/ Language: Русский / Genre:children

Сказы Лесной страны

Эрнест Сетон-Томпсон

Небольшие притчи, почерпнутые канадским писателей из фольклора североамериканских индейцев.

Эрнест Томпсон Сетон

Из книги «СКАЗЫ ЛЕСНОЙ СТРАНЫ»

ЧУДНАЯ ИСТИННОСТЬ ПРИРОДЫ

Глобальные проблемы современности в конце концов оборачиваются экологическими. Отношение к ним все больше выявляет неспособность человека — именно человека цивилизованного — к выживанию. Отзываясь на это, современная литература резко усиливает внимание к экологической тематике — возникает «экологическая проза», продолжается натурфилософская, расцветает массовидно-мистическая и т. д.

В свете современности интересно и поучительно обернуться назад, к опыту начала XX века. Особое звучание при этом обретают имена писателей, индейских и белых, связавших жизнь с природой, животными и, как это часто бывает, с родственной им темой аборигенной. Этот подход вывел их тогда к конфликтности природы и традиционной культуры, с одной стороны, и цивилизации — с другой. Джек Лондон, Серая Сова, Чарльз Роберте, Охиджеза и ряд других, каждый по-своему отразили эту тенденцию времени. На русской почве можно поставить с ними в ряд Богораз-Тана, Пришвина, Арсеньева, Федорова. Однако на их фоне особняком все же стоит наследие Эрнеста Томпсона-Сетона, которое обращается к нам сегодня новой стороной.

Писатель-ученый, естествоиспытатель, художник, жаждавший откровений дикого края, пришел к натурфилософии, а затем — к мистико-философскому учению о роли природы в жизни человека. Написав ряд научных трудов, посвященных описанию птиц Канады, затем сделав себе имя на рассказах о «животных-героях», Томпсон-Сетон на исходе дней пришел к выводу об исчерпанности западной (и всякой другой) цивилизации и к необходимости учиться у природы и аборигенной Северной Америки. К тому времени он провел среди индейцев немало времени, получив уважительное прозвище «вождя».

Концепция мира и природы, к которой пришел со временем писатель, заставила его создать на территории собственного поместья в Нью-Мексико особую школу под названием «Лига Лесовиков»’ (Woodcraft League) для обучения взрослых и детей жизни на природе и основам ее мудрости. Это должен был быть своего рода национальный и международный «институт» природоведения и жизни на природе. На заповедной территории расположились индейское святилище-кива, освящённое индейскими старейшинами, а сам писатель и его жена Джулия Сетон оказались единственными из белых людей, кому было разрешено спуститься в индейское святилище. Там же было задумано и поставлено помещение для «светских» собраний. Стены в этом «Доме совета» расписал яркими фресками Джек Хокеа, известный в ту пору художник-кайова. Все это, в том числе и основной дом, где и посейчас хранится библиотека писателя, рисунки и архивы, в том числе и почетный диплом, пожалованный Томпсону Александром III, ждут своих исследователей. Обидно однако, что поместье ныне приходит в негодность: крыша основного дома протекает, перекрытия дома советов обрушились, и фрески Хокеа, вероятно, не спасти от действия стихий.

Будущих членов Лиги нужно было на чем-то воспитывать. И тогда писатель скомпоновал свои произведения в виде пособий для новообращенных. В их число вошли «Рольф в лесах» («Rolf in the Woods», 1911), «Дикие звери у себя дома» («Wild Animals at Home», 1913), «Истории лесного края» («Woodland Tales», 1921) и «Книга лесного и индейского знания» («The Book of Woodcraft and Indian Lore», 1922). Нам важнее выделить сейчас том 3-й, «Историй лесного края», поскольку эта книга объединила 107 небольших притч, «посвящающих» читателя в природные кущи. Из нее и взяты приводимые истории, впервые переведённые на русский язык.

Главный смысл этих маленьких откровений в том, что наследие Томпсона-Сетона, его планы, замыслы, концепции и дух идейно-творческих исканий напрямую обращены к тем, кто любит жизнь на природе, к индейской культуре, на этом основанной. Тем, кто связывает свои надежды с откровениями, почерпнутыми от Великого Духа и видит духовное в материальном окружении. Другими словами, к молодежи и взрослым, в которых живет детскость и естество всего сущего.

А. В. Ващенко

Предисловие для проводника

Эти сказы о Матери-Берегине писаны для детей всякого возраста, не растерявших наслаждения сказкой. Почти наверняка можно сказать, что написаны они в основном для себя, ибо мне доставляло радость не только рассказывать их детям, наслаждаясь их реакцией, но еще больше — сочинять их и записывать.

Пока я пишу это, я любуюсь видом из окна, озирая милый сердцу пейзаж: и глаз замирает на чудной высокой сосне, много лет назад посаженной мною. Она стоит, убранная зеленой бахромою, кончики почек — словно самоцветы, вся в молодых шишках, изящных в своей красе И если смотришь издали, то видишь зеленый шпиль, а если вблизи — драгоценные камни. Она прекрасна, хрупка и незначительна в глазах окружающего мира. Но в овеваемой ветром кроне можно уже провидеть то, что скрыто в основе — презирающий бури остов, прочный, непокорный живой ствол мощного древа, своей благородной силой придающий смысл всему остальному. Редко кто пытливо потянется к ней, но она всегда пребывает там, возвышая вещи менее прекрасные.

Надеюсь, это дерево — верный прообраз моих сказов. Знаю — моим юным друзьям полюбятся сосновые иглы и шишки-самоцветы, разглядят они и прочный ствол с его таинственной правдой — если хорошенько поищут Если же нет — с меня довольно, если они порадуются шишкам…

СНЕЖНАЯ БУРЯ

Случилось это недавно в Монреале, в пору большого зимнего карнавала. Ненастным днем пятеро детей глядели в окно на снежную бурю: эскимос, датчанин, русский, индеец и янки. Устроители карнавала пригласили четверых вместе с родителями; янки же был сыном богатого туриста.

— Глядите, — вскричал маленький эскимос с Аляски, указывая на летящий снег. — Глядите, как летят костяные стружки! Солнце, Эль Соль, уж верно вырезывает себе из моржового клыка славный кинжал! Вон как он строгает — аж белая пыль вьется в воздухе!

Он, конечно, не сказал «Эль Соль», а назвал солнце по-своему, по-эскимосски.

А датчанин сказал:

— Нет, все не так. Это Мать-Земля готовится ко сну. Летит гусиный пух от перины, слуги взбивают постель, прежде чем Мать-Земля уляжется, накрывшись белым покровом.

Не сводя глаз с вьюги, маленький индеец значительно покачал головой и промолвил:

— Отец поведал мне: это белый пепел от трубки На-на-бо-джу; тот как раз закончил курить и кутается в одеяло, отходя ко сну. А мой отец всегда говорил одну правду.

— А вот и нет, все вы ошиблись, — заявил маленький русский мальчик. — Бабушка рассказывала мне, что это Земля, Мать-Берегиня. Она проносится на своем резвом скакуне, Белом Ветре. Все лето тот простоял негуляный, а теперь полон сил и бесится, пылая яростью. С упряжи, с гривы взлетает пена, она же знай себе скачет да шпорит его. Любо-дорого глядеть на них! Матушка наполняет воздух добром и силой. Они уносят меня вдаль, к милой родине. Вот славно — кругом белым-бело!

А мальчик-янки сказал:

— Да ладно вам! Просто снег идет.

КРИВАЯ ПАЛКА

Давным-давно жила-была девушка, которой очень хотелось узнать, кто будет ее мужем. И отправилась она узнать об этом к старой лесной колдунье.

Спросила ее колдунья о том, о сем, а потом и говорит:

— Ступай вон в тот лес, иди все прямо да прямо, не сворачивая ни вправо, ни влево, и не отступая ни на шаг. Принеси мне оттуда прямую палку — чем прямее, тем лучше. Но только одну, слышишь?

Отправилась девушка. Вскоре она приглядела неподалеку славную палочку; да вот на конце ее был маленький изъян! И она сказала себе: «Не пойдет! Найду получше!» Потом увидела другую — та была совсем что надо, только чуть-чуть кривилась посередине… и опять она прошла мимо.

Шла да шла девушка, приметив немало ну совсем хороших палок; да только впереди были еще лучше! Но вот девушка вышла почти к самой опушке, а лес позади остался! Тут поняла она, что выбирать ей теперь совсем ничего — пришлось взять такую палку, какая попалась — и в самом деле, очень и очень кривую! Принесла ее колдунье, и говорит, что могла бы взять куда как получше, если б остановилась на той, что была вначале!

Взяла колдунья палку и ткнула, указывая на девушку:

— Что ж, вот оно, твое счастье! Все лесом да лесом, а из лесу вон — покати шаром! Не будь ты такой привередой, больше б было везенья! Пройдешь ты мимо многих славных мужей, а останешься с кривой палкой!

Быть может, кое-кому из девушек, ищущих лесной мудрости, пригодится этот урок? Попробуйте и вы проделать то, что велела колдунья. Сочтем за успех, если палка будет двух футов длиной и не кривее больше чем на дюйм. И добавим лесную пословицу — в ней тоже есть своя капля меда: «Великий Дух проводит прямую линию и кривой палкой.»

ВОСХОЖДЕНИЕ НА ГОРУ

В засушливом краю американского Юго-Запада стоит индейская деревня.

А в отдалении вздымается над пустыней высокая гора. Великим подвигом считалось подняться на ту гору, и потому всем деревенским мальчишкам хотелось попытать счастья.

И вот однажды Вождь сказал:

— Сегодня всем вам можно попробовать взойти на гору. Отправляйтесь сразу после завтрака, и пусть каждый поднимется так высоко, как только сможет. Устанете — возвращайтесь; но пусть каждый принесет по ветке с того места, где повернул назад.

И вот они двинулись в путь, полные надежд, уверенные, что взойдут на вершину.

Однако вскоре первый из них медленно возвратился назад, пыхтя и отдуваясь. Он протянул Вождю маленький кусочек кактуса. Вождь улыбнулся и сказал:

— Ты не достиг и подножья горы — даже не перешел пустыни.

Час спустя воротился второй. Вождь получил от него веточку полыни.

— Что ж, — сказал старик, — ты достиг подножья горы, но не начал восхождения.

Через час возвратился третий, протягивая горсть тополиного пуха.

— Хорошо, — сказал Вождь, — ты добрался до горных ручьев.

Прошло немалое время, и возвратился подросток, сжимавший горсточку крушины. Увидев его, Вождь улыбнулся и промолвил:

— Ты взбирался на гору. Ты поднялся до первого оползня.

После полудня, явился еще один, с веточкой кедра; и старый Вождь сказал:

— Славно, славно — ты прошел путь до половины.

Спустя еще час пришел другой, с сосновой веткой.

Вождь сказал:

— Хорошо; ты поднялся до третьего пояса, совершил три четверти подъема. Продолжай попытки. Через год ты непременно взойдешь на вершину.

Солнце уже садилось, когда вернулся последний — с сияющим лицом и с пустыми руками.

— О Вождь, там, где повернул я, не было деревьев; там, наверху, не было веток. Но вдали я увидел сверкающее море.

Тут лицо Вождя просветлело.

— Так я и знал! Знал, поглядев на твое лицо. Ты взошел на вершину! Она горит в твоем взоре, звенит в голосе; гора пляшет в каждой жилке твоего тела. Тебе не нужны ветки. Ты изведал чувство полета; ты узрел силу и славу горы.

БИЗОНИЙ ВЕТЕР

Впервые я услыхал его зов еще ребенком. Брат сделал эолову арфу и прикрепил в окне, подняв раму. Какое-то время она молчала, а затем полилась нежная тихая мелодия. Она взлетала и падала вместе с ветром, напевая странные песни. Но вот ветер усилился — и она взвыла и зарыдала, потом угасла, завершившись стоном, — и юная душа сжалась, на глаза набежали слезы. Не знаю, почему — ибо музыка не была моим призванием. Песня охватывала меня сладкой мукой; она проникала в самую глубь моего существа. Слов не было, лишь одно звучало призывно: «Вдаль! Вдаль!»

Издалека ко мне доносились порой слабые его дуновения. Один-два раза я обрел их с ветром в вершинах деревьев, возводя мальчиком себе хижину в Гленьяне. Я падал на лиственный ковер, кусая ветки в безумной тоске, в немом бессилии.

Потом я уехал жить в Лондон — учиться искусству. Я был вечно один; по бедности я вел жизнь пустынника. Тело мое очистилось суровой жизнью и постом. Мне явились сны, и через два года самодисциплины, воздержания и полного подчинения духу я стал различать Голоса. Я слышал их в экстатическое время, что приходит с закатом, когда тело, казалось, парит над миром, превосходя всякое понимание. Услышав Голоса, я вновь различил и мелодию. Со стоном она выводила: «Бизоний ветер, Бизоний Ветер!»

Как-то друг одолжил мне книгу, «Тени шаста», со множеством хороших иллюстраций и вызывающе-низменным смыслом. Но всюду, где упоминалось о племени шаста, это звучало благородно. В конце концов индейцы шаста погибли в резне — резне, учиненной христианами. Все их вещие сны и любовь к Великой Горе позабылись. В одиночестве автор в последний раз встал на высоком утесе, оглядывая окружающее. Ни звука человечьего голоса — лишь куропатка свистала в траве, да ветер стенал в кедрах и травах, прощаясь со стоном. Взор мой затмился — я понял, что автор услыхал его. Книга выпала из моих рук, ибо задул Бизоний Ветер!

Потом я услыхал Зов Запада — и отправился туда. Три года скитался и жил — жил полной жизнью — один, почти всегда один, но ликуя, — пока не услышал иного веления — вернуться назад, вспять, ко всему, что так ненавидел. Краса августовского солнца сияла золотом и цветами, зажигая прерии, когда мне пришло письмо. Я вышел из хижины, и смотрел вдаль на полоску красных ив, протянувшихся на фоне ровной зелени — она отмечала русло ручья. Она изобиловала столь милой и любезной мне жизнью разных существ; в течение трех лет мои счастливые думы были прикованы к ней. И налетел, свистя, ветер, сгибая стебли трав, сгибая ранние побеги золотарника, и донес всплеск песни. В ней было мало смысла, но вот она, коснувшись москитной сетки, засвистела, взвилась — и упала со стоном. И сквозь ум и дух мой пронеслось: «Бизоний Ветер! Дует Бизоний Ветер!»

Влекомый тем, что я именовал судьбою, я отправился сам не знаю куда. Но я ехал в Париж учиться у великих мастеров французской живописи и пробыл там два года, пока мне не явилось видение. Не знаю — был то сон, вой ветра, или уличный шум. Только я услыхал его во сне, а когда пробудился, песня звучала в ушах, песня, что сжимала и опустошала меня — колдовская песня, терзавшая несказанно: «Ветер, Ветер, Бизоний Ветер! Дует Бизоний Ветер!»

И тогда я, собрав пожитки, вернулся в прерии. Я остановился в Виннипеге. Ниже по реке, под большим железнодорожным мостом, жил знакомый мне старик-француз, полуиндеец. Хижина его казалась реликвией былых времен. Он говорил со мной о добрых минувших днях или курил в молчании. И глядел за реку пустым, далёким-далёким взором.

— Они ушли, ушли, — говорил он, — но скоро уйду и я. Я почуял Бизоний Ветер, добрый старый Бизоний Ветер, что дует в апреле с Юга. Он говорил нам о том, что грядут Бизоны, что они идут следом, — надежда Прерий, Священный Зверь, вещий сон, любый Краснокожему.

Когда той осенью я покидал Прерии, чтобы вновь уехать на грязный Восток, я сидел на задней платформе состава, глядя на последний холм, таявший в ночных сумерках. Я и теперь мог видеть его, но, увы, так слабо! Ничего я не различал вокруг — глаза отказывались смотреть.

Лишь десять лет спустя он вернулся и вновь потряс меня. Я встретил её в горах Санта-Барбары… эту странную женщину из Индии. Она послала за мной Ей было на вид тридцать — а может, и все девяносто, понять было невозможно Глаза ее отличал этот отстраненный взгляд, словно из иного мира. Тихо она повела речь о вещах заурядных — о еде, да кофе, о кошках, пока я не поднялся уходить. Тут ее странный отсутствующий взгляд приковал меня, зажёгся новым светом, и голос прозвучал по-иному — как послание, как повеление:

— Ты не из этих людей. Отчего же ты не раскроешь слух свой и сердце? Или не ведомо тебе, что ты — Краснокожая Душа, посланная, чтобы возвестить Весть? Чтобы указать всем Путь Краснокожего? Услышь же его — ибо дует Бизоний Ветер!

Потрясенный, я покинул её в тоске.

О Боже! Дай мне сил изведать и восстать вовремя! Восстать, пока еще не слишком поздно.

И вот быстрые года пролетели, стремительно превращаясь в бич Я ухожу — ухожу со всею своею силой. Я обрел отечество под белыми Снеговыми Вершинами, там, где Тропа сходится с Тропой, а вдалеке, сверкая ясностью, Река Краснокожего стремит свой бег в открытое Море.

И Дует Бизоний Ветер!