильное течение подхватило его и понесло вниз. Ему нравилось грести по течению, глядеть на проплывающие мимо берега, и он лениво скользил по воде, пока собачий лай не замер где-то далеко позади; тогда медведь вылез на другом берегу. Собаки бестолково суетились у воды, потеряв след. И на другом берегу охотники ничего не нашли. Медведь таинственно исчез. На обратном пути они подобрали у дороги мертвого барашка.

VII. Болото

Эта погоня была хорошей встряской для мужчин и доставила бешеную радость собакам. Одна лишь Лизетта переживала горечь потери, снова и снова осматривая загон. Убедившись, что поиски напрасны, она довольно долго шла по следам охотников, пока не повстречала на своем пути топкое болото. Лизетта была совсем одна. Идти через болото было опасно. Она прислушалась, а потом трижды резко свистнула. Послышался хлюпающий звук, потом всплеск, от которого у нее мурашки побежали по коже: уж не медведь ли? Но что это? К ней подбежал зверь непонятной формы, весь облепленный грязью. Сквозь грязь проглядывали маленькие мигающие глазки и нечто под ними, издававшее дружелюбное «хрю-хрю». Лесной бродяга стряхнул с себя грязь, поставил передние ноги на поваленное дерево и молча ждал, когда же ему наведут глянец на копытца. Поросенок успокоился, когда Лизетта, выполняя заключенное между ними соглашение, почесала ему палкой спину.

VIII. Острое чутье

Только человек, любящий и понимающий животных, чуткий к запахам, может понять их магическую власть. Воспоминания о них могут вызывать радость или причинять боль.

Буйный почти позабыл и раннее детство, и смерть матери, но нос его не забыл запаха медведя и сразу же пробудил в нем страшные воспоминания. Поросенок кинулся прочь с фермы и не сразу отозвался на привычный зов. Но теперь страх понемногу отпускал его. Храбр не тот, кто не знает страха, а тот, кто умеет его преодолеть. Поросенок буйно выражал свою радость — то носился вокруг Лизетты кругами, продираясь сквозь кусты, то останавливался как вкопанный посреди тропы, наклонив голову, посверкивая глазками, пока Лизетта не нападала на него с палкой. Тогда он мчался во весь опор, выделывая на ходу замысловатые фортели, весело и коротко фыркая, что на поросячьем языке означало: «ха-ха-ха». Так они подошли к ферме, и вдруг веселость Буйного как рукой сняло. Он сделал стойку, точно пойнтер, ощетинился, в глазах его загорелись зеленые огоньки, а челюсти, вооруженные клыками, заклацали. Лизетта подошла поближе, чтобы погладить друга, но он отскочил в сторону, не переставая клацать челюстями, пока изо рта не повалила пена. Девочка догадалась, в чем дело: они пересекали свежие медвежьи следы, от них разило ужасным запахом зверя.

Но Лизетта не уловила перемены. В поведении Буйного уже не было панического страха. И его боевая поза, и грозное «уф!», и обнаженные клыки, и горящие глаза — все выдавало в нем дикого кабана, готового к бою, хоть ему предстояло еще расти и расти. Лизетта не догадывалась, какую роль сыграет в ее судьбе бойцовский характер Буйного. Но минуло всего два лунных месяца, и ее собственной жизни угрожала смертельная опасность. Ей неоткуда было ждать помощи, и ее единственным защитником оказался отважный маленький зверь, вооруженный лишь двумя белыми клыками, чье сердце не поддавалось страху.

IX. Гремучая змея

Октябрь еще летний месяц в Южной Виргинии, хоть и отмеченный легкими красноватыми мазками осени. Лизетта, полная романтических грез и отнюдь не чуждая любви К приключениям, отправилась к излучине реки Когар — искупаться в тихой заводи. Здесь надежно укрытая от посторонних глаз, она, не колеблясь, разделась донага и нырнула в прохладную воду, испытав удовольствие, доступное лишь молодости — прекрасной поре утра жизни и здоровья. Лизетта приплыла к песчаной отмели посреди реки и подставила спину солнечным лучам. Вдоволь погревшись на солнышке, она снова нырнула в воду и поплыла к тихой заводи внизу, где оставила свои вещи. На полпути ей открылось зрелище, от которого кровь застыла в жилах. На ее белом платье, свернувшись в клубок и угрожающе подняв голову, лежала гремучая змея, гроза гор, лесов и водоемов. Дрожа от страха, Лизетта вернулась к отмели. Что ей оставалось делать? Мальчишка на ее месте набрал бы камней и прогнал змею прочь, но на отмели не было камней, да Лизетта и не смогла бы бросить камень так далеко.

Она не решалась звать на помощь: мало ли кто мог явиться на ее зов, и все больше поддавалась страху и отчаянию. Прошел час, но змея не двинулась с места. Лизетте негде было укрыться от солнца, и ее уже мучили ожоги. Вот если б отец пришел на выручку! Может, он услышит ее свист? Сунув два пальца в рот, она свистнула, как принято у женщин на юге. Сначала у нее это плохо получалось, но раз от разу свист становился все сильнее и отзывался эхом в лесу. Если отец услышит, он все поймет и прибежит на помощь. Девочка напрягала слух, пытаясь уловить хоть какой-нибудь ответный звук.

Змея по-прежнему лежала неподвижно. Прошло еще полчаса. Солнце палило немилосердно. Лизетта снова протяжно свистнула и на этот раз уловила какой-то шум в лесу.

Шум приближался, и она попыталась хоть как-то укрыться, зарывшись в песок. Змея не шевелилась. Кусты над крутым берегом раздвинулись, и Лизетта успела заметить темную движущуюся фигуру. Первой ее мыслью было — медведь. И вдруг сердце Лизетты дрогнуло. Вдоль берега быстро бежал малыш Буйный, впрочем не такой уж он был маленький. «Буйный, Буйначок, если б ты только помог мне», — подумала Лизетта и тихо свистнула.

К заводи, где на песчаном пятачке лежало ее платье, сбегала лишь одна тропинка. Перепрыгивая через бревна и низкий кустарник, молодой кабан бежал к воде. Он достиг песчаного пятачка у заводи и внезапно оказался лицом к лицу с шипящей, шуршащей, извивающейся смертью. От неожиданности оба отскочили в разные стороны, приготовившись к бою. Щетинистая холка на спине у кабана встала дыбом, глаза загорелись огнем, и он грозно заклацал челюстями.

Глубокая ненависть к змее вскипала в его душе, пробуждая в нем воинственный пыл.

Вы слышали когда-нибудь короткий рык, вырывающийся из груди кабана накануне схватки? Этот боевой клич наводит ужас на врага, чувствующего, что угроза подкреплена силой и отвагой, даже если боевой клич испускает юнец с острыми шипами вместо клыков. Трижды издав свой рыкающий боевой клич, кабан пошел на врага. Он казался вдвое больше от поднявшейся дыбом щетины. Поблескивающие глазки сверлили врага. Обеспечивая себе надежную позицию, Буйный встал между змеей и водой, невольно отрезав ей всякий путь к отступлению. Лишь мать-природа могла научить его, как действовать, а она — идеальный учитель. От укуса змеи нет спасения. Змея кусает с молниеносной быстротой. Ее яд, попав в кровь, несет смерть любому маленькому зверю; он тут же разносится по всему телу, не проникая лишь в щеки и плечи кабана, и Буйный приближался к змее, инстинктивно подставляя эти неуязвимые места.

Хвост гремучки жужжал, как прялка, а язык, танцуя, будто поддразнивал врага. Молодой кабан в ответ постукивал клыками-ножами, отрывисто, словно кашляя, фыркал и, осторожно приближаясь к змее, стремился вызвать ее удар на себя с далекого расстояния. Казалось, оба, хоть и новички, прекрасно знают правила игры. Змея понимала, что рискует жизнью. Она плотнее стянула свои кольца, не сводя с врага зловещего завораживающего взгляда. Обманное движение, еще одно обманное движение, ответный финт кабана и — дзииь! Отравленное копье брошено. Успел ли Буйный увернуться? Увы, эго не удается никому. Буйный почувствовал, как копье вонзилось ему в щеку, и в тот же момент рану покрыла отвратительная желтая пена. Но змею мгновенно настиг ответный удар. Молодые сильные клыки вонзились в горло гремучки и подбросили ее вверх; не успела ядовитая гадина очнуться и отползти в сторону, как Буйный принялся, фыркая, топтать ее копытцами. Он распорол ей брюхо, раздробил голову, беспрерывно щелкая зубами, пока вся его морда не покрылась пеной. Грозно рыкая, он не прекращал расправы, пока от смертоносной гадины остались лишь дурно пахнущие чешуйчатые ошметья, втоптанные в грязный песок.

— Буйный, Буйначок, спаси тебя Бог, — только и смогла вымолвить Лизетта.

Теперь путь был свободен. Десяток сильных гребков, и она была у заводи, где стоял Буйный.

А с кабаном тем временем творилось неладное: он носился вокруг Лизетты странными скачками. Она опасалась, что ее спаситель вот-вот упадет бездыханный, но потом с радостью и облегчением вспомнила рассказ отца о том, что свиньи нечувствительны к страшному змеиному яду.

— Если б я знала, как отблагодарить тебя, — сказала она простодушно.

Буйный же прекрасно знал, как это можно сделать, и тут же подставил ей спину, как бы прося: «Ну почеши!»

Большей награды ему и не требовалось.

X. Лесные лекарства

Болеют ли дикие звери? Увы, нет никаких сомнений — они испытывают те же муки, что и мы. Им известно несколько целебных средств, которые помогают сильным, но слабым спасения нет.

Какими же лекарствами они пользуются? О, это хорошо знает любой лесной житель — и охотник, и лесник: солнечные ванны, купание в холодной воде, теплые грязевые ванны, голодание, водолечение, очищение желудка рвотными и слабительными средствами, изменения в диете, перемена места, отдых и массирование языком ушиба или открытой раны.

Вы спросите, какой врач определяет длительность процедур и их количество. И то, и другое определяется лишь потребностью организма. Принимай любое средство и в любом количестве, пока оно тебе приятно. Если же лекарство надоедает или вызывает болезненные ощущения, организм сам подскажет: достаточно! Вот и вся лесная медицина, известная любому лесному жителю. Это то, что в каждом поколении заново открывается каким-нибудь пророком рода человеческого. Назови он эти средства простыми именами, его засмеют, а стоит ему дать им латинские названия — и он великий ученый, а международные премии так и сыплются на него.

В долину Мэйо пришла осень, и по реке Когар к югу поплыли тысячи сказочных лее л ты х корабликов. Тук, тук, тук — застучали по всему лесу падающие орехи. Орехи — самая сытная лесная пища, и Буйный каждый день наедался ими до отвала. И разумеется, он гонялся за бабочками, играл, притворяясь, что подрывает какое-нибудь могучее дерево, — подгибал передние ноги, мотал головой, разрывая клыками дерн, потом вскакивал и, пробежав несколько ярдов,[1] застывал на мгновение, точно статуя. Буйный наслаждался своей силой, чувствовал, что крепнет с каждым днем. Когда с деревьев опали последние листья, он, хоть и не набрал еще большого веса, уже походил на взрослого кабана с мощными челюстями и ногами. Дыра в заборе в тот трагический день открыла ему путь в большой мир. Он уже не был обитателем загончика — Буйный стал жителем Виргинии.

Как-то раз кабан обнаружил ползучий земляной орех на торфяном болоте. Добравшись до плодов, его пятачок одобрительно отметил: вкусно. И он смутно вспомнил, как мать, бывало, ела нечто обладавшее похожим запахом. Эти орехи были еще вкуснее тех, что росли на деревьях. Лакомясь орехами, Буйный нагуливал жир. Потом он выкопал с детства знакомый корень, обжигающий язык. По старой памяти он не стал пробовать его, а просто отшвырнул в сторону вместе с другими. Хоть корень был большой, толстый и приятный на вид, Буйный хорошо знал, что его следует остерегаться. Набив как следует брюхо, кабан взбежал на солнечный пригорок и, удовлетворенно хрюкнув, плюхнулся боком на подстилку из листьев легко и просто, как водится у свиней.

— Рою рылом, рою рылом! — крикнула пролетавшая мимо голубая сойка. Оливковый тиран ловил мух прямо над ухом у кабана, а мышка проползла по его наполовину прикрытой листьями ноге. Буйный сладко спад.

Вдруг тишину нарушили странные звуки, доносившиеся издалека, — зычный рев, скулящий вой: «Уах, уах, уау, у-у-уууу!»

Потом послышались отчаянные вопли, вперемежку с фырканьем и пыхтеньем. Звуки то стихали, то раздавались вновь — отчетливо и ясно, где-то рядом — сумасшедшая какофония, устроенная крупным лесным зверем. В мгновение ока Буйный вскочил на ноги и несколько секунд стоял не шелохнувшись, потом, насторожив уши, точно пойнтер, крадучись пошел вперед, до предела напряженный и будто зачарованный.

Странные звуки доносились с поймы реки, и сквозь высокую траву Буйный разглядел своего давнего врага. Медведь-свиноед выкапывал из земли те самые жгучие корни и пожирал их один за другим. Эти круглые белые жалящие корни раздирают горло, вызывают резь в животе, от них щеки сводит жгучая боль, словно ты невзначай коснулся головешки, оставленной человеком в дымящейся траве. И тем не менее медведь копал корни, жевал их и выл от боли, но все копал и жевал, пока слезы градом не хлынули у него из глаз и пронизывающая боль не опалила покрытые пеной челюсти. Но и тогда черное чудовище с ревом и воем продолжало набивать пасть корнями и заталкивать их в сводимое судорогой горло.

Может, он сошел с ума? Отнюдь нет. Может, его мучил голод? Ничуть — вся земля была усыпана орехами. Тогда зачем же он по своей воле подвергал себя этой ужасной пытке? Кто приказал ему мучить себя? Буйный не мог понять, в чем тут дело. Да и сам медведь ничего не смог бы вам объяснить. Он подчинялся внутренней потребности. Можно лишь предполагать, что медведь, питающийся только мясом, навлекает на себя ужасную болезнь, которая поражает главным образом кожу. Медведи-свиноеды особенно подвержены этой болезни. Боль будто опаляет кожу, все тело корчится от мучительной пытки мириадами крохотных горящих факелов. А жгучий корень наверняка приносил медведю облегчение — медленное, но верное.

Молодой кабан, с опаской наблюдавший за медведем, уже не испытывал прежнего страха. Озабоченный, он медленно брел прочь и никак не мог взять в толк, почему его враг так ревет, когда ест корни. Пойма реки уже осталась далеко позади, а до него все еще доносились медвежьи вопли.

XI. Весна

Год выдался урожайный. Когда ветки деревьев в лесу оголились, белка набила битком семь дупел орехами и желудями и устроила себе уютное гнездышко возле каждой кладовки.

Ондатра сложила огромные копны сена на болоте. Лесные сурки чуть не лопались от жиру, а каждая мышка-норушка натаскала столько зерна впрок, что запасов вполне хватило бы на три голодных года. И примета сбылась: зима выдалась холодная и снежная.

Лес, который прежде так манил молодого кабана, стоял теперь обнаженный и мрачный. С наступлением холодов Буйный оброс густой и длинной щетиной. Но шуба его была недостаточно теплой, и, когда грянули морозы, Буйный был вынужден искать убежище на скотном дворе. Там были и другие сородичи, в основном тупые раскормленные племенные свиньи, годные лишь на отбивные, и один-два аристократа диких кабаньих кровей. Сначала они немного важничали и норовили отпихнуть его в сторону, как какую-нибудь простую жирную хрюшку, но у Буйного были крепкие ноги и острые клыки, и он умел постоять за себя. Со временем он привык спать вместе с другими свиньями и кормиться у общего корыта, став терпимым и полноправным членом общины.

Миновала зимняя стужа, приближался прекрасный месяц апрель — время молодой листвы. Весной повеяло и в горах, и в лесах. Она проникла даже под амбар, пробудив к новой жизни тамошних обитателей. Каждый воспринимал ее на свой лад. Толстые племенные свиньи, безмятежно похрюкивая, вышли погреться на солнышке, проявляя умеренный интерес к тому, что было доступно их пониманию.

Буйный резвился, как жеребенок. Как он вырос, какие длинные у него стали ноги, какие мощные плечи и мускулистая шея! Он был крупнее всех свиней на скотном дворе и выделялся роскошной золотисто-рыжей щетиной и длинной, как у гиены, холкой. Когда Буйный, живой и проворный, шел пружинистой походкой по скотному двору, племенные свиньи — едва передвигающиеся туши — сторонились, пропуская его вперед. Переполненный радостью жизни, Буйный подкидывал рылом тяжелое корыто в воздух и прыгал, поджимая передние ноги, как жеребец. Услышав свист вдалеке, Буйный разворачивался и мчался на зов, как мустанг. То был свист Лизетты. Они особенно сдружились в эту зиму. Легко одолев низкую ограду, Буйный мчался к двери дома, где его поджидала Лизетта с лакомствами. Она чесала ему спину, ваксила копытца с готовностью подставленных передних ног или чистила их.

- Этот Буйный, как ты его называешь, Лизетта, скорее смахивает на пса, чем на кабана, — говорил фермер Прунти, наблюдая, как здоровенный кабан бежит по пятам за дочерью или резвится возле нее, как щенок, — щенок весом в сто пятьдесят фунтов, которые он набрал ко второму году своей жизни. В Буйном пробуждались инстинкты предков, давно утерянные в тюрьмах-загонах.

XII. Серовласка ищет счастье

От Дэн-Ривер Бридж в Мэйо ведет длинная пыльная дорога. Весь этот долгий путь пробежала Серовласка, молодая, пышущая здоровьем дикая свинья. Она едва достигла поры зрелости; сложением и длинными ногами Серовласка напоминала важенку. Ее атласная серая шкура, лоснившаяся на солнце, сейчас вобрала в себя красноватую пыль старой виргинской дороги.

Серовласка спускалась по горному кряжу, поводя по сторонам чувствительным носом, чутко настораживая уши при каждом звуке. Порой она брала след, как охотящаяся лиса, или тщательно изучала запахи у придорожных столбов, стоявших вдоль ее пути или на перекрестках.

Прошел час, за ним — другой, но наша путешественница с упорством и неутомимостью, свойственными ее племени, продолжала свой поиск, чутко откликаясь на все, что указывали уши, нос, глаза. Миля за милей оставались позади, но, и достигнув долины Мэйо, Серовласка по-прежнему стремилась вперед. Вдруг на пути ей попался столб, о который было очень удобно почесаться. Начесавшись вволю, Серовласка побежала дальше. «Что за прихоть?» — спросите вы. Как часто по нашим собственным поступкам можно судить о поступках животных! В жизни каждого человека наступает время, когда его переполняет желание отправиться на поиски счастья в большой мир. И тогда мудрецы говорят:

— Пусть идет!

Подобное желание овладевает и дикими животными, и тогда умнейшие из них уходят с насиженных мест. Вот и Серовласка отправилась на поиски счастья.

Она часто останавливалась на перекрестках дорог, тщательно изучала все запахи, приносимые ветром, и снова отправлялась в путь. Вечером она уже была в лесах за нижним мостом через реку Когар.

XIII. Чесальный столб

Из всех чесальных столбов на ферме Прунти самым лучшим был, несомненно, ствол засохшего кедра, стоявший в самом дальнем конце пастбища у болотистой низины. На шершавом стволе не поддающегося гниению дерева еще сохранилось множество сучков — былых ветвей. Они торчали, словно зубья гребня, на нижней, самой удобной для чесания части ствола. Засохший кедр был хорошо знаком каждой Свинье на пастбище. Ни одна из них не проходила мимо «гребня».

В тот день свиньи Прунти слонялись возле пограничного столба. Грузная старая хрюшка отпихнула соседку, чтоб почесать себе спину. Но тут появился Буйный. Сила и мощные клыки уже давно завоевали ему право первенства. Стоит ли говорить о том, что пропел ему засохший кедр — пропел на языке, который ни мне, ни вам не понять?

Буйный горел от возбуждения. Не дожидаясь, пока огромная неповоротливая туша отойдет в сторону, он сбил ее с ног мощным боковым ударом, и толстуха покатилась с пригорка.

Буйный принялся тщательно обнюхивать столб, и его золотисто-рыжая холка поднялась дыбом. Он потерся о столб боком, повернулся, потерся другим боком и побежал было по следу, но снова вернулся и стал тереться о столб с еще большей страстью. Потом, ошалев, как олень в месяц сумасшедшей луны, Буйный отогнал всех свиней прочь от столба и побежал в лес.

Учуяв невидимый след, он припустил еще быстрее. Попетляв немного и удостоверившись, что он на правильном пути, Буйный мигом пролетел через топкую лесную чащу и выскочил на солнечную полянку. Она выбежала из леса чуть раньше — легконогая, в серой шубке, существо одной с ним крови. Нос тут лее сообщил Буйному, что именно она оставила послания на столбе. Серовласка убегала, Буйный мчался следом. На открытом месте расстояние между ними сокращалось все быстрее, и наметанный глаз усомнился бы, что Серовласка бежит изо всех сил. Кто знает? Ясно одно — уже у опушки леса Буйный догнал незнакомку. Обернувшись, она издала несколько пыхтящих звуков, в них был и страх, и мольба о пощаде. Они стояли на пригорке и глядели друг на друга — мощный Буйный и маленькая легкая Серовласка.

К одним любовь приходит постепенно, преодолевая сомнения и долгие испытания, другие с первого взгляда понимают, что встретили свою судьбу — единственную и неповторимую. Буйный понял это, когда прочитал послание на столбе, Серовласка — когда огромные белые клыки, символ и доказательство мощи кабана, нежно коснулись ее щек. Серовласка не знала, зачем она отправилась в путь, но она нашла то, что искала.

XIV. Влюбленные

Вот уже несколько дней Буйный не появлялся на скотном дворе. Он бродил по дивному лесу, охваченный радостью узнавания внезапно обретенной подруги. Рыжая белка трещала и фыркала на ветке, будто напоминая о своем присутствии, но влюбленные выбирали лишь самые глухие утолки леса и встречали на своем пути лишь самых безобидных его обитателей.

Как-то раз они гуляли по лесу и услышали странный шум, доносившийся с болота. Буйный, а за ним и Серовласка тотчас отправились туда. Спустившись с пригорка, они увидели черное торфяное болото, поросшее папоротником. Буйный пробрался сквозь заросли и столкнулся носом к носу со своим врагом — огромным черным когарским медведем.

Кабан мгновенно ощетинился, в его глазах загорелся зеленый огонь, челюсти зловеще заклацали. Медведь поднялся на задние лапы и заревел. Он, должно быть, чувствовал, что выглядит нелепо, потому что весь — от шеи до кончика хвоста был покрыт черной липкой вонючей грязью, самой противной грязью на свете. Наверное, он барахтался в ней много часов подряд. Рыжая белка могла бы сказать вам наверняка, сколько дней, сколько часов провел здесь медведь. Он принимал курс лечения, хорошо известный диким зверям, — второй курс, который следует за очисткой желудка. Но Буйный думал не об этом. Перед ним стоял ненавистный враг, которого он раньше очень боялся. Теперь страх был не так велик, но все же Буйный не рискнул бы сейчас схватиться с медведем: еще не пришло время. И медведь не забыл того дня, когда зверь поменьше того, что стоял перед ним, покалечил ему лапу и порвал бок. Враги, угрюмо огрызаясь, пошли каждый своим путем.

XV. Дикий кот

Высоко в небе кружит гриф-индейка. Нам, жалким слепцам, он кажется снизу маленькой точкой, но у него острый глаз — гриф заприметит из поднебесья и человека, и оленя на горе за много миль отсюда. Гриф не видит лишь, что делается в лесу, под зеленой крышей. Но и в ней порой бывают дыры, и тогда гриф может подсмотреть, что там, внизу.

Однажды взору его предстала картина, которую вряд ли доводилось видеть кому-нибудь из людей. Пушистый дымчатый зверь, беспокойно помахивая коротким хвостом, крался узенькой лесной тропинкой, ведущей к водопою. Пробежав по стволу огромной поваленной сосны, дымчатый зверь помедлил у сучка, почти отвесно торчавшего из ствола, потянулся, выгнув спину, вытянув длинные лапы. Потом он высоко задрал полосатую голову, выставив напоказ бархатистую шею — белую с яркими черными точками. Он потерся о сучок сначала усатой мордой, потом спиной и посмотрел на голубое небо, — злой красивый дикий кот.

Стервятник спустился вниз тремя плавными нисходящими кругами, высматривая в просвете меж зелеными купами, что происходит на земле. Тем временем дикий кот почесал подбородок, правую щеку, левую и собирался начать все сначала, как вдруг издалека послышался гомон и топот ног. Дымчатый зверь замер в настороженной позе — воплощение сдержанной силы и удивительной грации.

Гриф, спускаясь все ниже, тоже услышал шум. Дымчатый злюка легко прыгнул со ствола на сосновый пенек и с поразительным искусством, присущим хищникам, слился с пнем, будто превратившись в нарост на коре. А шум слышался все явственней. Похоже, целое стадо спускалось к водопою. Дикий кот, затаившись на пне, не сводил глаз с тропы. Но вот заросли высокой травы раздвинулись, и показалась дикая свинья со своим потомством — веселыми, визгливыми, хрюкающими поросятами. Шумная компания то разбредалась в разные стороны, то бросалась со всех ног вперед, обгоняя мать, то чинно шествовала по тропе. Короткохвостый тигр на пеньке замер, напружившись, оскалив зубы, выпустив когти. Лакомый кусочек был совсем рядом. Мать семейства и два поросенка из бесшабашной ватаги прошли мимо пня, где затаились Злые Глаза. Другие поросята поотстали, и дикий кот собрался для прыжка, как вдруг снова послышались топот и похрюкиванье, и еще несколько поросят с визгом устремились за матерью. На некотором отдалении плелся последний, самый маленький поросенок. Для кота все складывалось как нельзя лучше. Он прыгнул и в мгновение ока впился зубами в горло малышу. Его отчаянный визг взбудоражил все семейство. Мать тут же бросилась на выручку, но большой кот был умен и горазд на хитрые уловки. Одним прыжком он взобрался на пенек, безжалостно стиснув в когтях визжащего поросенка. Со своего высокого безопасного места кот зло и презрительно взирал на несчастную мать, напрасно ярившуюся у пня. Даже поднявшись на задние ноги, она едва касалась передними края пня. Выше Колючая Холка не доставала, и разбойник несколько раз больно разодрал ей морду когтистой лапой. Казалось, у малыша не было никакой надежды на спасение. И тем не менее она была. Опасность подстерегала кота там, откуда он не ждал нападения.

Гриф, спустившись на несколько витков ниже, не только увидел и услышал все, что произошло, но даже ощутил СТРАХ, охвативший большого кота, когда из кустов на тропинку выскочил огромный дикий кабан. Если злобный хищник хоть немного испугался матери, то теперь он дрожал от ужаса. Огромный кабан поднялся на дыбы, поставил передние ноги на край пня и дотянулся пастью, вооруженной страшными клыками-ножами, до самой его середины. Серому злодею пришлось отползти и все время перемещаться по кругу, спасаясь от кабана. Но кот не выпускал свою жертву, и визг малыша становился все слабее и слабее.

И тогда свидетели — молчаливый гриф и возбужденно стрекочущая белка — увидели странную картину. Рядом с пнем лежал ствол поваленной сосны. По толстому суку было легко забраться на него. Мать так и сделала. Пробежав по стволу и легонько подпрыгнув, она вскочила на пень, оказавшись носом к носу с диким котом. Она увидела его страшный оскал и горящие лютой злобой глаза. Зверь хотел запугать ее, но что может запугать мать, услышавшую отчаянный крик своего ребенка: «Мама, мама, помоги!»

Она бросилась на врага вне себя от ярости, и разве мог удар сильной лапы остановить напор и натиск, в который дикая свинья вложила всю свою силу? Злобно воя, хищник свалился на землю, но мигом вскочил и приготовился бежать. Но тут самый крупный поросенок расхрабрился и схватил кота за широкую лапу. Он задержал его всего лишь на мгновение, но и этого было достаточно: подоспел отец.

Кабан стремительно рванулся вперед, послышалось зловещее щелканье страшного оружия, яростный шум схватки, звериные вопли, клацанье зубов. В воздух полетели клочья шерсти. Буйство так же неожиданно стихло, но наступившую тишину нарушили жуткие звуки раздираемой шкуры, хруст костей. Кабан швырял безжизненное тело врага то туда, то сюда и, наступив на него передними ногами, терзал его снова и снова.

Постепенно бешенство битвы улеглось, кабан успокоился. Поросята один за другим подходили к растерзанному врагу, обнюхивали его и, фыркая, убегали прочь. В тот день они пополнили свой каталог запахов еще одним.

А самый маленький поросенок лежал в кустах по другую сторону пня. Мать обнюхала малыша и слегка подтолкнула его пятачком. Поросенок был недвижим. Мать толкала его снова и снова. Но другие дети проявляли нетерпение: им хотелось пить, и мать повела их

к реке, выместив свой гнев на останках свирепого зверя, убившего ее малыша. Потом они возвратились на то же место. Мать подталкивала безжизненного окровавленного малыша, уговаривая его встать, но у него уже остекленели глаза. Отец отбросил в сторону ошметья меха, и семья продолжила свой путь.

Вот что увидел гриф и увидел бы я, будь у меня его зрение. Эту главу из жизни Буйного и Серовласки могли рассказать лишь следы и отметки, ведомые охотникам и лесным жителям.

XVI. Медведь-свиноед

Почему любовь к свинине часто превращается в манию у медведей? Почему она обычно кончается кожной болезнью? Нам это неизвестно. Но только свиное мясо вызывает эту болезнь.

Когарский медведь сделался свиноедом. Его охотничьим угодьем стала отныне вся долина, где разводили свиней. По ночам он наведывался в какой-нибудь свинарник, где жирные и нежные породистые свиньи были легкой добычей — куда более легкой, чем колючие дикие кабаны. Злодей будто знал, когда и куда нужно забраться, чтобы избежать опасности и полакомиться сосунком. На самом деле медведь, конечно, этого не знал, но день-два после его налета собаки и охотники поднимали такой шум, что он вынужден был искать новое место. Обнаружив его, медведь целиком полагался на свой нос, всегда выводивший его к кормленным на убой свиньям. Фермеры пробовали устанавливать медвежьи капканы, но когарский свиноед ни разу не попался, потому что не заглядывал дважды в один и тот же свинарник. Так он прослыл умником и хитрецом, а он был просто очень осторожен и обладал тонким нюхом.

Однажды, покрытый паршой, когарский свиноед шел крадучись по лесу вдоль ручья. Любимый запах, который он учуял издалека, вывел его к маленькому мертвому поросенку. Мать волей-неволей бросила его, занявшись остальными детьми. Гриф не тронул малыша, потому что он упал в кусты. Не занялись им пока и жуки-могильщики. Медведю привалила удача. Сунув длинный, весь в струпьях нос в ку

сты, медведь достал поросенка, оттащил его в сторону и зарыл в ямку, выдерживая для будущего пира. Обычно дикие звери запоминают свои «кладовые» и, бродя по соседству, проверяют, все ли в порядке. Вот и когарский медведь наведался к своей кладовке на следующий же день.

Когда дикий зверь теряет своих близких, он приходит к месту их гибели много дней подряд, чтоб оплакать свою утрату, как считают индейцы. Звери сворачивают с пути, снова и снова обнюхивают злополучное место, ревут, скребут когтями землю или деревья и лишь тогда уходят своей дорогой. Это оплакивание, особенно шумное в первые дни, прекращается обычно с первым проливным дождем, который смывает все запахи-воспоминания.

День спустя после гибели малыша Серовласка пришла его оплакать. Тут ей и повстречался медведь. Дикий кабан, попавший в беду, испускает громкий протяжный рев, моля соплеменников о помощи. Если же он не испытывает страха, то издает короткий отрывистый боевой клич и бросается на врага. Серовласка поступила опрометчиво. Издав боевой клич, она ринулась на врага. Медведь попятился и уклонился от удара. Они стали ходить по кругу, делая обманные выпады. Медведь, хоть и был крупнее и сильнее Серовласки, сейчас охотно убрался бы восвояси, но запахи-воспоминания подстрекали Серовласку к битве. Материнская любовь придавала ей сил. Медведь пятился, пока они не оказались на открытом месте у высокого обрывистого берега реки. Серовласка, преисполнившись отваги, бросилась на злодея. Медведь отскочил в сторону и трахнул ее могучей лапой. Такой удар мог бы прикончить Серовласку, но, к счастью, он пришелся на сильные плечи. Пошатнувшись, Серовласка отступила, издав пронзительный крик — призыв о помощи, что надо было сделать с самого начала. Услышав такой сигнал, любой кабан приходит на выручку, как береговая охрана, получившая сигнал «SOS».

Враги сошлись на мгновение и снова кружили, выжидая удобный момент. Серовласка сделала обманное движение, медведь отпрянул, и она, осмелев, перешла в наступление. Медведь увернулся и отскочил в сторону, а когда Серовласка снова напала на него, нанес ей сокрушительный удар, отбросивший ее к самому краю обрывистого берега. Окровавленная Серовласка скатилась вниз и упала в реку.

Она умела, но не любила плавать и молча барахталась в воде, совершенно обессиленная схваткой. Милосердная река бережно несла ее к отлогому берегу. В прибрежных кустах послышалось движение, и на берег реки выскочил большой черно-рыжий кабан. Тихо похрюкивая, Серовласка вышла из воды. Супруги признали друг друга. Но Буйный немного опоздал. Торжествуя победу над дикой свиньей, когарский медведь скрылся в лесу.

XVII. Горец Билли Боуг

Джек Прунти был вне себя от гнева. Осматривая поутру свой огород, он выражал недовольство в таких выражениях, какие можно услышать разве что на площадке для игры в гольф. Целые грядки салата, посевы свеклы, арбузная бахча были загублены. Грядки, подготовленные под спаржу, вытоптаны так же, как и участок, отведенный под капусту. Негр-огородник твердил, что вред причинили дикие кабаны, опасаясь, как бы подозрение не пало на невиновных. Впрочем, все было ясно и без слов. Сломанный забор, бесчисленные следы копыт, объеденные репа и капуста были столь веским доказательством, что никому бы и в голову не пришло подозревать огородника или его семью.

Джек Хенти тоже кипел от ярости. Он обошел свои просторные хлевы, перебрав все мыслимые и немыслимые ругательства. Преданный негр-управляющий показал ему (во избежание недоразумения), где и как пролез медведь, как он уволок чистокровную беркширскую свинью, купленную за границей. Это была не первая пропажа. У Хенти и его приятелей были и другие свинарники, пострадавшие от набегов хищника. Но тут уж терпение хозяина лопнуло: медведь избрал своей жертвой свинью, на которую Хенти возлагал все надежды!

В тот день охотник Билли Боуг, живший в горах, получил два приглашения прибыть с собаками, чтобы снискать себе немеркнущую славу защитника огородов и свинарников. Билли отдал предпочтение Прунти. Хенти в округе недолюбливали: он был толстосум и хапуга. К тому же он раньше покрикивал на Билли, угрожая ему судом за преступления, совершенные кем-то другим.

Итак, Билли явился на ферму Прунти с пятью поджарыми собаками и приятным чувством собственной значимости. Он тут же принялся распоряжаться и хозяйничать в доме, будто гробовщик на похоронах:

— Хо-хо, черт меня подери! Только гляньте на эти следы! Да тут целая семейка погуляла! Иу и секач, ну и махина, пари держу, в нем не меньше четырехсот фунтов!

— Как ты думаешь, отец, это — Буйный? — спросила Лизетта.

— Какая разница, — ответил Прунти, — разбою пора положить конец!

Охотник продолжал изучать следы. Никчемный старый бродяга, лентяй и выпивоха, следопыт он был отменный.

— Обычная кабанья семья, — вскоре заявил он. — Длинноногая мамаша, выводок пискунов и секач величиной с курятник.

Забор на ферме Прунти стоял лишь для очистки совести. Робкая корова или глупая утка еще могли остановиться перед ним, но дикого кабана он приглашал зайти и угоститься.

— Давай лучше обнесем огород настоящим прочным забором, чтоб ни один кабан не мог туда забраться! — предложила отцу Лизетта. — Не так уж это трудно, земли всего три акра.

— А платить кто будет? — возразил отец. — И вообще, на что они — кабаны? Никакого от них проку нет.

— Ну, как сказать, — вмешался великий охотник, чувствовавший себя одновременно Наполеоном, Нимродом[2] и Шерлоком Холмсом. — А вы слыхали, что трех ребятишек из совместной школы укусила гремучка? На этой неделе и померли, все трое. Что-то нынче гремучки жиреть стали. В народе говорят — оттого что кабаны в здешних местах перевелись. Думаю, так оно и есть.

С этими словами Наполеон-Нимрод-Холмс-Боуг отправился по следу в лес. Здесь кабаны не топтались на месте, а, судя по следам, с четверть мили шли за вожаком. Преследовать их было легко. Убедившись, что он на верном пути, Билли вернулся и отвязал свою свору из пяти собак. Потом, совершив возлияние в честь своего любимого бога, охотник взял ружье и зашагал легко и свободно, как ходят лесные жители.

По уговору Прунти должен был подняться на гору Когар и, заслышав шум в долине, прибежать к месту травли кабанов. Лизетта пошла вместе с отцом.

XVIII. Отважный кабан и собаки

Сначала собаки проявляли мало интереса к гону, потому что след был давний, но Билли не давал им роздыху одну-две мили, пока не появились свежие следы, оставленные кабаньей семьей. Теперь он получил передышку: у собак пробудился охотничий инстинкт. Лес звенел от громкого лая гончих, травивших зверя. Издалека доносился топот и треск веток: кабаны бежали напролом через чащу — слышался короткий пронзительный визг, глухие гортанные звуки и непрерывный лай собак. Вскоре шум погони сосредоточился в одном месте, и Билли понял, что близится решающий момент схватки, столь любимый каждым охотником, — когда зверь загнан и готовится к последнему бою.

Но лай собак звучал уже не так победно. В нем появились нотки страха. Вопль боли заглушил дружный лай всей своры, свидетельствовавший об уважении собак к загнанному зверю. Пробравшись через густые заросли кустарника, Билли оказался в двадцати ярдах от источника шума и гама, но по-прежнему не мог ничего разглядеть.

«Гав, гав, гав, йир, йоу!» — заливались собаки на разные голоса.

Потом раздался хриплый рык более крупного зверя и негромкое зловещее щелканье клыков. Он был очень многозначителен, этот звук — угроза кабана, его боевой клич. Лай теперь раздавался то здесь, то там. Кусты раздвинулись, послышался шум невидимой погони, глухой рев, собачьи вопли боли и страха, визг, замерший где-то слева. Охотник все еще ничего не видел. Можно было сойти с ума уж оттого, что гибли его собаки, а он был вынужден бездействовать. С безрассудной смелостью Билли кинулся вперед. Через мгновение ему открылась сцена, от которой мурашки пробежали по спине.

Огромный разъяренный кабан, сверкая белыми клыками-ножами, расправлялся с его сворой, и вот уже в живых остались две собаки, потом одна-единственная, беспородная. Но тут кабан приметил своего злейшего врага охотника и, позабыв про собаку, бросился к нему. Билли вскинул ружье без всякой надежды на успех, и пуля действительно угодила в землю. Тогда он метнулся в сторону, но кабан почти настиг его: охотник уступал ему и в скорости, и в силе, и в умении быстро продираться сквозь кусты. Тут бы охотнику и пришел конец, но собака вцепилась мертвой хваткой в ногу кабана.

И Билли увидел путь к спасению. Выбравшись из густого кустарника, он залез на ближайшее дерево. Кабан пропорол клыками бедную дворняжку и, ощетинившись, поднявшись на дыбы, бил копытами в дерево и злобно фыркал. Щелканьем клыков и хриплым рыканьем он по-звериному выражал свою ненависть к врагу.

XIX Лизетта и старый друг

Какая радость — забраться в гору и увидеть внизу, под ногами, зеленое море листвы! Какая радость — услышать волнующий охотничий клич и узнать, что зверь где-то рядом, и теперь ты можешь испытать свою храбрость! Воспоминания юности нахлынули на Прунти, когда он услышал азартное:

— Ищи, ищи, ищи!

Шум погони слышался все отчетливей и ближе. Когда собаки загнали зверя, Прунти кинулся бежать, как мальчишка, позабыв про свои годы. Вдруг он споткнулся и упал, сильно повредив лодыжку. Он уселся на бревно и проклинал свое невезение.

Тем временем собаки заходились от лая. Прунти попытался сделать несколько шагов, но, убедившись в своей беспомощности, крикнул:

— Эй, Лизетта, беги скорей вниз к Боугу! Попроси его повременить, я приду попозже. Ружье захвати!

И Лизетта спустилась с горы одна, определяя направление по лаю собак. Минут двадцать она шла уверенно, но вдруг лай стих. Послышался визг, потом наступила полная тишина. Лизетта какое-то время шла наугад, потом окликнула охотника. Боуг, сидевший на дереве, не услышал ее зова. Тогда Она свистнула. Боуг, решив, что другой охотник спешит ему на выручку, что-то закричал в ответ, но девочка не могла разобрать его слов. Тогда Лизетта двинулась на звук голоса и, чтобы отец знал, где она, несколько раз свистнула. И ее услышали не только охотники, но и некто третий. Огромный кабан поднял от земли голову и, разом присмирев, вопросительно хрюкнул. Знакомый свист прозвучал снова.

Из своего высокого жалкого убежища Боуг увидел Лизетту. Она стояла на бревне, озираясь по сторонам, с ружьем в руках.

— Берегись! — крикнул охотник. — Он бежит к тебе! Залезай на дерево да целься верней!

Все было так просто. Билли недоумевал, почему она мешкает. Но девочка снова громко свистнула. И тогда из кустов выскочил огромный зверь с колючей рыжей холкой. Что-то очень знакомое было в его приветливом хрюканье. Лизетта отпрянула, но тут же признала его.

— Буйный! Буйный, Буйначок! — закричала она.

Кабан рысцой подбежал к девочке. Его колючая холка уж не дыбилась воинственно, как прежде. Он положил голову на бревно и, ласково ворча, терся щекой о ногу Лизетты. Потом взгромоздил на бревно передние ноги, как в былые времена, подставив здоровенные копыта для приятного почесывания и полировки. Буйный ждал, что Лизетта выполнит старый уговор и почешет его широченную могучую спину. И пока Лизетта чесала и чесала Буйному спину, Боуг надрывался на своем дереве, выкрикивая предостережения:

— Стреляй, стреляй, он растерзает тебя!

— В кого стрелять, дурак? — фыркнула она, — Да он мне всё равно как брат, и я ему как сестра. С какой стати он будет обижать меня?

Так дикий зверь был укрощен самым древним на свете волшебством. Удовлетворенно похрюкивая, он отправился к себе в лес. В тот день его больше никто не видел.

XX Медведь является за новой жертвой

Через несколько дней медведь наведался в свою кладовку на берегу реки. Здесь он одержал победу над дикой свиньей, лишил добычи грифов, вволю попировал. Он долго слонялся возле места удачной охоты, и ему снова повезло.

Семейство кабанов рассыпалось по лесу, выискивая съедобные корешки. Впереди шла мать. Отец замешкался где-то, оставив поросят \ без прикрытия. Всей оравой они подошли к узкой части реки, где ее можно было перейти вброд. Малышам не хотелось лезть в воду, но мать решительно двинулась вперед, почти вплавь одолев глубокое место брода. Поросята, испуганно повизгивая, нерешительно толклись на берегу. Набравшись храбрости, они один за другим входили в воду, и на берегу остался лишь один поросенок. Увидев, что все его покинули, он испуганно завизжал. Этот визг и услышал враг. Старый когарский медведь хорошо знал, как кричит отставший поросенок. Жалкий визг придал злодею отваги, и он, крадучись, поспешил к берегу.

Мать семейства решила преподать своему отпрыску урок беспрекословного послушания, не отзывалась на его крик и уходила дальше и дальше. Брошенный поросенок завопил громче. Вдруг земля у него над головой стала осыпаться под чьей-то тяжестью. Удар мощной лапы, и малыш смолк. Когарский медведь вытянул длинный нос и схватил свою жертву. Он поспешил скрыться из виду. Прячась за дерево, склонившееся к воде, медведь взобрался на высокий уступ и побежал в гору. Устроившись на противоположном склоне холма в полной безопасности, он кромсал поросенка и, наверное, думал по-своему: «До чего ж оно сладкое, это кабанье мясо! А сами кабаны вовсе не такие уж сильные и страшные, как мне показалось. Нечего их бояться, надо их убивать и есть».

XXI. Поражение Билли

Когда Билли добрался домой к вечеру, три собаки уже поджидали его. У одной зияли рваные раны, две другие были настолько перепуганы, что утратили всякий интерес к травле кабанов. Отныне, как бы хорошо собаки ни начинали гон, они, к огорчению Билли, рано или поздно брали другой след, приводивший их либо к дереву, куда забрался енот, либо к расщелине в скале, где затаился опоссум.

Конечно, Билли мог зайти к другому охотнику, своему конкуренту, и попросить на время более храбрых собак, но это означало бы, что его собственные — никудышные трусы. Гордость Билли восставала при одной мысли об этом. У него была душа настоящего охотника. Такого не заставишь легко отказаться от своей цели. К тому же Билли был силен и сноровист и умел травить зверя, если зверь того стоил. Получив от Прунти еще одно послание, где тот описывал вновь понесенный ущерб и обещал щедрое вознаграждение за услуги, он ответил: «Погоди, пока пройдет сильный дождь, тогда я его сам выслежу, вот увидишь».

На следующий же день после сильного дождя и состоялась эта памятная тихая охота. В ней участвовали лишь Прунти и Боуг. Охотник не хотел приглашать других, чтобы избежать лишнего шума. Мольбы Лизетты обнести ферму крепким забором и решить дело миром не тронули отца.

— Я тебе закажу браслет в золотой оправе из его бивней, — только и сказал он.

Прунти хотел таким образом откупиться от дочери, а может, и от самого себя.

XXII. День страшного суда

Сильный дождь смывает все старые следы, зато новые проступают на земле особенно отчетливо. Не шуршат под ногами листья, не трещат сучки. После сильного дождя охотнику не нужна собака.

Билли и Прунти отправились на охоту. Оба были хорошими стрелками и захватили с собой надежные проверенные ружья. Хоть они и были почти ровесниками, Прунти с трудом поспевал за легконогим поджарым охотником, который в поисках следов на ходу осматривал землю ярд за ярдом.

Внизу в болоте виднелись старые следы, размытые дождем. Они весьма невразумительно сообщали, что кто-то побывал здесь несколько дней назад. Охотники обогнули болото, прошли вдоль ручья, миновали холмы и направились к реке Когар. Тут Прунти, совершенно обессилев, запросил передышки. Билли пошел дальше и через милю обнаружил то, что так старательно искал, — следы, оставленные кабаньим семейством. Некоторое время он шел по ним, пока не увидел крупный четырехдюймовый след вожака, по сравнению с которым остальные были едва заметны.

— Э-ге-гей! — крикнул он Прунти. — Я нашел его! Иди за мной!

И охотник помчался вперед, позабыв обо всем на свете. Прунти изо всех сил пытался догнать Билли, но тот задал слишком высокий темп. Прунти почти не слышал, что Билли кричит ему в ответ. Усталый и обозленный, он присел на бревно отдохнуть и дождаться, что выйдет из этой затеи.

Прошло четверть часа. Прунти отдышался и был готов продолжать путь, но охотник не отзывался. Прошло еще четверть часа. Прунти решил подняться на гору Когар и осмотреться. С трудом добравшись до вершины, он сел и стал ждать. Примерно через час с топкого ручья, питавшего речку Когар, донеслись какие-то звуки, и Прунти поспешил туда. Вскоре он остановился и прислушался, но уловил лишь «джей, джей» голубой сойки. И только раз в тишине раздался ни с чем не сравнимый пронзительный вопль — мольба о помощи кабана, попавшего в беду.

Прунти, стараясь идти быстро и тихо, приближался к опушке леса вдоль реки Когар. Оттуда слышался неясный шум, скорее всего — шум бегущих животных, но порой он различал и их голоса. Прунти тут же припомнил все, что знал смолоду о лесной охоте. Он крался осторожно, как пантера, ступал, лишь убедившись, что ни один сучок не хрустнет под ногой. Послюнявив палец, определил направление ветра; подбросил в воздух пучок травы и посмотрел, куда его относит. И все время переходил с места на место, стараясь подкрасться к зверю незамеченным. Он быстро миновал открытое место, внимательно осмотрел ружье и вошел в чащу. Там он сразу приглядел огромное раскидистое дерево, дававшее прекрасный обзор. Прунти взобрался на дерево и увидел захватывающую сцену.

На краю поляны стоял огромный, свирепого вида черный медведь, а в десяти шагах от него — мощный кабан со шрамом через всю морду. Кабан был, конечно, меньше медведя, но достаточно внушительных размеров. Сзади к кабану жалась самка. Она была меньше, с тонким рыльцем и более короткими клыками. Неподалеку в ольховых зарослях прятались поросята. Сначала Прунти насчитал двух-трех, но потом разглядел и других, совсем еще маленьких, и, наконец, ему стало казаться, что в кустах копошится уйма поросят.

Медведь побежал к кустам ольховника, но кабан кинулся ему наперерез. Малыши с визгом разбежались, спасаясь от страшного зверя, — все, кроме одного, еле-еле передвигавшего ноги. На боках у него виднелись кровавые царапины, а на шее — запекшаяся рана.

Медведь и кабан молча застыли друг против друга. Огромный медведь слегка наморщил покрытый болячками нос. То был когарский свиноед. Время от времени из груди его Вырывалось глухое рокотанье, подобно грозному рокоту грома в горах. Кабан казался выше, оттого что холка у него на спине поднялась дыбом. Он широко расставил для упора длинные крепкие ноги и, не сводя с врага сверкающих глаз, клацал челюстями, пока из пасти не повалила пена.

Поросята возбужденно хрюкали в зарослях кустарника, подстрекая отца к бою, но он выжидал свое время и лишь клацал челюстями да пощелкивал грозными клыками. Противостояние врагов, готовых к схватке, продолжалось. Медведь хотел разделаться с врагом и отведать любимой пищи, кабан был полон решимости постоять за своих близких. Он самоотверженно и благородно мчался на помощь сородичу, попавшему в беду, и вдруг обнаружил, что медведь угрожает его собственному детенышу. Буйный с фермы Прунти был слабее плотоядного безумного медведя, но в его груди билось сердце отважного бойца.

Медведь стал медленно заходить с одной стороны, намереваясь атаковать кабана сбоку либо задрать первого попавшегося поросенка, но каждый раз перед ним вырастал кабан. Не тратя сил на пустые угрозы, Буйный решительно и бесстрашно преграждал ему путь. Тогда медведь повернул в другую сторону и взгромоздился на бревно, намереваясь обрушиться на Буйного всей тушей, но кабан опередил его, перейдя в наступление. Медведь отскочил назад. Буйный обманным движением вынудил его ринуться в бой. Сопя, медведь колошматил Буйного огромными лапами. Удары приходились по широкой щетинистой спине кабана. Он шатался, мо не падал, и его белые клыки-ножи вонзались в медвежью тушу, выискивая наиболее уязвимые места. Потом бойцы разошлись в разные стороны. Медведь оставил много кровавых отметин на теле Буйного, но и у самого медведя было с полдюжины кровоточащих ран. Сопение, хрипы и стоны врагов тонули в общем хоре визжавших от ужаса и гнева поросят.

То было лишь начало смертельной схватки, и теперь враги примеривались друг к другу. Каждый из них, казалось, знал, что замышляет другой. Кабан должен был во что бы то ни стало удержаться на ногах, в противном случае медведь, стиснув его в могучем объятии, мог распороть ему брюхо когтями задних лап. Когарский злодей кружил возле Буйного, выжидая удобный момент для нападения, но кабан был начеку.

Они сошлись снова, и медведь, навалившись всей тушей на кабана, чуть не сбил его с ног. Буйный устоял и принялся яростно рвать клыками окровавленное медвежье брюхо, пока враг не отступил, скорчившись от боли. Потом они снова примеривались друг к другу. Медведь чувствовал себя в большей безопасности на бревне. Он бегал по нему взад и вперед, делая обманные движения. Буйный, полный решимости покончить с врагом, перепрыгнул через поваленное дерево, лежавшее на его пути, но оказался в невыгодном положении: ему мешали ветки, за которыми прятался медведь. Тот, выпрямившись во весь рост, обрушился на Буйного сверху. Длинные острые клыки-ножи заработали снова. Медведь обливался кровью, но и кабан уже еле держался на ногах. Пока борьба шла на равных, но медведь имел больше шансов победить.

И тогда на помощь другу молча рванулась Серовласка. Она вложила в удар всю свою силу, и ее клыки мгновенно вонзились в медвежью тушу. Медведь отпрянул, но Серовласка мертвой хваткой вцепилась ему в заднюю лапу. Буйный набросился на чудовище сзади, снова вонзил в него свои ножи. И медведь рухнул! Он глухо стонал от боли, сдавленно рычал, пытаясь отбиться. Пасть его покрылась кровавой пеной. Он сделал отчаянный рывок, но был сражен мощным ударом клыков. Когарский злодей с воем повалился на землю, и кабаны, словно демоны, рвали, терзали, кромсали ненавистного врага. В последней попытке спастись медведь полез на дерево, но кабаны стащили его вниз и полосовали клыками до тех пор, пока не обнажились медвежьи ребра. Буйный и Серовласка распороли медведю брюхо, и его кишки повисли на сучьях, будто водоросли, выброшенные морем. Кабаны чинили расправу до тех пор, пока не смолкли предсмертные хрипы медведя, не стихли судороги. Когарский медведь превратился в кровавое месиво.

Прунти смотрел на эту сцену как завороженный, позабыв про все на свете. Ему казалось, что он сам вел этот бой. Глядя на могучего кабана-победителя, Прунти тоже чувствовал себя победителем. Он любил Буйного: сильному телом и духом человеку всегда мил смелый упорный борец.

Огромный добродушный зверь быстро успокоился. Маленькие поросята с опаской подошли обнюхать поверженного врага и, вообразив, что он еще живой, в страхе убежали прочь. Прунти заметил, с какой нежностью относятся друг к другу Буйный и Серовласка. Их несомненно связывала любовь. Животная, физическая любовь, скажете вы. Да, животная, физическая любовь, которая стойко переносит невзгоды и остается непоколебимой.

И вдруг взгляд человека упал на ружье, которое он сжимал в руках, — длинное блестящее смертоносное орудие, созданное для убийства, готовое к убийству. С растущим чувством стыда Прунти подумал: «Он спас мою девчурку, и вот чем я собирался отплатить ему за добро!» Прунти будто заново пережил тот день, когда Лизетта, единственное существо на свете, которое он любил, пришла домой возбужденная и рассказала ему про бой Буйного с гремучкой. Под влиянием нахлынувших воспоминаний Прунти растрогался. Слова дочери будто обрели новый смысл. Да, она права, есть другие хорошие способы сберечь урожай. И, снова по-мужски порадовавшись силе кабана и выигранной им битве, Прунти воскликнул:

— Черт подери, вот был бой! В жизни не получал такого удовольствия! Как они его полосовали! И после этого убить Буйного? Да ни за что на свете! Пусть гуляет по болотам, пока не помрет от старости!

Мать семейства увела поросят с поля боя. Они, резвясь, побежали за ней, тут же позабыв о случившемся. Последним ковылял калека. Шествие замыкал отец, покрытый кровавыми ранами, которые останутся шрамами на всю жизнь. Перед уходом Буйный еще раз удостоверился, что враг его недвижен, и отправился в путь.

Заросли папоротника сомкнулись и скрыли тропу. Занавес опустился. А грифы все кружили и кружили над полем битвы; поле битвы для них — пиршественный стол.