/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary

Мужчина, женщина, ребенок

Эрик Сигал

У Боба Беквита, преуспевающего профессора престижного института, замечательная семья: любимая жена Шейла и две дочери. Но маленькая ошибка, сделанная им в прошлом, грозит разрушить семейную идиллию. Боб узнает, что у него есть девятилетний сын Жан-Клод. Мать мальчика умерла, и его необходимо приютить на какое-то время. Боб в ужасе. Хватит ли у него смелости признаться жене в измене, пусть даже столь давней, и привести в дом ребенка, чье присутствие взорвет их уютный мир?

Эрик Сигал

Мужчина, женщина, ребенок

Кто найдет добродетельную жену?

Цена ея выше жемчугов.

Книга Притчей Соломоновых. Гл. 31,10

Распалась связь вещей, не держит сердцевина…

Растоптана и предана невинность.

У. Б. Йейтс. Второе пришествие

1

— У меня для вас важное сообщение, доктор Беквит.

— Я сейчас немного занят. Давайте позвоню вам попозже.

— Вообще-то я предпочел бы поговорить с вами лично, профессор.

Срочный телефонный звонок оторвал Роберта Беквита от заключительного заседания кафедры перед концом семестра. Звонили из французского консульства.

— Можете приехать в Бостон к пяти часам? — спросил второй секретарь.

— Но ведь уже половина пятого, — возразил Роберт.

— Я вас подожду.

— Это так важно?

— Полагаю, что да.

В полном недоумении Роберт пошел через холл в комнату, где его дожидались остальные пять преподавателей кафедры статистики МТИ[1]. Обратив их внимание на незначительность повестки дня по сравнению с великолепной погодой, он предложил разойтись до осени. Как всегда, раздалось одно возражение.

— Должен заявить, Беквит, это как-то не совсем профессионально, — недовольно проворчал Герберт Гаррисон.

— В таком случае ставлю вопрос на голосование, — ответил Роберт.

Результат голосования оказался пять к одному в пользу каникул.

Роберт торопливо сел за руль и направился на противоположную сторону реки Чарльз. Час пик был в самом разгаре, машина ползла так медленно, что ее то и дело обгоняли любители спортивного бега трусцой, и Роберт все гадал, какое срочное дело может его ждать. Чем больше он думал, тем больше росла уверенность, что его хотят наградить орденом Почетного легиона.

Ничего невозможного тут нет, говорил он себе. Я ведь неоднократно читал лекции во Франции, в том числе два раза в самой Сорбонне. Даже автомобиль у меня — и тот «Пежо». Да, не иначе так оно и есть! Чем черт не шутит. Получу орден, буду ходить в пиджаке, чтобы все видели. Хотя бы ради одних только завистливых рож некоторых коллег с факультета! А уж как Шейла и девочки будут мной гордиться…

— Мы получили это сообщение по телексу, — сказал мсье Бертран Пеллетье, как только Роберт уселся в его просторном элегантном офисе. В руках он держал узкий листок бумаги.

Вот оно, подумал Роберт, изо всех сил стараясь раньше времени не расплыться в улыбке.

— Тут сказано, что доктора Беквита из МТИ просят немедленно связаться с господином Венаргом, что в селении Сет. — Секретарь протянул Роберту листок.

— Сет? — повторил Роберт. И подумал: нет, не может быть.

— Очаровательное местечко, — заметил Пеллетье. — Правда, там коммунисты у власти… Вам приходилось бывать на юге Франции?

— М-м-м… да. — При виде печально торжественной мины консульского чиновника Роберту стало как-то не по себе. — Мсье Пеллетье, о чем, собственно, речь?

— Мне известно лишь то, что дело касается покойной Николь Герен.

Боже, Николь. Так давно, так глубоко загнано внутрь, что он почти убедил себя: этого вообще никогда не было. Единственная измена за все годы его супружества.

Но почему сейчас? Почему через столько лет? Ведь она сама потребовала, чтобы они никогда больше не встречались, даже не переписывались.

Минутку.

— Мсье Пеллетье, вы сказали покойная Николь Герен? Разве она умерла?

Секретарь кивнул.

— К сожалению, подробности мне не известны. Примите мои соболезнования, доктор Беквит.

Знает ли он что-нибудь еще?

— А кто тот человек, которому я должен позвонить?

Секретарь пожал плечами. Что в переводе с французского означало: он не знает и знать не желает.

— Еще раз прошу вас принять мои соболезнования, доктор Беквит.

Что в переводе с французского означало: уже поздний час. И у мсье Пеллетье, без сомнения, есть свои планы. В конце концов, на дворе теплый июньский вечер.

Роберт понял намек и встал.

— Благодарю вас, мсье Пеллетье.

— Не стоит благодарности.

Они пожали друг другу руки.

Нетвердо шагая, Роберт вышел на проспект Содружества. Машину он поставил наискосок, рядом с отелем «Ритц». Может, выпить для храбрости в баре? Сначала надо позвонить. И притом из такого места, где никто ничего не услышит.

В коридоре стояла тишина. Все разъехались на летние каникулы. Роберт плотно закрыл дверь своего кабинета, сел за стол и набрал номер телефона во Франции.

— Кто это? — прохрипел сонный голос с сильным провансальским акцентом.

— М-м, это Роберт Беквит. Могу я поговорить с мсье Венаргом?

— Роберт — это я, Луи! Наконец-то я тебя нашел. Не так-то было просто…

Даже через столько лет этот голос ни с кем не спутаешь. Хрип, порожденный дымом пятидесяти миллионов сигарет «Галуаз» без фильтра.

— Мэр Луи?

— Бывший мэр. Можешь ты себе представить? Они выгнали меня, теперь пасусь на свободе, как какой-нибудь динозавр. Городской совет…

Но Роберт не был расположен слушать длинные истории.

— Ах, Роберт, ужасная трагедия. Пять дней назад. На шоссе. Лобовое столкновение. Она возвращалась со срочного вызова. Сердечный приступ. Весь город в трауре…

— О… Мне очень жаль.

— Можешь ты себе представить? Она была так молода. Святая, бескорыстная. Весь медицинский факультет университета Монпелье приехал на заупокойную службу. Ты ведь знаешь, Роберт, она не признавала религии, но мы не могли иначе…

Он остановился набрать воздух, и Роберт воспользовался удобным случаем.

— Луи, это ужасно. Но я не понимаю, зачем вы просили меня позвонить. Ведь я уже десять лет ее не видел.

На линии вдруг воцарилось молчание. Потом Луи чуть ли не шепотом проговорил:

— Из-за ребенка.

— Из-за ребенка? Николь была замужем?

— Нет, нет. Конечно, нет. Она была мать одиночка, сама воспитывала мальчика.

— Все равно не понимаю, а я-то тут причем?

— Ах, Роберт, я не знаю, как тебе сказать…

— Да говорите же!

— Это твой сын, — вымолвил Луи Венарг.

Теперь по обе стороны Атлантики воцарилось молчание. У Роберта от изумления язык прилип к небу.

— Роберт, ты меня слышишь? Алло!

— Что?

— Понимаю, ты потрясен этим известием.

— Нет, Луи, я не потрясен. Я просто вам не верю, — ответил Роберт, когда гнев вернул ему дар речи.

— Но это правда. Я был ее поверенным.

— Но какого черта вы вбили себе в голову, что отец этого ребенка я?

— Роберт, — мягко произнес Луи. — Ты был здесь в мае. Помнишь демонстрации? Мальчик появился на свет… так сказать, точно по расписанию. Никого другого у нее тогда не было, иначе она бы мне сказала. Конечно, она никогда не хотела, чтобы ты об этом узнал.

О господи, подумал Роберт, это просто немыслимо.

— Черт побери, Луи. Даже если это правда, я не несу никакой ответственности за…

— Успокойся, Роберт. Никто не говорит, что ты несешь ответственность. Жан-Клод прекрасно обеспечен. Можешь мне поверить, я ведь веду дело о наследстве. — Помолчав, он добавил: — Есть только одна маленькая проблема.

При мысли обо всех возможных вариантах Роберта пробрала дрожь.

— Что за проблема? — спросил он.

— У мальчика абсолютно никого нет. У Николь не было родных. Он совершенно один.

Роберт ничего не ответил. Он все еще пытался понять, к чему весь этот разговор.

— При нормальных обстоятельствах мы с Мари-Терезой были бы только рады взять его к себе, стать опекунами… — Луи на мгновение умолк. — Но она больна. Ей осталось совсем недолго…

— Мне очень жаль, — тихо проговорил Роберт.

— Что я могу сказать? Наш медовый месяц длился сорок дней. Но теперь ты понимаешь, это невозможно. И если мы не найдем ничего другого и притом как можно скорее, мальчика заберут.

Роберту, наконец, стало ясно, к чему он клонит. С каждой минутой гнев его возрастал. И страх.

— Мальчик безутешен, — продолжал Луи. — Горе его так велико, что он даже не плачет. Он просто сидит и…

— Так что же делать? — спросил Роберт.

Луи замялся.

— Я хочу ему сказать…

— Что сказать?

— Что существуешь ты.

— Нет! Вы сошли с ума! Какой от этого толк?

— Я просто хочу, чтобы он знал — где-то на свете у него есть отец. Это будет хотя бы каким-то утешением, Роберт.

— Луи, да поймите же вы наконец, что я женат и у меня две маленькие дочки. Поверьте, мне очень жаль Николь. И мне жалко мальчика. Но я не намерен ввязываться в это дело. Я не хочу разрушать свою семью. Не могу. И не хочу. Вот и все.

На линии снова воцарилось молчание. Или, по крайней мере, десять секунд бессловесной тишины.

— Ну ладно, — произнес, наконец, Луи. — Больше не буду тебя беспокоить. Но должен признаться, я весьма разочарован.

— Да уж, хуже не придумаешь. Спокойной ночи, Луи.

Еще одна пауза, чтобы дать время Роберту передумать и, наконец, капитуляция.

— До свидания, Роберт, — пробормотал он и повесил трубку.

Роберт положил трубку, опустил голову и закрыл лицо руками. Такие вещи трудно осознать в один присест. После стольких лет Николь вернулась в его жизнь. Неужели их короткая связь могла и вправду дать жизнь ребенку? Сын?

О Господи, что же мне делать?

— Добрый вечер. Профессор.

Роберт вздрогнул и поднял голову.

Это была уборщица, Лайла Коулмен.

— Как поживаете, миссис Коулмен?

— Ничего. А как ваша статистика?

— Прекрасно.

— Скажите, вам случайно не попадались счастливые номера? Надо платить за квартиру, а мне в последнее время просто чертовски не везет.

— Простите, миссис Коулмен, но и мне самому не очень-то везет.

— Ну что ж. Профессор, как говорится, на нет и суда нет. По мне так на бога надейся, а сам не плошай.

Она высыпала в мешок содержимое его мусорной корзины и смахнула тряпкой пыль со стола.

— Ладно, пойду дальше, профессор. Желаю вам хорошо провести лето и дать отдых своим замечательным мозгам.

Миссис Коулмен вышла и тихонько закрыла за собой дверь. Но что-то из сказанного ею застряло у него в голове. На бога надейся, а сам не плошай. Совсем не по-профессорски. Зато совершенно по-человечески.

Звук шагов уборщицы постепенно замер в конце коридора, а Роберт все еще сидел, тупо уставившись на телефонный аппарат. В душе его чувство ярости боролось с разумом. Не сходи с ума. Не рискуй благополучием своей семьи. На свете нет ничего дороже. Почем ты знаешь, что это правда? Постарайся как можно скорее об этом забыть.

Забыть?

Какая-то неодолимая сила заставила его поднять трубку. Даже начав набирать номер, он еще не знал, что собирается сказать.

— Алло, это я. Роберт.

— Отлично. Я знал, что ты передумаешь.

— Послушай, Луи. Мне надо подумать. Я позвоню вам завтра.

— Ладно, ладно. Он чудный малый. Но, пожалуйста, позвони пораньше, хорошо?

— Спокойной ночи, Луи.

Оба одновременно повесили трубку. Роберт был в ужасе. На карту поставлена вся жизнь. Что заставило его позвонить еще раз?

Любовь к Николь? Нет. Кроме ярости, он теперь ничего к ней не испытывает.

Мальчик, которого он никогда в жизни не видел?

Двигаясь как зомби, он вышел на автостоянку. Он был охвачен смятением и страхом. Надо с кем-нибудь поговорить. Но на всем белом свете у него был только один близкий друг, который по-настоящему его понимал.

Его жена, Шейла.

2

К этому времени шоссе почти опустело, и до Лексингтона он добрался слишком быстро. Времени не хватало. Чтобы взять себя в руки. Чтобы собраться с мыслями. Черт побери, что я ей скажу? Как я посмотрю ей в глаза?

— Ты почему так поздно являешься домой, Роберт? Девятилетняя Паула постоянно разучивала роль его жены.

— Заседание кафедры, — отвечал Роберт, притворившись. Будто не заметил, что младшая дочь, игнорируя строжайший запрет, опять назвала его по имени.

На кухне Джессика Беквит, в свои двенадцать с половиной лет изображавшая двадцатипятилетнюю, беседовала с матерью. Тема: психи, кретины, зубрилы.

— Говорю тебе, мама, во всей нашей школе нет ни одного порядочного мужчины.

— Что тут происходит? — спросил Роберт, входя в кухню и целуя двух старших женщин. Он твердо решил вести себя естественно.

— Джесси недовольна качествами представителей противоположного пола, вернее, полным отсутствием таковых в ее школе.

— Так может, перевести тебя в другую школу? — шутливо предложил он.

— До чего ж ты все-таки бестолковый, папа. Весь штат Массачусетс — один сплошной ослиный заповедник. Затхлая провинция.

Шейла бросила примирительный взгляд на мужа.

— Так что вы предлагаете, мисс Беквит? — спросил он.

Джесси покраснела. Отец прервал ее на самом интересном месте.

— Мама знает, — отвечала она.

— Европу, — пояснила Шейла. — Твоя дочь мечтает нынешним летом поехать в Европу специальным туром для тинэйджеров.

— Но ведь строго говоря, она еще не тинэйджер,[2] — возразил Роберт.

— Ой, папа, да не будь же таким педантом, — вздохнула Джессика. — Я достаточно взрослая, чтобы ехать.

— Но и достаточно юная, чтобы еще годик подождать.

— Папа, я категорически отказываюсь провести еще одно лето в лоне нашей буржуазной семьи на скучной Кейп-Коде.

— Тогда иди работать.

— Я бы с удовольствием, но меня по возрасту не возьмут.

— Q.E.D.[3], мисс Беквит, — удовлетворенно объяснил Роберт.

— Пожалуйста, отстань от меня со своими премудростями. А что, если вдруг разразится атомная война? Ведь я могу погибнуть, так и не увидев Лувра.

— Джессика, — возразил Роберт, искренне радуясь, что можно отвлечься от обуревавших его мрачных мыслей. — Из достоверных источников мне недавно стало известно, что еще по крайней мере три года атомной войны не будет. Ergo[4], тебе хватит времени осмотреть Лувр, прежде чем мы все загнемся.

— Папа, оставь свои дурацкие шуточки.

— Джесси, но ведь ты первая завела этот разговор, — вставила Шейла, испытанный рефери на матчах по боксу между отцом и старшей дочерью.

— Да ну вас! С такими людьми, как вы, бесполезно разговаривать. — Тяжко вздохнула Джессика Беквит и, преисполнившись презрения, выплыла из кухни.

Они остались вдвоем. Почему она сегодня такая красивая, — подумал Роберт.

— Она несносна. Нужно законодательно отменить трудный возраст у подростков, — сказала Шейла, направляясь к мужу за ежевечерним поцелуем, которого она дожидалась с самого утра. — Ты почему так поздно являешься домой, Роберт? Опять слушали разглагольствования «уважаемого коллеги»? — спросила она, обнимая Роберта.

— Да. Он был сегодня на редкость невыносим.

За долгие годы супружества они разработали нечто вроде тайного кода. Так например, кафедра Роберта состояла из трех мужчин, двух женщин и «уважаемого коллеги» — Герберта Гаррисона, напыщенного многословного осла, который вечно был со всеми не согласен. Друзья Беквитов тоже проходили под разными кличками: Драная кошка, Обезьян.

Семейная жизнь Беквитов была идеально синхронизирована. И Шейла обладала радаром, безошибочно фиксировавшим тончайшие оттенки эмоций мужа.

— Ты не заболел?

— Нет, а что?

— У тебя какой-то бледный вид.

— Это бледность истинного ученого. Достаточно двух дней на Кейп-Коде, и я стану бронзовым.

— Все равно, обещай мне, что сегодня не будешь работать.

— Ладно, — отозвался Роберт (как будто он сегодня сможет сконцентрироваться на чем-нибудь!). — А у тебя остались какие-нибудь дела для издательства?

— Ничего срочного. Я все еще пытаюсь разобраться в этой писанине о русско-китайских дипломатических отношениях. Должна тебе сказать, что даже для университетского профессора проза Рейнгардта слишком мутная.

— Детка. Если все ваши авторы будут писать как Черчилль, ты останешься без работы. Слушай, давай не будем сегодня ничего делать.

— Чудесно. Что ты задумал? — ее зеленые глаза засияли.

— Хорошо. А пока накрой на стол, ладно?

— Папа, а когда тебе было столько лет, сколько мне, до которого часа тебе позволяли смотреть телевизор? — обольстительно улыбаясь, спросила Паула.

— Когда мне было столько лет, сколько тебе, телевизоров вообще не было.

— Неужели ты такой старый?

— Папа хочет сказать, — вмешалась Шейла, стараясь обойти острые углы, — что он уже тогда знал о преимуществе книг.

— Книги мы читаем в школе, — возразила Паула. — Можно мне сейчас поглядеть ящик?

— Только если ты приготовила все уроки, — отвечала Шейла.

— А что там идет? — спросил Роберт, преисполненный сознания родительского долга в отношении культурных запросов своего потомства.

— «Скотт и Зельда», — ответила Паула.

— Ну что ж, это звучит более или менее познавательно. Это по Пи-би-эс?

— Ох, папа, — сердито вмешалась Джесси, — неужели ты и этого не знаешь?

— Как это не знаю?! Позвольте заметить, я прочел всего Вальтера Скотта.

— «Скотт и Зельда» — это сериал, — с глубоким отвращением пояснила Паула.

— О собаке с Марса и о девочке из Калифорнии, — добавила Джесси, — Очень любопытно. Кто откуда?

— Ну папа, даже мама и та это знает.

Шейла окинула Роберта полным любви взглядом. Ах мы, жалкие невежды, уже не малейшего понятия обо всем этом не имеем, подумала она и сказала:

— Роберт, иди посмотри вместе с ними. Я уберу со стола.

— Нет, — возразил Роберт. — Со стола уберу я, а ты иди смотреть похождения этого чудесного Пса Скотта.

— Папа, собаку зовут Зельда, — хмуро пояснила Паула и побежала в гостиную.

— Ты идешь, мама? — спросила Джесси.

— Я ни за что не пропущу ни единой серии, — заявила Шейла, глядя, как ее усталый муж собирает со стола груду тарелок. — Пока, Роберт.

Убедившись, что девочки крепко спят, Шейла свернулась клубочком на диване с «до смешного непристойным» голливудским романом. Знаменитый флейтист Жан-Пьер Рампаль исполнял Вивальди, а Роберт притворялся, будто читает «Нового республиканца». Напряженность становилась невыносимой.

— Хочешь чего-нибудь?

— Спасибо, нет, — отвечала Шейла, подняв глаза от книги.

— Ты не против, если я немного выпью?

— С каких это пор ты нуждаешься в разрешении?

О боже, подумал он. Как мне ей сказать?

— Слушай, можем мы минутку поговорить?

Он сел в нескольких метрах от нее, держа в руках стакан шотландского виски, полный почти до краев.

— Разумеется. Что-нибудь случилось?

— Да, пожалуй, да. — И опустил голову. Шейле вдруг стало страшно. Она отложила книгу и выпрямилась.

— Роберт, ты не заболел?

Лучше бы заболел, подумал он, но покачал головой.

— Детка, мне надо кое-что тебе сказать.

У Шейлы внезапно перехватило дыхание. Скольким ее подругам пришлось слышать, как их мужья начинали разговор с подобного введения? Нам надо поговорить. О нашей семейной жизни. И, увидев мрачное выражение на лице Роберта, она испугалась, вдруг он тоже скажет: «С некоторых пор у нас все пошло вкривь и вкось».

— Роберт, Меня пугает твой тон. Я что-нибудь не так сделала?

— Что ты сделала? О господи, ты не представляешь, как мне трудно это сказать.

— Прошу тебя, Роберт, не терзай меня.

Роберт глубоко вздохнул. Его пробирала дрожь.

— Шейла, помнишь тот год, когда ты была беременна Паулой?

— Конечно, помню.

— Мне пришлось тогда летать в Европу, в Монпелье, делать доклад.

— Ну и что?

Пауза.

— У меня был роман, — скороговоркой выпалил он, как будто быстро отдирал бинт от раны.

Лицо Шейлы приняло землистый оттенок.

— Нет, — вымолвила она, судорожно мотая головой, словно старалась отогнать только что услышанные слова.

— Это какая-то гнусная шутка, — и с надеждой добавила: — Ты ведь правда шутишь?

— Нет, это не шутка, — беззвучно выговорил он. — Я… мне очень жаль.

— Кто она?

— Никто. Неважно, кто.

— Кто, Роберт?

— Она… ее звали Николь Герен. Она была врачом. — Зачем ей эти подробности, с удивлением подумал он.

— И сколько времени это продолжалось?

— Два… три дня.

— Так сколько — два или три? Я хочу знать, черт тебя побери.

— Три дня, — сказал он.

— И три ночи, — добавила она.

— Да, — подтвердил он. — Разве это имеет значение?

— Все имеет значение, — ответила Шейла, а про себя сказала: «Господи!»

Он наблюдал, как она изо всех сил пытается взять себя в руки. Это было хуже, чем он мог себе представить. Потом она глянула на него и спросила:

— И все эти годы ты молчал?

Он кивнул.

— Почему ты ни разу ничего мне не сказал? Я думала, наш брак основан на полной честности. Какого черта ты мне ничего не сказал?

— Я собирался, — пролепетал он.

— Ну и…

— Я… я ждал подходящего момента. — Он понимал, что это звучит глупо, но так оно и было. Он действительно хотел ей сказать. Но не так, как сейчас.

— И подходящий момент настал спустя десять лет? — В ее голосе слышался сарказм. — Ты, разумеется, воображал, что так будет легче. Кому?

— Я не хотел причинять тебе боль, — сказал он, чувствуя, что любой ответ прозвучит бессмысленно. И добавил: — Шейла, если это может послужить утешением, клянусь тебе, что это было один раз. Один-единственный раз.

— Нет, — тихо проговорила она. — Это не может служить утешением. Однажды — больше чем никогда.

Она закусила губу, пытаясь удержать слезы. Ведь он только начал. Еще надо сказать обо всем остальном.

— Шейла, это было так давно. А сказать надо сейчас, потому что…

— … ты уходишь к ней? — Она не могла удержаться от этого вопроса. Не менее пяти ее подруг пережили (или не пережили) тот же сценарий.

— Нет, Шейла, нет. Я десять лет ее не видел. Она… она умерла, — выпалил он.

К потрясению и боли Шейлы добавился еще и ужас.

— Побойся бога, Роберт, зачем ты мне все это рассказываешь? Может, я теперь должна выразить свои соболезнования? Ты что, совсем рехнулся?

Уж лучше бы рехнулся, подумал он.

— Шейла, я говорю тебе это потому, что у нее был ребенок.

— А у нас их двое. Так какого дьявола?

Помедлив, Роберт едва слышно прошептал: — Это мой ребенок. Мой сын.

Она все еще не могла поверить.

— Нет, это неправда. — В глазах ее застыла немая мольба.

Роберт грустно кивнул головой. Увы, это правда.

И рассказал ей все. Забастовка во Франции. Встреча с Николь. Короткий роман. И вот сегодняшний день. Телефонный звонок Луи. И мальчик. Проблема с мальчиком.

— Я действительно ничего не знал, Шейла. Пожалуйста, поверь…

— Почему? Почему я должна теперь тебе верить?

Ответить на это он не мог.

В последовавшей затем жуткой тишине Роберт вдруг вспомнил, в чем он ей когда-то признался. Он хотел иметь сына. («Я бы не имел ничего против маленького полузащитника». — «А если опять родится девочка?» — «Тогда попытаемся еще. Ведь это же и есть самое приятное».)

В тот раз они весело посмеялись. «Полузащитником», разумеется, оказалась Паула. Но операция, перенесенная Шейлой во время родов, навсегда лишила ее возможности снова рожать. Она долго болела, и только бесконечное терпение мужа помогло ей вновь встать на ноги и поверить, что эти тяжелые испытания лишь сильнее укрепили их союз.

Но только до сегодняшнего вечера. Отныне все превратилось в неиссякаемый источник боли.

— Шейла, выслушай меня…

— Нет, я уже достаточно наслушалась.

Она встала и спаслась бегством на кухню. С минуту помедлив, Роберт последовал за ней. Она сидела за столом и всхлипывала.

— Дать тебе чего-нибудь выпить?

— Нет. Убирайся ко всем чертям.

Он протянул руку, чтобы погладить ее белокурую голову. Она отстранилась.

— Шейла, перестань…

— Почему ты мне все это рассказал? Почему?

— Потому что я не знал, что делать. И почему-то надеялся, что ты мне поможешь. И еще потому, что я подлый эгоист.

Он присел за стол и посмотрел на нее.

— Шейла, прошу тебя… — Он хотел, чтобы она заговорила. Сказала что-нибудь, лишь бы нарушить это мучительное молчание.

— Ты не понимаешь, как мне больно. Боже мой, а ведь я тебе верила. Верила… — голос ее прервался.

Ему хотелось обнять ее, утешить. Но он боялся.

— Разве ты можешь забыть все эти счастливые годы?

Тоскливо глянув на него, она еле заметно улыбнулась.

— В том-то и дело, — сказала она. — Я теперь поняла. Что они вовсе не были счастливыми.

— Нет, Шейла, нет!

— Ты мне лгал! — выкрикнула она.

— Ну перестань же, родная. Я все сделаю, лишь бы ты успокоилась.

— Ничего ты не можешь сделать.

Его испугал ее тон, не допускающий возражений.

— Неужели ты хочешь меня бросить?

Помедлив, она ответила:

— Роберт, у меня сейчас просто нет сил. Ни на что. — Она встала из-за стола и добавила: — Пойду приму снотворное. Можешь сделать мне одолжение?

— Разумеется, все что угодно, — в отчаянии выговорил он.

— Пожалуйста, ложись у себя в кабинете.

3

— Что случилось? Кто-нибудь умер?

На сей раз Джессика со своим мрачным взглядом на мир оказалась даже проницательнее, чем сама предполагала. Все сидели на кухне и завтракали, то есть все, кроме Джесси, которая соблюдала диету. Поедая сухие хлопья, размоченные обезжиренным молоком, вдобавок разбавленным кипяченой водой, она комментировала семейные дела.

— Доедай свой завтрак, — приказала ей Шейла, пытаясь делать вид, что все нормально.

— У тебя жуткий вид, папа, — сказала Паула.

— Я вчера допоздна работал, — отвечал он, надеясь, что его младшая «жена» не заметит, что он провел бессонную ночь у себя в кабинете.

— Ты слишком много работаешь, — сказала Паула.

— Он хочет приобрести мировую известность, — объяснила сестре Джесси.

— Но он уже и так ее приобрел, — ответила Паула и повернулась за подтверждением к матери. — Правда, мама? Ведь папа уже знаменит везде и всюду?

— Да, — сказала Шейла. — Абсолютно всюду.

— Кроме Стокгольма, — вмешалась Джесси, бесцеремонно прерывая поток лести.

— А что там находится? — спросила Паула, попавшись на приманку.

— Нобелевская премия, дура! Твой отец мечтает о бесплатной поездке в Швецию и о более приличном столике в факультетском клубе. Теперь до тебя дошло, куриные мозги?

— Джесси, — пыталась урезонить ее Шейла, — не оскорбляй сестру.

— Мама, само ее существование является оскорблением для любого индивидуума, наделенного нормальным интеллектом.

— Хочешь, я вымажу тебе физиономию арахисовым маслом? — осведомилась Паула.

— Замолчите обе, наконец, — сказал Роберт. — Нобелевский комитет учитывает манеры членов семьи.

— Ох уж мне эти американские мужчины, — ни с того ни с сего вздохнула Джессика.

— Извини, я не совсем поняла, что ты хочешь сказать, Джесси, — заметила Шейла.

— Американские мужчины целиком и полностью находятся во власти честолюбия. Поэтому они так провинциальны.

— Тебя это очень волнует? — осведомился Роберт.

— Я просто рассматриваю этот феномен с точки зрения социологии.

Паула подошла к отцу и встала перед ним, чтобы заслонить его от словесных снарядов враждебно настроенной старшей сестры.

— Папа, она просто тебя дразнит. А когда тебя нет, она все время хвастается. Старается произвести впечатление на мальчишек.

— Врешь! — завопила Джессика, покраснев от возмущения.

Соперничество дочерей на мгновение отвлекло родителей от того, что их занимало, и они обменялись улыбками. Но тотчас вспомнили, что это утро — не такое, как обычно, и спрятали свои улыбки, надеясь, что дети не успели ничего заметить.

— Ты хвалишься перед всеми членами футбольной команды, — сказала Паула, тыча пальцем в сестру.

— Умолкни, слабоумная, — слегка смутившись, отвечала Джессика.

— Сама ты слабоумная!

— Дети, успокойтесь, пожалуйста! — рявкнула Шейла, начиная терять терпение.

— В этом доме есть только одно дитя, — возразила Джессика, не замечая растущего раздражения матери.

— Милые дамы, — вмешался Роберт. — Я намерен довезти вас до школьного автобуса. Прямо сейчас. — Он озабоченно глянул на Шейлу.

— О’кей, — согласилась Паула и побежала складывать учебники.

— Официально заявляю, что я против принудительных поездок на автобусе.

— Джесси, но ведь ты же едешь не куда-нибудь, а в школу, — сказал Роберт.

Джессика посмотрела на отца. Ясно, что он ее ненавидит. Презирает ее убеждения. И вообще. С некоторых пор она стала подозревать, что он ей вовсе не отец. В один прекрасный день мать признается, что они с Жан-Поль Сартром… — «Скорей, Джесси!» — Но пока мама все еще на его стороне.

Роберт ждал девочек, стоя у двери.

— Послушай, ты еще будешь здесь, когда я вернусь? — робко спросил он у Шейлы.

— Не знаю, — отозвалась она.

Она была еще дома.

— Ты уезжаешь?

— Нет.

— Я имел в виду на работу.

— Нет. Я позвонила в издательство и сказала, что поработаю дома.

Когда он вернулся, посадив девочек на автобус, отправлявшийся на другую сторону реки, она все еще сидела за кухонным столом, тупо изучая свое отражение в кофейной чашке.

Я так страшно ее обидел, подумал он, испытывая омерзение к самому себе. Он сел против нее. Она не начинала разговор, и после полного молчания он произнес:

— Шейла, как я могу загладить свою вину?

Медленно подняв голову, она глянула на него.

— Думаю, что никак.

— Ты хочешь сказать, что из-за этого мы расстанемся?

— Не знаю. Я ничего не знаю. Я только…

— Что?

— Я только хотела бы и тебе сделать больно. Выразить свой гнев… — голос ее задрожал. Она чуть не призналась, что вопреки всему все еще продолжает его любить. Но об этом она умолчит.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, — сказал он.

— Думаешь?

— Да, во всяком случае, подозреваю. Наверно, лучше б я ничего тебе не говорил.

Конечно, лучше, подумала она.

— Так зачем же ты мне это сказал, Роберт? — Ее слова прозвучали как обвинение.

— Сам не знаю.

— Нет, знаешь, черт тебя побери. Знаешь! — взорвалась она. Потому что поняла, чего он от нее хочет. Будь он проклят.

— Этот ребенок.

Слова Шейлы обрушились на него с такой силой, что ему стало страшно.

— Я… я не уверен…

Зато она была абсолютно уверена.

— Послушай, Роберт. Я тебя знаю вдоль и поперек. Ты этого не хотел, у тебя этого и б мыслях не было, но раз уж так случилось, ты чувствуешь себя ответственным.

Он боялся даже задуматься о том, права она или нет.

— Не знаю, — повторил он.

— Ради бога, будь честен с самим собой. Ничего не поделаешь, нам надо смотреть правде в глаза.

Хватаясь за соломинку, он понял слово «нам» как знак, что она еще не окончательно потеряла надежду на их дальнейшую совместную жизнь.

— Ну так что же? — Она ждала ответа.

В конце концов он набрался смелости оценить свои чувства и признался:

— Да, ты права. Не могу объяснить почему, но чувствую: я должен что-то сделать.

— Вообще-то, ты ничем ему не обязан. И ты это знаешь.

Конечно, знает. Объективно…

— Он совершенно один, — сказал Роберт, чувствуя облегчение, что можно, наконец, сказать то, что он думает. — Наверно, я мог бы чем-то ему помочь. Придумать что-нибудь… чтобы его не забрали.

Ты не родитель ему только от того, что потрахался с его мамашей, крикнула Шейла про себя, но вслух ничего не сказала.

— А как именно ты мог бы ему помочь?

— Не знаю. Может, если б я туда слетал…

— Зачем? Разве ты знаешь кого-нибудь, кто мог бы взять его к себе? Разве у тебя есть какой-нибудь план?

— Нет, Шейла. Ничего у меня нет.

— Тогда какой тебе смысл туда лететь?

Он не мог ничем подкрепить свое побуждение. Он не мог даже измерить всю его глубину.

И тут она его поразила.

— По-моему, есть только один выход, Роберт. Взять его сюда.

Он изумленно посмотрел на нее.

— Ты понимаешь, что говоришь?

Она утвердительно кивнула.

— Ведь ты же именно поэтому мне все и рассказал.

Он не был точно уверен. Но подозревал, что она права. Опять права.

— И ты сможешь это выдержать?

Она грустно улыбнулась.

— Придется, Роберт. Это не великодушие. Это самозащита. Если я не позволю тебе попытаться помочь ему сейчас, то в один прекрасный день ты скажешь, что из-за меня твоего… твоего сына отправили в сиротский приют.

— Никогда я этого не скажу.

— Нет, скажешь. И потому скорей бери его сюда, Роберт. Пока я не раздумала.

Он посмотрел на нее и смог произнести только два слова:

— Спасибо, Шейла.

И вот, взвалив на плечи своей очаровательной жены всю тяжесть этого чудовищного обмана и надругательства, он принялся вместе с ней обсуждать предстоящий визит его сына из Франции. Мальчик сможет пожить у них, когда они переедут на Кейп-Код.

— Но только месяц, — сказала Шейла. — И ни на один день больше. За это время твой Луи вполне сможет найти какое-нибудь приемлемое решение.

— Ты понимаешь, о чем ты говоришь? — спросил он. — Да.

Но он все еще не верил.

— А что мы скажем девочкам?

— Что-нибудь изобретем.

Боже, откуда в ней столько великодушия?

— Ты совершенно фантастическая личность.

Она покачала головой.

— Нет, Роберт. Просто мне уже тридцать девять.

4

Спустя две недели Роберт шагал взад-вперед в зале ожидания международных рейсов аэропорта Логан в Бостоне.

За последние дни, полные волнений и забот, он без конца разговаривал по телефону с Луи Венаргом. Обсуждали разные детали поездки мальчика в Америку. Один месяц — и ни днем больше. За это время Луи должен во что бы то ни стало найти какую-то альтернативу сиротскому приюту.

Жан-Клоду Луи должен был сказать, что он приглашен в Америку старыми друзьями его матери. Вполне правдоподобная идея — ведь Николь наверняка рассказывала сыну, что когда-то целый год проучилась в Бостоне.

Однако ни при каких обстоятельствах Луи не должен говорить мальчику, что Роберт Беквит — его отец.

— Ну конечно, Роберт. Как скажешь. Я знаю, тебе не легко. Я понимаю.

В самом деле? — подумал про себя Роберт.

Существовала еще одна непростая задача: что сказать девочкам. После долгих тяжелых раздумий Роберт созвал семейный совет.

— Умер один близкий нам человек, — начал он.

— Кто? — с тревогой в голосе спросила Паула. — Бабушка?

— Нет, — ответил Роберт. — Вы ее не знаете. Она жила во Франции…

— Она француженка? — снова поинтересовалась Паула. — Да.

Тут в разговор вступила Джесси.

— Так зачем ты нам говоришь, раз мы ее не знаем?

— У нее был сын…

— Сколько ему лет? — быстро спросила Джесси.

— М-м-м… Точно не знаю. Он, кажется, ровесник Паулы.

— Вот здорово! — воскликнула Паула.

Джесси бросила уничтожающий взгляд на младшую сестру и, повернувшись к Роберту, продолжила свой допрос:

— Ну и что?

— Он — сирота, — Шейла произнесла это с подчеркнутой многозначительностью, всю глубину которой мог оценить один лишь Роберт.

— Бедняга, — сочувственно заметила Паула.

— Поэтому мы решили на некоторое время пригласить его к нам. Ну, скажем, на месяц. Когда мы переедем в наш летний дом Кейп-Коде. Разумеется, если вы обе ничего не имеете против.

— Это будет здорово! — Паула явно была за.

Ответ Джессики был, как всегда, более замысловатый.

— Ну что ж, — сказала она, — на свете все-таки существует справедливость.

— В каком смысле?

— Если меня не пускают во Францию, то по крайней мере здесь появится французский абориген, с которым можно будет о ней поговорить.

— Но ему всего девять лет, — возразил Роберт. — И он, наверное, будет очень горевать. Во всяком случае, первое время.

— Но, папа, он же сможет разговаривать.

— Конечно, сможет.

— Значит, я услышу настоящий французский язык. А не тот, на кагором говорит мадемуазель О’Шонесси. Q.E.D., папа.

— Он мой ровесник, а не твой, Джесси, — вмешалась Паула.

— Душа моя, — высокомерно возразила ей Джесси, — он…

— Что?

— Ступай учить французский. Vous Ltes une[5] невежда.

Паула надулась. В один прекрасный день она отомстит сестре. А их заграничный гость скоро разберется, что к чему, и оценит ее чистое сердце.

Странно, но ни одна из них не спросила, зачем мальчику понадобилось пересекать Атлантический океан вместо того, чтобы погостить у кого-нибудь живущего поближе. Но девятилетние девочки всегда приходят в восторг, если к ним в гости приезжает их ровесник. А двенадцатилетние жаждут приобрести светский лоск благодаря общению с иностранцами.

Шейла вела себя так, словно все происходящее в порядке вещей, и девочки, казалось, ничего особенного не заметили. Она яростно набросилась на работу и наконец отредактировала книгу Рейнгардта. Роберт, разумеется, ясно видел, что скрывается за этим фасадом прилежания, но не мог ничего ни сказать, ни сделать. По мере того как Шейла все больше демонстрировала свое безразличие, он все отчетливее ощущал свою беспомощность. Никогда еще они не были так далеки друг от друга. Временами, мечтая об ее улыбке, он начинал ненавидеть самого себя.

Надпись на табло возвестила, что самолет, прибывший рейсом TWA 811 из Парижа, только что совершил посадку. Возле автоматических дверей, закрывавших выход из таможни, начала собираться толпа.

Внезапно Роберта охватил страх. За последние недели всевозможные хлопоты, связанные с предстоящим событием, не оставляли в нем места для эмоций. Он был слишком взволнован, чтобы позволить себе задуматься: что он может почувствовать, когда эти двери раскроются и в его жизнь войдет его собственный сын. Не теоретическая проблема, которую обсуждал по телефону, а существо из плоти и крови. Живой ребенок.

Двери раскрылись. Появились члены экипажа. Они непринужденно обсуждали перспективу обеда в «Дургин-Парке» и то, успеют ли они попасть на бейсбольный матч с участием «Рэд Сокс».

Пока двери в таможенный зал оставались открытыми, Роберт, вытянув шею, пытался заглянуть внутрь. Он видел очередь, ожидающую досмотр. Но никакого мальчика там не было.

Он так волновался, что даже закурил, то есть стал грызть авторучку. Курить он бросил еще в старших классах школы, но и по сей день иногда засовывал в рот авторучку. Это его немного успокоило, но он тут же смутился и спрятал ручку в карман.

Двери открылись снова. На этот раз появилась стюардесса. Она несла зеленый кожаный чемодан и вела за руку растрепанного мальчика, крепко прижимавшего к груди летнюю сумку компании TWA. Быстро окинув взглядом толпу встречающих, стюардесса мигом опознала Роберта.

— Профессор Беквит?

— Да.

— Здравствуйте. Надеюсь, вас не надо знакомить. Желаю тебе весело провести время, — добавила она, обращаясь к мальчику, и исчезла.

Внезапно они остались одни. Поглядев сверху вниз на мальчика, Роберт подумал: интересно, похож он на меня или нет?

— Жан-Клод?

Мальчик утвердительно кивнул и протянул руку. Роберт чуть наклонился, чтобы ее пожать.

— Bonjour, monsieur[6], — вежливо сказал ребенок.

Хотя Роберт довольно бегло говорил по-французски, он заранее подготовил несколько фраз.

— Est-ce que tu as fait un bon voyage, Jean-Claude?[7]

— Да. Но я говорю по-английски. С детства брал частные уроки.

— Прекрасно, — сказал Роберт.

— Конечно, надо больше практиковаться. Благодарю вас за приглашение.

Роберт понял, что мальчик тоже выучил заранее несколько фраз. Он взял зеленый кожаный чемодан.

— Взять твою сумку?

— Нет, благодарю вас, — сказал мальчик, еще крепче прижав к груди красную парусиновую торбу.

— Я запарковал машину у самого выхода, — сказал Роберт. — Уверен, что ничего не забыл?

— Да, сэр.

Они вышли на улицу. Яркий солнечный свет к концу дня слегка померк, но влажная бостонская жара все еще не спадала. Мальчик следовал на полшага позади.

— Как прошел полет?

— Очень длинный, но все было хорошо.

— А фильм тебе понравился?

— Я его не смотрел. Я читал книгу.

— Вот как, — отозвался Роберт. Они пошли к машине.

— Смотри, Жан-Клод, у меня «Пежо». Надеюсь, сразу почувствуешь себя, как дома.

Мальчик взглянул на него и еле заметно улыбнулся.

— Может, хочешь подремать на заднем сиденье?

— Нет, мистер Беквит. Я бы лучше в окно смотрел.

— Пожалуйста, отбрось формальности и зови меня просто Роберт.

— Я совсем не хочу спать, Роберт, — сказал мальчик.

Усевшись в машину, Роберт спросил:

— Сумеешь застегнуть этот ремень?

— Нет.

— Давай, я тебе помогу.

Нагнувшись к мальчику, Роберт взял ремень и, натягивая его, невольно коснулся ладонью его груди.

О Господи, подумал он. Он живой. Это мой настоящий живой сын.

Когда они через несколько минут въехали в Самнерский туннель, Жан-Клод уже крепко спал. Повернув на юг на 93-м шоссе, Роберт не стал перестраиваться в левый ряд. Дорога из аэропорта обычно занимала часа полтора, но он хотел как можно дольше смотреть на мальчика. Просто смотреть.

Тот свернулся в клубочек, прислонясь к дверце.

Он выглядит немножко испуганным, подумал Роберт. Вполне естественно. Ведь всего двадцать часов назад он проснулся спокойным солнечным утром в своем родном городке. Было ли ему страшно, когда он летел в Париж, где ему предстояла пересадка? Покидал ли он когда-нибудь юг Франции? (Кстати, вот безопасная тема для завтрашней беседы.)

Встретил ли его в Париже кто-нибудь из сотрудников авиакомпании, как было условлено? Роберта очень беспокоило, не случится ли чего с маленьким мальчиком, которому предстоит самостоятельно пересесть с одного самолета на другой. Знал ли он, что ему надо при этом говорить? Наверняка знал. В свои девять лет он производит впечатление вполне самостоятельного человека.

Девять лет. Почти целое десятилетие Роберт не имел ни малейшего понятия об его существовании. Но ведь и он до сих пор не знает, что на свете существую я. Интересно, что Николь сказала ему о его отце.

Он смотрел на спящего ребенка и думал: Ты один в чужой стране, на расстоянии пяти тысяч миль от родного дома, и ты не знаешь, что рядом сидит твой отец. Чтобы сказал ты, если б вдруг узнал об этом? Огорчился бы ты, что ничего обо мне не знал? Он снова поглядел на мальчика. А огорчился ли я, что ничего не знал о тебе?

Мальчик проснулся в ту минуту, когда они проезжали Плимут. Он увидел дорожный указатель.

— Это здесь находится та скала[8]? — спросил он.

— Да. Мы как-нибудь сюда съездим. Покажем тебе все достопримечательности.

Дальше появился канал Кейп-Код. И Сэндвич. Мальчик засмеялся.

— Тут есть место под названием Сэндвич?

— Да, — засмеялся в ответ Роберт. — Тут есть даже Ист-Сэндвич[9].

— Интересно, кто придумал такое смешное название?

— Наверное, кто-то, кому очень хотелось есть, — сказал Роберт, и мальчик снова засмеялся.

Отлично, лед сломан, подумал Роберт.

Через несколько минут возник еще один важный указатель.

— Наконец-то хоть одно разумное название, — лукаво улыбнувшись, заметил Жан-Клод.

— Орлеан, — подтвердил Роберт. — Здесь все наши Жанны Д’Арк щеголяют в бикини.

Новый указатель — до Уэллфлита 6 миль.

Роберт не хотел, чтобы эта поездка окончилась, но увы — через несколько коротких минут ей придет конец. Их ждут его жена и дети.

— Ты знаешь, что у меня есть дети, Жан-Клод?

— Да. Луи сказал, что у вас две дочки. И что ваша жена очень добрая.

— Да, он прав.

— Она тоже была знакома с моей мамой? — спросил мальчик.

Избави тебя бог задать этот вопрос Шейле, Жан-Клод.

— М-м-м… да… но очень мало.

— Значит, вы — более близкий друг.

— Точно, — ответил Роберт. И его вдруг осенило, что следует добавить: — Она мне очень нравилась.

— Да, — тихонько проговорил мальчик.

И тут показался угол Пилгрим-Спринг-Роуд. Не пройдет и минуты, как они будут дома.

5

Они воззрились на него с самыми разнообразными чувствами.

Шейла испытала внутренний трепет. Она думала, что подготовилась к этому. Но оказалось, что нет. Мальчик, стоявший посреди ее гостиной, — его ребенок. Сын ее мужа. Шок немного превзошел все ее ожидания. Ибо теперь она поняла: какая-то часть ее существа все время отказывалась признать правду. Но теперь деваться было некуда. Перед ней стояло доказательство ростом в четыре фута.

— Здравствуй, Жан-Клод. Добро пожаловать. — Это все, на что она была способна. Каждое слово далось ей с мучительным трудом. Заметил ли он, что она даже не улыбнулась?

— Спасибо, мадам, — отвечал он. — Я очень вам благодарен за приглашение.

— Привет, я Паула.

— Очень приятно, — улыбнулся он. — Я очень вам благодарен за приглашение.

Наконец, заговорила единственная аристократка.

— Жан-Клод, je suis Jessica. Avez-vous fait un bon voyage[10].

— Oui, mademoiselle. Votre francais est eblouissant[11].

— Что? — Джесси приготовилась к тому, чтобы говорить на французском языке, но отнюдь не к тому, чтобы его понимать.

А Роберт наблюдал за беседой младшего поколения и думал: господи ведь все эти трое мои дети.

— Он отлично говорит по-английски, а ты жутко говоришь по-французски.

— Паула! — огрызнулась Джесси и полным ненависти взором мысленно отправила сестру на гильотину.

— А по-французски тоже означает «очень жутко» или «очень хорошо», — дипломатично заметил Жан-Клод.

Джессика успокоилась. Предстоит замечательное европейское лето.

— Мадам?

Жан-Клод приблизился к Шейле. Порывшись в своей сумке, он вытащил оттуда комок… глины? С виду предмет напоминал тяжелый обрубок окаменевшей жевательной резинки. Мальчик протянул его Шейле.

— Что это такое? — заинтересовалась Паула.

Жан-Клод порылся в своем словаре, но не мог найти нужное слово. Он обернулся к Роберту.

— Как по-английски condrier?

— Пепельница, — ответил тот и вдруг вспомнил, что Николь курила. Вообще в Сете, кажется, курили все.

— Спасибо, — повторила Шейла. — Это… это ручная работа?

— Да, — сказал мальчик, — я сделал ее на уроке керамики.

— Я тоже занимаюсь керамикой, — сказала Паула, желая показать гостю, что между ними очень много общего.

— О, — сказал Жан-Клод.

А ведь он красавчик, подумала Паула.

Шейла взяла подарок. Он хотел сделать ей приятное. Это трогательно. Керамическая пепельница с подписью: Герен 16.6.78.

— Voules-vous doire quelque chose[12]? — спросила Джессика, готовая помчаться за коньяком, минеральной водой или любым другим напитком, который придет на ум французу.

— Non, merci, Джессика, je n’ai pas soif [13].

— Je comprends[14], — гордо объявила она. На этот раз она и впрямь поняла. Мадемуазель О’Шонесси может подавиться от злости.

— Как дела во Франции, Жан-Клод? — спросила Паула, стараясь вновь привлечь к себе внимание.

Роберт счел за лучшее прекратить разговоры.

— У нас будет достаточно времени, чтобы все обсудить, девочки. Жан-Клод наверное очень устал. Правда, Жан-Клод?

— Да, немножко, — признался мальчик.

— Твоя комната как раз напротив моей, — объявила Паула.

Джесси просто кипела от ярости. Если эта девчонка будет и дальше так нагло заигрывать с гостем, то она, Джессика, просто умрет от унижения. Что он может подумать?

— Я отнесу наверх его вещи, — сказал Роберт жене.

— Нет, давай я. — Она взяла зеленый чемодан (уж не принадлежал ли он ей?), сказала: — Сюда, Жан-Клод, — и пошла вверх по лестнице.

— Спокойной ночи, — застенчиво проговорил мальчик, повернулся и последовал за ней.

Как только они скрылись они из виду, Роберт подошел к бару.

— Симпатичный! — восторженно объявила Паула.

— А вы ходячее невежество, мадемуазель Беквит, — прошипела Джесси, — у вас нет ни малейшего понятия о том, как следует разговаривать с европейцами.

— Катись куда подальше, — отвечала ей Паула.

— Уймитесь, девочки, — сказал Роберт, успевший подкрепиться «Джонни Уокером». — Ведите себя в соответствии со своим возрастом.

Обиднее упоминание о возрасте для Джесси ничего на свете не было.

— Папа, если ты меня ненавидишь, имей по крайней мере смелость заявить об этом прямо, как подобает мужчине.

— Джесси, я тебя люблю. — Он обнял дочь, прижал ее к себе и поцеловал в лоб. — Ты просто замечательно говоришь по-французски, я понятия не имел, что ты сделала такие успехи.

— Ты правда так считаешь, папа?

Ну вот! Сразу заговорила, как двенадцатилетняя девчушка, жаждущая отцовского одобрения.

— Разумеется, — уверил ее Роберт.

— А он шикарно говорит по-английски, — сказала Паула. — Хотя ему всего девять лет.

— У него был частный учитель английского языка, — пояснил отец.

— Да ты что? Может, он знатного рода? — с надеждой в голосе спросила Джесси.

— Нет, — сказал Роберт. — Его мать была сельским врачом.

— А отец?

— Я точно не знаю, — уклончиво отозвался Роберт, — но, по-моему, он не принадлежал к аристократам.

— Он очень самостоятельный, — сказала Шейла.

— В чем это выражается?

Они сидели в спальне. Остальные члены семьи уже крепко спали.

— Он ни за что не позволил мне распаковать свои вещи. Заявил, что распакует их сам, — сказала Шейла и добавила: — Может, я была слишком холодна?

— Нет. Как ты себя чувствовала?

— А ты как думаешь?

— Ты вела себя изумительно, — сказал Роберт, пытаясь взять ее за руку. Она отодвинулась.

— Он взял эту сумку с собой в постель. Наверно, там все его сокровища. — Ее голос звучал как-то отчужденно.

— Вполне возможно, — сказал Роберт, мысленно пытаясь отгадать, что может носить с собой в качестве утешения девятилетний мальчик.

Он проводил ее взглядом, когда она пошла в ванную чистить зубы. Через несколько минут она появилась в халате поверх ночной рубашки. С некоторых пор у Роберта возникло подозрение, что при нем она теперь стесняется раздеваться.

Присев на край кровати, Шейла принялась заводить будильник. (Интересно, зачем. Ведь у нас отпуск?). Ему хотелось ее обнять, но зиявшая между ними пропасть из простыней и подушек казалась слишком широкой, чтобы ее переступить.

— Шейла, я люблю тебя.

Сидя к нему спиной, она продолжала возиться с будильником.

— Шейла?

Наконец, она обернулась.

— У него твои губы, — сказала она.

— Серьезно?

— Странно, что ты сам не заметил.

Шейла сбросила халат и зарылась в одеяло. Молча пролежав некоторое время, она обернулась и сказала:

— Глаза у нее, наверно, были карие.

— Я не помню, честно.

Шейла глянула на него и с меланхолической улыбкой сказала:

— Да брось ты.

Потом взяла подушку, свернулась клубочком в углу кровати и произнесла:

— Спокойной ночи.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку. Она не шевельнулась. Он обнял ее. Она никак не реагировала. Он смутно надеялся, что физическая близость сможет как-то улучшить дело. Но теперь ему стало ясно, слишком уж они отдалились друг от друга.

Он повернулся на свою сторону и взял свежий номер «Американского статистического журнала». Лучше всякого снотворного. Ну и занудство, подумал он, лениво перелистывая особо скучную статью о стохастических процессах.

— Роберт?

От неожиданности он даже вздрогнул.

— Что, милая?

Он повернулся к ней. Лицо ее было искажено гримасой боли. И тем не менее она казалась совершенно беззащитной.

— Что я такого сделала? Или, вернее, не сделала?

— Не понимаю, о чем ты?

— Ты мне так и не сказал, почему ты это сделал.

— Что я сделал? — Он отлично знал, о чем речь, но хотел выиграть время.

— Что было во мне такого, что заставило тебя завести роман?

Проклятье! Неужели она не понимает. Что это была… как бы это получше выразить… слабость? Случай? Что он может сказать в свое оправдание?

— Шейла, ничего такого в тебе не было…

— Значит, это было в нас обоих. А я думала, что мы были счастливы.

— Конечно, мы были счастливы. Мы и сейчас счастливы. — Последние слова он произнес с надеждой и убежденностью.

— Да, были, — сказала она и снова отвернулась. Чтобы уснуть.

О господи, подумал Роберт. Это несправедливо. Я ведь даже не могу вспомнить, почему это произошло.

6

— Послушай, Беквит, сегодня на вечере встречи со студентками Вассаромского колледжа, будут шикарные девочки.

— Я занимаюсь, Берни.

— В субботу вечером, когда двести красоток из Вассара украсят своим присутствием наш кампус?

— У меня на будущей неделе экзамен.

— У всех экзамены. Вот тебе и надо расслабиться и отдохнуть.

Роберт Алан Беквит, студент предпоследнего курса Йельского университета, положил на стол учебник математики и откинулся на спинку изъеденного молью кресла в общежитии Брэнфордского колледжа, которое они делили с Берни Акерманом.

— Берни, ты рассуждаешь так, словно каждый уикенд путаешься с какой-нибудь девицей.

— Пытаюсь, Беквит. Надеюсь, ты хоть это должен признать.

— Конечно, Акерман. Ты просто молодец.

— Во всяком случае, делаю все, что в моих силах.

— И все равно попадаешь впросак. Впрочем, я тоже. Я хоть не ставлю себя в дурацкое положение. К тому же, я поступил в Йель, чтобы получить образование.

Берни уставился на товарища.

— Послушай, осел ты несчастный. Вечеринка бесплатная. Значит, Йель считает охоту на юбки частью своей образовательной программы.

— Берни, я себя знаю. Я человек застенчивый и робкий. Я лишен твоего несравненного шарма и остроумия. Я не конкурентноспособен…

— Другими словами, ты боишься.

— Да, боюсь. — Роберт снова погрузился в числовой анализ.

Берни молча стоял рядом.

— Беквит…

— Берни, иди на танцы, а меня оставь в покое.

— Беквит, я тебе помогу.

— Да брось ты. Ты и себе-то помочь не можешь.

— У меня есть секретное оружие.

— Вот и используй его.

— Не могу. Ростом не вышел.

Роберт поднял глаза. Берни его заинтересовал.

— Если я одолжу тебе секретное оружие, ты пойдешь? Пойдешь?

Роберт вновь откинулся на спинку кресла.

— Что еще за оружие?

— Так ты пойдешь или нет?

— Ладно. Вечер все равно пропал. Хоть кружку бесплатного пива выпью.

Берни не стал спорить. Достаточно того, что он уговорил приятеля отбросить свою обычную сдержанность и броситься в пучину светских наслаждений. Чем черт не шутит — применив секретное оружие, он может даже одержать победу.

— Пойду приму душ, — сказал Роберт, все больше нервничая.

— Ты уже принимал душ после обеда, идиот. Пошли. Через час все это стадо погрузят в автобусы и увезут обратно.

— Можно хотя бы побриться?

— Беквит, на тебе столько же волос, сколько на консервированном персике. Бери мое оружие, и мы полезем в самое пекло.

— Ладно, где оно? — со вздохом осведомился Роберт.

У Берни от нетерпения даже глаза заблестели.

— Оно висит у меня в шкафу. Давай скорей! — Теперь он уже скакал взад-вперед по комнате.

Роберт надел спортивную куртку с названием своего колледжа, умылся и причесался. Потом, обрызгав одеколоном «Олд Спайс» все мыслимые и немыслимые места, вернулся в гостиную, посреди которой стоял коротышка Берни, держа в руках… всего лишь обычный предмет мужского туалета.

— Это еще что? — нахмурился Роберт.

— Знаешь, что это, Беквит? Знаешь?

— Ну да, какой-то паршивый галстук.

— Который означает, что его носитель получил приз университетской футбольной команды.

— Но я его вовсе не получил, — возразил Роберт.

— Зато я получил.

— Так ты же не игрок, а менеджер, Берни.

— А что, на галстуке это написано? Написано?

— Берни, я же в футболе слабак, вешу всего 65 килограммов.

— Зато у тебя рост 185! Надень под куртку два, три свитера и будешь хоть куда. Поверь, девчонки сразу отличают футбольный галстук от всякого другого. При виде такого они мигом заводятся и тут же, не сходя с места, снимают трусы.

— Да уймись ты, Беквит.

— Пошли, Беквит. Это твой великий шанс…

Стояла непроглядная тьма, и оглушительный грохот оркестра сотрясал деревянную обшивку стен их столовой. Тела извивались в бешеном ритме рок-н-ролла. Толпившиеся вдоль стен представители противоположных полов исподтишка обменивались любопытными взглядами.

— Берни, я чувствую себя полным кретином.

— Всего лишь нервы, Роберт. Господи, да ты не дать не взять Геркулес.

— Я просто задыхаюсь во всех этих свитерах.

— Чушь, Беквит. Лучше погляди, какая красота. Если мы сегодня никого не трахнем, значит мы просто евнухи.

— Говори за себя, Берни.

— Смотри! Вот моя любовь!

— Которая?

— Вон та шикарная коротышка. Пойду, займусь.

И последний раз поправив галстук на шее друга, Берни ускакал. Роберт остался в одиночестве. Ему было неловко просто так стоять посреди зала, и он сделал несколько шагов в сторону дам. Вдруг он заметил высокую стройную девушку с длинными белокурыми волосами. Вот бы мне такую, подумал он.

Но блондинку уже окружали три йельца. Никаких шансов, подумал Роберт. К тому же, я сейчас окочурюсь от жары. Наверно, пора домой.

— Беквит! — пролаял чей-то грубый голос.

Это был один из трех рыцарей юной леди.

— Чего тебе?

— Что это ты нацепил на свою тощую шею?

К своему ужасу, Роберт понял, что голос принадлежит Терри Декстеру, капитану непобедимой футбольной команды.

— Откуда у тебя этот галстук? — опять пролаял он и, повернувшись к гостье, пояснил: — Он не имеет права его носить.

— Почему? — спросила она и, обернувшись к Роберту, поинтересовалась: — А что это за галстук?

— Знак принадлежности к Клубу местных Дебилов, — улыбнулся он. Бог ты мой, до чего ж она хороша.

— Черта с два, — прорычал Терри. — Ни к какому ни клубу, а футбольной команде.

— Не вижу разницы, — сказал Роберт.

Девушка засмеялась, что окончательно вывело из себя Декстера.

— Беквит, не будь ты таким придурком, я бы тебе за эти шуточки как следует врезал.

— Терри, — вмешался второй. — Он же тебя просто подначивает. Чего ты реагируешь?

— Ладно, — буркнул Терри. — Но ты все равно сними хотя бы этот галстук, Беквит.

Роберт понял, что теперь Терри не отстанет, и, сняв злополучный галстук, отдал его футболисту.

— Пока, Терри, — сказал он, и быстро пошел прочь, небрежно бросив «увидимся» хорошенькой студентке из Вассара, которая оказалась невольной свидетельницей этой ужасной сцены.

Укрывшись в гардеробе, Роберт тотчас сорвал с себя куртку. Спасибо тебе за это унижение, Берни. Декстер наверняка все запомнит, и ты больше никогда не увидишь свой чертов галстук. Стаскивая через голову верхний свитер, он услышал приглушенное: «Можно».

Выпростав голову, он увидел ту самую девушку.

— Что? — вырвалось у него. От изумления он даже перестал нервничать и быстро напялил свитер обратно.

— Вы забыли, — сказала она и протянула ему левую руку с футбольным галстуком.

— Спасибо. Воображаю, какой у меня был в нем дурацкий вид.

— Да нет, — мягко возразила она. — По-моему, странный вид у вас скорее от всех этих свитеров.

— Видите ли, — сказал он, — я только начал оправляться от простуды.

— Вот оно что. — (Может она и вправду ему поверила).

— А почему уже уходите?

— В толпе я всегда теряюсь.

— Я тоже.

— По-моему, вы прекрасно там себя чувствовали.

— Да что вы? Я чувствовала себя куском мяса в витрине мясной лавки.

— На этих вечеринках всегда так бывает.

— Да, я знаю, — согласилась она.

— Тогда зачем вы на них ходите?

Дурацкий вопрос. Не успев его задать, Роберт тут же об этом пожалел.

— У нас в Поукипси я чуть с ума не сошла. Сидишь там взаперти, словно за решеткой, — ответила она. — Вы можете себе представить, какая тоска сидеть за учебниками в субботний вечер в женском колледже?

Да скажи ты, наконец, хоть что-нибудь, Беквит! Она же с тобой разговаривает.

— М… м… Не хотите ли прогуляться? То есть, по двору.

— Это идея. Тут невыносимая духота.

Спускаясь по каменным ступеням в прохладу осеннего вечера, они представились друг другу.

— Вы всегда так склонны к самоуничтожению?

— Нет, только в обществе девушек. Я не расслышал, как вас зовут.

— Шейла. Шейла Гудхарт. В чем буду специализироваться, еще не знаю. Вас это не смущает?

— Но это же замечательно, Шейла. Явное свидетельство интеллектуальной независимости.

В ответ она улыбнулась.

Они медленно шли по двору. Звуки оркестра сюда едва доносились.

— Ваш колледж такой красивый, — сказала она. — Здесь все старинное, величественное.

— Кстати, — презрев элементарную логику, отозвался Роберт, — я хочу вас спросить: вы заняты в будущий уикенд?

— Да, — ответила она.

Он был совершенно раздавлен.

— Жаль.

— Из-за экзаменов. Мне надо позаниматься. А что, если через неделю?

— А что. Если я в конце будущей недели приеду в Вассар и мы будем заниматься вместе? Именно заниматься, Шейла, потому что я отчаянный зубрила. И у меня тоже экзамены.

— О’кей. Я буду очень рада.

— Отлично. — От радости сердце у него бешено застучало.

Через полчаса Роберт проводил ее до Чапел-Стрит, где стояли автобусы. Он был в смятении. Поцеловать или не поцеловать? — вот в чем вопрос. В конце концов он пришел к выводу, что лучше проявить осторожность. Вдруг она еще обидится?

— Ну что ж, — проговорил он, когда Шейла подошла к дверям автобуса, — буду с нетерпением ожидать следующего уикенда. Но я позвоню вам в середине недели. Например, в среду вечером в 8.15. О’кей?

— О’кей, — сказала она. — Пока. — И повернувшись, быстро поднялась по ступенькам.

Он смотрел, как она идет в конец автобуса, находит место с той стороны, где он стоит, садится и смотрит на него. Даже сквозь грязное стекло было видно, как она хороша.

Он стоял как вкопанный, провожая взглядом автобус, который отошел от тротуара, двинулся вверх по улице и скрылся в нью-хейвенской ночи.

— Беквит, куда ты пропал?

— Гулял.

— Я тебя повсюду искал. Ты что, смылся с вечеринки?

— Да нет, не совсем.

— Ну и как?

— Что как?

— Как было дело, черт побери?

Роберт в раздумье. Потом улыбнулся и сказал:

— Сформулируем это так, Берни. Твой галстук сыграл свою роль.

7

Когда в следующий уикенд он ее поцеловал, все было решено. Он знал. Что это любовь на всю жизнь. Не спрашивайте, как он это узнал. Он просто был абсолютно уверен, и все.

За несколько минут, предшествовавших тому судьбоносному объятию, когда он провожал ее от столовой Вассара до общежития, он в последний раз отчаянно попытался вытереть свои ладони. Снова и снова тер их о свитер — и все без толку. Поэтому и не взял ее за руку, а вместо этого небрежно обнял ее правой рукой за плечи. За этим великим достижением, которое он мысленно репетировал всю предыдущую неделю, последовало нечто совершенно неожиданное — она обвила рукой его талию.

Что бы это значило? — подумал Роберт.

На взгляд любого случайного наблюдателя, это было всего лишь обычное студенческое свидание. Весь день они просидели в библиотеке друг против друга, читая учебники, потом сходили съесть пиццу «У Франческо» и возвратились в библиотеку, где оба, верные своему слову, действительно занимались изучением — не только наук, но и друг друга.

Выяснились необходимые биографические данные. Шейла была младшей из трех дочерей окружного врача в Фэрфилде, штат Коннектикут. Ее мать (единственный член демократической партии во всем городе), по словам дочери, была обозревателем отдела искусств в «Газетт». Родители Шейлы не только ни разу не разводились, но даже никогда о том не помышляли. Вследствие чего — по всей вероятности — обе сестры Шейлы очень рано вышли замуж.

Отец Роберта почти сорок лет преподавал математику в Пенсильванском университете. За это время он опубликовал два учебника и собрал большую коллекцию анекдотов («Так вот откуда у тебя такое чувство юмора»). Мать Роберта умерла, когда ему едва исполнилось семь лет, и Беквит старший счел за лучшее определить сына в хорошую школу-интернат. К счастью, от Лоренсвила было меньше часа езды до Филадельфии, и поэтому все уикенды отец с сыном проводили вместе. Однако будние дни оставались довольно мрачными, пока на сцене не появился Берни Акерман. Уже тогда он был законченным психом, ходячей спортивной энциклопедией и фанатически верным другом.

— Благодаря Берни я познакомился со своей будущей женой, — сказал Роберт Шейле за тем обедом «У Франческо».

— Да? — на лице ее изобразилось изумление.

— С вами, — пояснил он.

Она засмеялась.

— Я не шучу, — настаивал он.

— Но ведь мы едва знакомы, — возразила она, глядя в сторону.

— Шейла, к своему третьему свиданию Ромео и Джульетта были уже мертвы.

— Вы что, помешались?

— Да. На вас.

Этот разговор происходил за десертом и кофе. В тот вечер вопрос о супружестве больше не поднимался. Роберт решил, что уже все сказал. А Шейла думала, что он ее попросту дразнит.

Но он ей и в самом деле нравился. Поэтому-то она и обняла его за талию.

На ступенях Джослин-Холла как всегда толпились парочки, обмениваясь прощальными поцелуями.

— Жаль, что вам так далеко до Йеля. — сказала Шейла.

— Попросите меня остаться, — парировал Роберт.

— Вы никогда не говорите серьезно.

— Вот тут вы глубоко ошибаетесь, мисс Гудхарт. Я еще никогда не был более серьезным.

То, что произошло затем, стало потом предметом многолетних споров. Кто первый решил поцеловаться?

— Я, — неизменно настаивала Шейла.

— Да брось ты, Шейла. Ты же просто оцепенела.

— А ты…?

— Я был совершенно спокоен. И когда я понял, что ночью ты не на секунду не сомкнешь глаз, решил тебя утешить.

— Роберт, кого ты из себя строишь?! Я отлично помню, как ты стоял, мычал, мямлил, бормотал нечто невнятное насчет экзаменов и каждую секунду поглядывал на часы.

— Врешь, Шейла.

— Вот я и растаяла.

— Ах, вот оно что!

— И сказала себе: если я сию минуту его не поцелую, он может впасть в ступор.

— Ты говоришь, как врач скорой помощи.

— Да, я дочь врача, и могу с первого взгляда безошибочно поставить диагноз. Кроме того, я была уже в тебя влюблена.

— Тогда какого черта ты мне этого не сказала?

— Боялась, что ты еще раз сделаешь мне предложение.

— И что?

— И я его приму.

— Давай, Шейла, выкладывай. Я желаю все знать.

— О чем?

— О парне, с которым ты целовалась.

— Его зовут Роберт.

— Фамилия? Профессия? Как, когда и с каких пор?

Допрос вела Марго Фултон, страстная поклонница изящной словесности, роковая женщина, острячка, поставщица последних новостей и кладезь житейской мудрости. Современная Аспазия[15] Джослин-Холла. А также владелица личного телефона, которым она разрешала пользоваться некоторым небожительницам, обитавшим в общежитии Вассарского колледжа. Шейла принадлежала к числу лиц, удостоенных ею этой чести еще в те давние времена, когда она встречалась со своим школьным другом Кеном. (Впоследствии он получил стипендию Фулбрайта, уехал учиться в Англию и, по словам Марго, «подло бросил тебя, как и следовало ожидать от такого подонка».)

— Послушай, Шейла, я просто изнываю от любопытства. Расскажи все как было. Он делал какие-нибудь попытки?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, Марго, — упрямо твердила девушка.

— Да брось ты, не стесняйся своей закадычной подруги. — Это звание Марго, как всегда, присвоила себе самолично. — Кстати, — добавила она, — я провела фантастический уикенд.

— Да?

Марго якобы нехотя дала подруге подробный отчет.

— Думаю, что это любовь. То есть, я хочу сказать, настоящая страсть. Его зовут Питер, он играет в поло и считает меня абсолютной секс-бомбой.

— Марго. Надеюсь, ты не…

— Воздерживаюсь от комментариев, Шейла.

По общежитию ходили слухи, будто Марго не девственница. Ходили также слухи, будто данный слух пустила она сама.

— Где ты с ним познакомилась? — спросила Марго, внезапно меняя тему.

— В прошлый уикенд на танцах в Йеле, если ты способна этому поверить.

— На танцах! Я уже сто лет на них не хожу. Хотя с Рексом я именно на танцах и познакомилась. Помнишь Рекса?

— Кажется, помню.

— Это был настоящий вулкан, ты просто не представляешь. Кстати. Какого он роста?

— Кто, Рекс?

— Да нет же, этот твой йелец. Я не успела разглядеть: он сильно наклонялся, чтобы тебя поцеловать?

Не испытывая особого желания сыпать на мельницу сплетен Марго данные о росте, весе и других габаритах Роберта, Шейла сочла за лучшее ответить вопросом на вопрос.

— А он милый, правда?

Но Марго продолжала ее допрашивать.

— Он серьезный человек или так, очередной подонок и сексуальный маньяк?

— Он симпатичный, — ответила сама себе вслух Шейла, а про себя добавила: он и правда очень, очень симпатичный.

— В баскетбол играет?

— Не знаю, я не спрашивала.

— Так о чем же вы говорили?

— Так, обо всем понемногу, — сказала Шейла, не желая поделиться ничем из того, о чем они беседовали.

— Ох, — отозвалась Марго, — это звучит очень пикантно. Но если он баскетболист, тебе повезло. Баскетболисты лучшие любовники на свете. Так, по крайней мере, говорят. Впрочем, Дуглас слегка меня разочаровал.

Шейла не стала расспрашивать, кто такой Дуглас. Она и так знала, что за этим последует.

— Поскольку он привык к победам на баскетбольной площадке у себя в Принстоне, он вообразил, что сможет победить меня с первого раза. Грязный подонок. Ты помнишь Дугласа?

— Да, звезда Принстона, — предположила Шейла.

— Во всяком случае, он воображал себя звездой. У него было больше рук, чем у осьминога щупальцев. Я так возмутилась, что запретила ему мне звонить. А помнишь, что он после этого сделал?

— Что?

— Так больше никогда и не позвонил. Даже чтобы извиниться. Подонок вонючий. Но твой йелец, кажется, и впрямь привлекателен. И что ты намерена?

Не твое дело, подумала Шейла. Впрочем, она знала, что несмотря на свой длинный и грязный язык Марго, в сущности, ничего дурного не имела в виду, потому уклончиво ответила:

— Время покажет.

— Когда ты с ним снова увидишься?

— В следующий уикенд. Я поеду туда.

— Понятно. Кстати, у него есть друг?

— Могу спросить. Но я думала, что ты уже сыта по горло студентами.

— Конечно, но я же для тебя стараюсь. Ты нуждаешься в моем жизненном опыте.

— Ты хочешь сказать, что на будущий уикенд никто не назначил тебе свидание. Так или нет?

— Да, случайно так. Питер слишком инфантилен, чтобы приглашать меня с места в карьер. Если хочешь, можешь завтра воспользоваться моим телефоном.

— Спасибо, Марго, — ответила Шейла, зевая во весь рот.

— Приятных сновидений, — сказала Марго, поняв намек. — До завтра.

И отправилась поговорить по душам с очередной жертвой. Шейла вытянулась на постели и улыбнулась. Интересно, серьезно он говорил или нет, подумала она.

— Спасибо за автомобиль, Берни.

— Ты им воспользовался?

— Конечно. Съездил в Вассар.

— Знаю, что съездил. Я имел в виду заднее сиденье, идиот!

Пришлось Роберту удовлетворять интеллектуальную любознательность соседа и друга.

— Да, раз десять, не меньше.

— Врешь.

— А шесть тебя устроит?

— Да брось ты заливать, Беквит.

— Ладно. Если говорить честно, я ее поцеловал. Один-единственный раз.

Был четвертый час ночи, всю неделю шли экзамены, но Роберт не спал и делился с другом некоторыми искусно подобранными, но не совсем четкими деталями.

— У меня такое впечатление, что она тебе нравится, Беквит.

— Да, пожалуй. (Наименьшее, что можно сказать!)

— Неужели она и вправду так хороша собой?

Конечно, болван ты этакий. Ты бы тут же упал в обморок, если б она хоть раз взглянула на тебя своими зелеными глазами. Но никаких подробностей ты не узнаешь. И Роберт скрылся за глухой стеной эрудиции.

— Иными словами, она несколько толстовата?

Роберт улыбнулся.

— Ты не веришь, что я способен заарканить настоящую красотку, Берни?

— Честно говоря, не верю. То есть, я не пойму, что она могла найти в тебе.

— Не знаю, — с каменным лицом ответил Роберт, после чего встал и пошел к себе в спальню.

— Ты куда?

— Хочу поспать. Спокойной ночи.

Очутившись в своей крохотной тесной комнатушке, он закрыл дверь, взял лист бумаги и написал:

«16 ноября 1958 года

(3.45 утра)

Шейла!

Все, что я говорил — чистая правда.

Роберт»

8

Самое смешное, что они действительно поженились. Не так скоро, как им обоим хотелось, а только в июне 1960 года — через неделю после того, как Шейла окончила колледж. Все были счастливы, хотя во время их длинной помолвки мать Шейлы, которая хотя и «до небес превозносила» Роберта, время от времени все же пыталась уговорить дочь не торопиться с замужеством.

— Вы оба еще так молоды. Почему бы сперва не пожить в свое удовольствие?

— Именно этого я и хочу. Но я хочу пожить с ним!

У Дэна Беквита подобных сомнений не возникало.

— Она замечательная девушка, — сказал он сыну. — Просто замечательная.

Медовый месяц они провели на Багамах, где Роберта, не привыкшего к тропикам, хватил сильный солнечный удар. Его молодая жена превратилась в сиделку.

— Может, это бог наказал нас за то, что мы в свое время не дождались свадьбы, — сказала Шейла, почти уверовав в справедливость этих слов.

Роберт мог только застонать и попросить еще раз намазать ему горящую спину.

Легонько обрабатывай мазью ожоги, Шейла вновь подняла вопрос о божественном возмездии за их добрачные наслаждения.

— Шейла, — возразил вареный рак по имени Роберт, — даже если солнечный удар — наказание, это — ничтожная плата за целый год нашей любви.

Улыбаясь, она поцеловала его в плечо.

— О-о-ой! — только и смог выговорить он.

На вторую годовщину свадьбы Роберт спросил свою двадцатитрехлетнюю жену, не раскаивается ли она в содеянном.

— Раскаиваюсь. Мне следовало выйти за тебя в тот день, когда ты в первый раз сделал мне предложение.

— Вы все время вместе, — сказал как-то Берни, заехавший к ним из Йельской юридической школы. — Неужели вам никогда не бывает скучно?

— Нет. А почему ты спрашиваешь? — поинтересовался Роберт.

— Потому что мне порой становится скучно после двух-трех свиданий.

— Значит, ты еще не встретил подходящую девушку.

— Чепуха, Беквит. Тебе просто чертовски повезло.

— Конечно, повезло.

Лавры друга не давали Берни покоя. Спустя три месяца после этого разговора он помолвился с Нэнси Гордон, представлявшей собой сокращенное издание Шейлы. Никто не верил, что из этой затеи выйдет толк. Толк, однако, вышел, и через год у них родился сын.

Ни Роберт, ни Шейла не могли вспомнить ни единого дня, который они провели друг без друга. Рука об руку они завершили курс в своих университетах. В Кембридже, пока Роберт работал над докторской диссертацией в МТИ, а Шейла начала работать в издательстве Гарвардского университета, они рука об руку прогуливались по берегу реки Чарльз. Раза два в месяц друзья приходили к ним на обед. Все они, подобно Берни, смотрели на Беквитов с умилением и мечтали о таком же счастливом браке для себя.

В отличие от своих бывших однокурсников, которые избрали профессией литературу, государственное право или даже медицину, Роберту и Шейле ни разу не пришлось метаться в поисках работы. Правительство США назначило Роберту стипендию, да еще армия США каждое лето платила ему — за то, что он с удовольствием разгадывал для нее всякие статистические загадки. А благодаря жалованью Шейлы они даже позволили себе такую роскошь, как сезонный абонемент на симфонические концерты. Они могли бы и путешествовать, но Шейла предпочитала проводить лето в Кембридже. Потому что ей нравился этот город и нравилась ее работа. Начинала она с печатанья деловых писем, потом стала вычитывать гранки, и, наконец, ей доверили самостоятельно редактировать рукописи ученых авторов. В четвертую годовщину свадьбы она пригласила Роберта на обед в ресторан «У Дрейфуса», оплатив счет только что полученной от издательства кредитной карточкой для представительских.

— Все, что тебе требуется, это обещание отдать свою следующую рукопись в наше издательство, — объявила она, излучая профессиональную гордость.

Следующую? Он еще не написал ни одной. Он даже не закончил свою диссертацию. Но он чувствовал себя настолько обязанным университетскому издательству за этот обед стоимостью в 27 долларов 50 центов, что решил тем же летом во что бы то ни стало ее закончить.

Осенью, уже заняв должность преподавателя, он переработал диссертацию в книгу, и прежде чем для Шейлы наступило время позаботиться об их следующем юбилейном обеде, «Гарвард Юниверсити Пресс» уже приняло ее к изданию.

Не желая плестись в хвосте событий, Марго закатила Свадьбу Года (ее собственные слова) с Робби Эндрю, сом из семейства Риджфилдских Эндрюсов. Пышность свадьбы и медового месяца превзошла только пышность развода шестнадцать месяцев спустя. Направляясь в Европу залечивать перенесенную травму, Марго ненадолго навестила Беквитов в их миниатюрной квартирке на Эллере-Стрит.

— Господи, — шепнула она Шейле, когда Роберт вышел из комнаты с кофейными чашками, — он так… так возмужал. Он что — гири поднимает?

— Нет.

— Но он же наверняка что-то подобное делает, Шейла.

Шейла слегка улыбнулась и пожала плечами. Но Марго уже взяла след.

— Шейла, ты покраснела.

— Еще чего!

— Да ладно тебе! От меня ничего не скроешь. Как он? Зверь, небось, ненасытный. — О господи, Шейла! Если ты мне ничего не расскажешь, я умру от любопытства прямо тут на твоем новом ковре.

— Не знаю… Мы, наверно, оба ненасытные…

Теперь покраснела Марго.

— Чтобы один человек мог откликнуться на боль другого, между ними должно существовать полное доверие.

Роберт с лихорадочной поспешностью записывал.

— Тебе вовсе не обязательно записывать все подряд, — шепнула ему Шейла.

— Т-ш-ш, слушай, — отвечал Роберт, продолжая покрывать бумагу каракулями.

Инструктор, стройная женщина атлетического сложения с голландским акцентом, закончила вводные замечания.

— Теперь, дамочки, берите подушку и садитесь на пол. А вы, джентльмены, садитесь рядом, так, чтобы смотреть на них сверху вниз.

Десяток беременных женщин послушно уселись в кружок на полу Кембриджского образовательного центра для взрослых. Ритье Германе принялась объяснять им, как дышать во время родов.

Роберту уже стало неловко от столь передового подхода к обязанностям родителя. А что если я вдруг потеряю сознание, подумал он. Он смотрел на свою очаровательную жену, которая, сидя у его ног, делала ритмичные вдохи и выдохи, и с растущим волнением внимал дальнейшим инструкциям.

— И не забывайте, что ваш муж — тренер. Он регулирует и контролирует ваше дыхание.

— Ты это записал, Роберт? — улыбнулась ему с пола Шейла.

— Да, родная.

— Смотри, не забудь, потому что я буду делать только то, что ты мне прикажешь, — шутливо предупредила она мужа.

Здорово, подумал он. Теперь-то я уж непременно грохнусь в обморок.

Отрабатывая на спине у Шейлы методику массажа крестцово-поясничной области, Роберт окинул взглядом помещение. Только в Кембридже можно увидеть такое странное сборище — шофер такси, несколько студентов, нервный нейрохирург и восточно-африканский принц. И даже какой-то старикашка не меньше сорока с молодой женой. Женщин объединяла гордость от сознания, что впереди их ждет материнство, и чувство, что сейчас они танцуют в каком-то слоновьем балете. Мужчин объединял страх.

Всех, кроме старикана. Он так увлекся, что даже уселся на пол и вместе с женой проделывал все упражнения. Роберт просто позавидовал его раскованности. Такой ни при каких обстоятельствах не оставит свою жену в беде.

— Знаешь что, Роберт, попробуй посмотреть на все с моей точки зрения.

Разговор происходил в ресторане «Бартли» после первого занятия. Куда они зашли подкрепиться.

— А какой вид открывается с пола?

— Я видела, как все они смотрят на своих жен. Помнишь, например, нахального типа в коричневом твидовом пиджаке, который показался тебе таким самоуверенным?

— А что в нем такого особенного?

— Он даже не уверен, что ребенок его.

— Ты с ума сошла!

— Можешь мне поверить. Он смотрел на часы чаще, чем на жену. Он бы даже закурил, если бы Ритье его не остановила.

— А как вел себя я? — спросил Роберт, явно нуждаясь в поддержке.

— Не мне тебя судить, Роберт. Ты — самый очаровательный из всех мужей на свете.

Он поцеловал ее и ощутил приятный привкус майонеза на губах.

Беквиты только-только успели переехать в новый дом в Лексингтоне. Мебель привезли, но половина книг еще не прибыла. В первый день нового 1966 года стояла лютая арктическая стужа и дул сильный ветер. Роберт смотрел в окно и думал: не хотел бы я выходить на улицу в такую жуткую погоду.

И, конечно, не прошло и несколько часов, как они уже мчались в Бостон по шоссе № 2.

— Дыши ровно и веди машину как можно аккуратнее, детка, — сказал он.

— Дышу я, Роберт, а машину ведешь ты, и поэтому успокойся.

Машину он вел, но успокоиться не мог. К тому времени, как они добрались до родильного дома, спазмы у него в желудке происходили синхронно со схватками Шейлы. Когда он помогал ей выйти из машины, она крепко вцепилась в его руку и сказала:

— Со мной все будет в порядке.

В приемном покое он следил за ее схватками и записывал, как долго длятся перерывы между ними. Во время схваток он крепко держал Шейлу за руку. Иногда он поднимал глаза на стенные часы, потому что не мог видеть ее страданий. Она вела себя так мужественно!

— Роберт, ты великолепный тренер, — прошептала Шейла.

Когда ее повезли по коридору, он не выпускал ее руку.

— Мы уже на финишной прямой, родная. Теперь совсем немного осталось. — Этим он хотел сказать, что, пожалуй, ему удастся не потерять сознание.

Она послушно выполняла все указания доктора Зельцера, и вскоре появилась крохотная головка.

Мигая от слепящего света, Роберт глянул на существо, наполовину появившееся на свет, наполовину еще не вылупившееся из своего кокона. О господи, подумал он. Это же происходит на самом деле.

— Поздравляю, — сказал доктор Зельцер. — У вас прекрасная девочка.

Они уже давно выбрали имена, и поэтому Шейла сквозь слезы прошептала:

— Ох, Роберт, это Джессика.

— Она похожа на тебя, — сказал Роберт. — Такая же красавица.

И поцеловал мать своего ребенка.

9

— Он сам застелил постель! — восхищенно сообщила матери Паула.

— Ну и хорошо, — на Шейлу это известие явно не произвело впечатления. — Не понимаю, что тут особенного?

— Я хотела ему застелить.

— Серьезно? Вот это уже удивительно. Ты и свою-то постель почти никогда не убираешь.

— Неправда.

— Ну, разве что под большим давлением.

— Что значит «под давлением»?

— Это когда тебя насильно заставляют что-нибудь сделать, — объяснила Шейла.

Все пятеро сидели за завтраком. Шейла силилась побороть раздражение.

— Ты хорошо спал, Жан-Клод? — спросила она.

— Да, благодарю вас, миссис Беквит.

Мальчик грустно смотрел в свою чашку с шоколадным молоком.

— Ты голоден? Может, хочешь еще чего-нибудь?

— Нет, благодарю вас. То есть…

— Не стесняйся, — сказала Шейла.

— Видите ли, дома мы по утрам всегда пили кофе.

— Ну да? — изумилась Паула, узнав о столь изощренных обычаях.

— Прости, мне надо было заранее тебя спросить, — Шейла встала и пошла за кофе. Мальчик с облегчением вздохнул и протянул ей в обмен чашку с молоком.

— Сегодня мы поедем на барбекю, — объявила Джесси. — Ты знаешь, что это такое, Жан-Клод?

— Кажется, знаю.

— Это когда готовят еду на открытом воздухе, — пояснила Паула.

— А-а-а… — протянул Жан-Клод. Его, казалось, немножко испугала такая перспектива. Наверно, он подумал, что придется опять знакомиться с чужими людьми.

Между тем Паула весело продолжала:

— Там будут хот-доги, гамбургеры и горячая кукуруза с маслом.

— Ты что, нанялась «Макдональдс» рекламировать? — саркастически заметила Джесси.

— А что такое «Макдональдс», ты знаешь? — озабоченно осведомилась Паула.

— Да. Это такой ресторан в Париже. Я там один раз обедал.

Еле втиснувшись в «Пежо», Беквиты отправились в Труро, где была расположена приморская резиденция Берни Акермана.

— Мы с ним подружились еще тогда, когда нам было столько лет, сколько тебе сейчас, — сказал Роберт Жан-Клоду, на которого он время от времени поглядывал в зеркало заднего вида.

— Он жуткий зануда, — вмешалась Джесси. — Кроме спорта ни о чем говорить не способен.

— Джессика, веди себя прилично, — строго заметил Роберт.

— Он — спортсмен? — с интересом спросил Жан-Клод.

— Нет, Берни — адвокат. Он ведет дела многих знаменитых спортсменов. Бейсбол, хоккей, футбол…

— Футбол? — у Жан-Клода загорелись глаза.

— Американская версия, — презрительно заметила Джесси. — Лучший способ разбивать пустые головы.

Роберт испустил тяжкий вздох.

При подъезде к дому Берни у него вдруг мелькнула мысль, что за всю дорогу Шейла не проронила ни единого слова.

Между тем Шейла, глядя на мельтешащую толпу в ярких разноцветных майках, шортах и летних платьях, напоминавшую издали пестрое лоскутное одеяло, задавала себе вопрос: интересно, заметят ли мои друзья, которых я с радостной улыбкой должна сейчас приветствовать, как я несчастна. Но все самозабвенно загорали на солнце, перебрасывались летающими тарелками «фрузби», пили, закусывали и громко урезонивали ребятишек, швырявших друг в друга объедками. К психологическим изысканиям день явно не располагал. Скорей всего, она как-нибудь справится со своими проблемами сама. В худшем случае люди подумают, что у нее сегодня приступ хандры.

Берни первым заметил прибытие Беквитов и вместе с Нэнси поспешил навстречу гостям.

— Беквит, надеюсь, ты захватил свои бейсбольные перчатки?

— Так я же прошлым летом оставил их у тебя в гараже. Как дела, Берни?

Старые друзья обнялись.

— Шейла, ты счастлива! Вид у тебя просто шикарный.

Слава богу, Нэнси никогда ничего не замечает. Однажды она по телефону сказала Шейле, что та великолепно выглядит.

Исчерпав поток приветствий, Акерманы заметили, что среди Беквитов затесался какой-то незнакомец.

— Это Жан-Клод Горен, наш гость из Франции, — объяснил Роберт.

— Хелло! Зови меня дядя Берни. Это тетя Нэнси, а вон тот высокий парнишка, который отрабатывает броски крюком, — мой сын Дэйвид.

— Очень приятно познакомиться, — сказал Жан-Клод и протянул Берни руку.

— Какой симпатичный мальчуган, — шепнула Нэнси Шейле.

— Он в софтбол играет? — шепотом спросил Берни у Роберта.

— Мальчик устал от перелета, Берни. И потом я не думаю, что софтбол так уж широко распространен во Франции.

— Ладно, — тихо сказал Берни, после чего громко, медленно и четко выговаривая каждое слово, сообщил гостю: — Видишь ли, у нас тут отцы и сыновья каждый год играют в софтбол. Это ежегодные соревнования. Они происходят каждый год.

— Понятно, — вежливо отозвался мальчик.

— Тебе понравится, — сказал хозяин и, обернувшись к Роберту, добавил: — Беквит, тащи свой взвод на полевую кухню. Угости Жан-Клода гамбургером прямо с горячих углей. Боюсь, что нынче мы ими лакомимся в последний раз. Главный врач государственной службы здравоохранения утверждает, будто в них содержится канцероген. Следующая очередь наверняка за мороженым. Ну, я пошел. Вернусь примерно через час.

— Куда ты?

— Домой, смотреть ящик. «Рэд Соке» и «Янки» сравняли счет — 2:2. — И он, пыхтя, помчался к дому.

Роберт обернулся к своему «взводу». Но Джессики уже и след простыл, Шейла оживленно — а может, ему так только показалось — беседовала с Нэнси и с соседом-психиатром, и лишь верные Жан-Клод и Паула терпеливо его дожидались.

— Пойдем, папа, — потянула его за рукав дочь. — Пора нам уже начать веселиться.

— Может, как-нибудь в кино сходим, Джесси? — спросил Дэйвид Акерман.

— Мое имя Джессика. Нет, не сходим. Я с мелюзгой никуда не хожу.

— Я на год и два месяца старше тебя.

— Хронология не имеет значения.

— Не задавайся, Джесси. В море и без тебя рыбы хватает.

— Вот и женись на рыбе.

— Ни на ком я жениться не собираюсь. Я стану профессиональным спортсменом.

— Ну а я тут причем, Дэйвид? — отозвалась Джесси.

— И какой вид спорта ты намерен избрать?

— Я еще не решил, — бейсбол или баскетбол. А может, футбол. Я умею отбивать мяч обеими ногами.

— Надеюсь, не одновременно.

— Очень остроумно. Ты еще пожалеешь, когда я буду суперзвездой.

— Не надейся и не жди, недоносок несчастный.

Когда дело касалось Джесси Беквит, забияка Дэйвид Акерман, готовый влепить затрещину любому обидчику, мгновенно превращался в кроткую овечку. Почему она не признает его спортивных достижений? Не будь Джесси такой хорошенькой, он бы давно выбросил ее из головы. Но пока что он бешено ревновал Джесси ко всем и вся — даже к неодушевленным предметам вроде книг. Неудивительно, что очередным объектом его ревности стал Жан-Клод Герен.

— Кто этот чужой мальчишка?

— Он иностранец. Гость.

— Чей гость, — твой?

— Ну, скажем, гость семьи Беквит, членом которой я являюсь.

— А где его родители?

— Не твое дело. Вообще-то он сирота.

— Еще не легче! Вы что — усыновить его хотите?

Такой вариант Джессике и в голову не приходил.

— Мне очень жаль, но я не уполномочена обсуждать с тобой эту тему.

— Мяч в игре!

Ежегодный кейп-кодский софтбольный матч на поле Берни Акермана начался. Родители и дети были поделены на две команды во главе с Берни и компьютерщиком Джеком Ивером. Берни тотчас же взял к себе в команду сына, а Джек Ивер — выдающийся ученый, но, по словам Берни, никудышный вратарь — завербовал Роберта. Участвовали также две дамы — Нэнси Акерман и Пэтси Лорд.

Паула Беквит с пожилыми гостями и малолетними детьми сидела на краю площадки, готовая в любую минуту криками подбодрить любимого папочку. Джессика, предпочтя одиночество, устроилась под деревом с томиком Бодлера (в английском переводе). Шейла, отнюдь не расположенная следить за бурными перипетиями матча, отправилась побродить по пляжу.

На берегу было пустынно. Где-то вдали играл на песке какой-то малыш. Больше никого не было видно.

В ту минуту, когда Беквиты присоединились к компании своих истинных и мнимых друзей, Шейла вдруг поняла, что прошлого не вернуть. И не только потому, что все испытующе посматривают на них с Робертом. Не все ли равно, что они думают. Важно лишь одно — ее муж уже не прежний веселый, любящий, верный Роберт. Как только она увидела этого мальчика, надежная основа, на которой покоилась вся ее жизнь, зашаталась и рухнула.

— Господи, какой самоуверенной идиоткой я была! Вокруг нас распадались семьи, рвались самые прочные связи, а я воображала, что наши отношения неизменны. Что мы не такие, как все. Неужели ощущение уверенности и полной безопасности — всего лишь плод высокомерия и гордыни? Неужели именно в этом и была моя ошибка?

Шейла направилась в сторону одинокого малыша. И, к своему смятению, увидела, что это Жан-Клод. Сидя на корточках, он копался в песке. Она замедлила шаг. Ей не хотелось с ним разговаривать. Но с того места, где она стояла, можно было наблюдать за ним, оставаясь незамеченной.

Знаешь. У нас с тобой много общего, подумала Шейла. Мы оба когда-то были счастливы.

И оцепенев от горя, она стала придумывать разговор, который мог бы состояться между ними, если бы они впервые встретились здесь, на этом пустынном берегу.

— «Здравствуй, мальчик. Ты чей?»

— «Моя мама — Николь Герен, а папа — Роберт Беквит».

— «Неужели? Роберт Беквит — мой муж»

— «Правда?»

— «Это несколько осложняет дело, не так ли?»

Тут мальчик поднял голову, увидел Шейлу и помахал ей рукой. Я знаю, что ты ни в чем не виноват, вопреки самой себе мысленно произнесла она. И помахала ему в ответ. У него такой печальный вид.

Но черт побери, ведь я тоже ни в чем не виновата, подумала она, повернулась и пошла в противоположную сторону.

Тем временем на площадке разгорались страсти. Счет был уже 12:12. Обе команды изнывали от зноя. Роберт чуть не спекся в своей защитной маске. Наконец он не выдержал, стащил ее, и как раз в эту минуту Пэтси Лорд бросила ему мяч, а Дэйвид помчался ему наперерез.

— Стукни его по голове, Дэйв!

Отцовское напутствие прозвучало как вопль маньяка. Дэйвид, словно пушечное ядро, нацелился на Роберта. Нагнувшись, он рванул вперед, пытаясь оттолкнуть подростка, но тот врезался в него с такой силой, что Роберт рухнул на спину и уронил мяч. Команда противника разразилась восторженным ревом. Победа!

— Надеюсь, ты не в обиде? — осведомился Берни, даже не стараясь скрыть свое торжество. — У тебя все в порядке?

— Нормально, — буркнул Роберт, медленно поднимаясь с земли. Он заскрежетал зубами. Мерзкий мальчишка! Он стер с рукава грязь и пот и пошел прочь. Проклятье, у меня страшно болят икры.

— Ты не ушибся, папочка? — подскочила к нему Паула.

— Не волнуйся, детка. Я только оболью ноги холодной водой и сразу вернусь.

Игроки между тем ринулись за кока-колой и пивом. Роберт остановился, расшнуровал ботинки и пошел к морю. Там, где кончалась трава и начинался песок, он увидел на верхушке дюны французского гостя. Жан-Клод казался озабоченным.

— Он вас сильно ударил, Роберт?

— Да нет, ничего страшного.

— Это разрешается — то, что он сделал?

— Да. Я сам виноват. Слишком медленно отреагировал. Надо было его оттолкнуть и уйти с дороги. — Он погладил мальчика по голове. — Хочешь пошлепать босиком по океану?

— Хочу.

Роберт подождал, пока Жан-Клод разуется, и вошел с ним в воду.

— Я бы с удовольствием отколотил этого мальчика, — сказал Жан-Клод, глядя в сторону.

Роберт засмеялся. И подумал: я тоже.

10

— Как ты провела время?

— Не плохо, — глухим голосом ответила Шейла. Она причесывалась перед сном.

— Но и не хорошо? — сказал Роберт, прикладывая к икрам лед, завернутый в полотенце. Он посмотрел на жену. Даже в старом вылинявшем купальном халате и с ночным кремом на лице она была очень красива. Он страстно жаждал ее близости.

— Нет, Роберт, конечно, не хорошо.

Она называла его Робертом в минуты крайнего эмоционального напряжения, в апогее любовного экстаза или в приступе очень сильного гнева.

— Ты думаешь, кто-нибудь заподозрил? — спросил он.

— Что заподозрил?

— Насчет того, кто он такой?

— Не думаю. Впрочем, мне на это в высшей степени наплевать.

Да, она очень сердится.

— Шейла, я…

— Важно то, что это знаю я.

— Я понимаю.

— Ничего ты не понимаешь. Ты не имеешь ни малейшего понятия, как мне все это тяжело. — Она присела на кровать и посмотрела на мужа. — Я не могу с этим смириться, Роберт.

Он хотел было напомнить, что она сама это предложила, но вовремя остановился. В конце концов преступник — это он.

— Так, может, лучше отправить его обратно? — Он безнадежно посмотрел на Шейлу.

Она изучала кончики своих длинных волос с целью отвлечь свои мысли от жестокого осуждения. Не позволить глубокому негодованию вылиться в слова.

— Я сама предложила его позвать и от своих слов не отказываюсь, но…

— Но что?

— Мне надо хоть немножко отвлечься. Невозможно делать вид, будто речь идет о каком-то случайном незначительном эпизоде. Это не так, и я должна время от времени куда-то уезжать.

— Конечно.

Что она хочет этим сказать? Ее слова сильно встревожили Роберта.

— Завтра я хочу съездить на один день в Бостон.

— Прекрасно. Отличная идея, — сказал Роберт, радуясь, что она не требует большего.

Она положила щетку для волос на тумбочку, потушила лампу и залезла под одеяло спиной к нему. На ней все еще был купальный халат.

Роберт приблизился к ней и прикоснулся рукой к ее правому плечу. Всего лишь дружеский жест, сказал он себе. На самом деле жест был вопросительным.

— Я приняла снотворное, Роберт, — не поворачиваясь, прошептала она.

— Я только хотел… — чуть было не сказал он. Но это была неправда, она сразу поймет, и будет еще хуже.

Не прошло и минуты, как Шейла уснула. Она его бросила. Он повернулся к своей тумбочке, взял из стопки журналов прошлогодний номер «Бостона» и погрузился в чтение.

Однако от чтения сон совсем прошел. Может, он выпил слишком много кофе в городе. Коварный кофеин. Так или иначе он был слишком возбужден, чтобы оставаться в постели. Осторожно встал, посмотрел на жену, спавшую глубоким, хотя и беспокойным сном, надел ночные туфли и вышел из комнаты.

В доме было холодно, и на лестничной площадке он надел спортивную куртку.

В гостиной он увидел Жан-Клода. Мальчик в одной пижаме сидел на диване и смотрел в окно на океан.

— Жан-Клод, — тихонько проговорил Роберт.

Мальчик испуганно обернулся.

— Ты не заболел?

— Нет, я просто не могу уснуть.

— Значит, нас таких двое. Ты не замерз?

— Да, немножко.

Роберт снял куртку и накинул ее на плечи мальчику.

— Благодарю вас, — сказал Жан-Клод.

— Хочешь молока?

— Да, пожалуйста, если можно.

— Пошли.

Мальчик присел к кухонному столу, а Роберт тем временем налил в кастрюлю молока, поставил на плиту, открыл себе банку пива и уселся рядом. В доме стояла тишина. Было слышно, как шумит океан.

— Как тебе понравился сегодняшний день?

Опустив глаза, мальчик тихонько ответил:

— Жаль, что я не могу играть в софтбол.

— Ерунда, — отвечал Роберт. — Как ты видел, я тоже не слишком хорошо в него играю.

Наступила тишина. Жан-Клод маленькими глотками пил горячее молоко.

— На что ты смотрел, когда я спустился вниз? На океан?

Помедлив, Жан-Клод ответил:

— Да. Я думал: интересно сколько миль…

— … до Франции.

— Да.

— Слишком далеко, чтобы добраться туда вплавь, — улыбнулся Роберт и добавил: — Ты скучаешь по дому?

— Немножко. Когда я смотрю на море, я воображаю, что вижу наш дом.

Роберту стало жаль ребенка.

— Давай вернемся и будем смотреть на Францию.

Они вернулись в гостиную. Мальчик снова сел на диван, а Роберт устроился в кресле рядом с ним.

— Сет — очаровательный город.

— Вы его хорошо знаете? — спросил Жан-Клод.

Роберт почувствовал, что это первый из множества невинных вопросов, цель которых — разведать ситуацию. Но ему все равно хотелось продолжить этот разговор, пусть даже и обиняками.

— Я был там всего один раз. Много лет назад.

От следующего, хотя и явно неизбежного вопроса, у Роберта учащенно забилось сердце.

— Вы познакомились с моей мамой там или только в Бостоне?

Роберт колебался. Что-то в самом звуке глагола «познакомились» разбудило в нем глубокие чувства. Какой сюжет предпочесть — платоническая дружба в Штатах или случайное знакомство во время поездки во Францию?

— Да, только в Бостоне. Когда она жила в университетском общежитии. Мы познакомились у кого-то в гостях.

У мальчика просветлели глаза.

— Она вам нравилась?

Как на это ответить?

— Она была очень славная. — Единственное, что мог придумать Роберт.

— Она была очень хорошим доктором, — добавил мальчик. — Мы могли бы жить в Париже, но ей больше нравился юг.

— Я знаю, — сказал Роберт, и вдруг испугался, как бы эти два слова не прозвучали слишком откровенно.

— Мы иногда путешествовали — мама и я. На пасху мы ездили в Швейцарию, и она обещала, что в будущем году я начну учиться кататься на лыжах… — голос его замер.

Роберт не знал, что на это сказать.

— Ты можешь и теперь заняться лыжным спортом.

— Теперь мне расхотелось.

Жизнь продолжается — чуть не сказал Роберт, но вовремя остановился. Что за идиотизм говорить такие вещи одинокому ребенку.

Воцарилось молчание. Роберт выпил пиво. И ему очень хотелось достать еще одну банку, но он не мог оставить мальчика одного.

— Вы знали моего отца?

Роберт понимал, что рано или поздно это должно случиться, но все равно у него по спине забегали мурашки. Что мальчику вообще известно? Может быть, Николь или Луи…

— Вы его знали, Роберт?

Он все еще не мог решить, как ответить.

— А что твоя мама тебе о нем рассказывала? — спросил он, собираясь с силами в ожидании ответа.

— Что она его любила. Что они любили друг друга и решили родить меня. Но, конечно, он не мог остаться во Франции.

— М-м-м… она когда-нибудь говорила тебе, кто он?

— Нет. Но у меня на этот счет свои соображения.

— Какие?

— Я думаю, он был англичанин.

— Почему ты так решил?

— Потому что, если бы он был итальянец, мама велела бы мне учить итальянский язык. Чтобы я мог когда-нибудь с ним поговорить.

Следующая мысль привела Роберта в полное замешательство. В этот ранний утренний час его самоконтроль несколько ослаб. И он подумал: до чего же логично он рассуждает. Почти как я. А мальчик задумчиво продолжал: Я всегда надеялся, что когда я вырасту, мама, может быть…

— … расскажет тебе про него?

— Да. Но теперь она умерла.

Впервые после приезда мальчик ясно и не двусмысленно упомянул о смерти матери. И от собственных слов горько заплакал.

Молчаливые, удушливые всхлипывания сотрясали его маленькое тело. От боли за ребенка у Роберта сжалось сердце. Ему захотелось взять его на руки и прижать к себе.

В конце концов он так и сделал.

Мальчик тотчас отозвался. Он обвил шею Роберта руками и прильнул к нему.

— Мама, — прошептал он, не переставая плакать.

— Да, я знаю, — тихонько покачивая его, сказал Роберт. — Я знаю.

Они обнялись, и ни тот ни другой не хотели разжать объятия.

— Роберт? — На первой ступеньке лестницы стояла сонная Шейла.

Роберту показалось, будто на лице жены ясно отражается его измена. Он осторожно спустил мальчика на пол.

— Шейла… что с тобой?

От снотворного она была как бы в дурмане.

— Я проснулась и увидела, что тебя нет, — пробормотала она.

— Я не мог уснуть, спустился сюда, а тут сидит Жан-Клод.

— А-а, — хриплым голосом проговорила она.

— Теперь мы все ляжем спать, — быстро сказал Роберт.

— Хорошо, — безучастно отозвалась она. — Я просто немножко забеспокоилась, — и повернувшись, пошла наверх.

Роберт провожал ее взглядом, пока она не скрылась из виду. На мгновение он забыл про мальчика, пытаясь сосредоточиться на том, что может думать и чувствовать его жена.

И тут что-то коснулось его руки. Он посмотрел вниз.

— Роберт, — проговорил мальчик. — Я думаю, что теперь мне пора спать.

— Прекрасно. Прекрасная идея. — Роберт нагнулся, и мальчик еще раз его обнял. Но он был настолько не в ладу с собой, что не смог ответить ребенку.

— Шейла, милочка. Какой приятный сюрприз! Я думала, ты весь месяц безвыходно проторчишь на Кейп-Коде.

— Спасибо. Встреча с тобой — лучшее, что случилось в моей жизни за последнюю неделю.

— Недаром моя вторая натура — ублажать других.

Положим, не совсем так. Бывшая соседка Шейлы по Вассарскому общежитию теперь звалась Марго Фултон Эндрюс Бедфорд ван Ностранд. Сейчас она потягивала мартини во внутреннем дворике «Харвеста», нового ресторана позади кинотеатра «Брэтл», где у нее был постоянный столик на время ланча.

— Это для меня? — спросила Шейла, показывая на стоящий перед ней стакан томатного сока.

— Конечно, как всегда.

— Пожалуй, сегодня я добавила бы в него капельку спиртного.

— Хорошо, — сказала Марго, подзывая официанта Перри. — Пожалуйста, лишите этот сок невинности.

Он кивнул и направился за мерным стаканчиком для водки.

— Как Роберт и девочки?

— Прекрасно. Просили передать тебе привет. — По правде говоря, детям Шейла сказала, что у нее дела в издательстве, а мужа вообще не удостоила никакой информацией. — Как поживает Хэл?

— Хэл всегда Хэл, и никогда не изменится[16]. Потому я за него и вышла. Застраховала себя от всяких неожиданных сюрпризов.

— А как дела в галерее?

— Паршиво, — ухмыльнулась Марго. — Нет, шучу. Дела с каждым днем идут все лучше и лучше. Хэл вне себя от изумления. Он считал всю эту затею просто мимолетным капризом, а меня ни на что не годной легкомысленной красоткой. А теперь он говорит, что я смыслю в бизнесе больше, чем он сам. Ну да ладно. Каким ветром тебя занесло в Кембридж? Ведь у тебя же отпуск.

— Да, но я должна еще кое-что закончить в редакции. Слушай, может сделаем заказ, пока еще не собралась толпа?

— Золотко, ты же знаешь, что я всегда беру их фирменное блюдо. Избавляет от необходимости тратить драгоценное время на переговоры с Перри — который, как ты наверное заметила, слегка ко мне не равнодушен. Я тебе тоже заказала.

— Прекрасно, — отозвалась Шейла, отпив глоток «Кровавой Мэри».

— Девочки в порядке? — спросила Марго.

— Конечно.

— А Роберт?

— Конечно. Ты ведь уже спрашивала.

— Да, но осталась не удовлетворена ответом. У тебя озабоченный вид, Шейла.

В давние университетские времена Марго всегда разговаривала так, словно одновременно смотрела в зеркало. С годами она переориентировала свой немалый аналитический дар на окружающих. Нарциссизму, некогда определявшему весь образ жизни, она теперь предавалась лишь от случая к случаю. Шейла в большой степени способствовала этой эволюции. Ее пример вдохновил Марго на более внимательное отношение к другим людям.

— Да, брось ты, Шейла. Выкладывай. У тебя что-то не в порядке?

— Да.

— Что? Скажи мне.

Когда Шейла сняла солнцезащитные очки и закрыла лицо руками, Марго увидела, что она плачет.

— Что случилось? — предчувствуя недоброе, спросила она.

— У Роберта был роман. — Шейла произнесла эти слова очень спокойно, быстро и опустила голову.

— Господи, Шейла, да я ни за что не поверю. Роберт просто не такой человек. Он считает себя Адамом, а тебя Евой. Он на это не способен. Поверь мне, солнышко, я бы сразу это почувствовала. Нет, Роберт не мог это сделать.

— Но он это сделал, — еле слышно прошептала она.

— Перестань. Я читала недавно про этот синдром то ли в журнале «Современная психология», то ли в «Этапах жизни», точно не помню. Это распространенное явление в вашем возрасте.

— В нашем возрасте, — улыбнулась Шейла.

— Видишь ли, — задумалась Марго (она считала себя тридцатилетней и вознамеривалась продержаться в этом возрасте еще некоторое время), — женщины, приближающиеся к сорока, временами теряют уверенность в себе. Им начинает казаться…

— Ничего мне не кажется.

— Да ладно тебе!

Шейла подняла голову.

— Он мне сам сказал.

— О господи. — Марго смотрела на подругу и, непритворно потрясенная, добавила: — Это действительно ужасно.

— Да, — проговорила Шейла. Она надеялась услышать от Марго меньше эмоциональных восклицаний и больше спокойных слов утешения.

— Знаешь. Они иногда врут. Когда я рассказала Фредерику, что у меня роман с Хэлом, он тут же сообщил мне, что встречается с какой-то женщиной в Нью-Джерси. Он просто выдумал. Око за око. Только в отличие от его фиктивного мое было реальным. Можешь себе представить, в Нью-Джерси? — И поразмыслив, Марго добавила:

— Конечно, Роберт человек более зрелый, чем Фредерик. И прямой как стрела. Зачем ему было наносить тебе такую рану, если это неправда? Знаешь, он наверняка сказал правду.

— Вот именно.

— Но почему? Вы ведь всегда были так счастливы. — Марго глянула на осунувшееся лицо Шейлы.

— Медовый месяц кончился, Марго. — В словах Шейлы невольно прозвучали горькие нотки.

— Я просто потрясена, — сказала Марго, намекая на то, что эта новость окончательно развеяла последние остатки ее собственных иллюзий. — С кем же, черт возьми, он связался?

— Она была француженкой.

— Да, мне следовало это знать, — Марго от огорчения даже не обратила внимание на то, что Шейла употребила глагол в прошедшем времени. — Я, право, страшно расстроена, Шейла.

И тут Шейла открыла ей то, что больше всего ее терзало.

— У них был ребенок.

— Не может быть! Ты уверена.

— Абсолютно уверена.

— О господи, — Марго изо всех сил старалась сохранить спокойствие. — Но почему?

— Роберт уверяет, что он ничего не знал.

— И ты ему веришь?

— Да. Думаю, что да.

— А чем эта французская гадина оправдывает свое поведение?

— Не знаю. Она умерла.

— Что?! — уже в полном замешательстве выпалила Марго. — Лучше расскажи мне все по порядку. С самого начала.

Излагая события по порядку, Шейла все больше приходила в ярость. Все это чудовищно. Зачем я терплю этот кошмар? Марго внимательно слушала, широко раскрыв глаза. Когда Шейла добралась до смерти Николь и признания мужа, Марго больше не могла страдать молча.

— Знаешь, Шейла, я ничего подобного еще в жизни не слыхивала. Я считала, что Роберт само совершенство.

— Я тоже, — с грустью проговорила Шейла.

Наступила пауза. Ни та ни другая не знали, что сказать дальше.

— Ладно, — объявила Марго, отчаянно пытаясь найти светлую сторону, — теперь тебе по крайней мере не надо бояться, что ты потеряешь Роберта. Она дала ребенку фамилию Беквит?

— Нет.

— Тебе остается сделать вид, будто шла Вторая мировая война, Роберт служил в американских войсках в Европе и…

— … и что?

— И выброси все из головы. В те годы многие женщины именно так и поступали.

— Не могу. Роберт очень хотел видеть мальчика.

Марго оскорблена в своих лучших чувствах. Это уже просто наглое нарушение правил приличия.

— О господи, до чего же жалкие твари эти мужчины! Они просто помешаны на наследниках мужского пола. Надеюсь, ты заняла твердую позицию? Либо ты, либо он?

— Вот этого-то я как раз и не хотела. Если бы я поставила его перед выбором, всегда был бы риск, что я его потеряю.

Марго с ужасом воззрилась на Шейлу.

— Так что же ты сделала?

Шейла изложила ей конец истории.

— Шейла, ты сумасшедшая. Стопроцентно сумасшедшая.

— Наоборот, я стопроцентно нормальная. Я должна думать о девочках.

— Но в твоем собственном доме, Шейла. К чему это может привести?

— Мы заключили соглашение. Мальчик будет у нас только месяц, после чего вернется домой. Там есть кому о нем позаботиться. Лучше тридцать дней страданий, чем неопределенность на всю оставшуюся жизнь.

— Но как ты можешь это выдержать, черт возьми?

— Не знаю. Иногда не могу. Временами, когда мы вечером сидим, притворяясь, будто слушаем Баха, притворяясь, будто читаем, притворяясь, будто ничего не изменилось, меня охватывает такая ярость, что готова его убить…

— Так может, так и надо сделать? — сардонически перебила ее Марго.

— И все же временами я чувствую, что нуждаюсь в нем больше, чем прежде. Правда, странно? Даже после того, что он сделал, он единственный человек, который способен меня утешить.

Марго покачала головой.

— Я это не понимаю, Шейла.

— Я тоже. Но любовь и ненависть, видимо, не могут взаимно уничтожить друг друга. Они могут сосуществовать и довести человека до умопомрачения.

Марго снова покачала головой и вздохнула.

— И ты действительно уверена, что через месяц все это благополучно кончится?

— Да, мы так условились, — сказала Шейла. Но в глубине души она боялась, что Марго может оказаться права. Она уже ни в чем больше не была уверена.

— А что думают девочки?

— Мы им ничего не сказали. Они считают его симпатичным.

— Он правда симпатичный?

— Не знаю.

— Разве ты на него никогда не смотришь?

— Честно говоря, стараюсь смотреть как можно меньше. А когда мне случается на него взглянуть, я сразу задаю себе вопрос: «Какая она была?» Как, по-твоему, я не рехнулась?

— Нет, милая. — Перегнувшись через стол, Марго погладила Шейлу по руке. — Ты самая умная женщина из всех, кого я знаю. Если бы Хэл когда-нибудь поступил так со мной, я бы моментально ушла из дому, завела роман или отправилась за покупками. Или и то и другое. У меня никогда не хватило бы сил реагировать на это так, как ты. Тут есть конечно, элемент риска, но зная тебя, я уверена, что твое великодушие заставит Роберта сгореть со стыда, и все образуется. Я могу чем-нибудь тебе помочь?

— Как?

— Как хочешь. Ты помогла мне преодолеть не одну критическую ситуацию. Может, приехать к вам…?

— Нет, хватит и того, что мне самой надо туда возвращаться.

— Обязательно надо? Может, останешься на несколько дней у нас?

Шейла покачала головой.

— Марго, ты моя лучшая подруга. Но я должна во всем разобраться сама.

— Господи, как я тебе завидую.

Такого заключения Шейла ожидала меньше всего.

— Почему?

— Я хотела бы любить кого-нибудь так, как ты любишь Роберта.

— Спасибо, Марго. Спасибо тебе за то, что ты все понимаешь.

12

Светило теплое мягкое солнце. Легкие волны лизали берег бухты Кейп-Код. Мальчик в бейсбольной кепке Роберта на голове и с книжкой в руках одиноко сидел на пляже.

— Привет, Жан-Клод.

Он поднял глаза. Перед ним стояла Паула Беквит.

— Привет.

— Ты что читаешь? — спросила она, разглядывая его книжку.

— Histoire Generale. Всеобщую историю.

— Ух ты! Ты, наверное, очень умный.

— Да нет, — улыбнулся он, — не хочешь посидеть.

— Хочу. — Паула плюхнулась на песок, устроилась поудобнее и спросила: — Что нового в истории?

— Я сейчас читаю про Верцингеториг.

— А это что?

— Это первый французский герой. Он возглавил восстание Юлия Цезаря.

— Про Юлия Цезаря я, кажется, слышала.

— Он плохо кончил. Юлий Цезарь приказал его задушить.

— Ой! — Паула вцепилась в его шею в знак сочувствия доблестному покойнику. — Неужели во Франции вам разрешают читать такие жуткие вещи?

Мальчик пожал плечами.

— А картинки в твоей книжки есть?

— Да.

— Там нарисовано, как его душили?

— Нет, к сожалению, нет.

Паула на мгновение задумалась.

— С осени мы начнем проходить гигиену.

— А это что такое?

— Ты знаешь, что такое «сексуальное воспитание»?

— Кажется, знаю. — Жан-Клод был не совсем уверен, но не хотел в этом признаться.

— У вас во Франции проходят этот предмет?

— Наверное, проходят.

— Ну, например, ты знаешь, откуда берутся маленькие дети? — спросила Паула, наслаждаясь взрослым диалогом.

— М-м-м… да.

— Кто тебе про это рассказывал — мама или папа?

— Мама. Она была врачом.

— Да, я знаю. А почему твой папа тебе ничего не рассказывал?

Паула невольно вступила в область самых тайных тревог Жан-Клода.

— Моего отца при этом не было, — сказал он, надеясь, что она переменит тему.

— Значит, он тогда уже умер?

— Что?

— Мой папа говорил, что твой папа умер.

— А… — сказал Жан-Клод, не понимая, почему версия Роберта противоречит рассказу его матери. — Да… — голос его замер.

Паула между тем приготовилась к дальнейшим расспросам.

— Какой твой любимый цвет? — спросила она.

— Цвет моря, — ответил Жан-Клод.

— Но ведь это не один какой-нибудь цвет. Море иногда зеленое, а иногда синее.

— Вот это мне и нравится.

— Здорово, — отозвалась Паула. — Ты на самом деле необыкновенный человек, Жан-Клод.

— Спасибо. Ты тоже.

— Правда? Ты правда так думаешь? Послушай, ты на каком языке разговаривал по телефону, на французском?

— Да, — слегка смутившись, отвечал Жан-Клод.

— Звучит шикарно. Я скоро начну учить французский и как-нибудь приеду к тебе в гости.

— Это будет замечательно.

— Угу… — Паула пришла в восторг от этого приглашения. — А с кем ты разговаривал? Со своим другом?

— Да.

— Это мальчик или девочка?

— Ни то, ни другое.

— Значит, это твоя собака? — совершенно серьезно спросила Паула. Жан-Клод рассмеялся.

— Нет, это старый друг моей мамы. Его зовут Луи Венарг. Он много лет был мэром нашего города.

— Ну да? О чем он с тобой разговаривал?

— Так, о том о сем. Сказал, что будет звонить каждую неделю и узнавать, как я поживаю.

— Жаль, что у меня нет такого друга.

Мальчик грустно посмотрел на нее. Глаза его ясно говорили: зато у тебя есть родители. Но Паула ничего не заметила. И вообще, сейчас она вскочит так же стремительно, как прежде плюхалась рядом с ним на песок.

— Ой, мне пора идти помогать Джесси стряпать.

— Что вы будете стряпать? — Жан-Клоду больше не хотелось оставаться в одиночестве.

— Да что придется.

— Ну, например? — с явным интересом спросил мальчик.

— Мы приготовим обед, чтобы сделать сюрприз маме. Хочешь посмотреть?

— Хочу, — ответил Жан-Клод, вскакивая на ноги.

Когда они шли к дому, их руки случайно соприкоснулись. И запись о радости, которую Паула Беквит при этом испытала, она внесла в особую страничку своей памяти.

На столе лежала раскрытая поваренная книга.

Джессика изучала ее в окружении открытых банок, коробок, бутылок и разложенных кучками овощей. Везде в беспорядке валялись миски и ложки.

— Где тебя черти носят, Паула? Я тут все утро вкалываю!

При виде Жан-Клода, сопровождавшего младшую сестренку, Джесси подавила свой гнев.

— Привет, Жан-Клод…

— Ах ты, боже мой, что за свинюшник! — перебила ее Паула. — Ты чем тут занимаешься, Джесси, стряпаешь или ногти себе красишь?

— Я хочу приготовить Blanquette de Veau[17]. У меня на это часы уходят, а ты, Паула, только и знаешь, что критиковать.

— А что мне, по-твоему, делать?

— Ничего, — раздраженно вздохнула Джессика.

Паула обернулась к Жан-Клоду с разъяснением:

— Джесси изучала кулинарию в школе.

— Вот как, — отозвался гость.

— Ничему мы там не научились, — презрительно фыркнула Джесси. — дальше макарон с сыром никуда не продвинулись.

— Вот бы ты их и сварила, — буркнула Паула. — По крайней мере, было бы что поесть. А это что за мерзость на плите? — спросила она, ткнув пальцем в четыре кастрюли, из которых валил пар, как на школьном представлении «Макбета».

— Ну, Жан-Клод, конечно, и сам знает, а к твоему сведению, в данный момент я работаю над приготовлением Sauce veloute[18], — сообщила Джесси сестре, яростно размешивая деревянной ложкой какую-то вязкую белую массу на сковородке.

— Так ведь это просто тушеная телятина, Джесси. Ты же могла приготовить все это в одной кастрюле.

Жан-Клод почувствовал, что попал в магнитное поле между двумя сестрами.

— Можно, я помогу тебе, Джессика? — спросил он.

— О, это tres gentile[19]. Ты умеешь готовить салат?

— Да, — отвечал Жан-Клод. — Дома это была моя обязанность. Приготовить салат к приходу мамы из клиники.

Девочки не сразу обратили внимание на деятельность Жан-Клода. Но мало-помалу обе оставили свои дела и уже не сводили с него глаз.

Он тщательно отделил друг от друга листья латука и по одному опустил их в воду. Придирчиво осмотрев каждый листик в поисках дефектов, разложил доброкачественные на полотенце и аккуратно разгладил.

Затем достал оливковое масло и уксус, с научной точностью отмерил ингредиенты и налил их в миску. После чего обвел взглядом застывшую от восторга аудиторию и сказал:

— Мне нужен… не знаю, как будет по-английски de l'ail.

— Джесси? — обратилась к старшей сестре Паула.

— Это слово мы еще не проходили. Я сбегаю посмотрю, — и она ринулась в гостиную за словарем. Послышался шелест судорожно переворачиваемых страниц и наконец торжественный вопль: «Чеснок»!

— Вот это да! — сказала Паула Жан-Клоду. — Когда ты вырастешь, ты станешь поваром.

— Нет, я буду врачом, — ответил мальчик.

Джесси торопливо вернулась на кухню и принялась искать чеснок и чесночный пресс.

— Когда они вернутся? — спросила Паула.

— Точно не знаю. Папа бегает по школьной беговой дорожке с этим дебилом Берни. Он придет как раз вовремя, чтобы опоздать к выполнению своей доли работы. Ну а мама — в зависимости от транспорта — должна быть где-то около семи.

— Воображаю, как она обрадуется, когда увидит, что ты приготовила ей тушеную телятину!

— Blanquette. Надеюсь. М-м-м… Жан-Клод, могу я попросить тебя… м-м-м… попробовать соус?

— Конечно, Джессика. — Он подошел к плите, зачерпнул деревянной ложкой соус из кастрюльки и поднес его ко рту.

— М-да… — проговорил он, — очень оригинально.

— Но ведь вкусно? Правда, вкусно? — настаивала Джессика.

— Великолепно, — ответил мальчик.

Это был триумф международной дипломатии.

13

— Ты только посмотри на этого фантастического парня! Просто не верится, что это мой сын. Правда, хорош?

Делая круги по беговой дорожке местной школы, Берни Акерман без умолку расхваливал спортивные достижения сына. А Дэйвид тем временем гонял мяч на футбольном поле.

— Ничего, — согласился Роберт.

— Ничего?! Беквит, да это же просто фантастика. Парень одинаково свободно владеет обеими ногами. Знает все приемы. Из него получится настоящий профессионал. Надеюсь, ты согласен?

— М-м… да, наверно, — сказал Роберт, не желая прерывать поток родительских фантазий друга. К тому же, у него на ногах все еще виднелись следы синяков от столкновения с предметом гордости и восторга Берни.

— Впрочем, дело скорее во мне, — продолжал Берни.

— Мальчик обладает всеми талантами, которых был лишен я. Видишь, как он обставляет всех этих великовозрастных балбесов?

— Вижу, — равнодушно отозвался Роберт.

Берни глянул на друга и сразу все понял.

— Знаешь, женский спорт тоже начинает завоевывать позиции, — сочувственным тоном сказал он.

— Ну и что?

— Если твои девочки начнут заниматься спортом прямо сейчас, у них будет шанс получить спортивную стипендию. Я, пожалуй, мог бы даже помочь.

— Они терпеть не могут спорт, Берни.

— А кто виноват? — осуждающе возразил адвокат спортсменов.

— Они предпочитают балет, — пояснил Роберт.

— Ну что ж, танцы — неплохая подготовка для прыжков в высоту. А Джесси, похоже, будет высокого роста. И может стать классной прыгуньей.

— Почему бы тебе самому не сказать ей об этом?

— Не знаю. Она почему-то считает меня шутом. Разве ей не известно, что я лучший специалист в своей области?

— Известно. Но она как раз находится в фазе неприятия прыжков в высоту.

— Поговори с ней, Роберт, пока еще не поздно.

Друзья пробежали еще с полмили. Учащенное дыхание Берни неизменно прерывалось выкриками «здорово», «неслыханно» всякий раз, как Дэйвид демонстрировал свой стиль.

— Недурная разминка, — сказал Берни, когда они добрались до финиша и перешли на шаг.

— Тебе следует бегать круглый год, Беквит. Как ты, черт возьми, ухитряешься оставаться таким тощим?

— У меня много забот, — отозвался Роберт.

Футболисты между тем разошлись, и только Дэйвид продолжал в одиночестве отрабатывать удары в сетку. Берни смог наконец сосредоточиться на других проблемах.

— Ты почему-то скверно выглядишь, Беквит.

— Да нет, тебе показалось.

— Знаешь, я заметил, что Шейла вчера тоже была не совсем в форме. У вас с ней все в порядке?

Роберт ничего не ответил.

— Извини. Глупый вопрос. Между вами никогда никаких недоразумений не бывает.

Роберт глянул на друга.

— Мне надо с кем-нибудь поговорить, Берни.

— А я тут зачем?

— Можешь уделить мне пять минут?

— Конечно, могу. Давай посидим на трибуне.

Они взяли куртки, подошли к ветхой деревянной трибуне, поднялись на верхний ряд и уселись.

— Окей, так что же случилось?

Роберт был слишком расстроен, чтобы начать с самого начала.

— Ты обратил внимание на французского мальчика, который приезжал с нами в воскресенье?

— Ну да — школьник по обмену. На вид довольно симпатичный.

— Он мой.

— Что ты хочешь этим сказать? — Берни обычно не отличался тупостью, но какое-то смутное ощущение помешало ему понять слова друга.

— Он мой сын, — повторил Роберт.

У Берни отвисла челюсть.

— Черт знает что, — сказал он. — Ты хочешь сказать, что все это время обманывал Шейлу?

— Ничего подобного. Это было десять лет назад. Это даже нельзя назвать романом. Просто какой-то мимолетный порыв. Эта женщина умерла в прошлом месяце. И только тогда я впервые услышал про мальчика.

— Ты в самом деле уверен, что он твой сын?

— Да.

— Черт знает что, — сказал Берни и добавил: — Слушай, а какая она была из себя?

— Я не помню.

— О господи! Будь у меня ребенок от какой-нибудь женщины, я уж точно запомнил бы, какая она была.

Роберт начал объяснять, что в то время он сам не знал, что делает. Но теперь это утверждение звучало весьма неправдоподобно даже для него самого. Один только факт существования Жан-Клода, казалось, опровергал любые самые настойчивые попытки сослаться на неведение.

— Ну так что? — продолжал наседать Берни, — она была красивая?

— Пожалуй, да.

— У тебя есть ее фотография?

Роберт сердито глянул на Берни.

— Можешь ты, наконец, разговаривать серьезно?

— Это был вполне разумный вопрос, Беквит. Если бы я хоть раз изменил Нэнси — у меня, конечно, никогда не хватило бы духу, потому что ее бы это просто убило — то наверняка с какой-нибудь красоткой вроде Рейчел Уэлч или даже получше. И уже по меньшей мере сохранил бы на память карточку.

— Посмотри на мальчика, — ровным голосом произнес Роберт. — Волосы у нее были темные, но он на нее очень похож.

Только сейчас Берни полностью осознал все значение того, что говорил Роберт.

— Черт побери, — пробормотал он. — Ты! Мой идеал. Провалиться мне на этом месте, если Шейла когда-нибудь тебя простит!

Роберт в ярости воззрился на своего закадычного друга. Какого черта он мелет этот вздор?

И тут Берни осенила еще одна мысль.

— Какого же дьявола он здесь?

— У него нет никаких родственников. Если бы мы не взяли его сюда, он был бы уже в сиротском приюте. Один человек во Франции пытается как-то его устроить. Шейла согласилась на время взять его к нам.

— Бог ты мой, что за женщина. Нэнси вышвырнула бы меня вон вместе с мальчишкой.

На беговой дорожке царила тишина. Лучи заходящего солнца отбрасывали длинные тени на футбольное поле. Было слышно только, как Дэйвид Акерман бьет мячом в сетку. Берни не находил слов. Он медленно покачал головой и посмотрел вниз на землю сквозь щели в дощатом помосте. Да и что он мог сказать?

— Не знаю, Берни. Это было десять лет назад.

— Во Франции?

— Да.

Наступила пауза.

— Ты ее любил.

Роберт даже обиделся.

— Конечно нет! — выпалил тот.

— Извини, но я тебе не верю, — отвечал Берни. — Я ни за что не поверю, что человек, женатый на такой женщине, как Шейла, способен завести роман с другой, если он ее не любит.

— Говорю тебе, что я не помню, — спокойно проговорил Роберт. — Главное я не знаю, что делать сейчас.

— Любой идиот тебе скажет, Беквит.

— Что?

— Избавься от мальчишки. Быстро. Ни минуты не медля.

Ампутируй эту связь, иначе твою семью поразит гангрена. Тебе ясно?

— Ясно.

— Конечно, когда речь идет о ком-то другом, легко советовать такие вещи.

— Вот именно. Поставь себя на мое место.

— Не могу. Я обсуждал это тысячу раз.

— С кем?

— С самим собой. Ты знаешь, как часто я езжу по командировкам — Майами, Лас-Вегас, Лос-Анджелес. Возможностей у меня хватает. Но я знаю, что Нэнси мне верит, а мой сын меня уважает. Я не могу рисковать, Беквит. И не хочу. Единственный предмет, который я брал к себе в номер гостиницы, это бутылка шотландского виски. Однажды как-то в Вегасе мой клиент прислал мне шикарную блядь. Настоящий соблазн на колесах. Когда я сообщил ей, что этим делом не интересуюсь, она принялась вилять своими немыслимыми формами и осыпать меня всякими неодобрительными эпитетами. По-моему, я даже слезу пустил, когда в последний раз сказал ей нет. Господи, до чего ж я гордился собой. И знаешь что? Я даже Нэнси никогда не рассказывал, как я ухитрился противостоять этой необъятной заднице.

— Как?

— Я сказал себе, что в супружеской игре нельзя допускать ни единой ошибки. Как у Роберта с Шейлой. И я не единственный из твоих друзей, кто так считает. Как она все это выдерживает?

— Боюсь, что с трудом.

— Еще бы! Поэтому ты должен поскорее отправить мальчика домой. Слишком много поставлено на карту.

— Эй, пап! — крикнул с футбольного поля Дэйвид Акерман.

— Что? — отозвался Берни.

— Пора домой.

— Сейчас. Обожди минуту. Сделай сперва пару кругов по беговой дорожке.

Берни снова обернулся к другу.

— Знаешь, Роберт, мне сейчас пришла в голову одна любопытная идея.

— А именно?

— Вот ты профессор статистики.

— Ну и что?

— А то, что ты за всю свою жизнь завел один-единственный роман. Всего на несколько дней. И в результате получаешь сына. Интересно, сколько шансов у человека попасть в такую историю?

— Ох, — с горечью отозвался Роберт. — Приблизительно один на миллиард.

14

— Телятина просто великолепная, Джесси.

— Ты правда так думаешь, мам?

— Я тоже так думаю, — заявил Роберт, хотя его никто не спрашивал.

На протяжении всего обеда он пытался прочесть что-нибудь на лице Шейлы, но оно казалось на редкость непроницаемым. Поговорим потом, решил он про себя.

— Какой чудесный сюрприз, — продолжала Шейла.

— Салат тоже ты приготовила?

— М-м-м… — промямлила Джесси, но тут же сообразила, что если она не раскроет авторство сама, его тут же раскроет Паула. — Вообще-то его приготовил Жан-Клод.

— Неужели? — Шейла попыталась изобразить приятное изумление. — Салат очень вкусный, Жан-Клод.

— Благодарю вас, — робко отозвался мальчик.

— Он каждый день готовил салат для своей мамы, — добавила Паула. — Он еще много чего умеет готовить.

— Да что ты? Это замечательно, — сказала Шейла. Она из кожи вон лезет, а Роберт, черт его побери, вовсе и не думает ей помочь.

— Кто-нибудь хочет еще blanquette? — осведомилась Джессика.

Сперва желающих не нашлось. Все уже наелись. Но жаркого оставалось еще очень много.

— Пожалуй, я возьму еще кусочек, — сказал Жан-Клод. Джесси страшно обрадовалась. Лучше удовлетворить вкус одного француза, чем аппетиты целого десятка провинциальных невежд.

— Можно мы пойдем смотреть телевизор? — спросила отца Паула.

— Неужели ты не можешь хоть раз почитать книжку? — раздраженно отозвался Роберт.

— Их слишком страшно читать, — запротестовала Паула.

— Не понимаю, о чем ты, — удивился Роберт.

— У Жан-Клода в учебнике написано, как душат людей, — содрогаясь от жутких воспоминаний, ответила Паула.

— О чем там речь? — обратился Роберт к мальчику.

— Я читаю историю Франции. Там рассказывается, как Юлий Цезарь расправился с галльским вождем Верцингеторигом.

— Ах, вот оно что, — сказала Шейла. — Это мне напоминает курс латыни мистера Хэммонда. Ты любишь историю, Жан-Клод?

— Да, но только если там не говорится о таких печальных событиях. Я надеялся, что Верцингеториг победит.

Роберт улыбнулся.

— Пойди посмотри телевизор с девочками, Жан-Клод. Это отвлечет тебя от страшных мыслей.

— Пошли, — воскликнула Паула, соскочив с табуретки.

Девочки побежали в гостиную, откуда тотчас донеслись звуки очередного сериала. Но Жан-Клод не двинулся с места.

— Иди, Жан-Клод, это хороший способ попрактиковаться в английском, — сказал Роберт.

— Если вы не возражаете, я предпочел бы почитать, — вежливо отозвался мальчик.

— Конечно, не возражаю. Ты хочешь еще позаниматься историей?

— Да. Я хочу дочитать главу про Юлия Цезаря. — Жан-Клод встал из-за стола и направился к лестнице.

— Ты обрадуешься, узнав, что было дальше, — сказала вслед ему Шейла. — Брут и Кассий отомстили за Верцингеторига.

— Я знаю, — с улыбкой отвечал он. — Там есть картинки.

Когда он скрылся из виду, Шейла произнесла нечто, что окончательно сразило ее мужа:

— Какой умница.

Они неторопливо пили кофе в столовой.

— Что нового в Кембридже? — поинтересовался Роберт.

— Ничего. Жарко и нудно. На центральной площади толкутся студенты, приехавшие на летние курсы.

Диалог продвигался на редкость неестественно.

— Видела кого-нибудь?

— Да, — отозвалась Шейла. И, чтобы не дать разговору потухнуть, добавила: — Марго.

— Как она поживает? — поинтересовался Роберт, мысленно задаваясь вопросом, была ли Шейла столь же откровенной с подругой, как он с Берни.

— Как всегда.

— Никаких новых увлечений?

— Нет. Только галерея. И я бы не сказала, что они с Хэлом несчастливы.

— Вряд ли тут есть чему особенно радоваться. Не чувствовать себя несчастным не совсем соответствует моему понятию об идеальном браке.

— Дай Марго время. Она еще только учится.

— По-моему, чего-чего, а практики ей хватает.

— Не ехидничай.

— Извини.

Они молча допили кофе. Роберт теперь не сомневался, что она все рассказала Марго. Разговор возобновился. Они обменивались ничего не значащими словами, словно лениво перебрасывались мячами через сетку.

— Что-нибудь интересное сегодня было? — спросила Шейла.

— Ничего особенного. Мы с Берни бегали. Да, звонил Луи Венарг.

— Ну как, он чего-нибудь добился?

— Пока нет. Просто хотел узнать, как поживает Жан-Клод. Они разговаривали минут десять, не меньше.

— По-моему, он вполне адаптировался.

— По-моему, тоже. Славный парень, — как бы вопросительно заметил Роберт.

— Да, вполне.

И тут его вдруг осенило. Это же типичный разговор несчастливых супругов.

Даже во время каникул для детей Беквитов оставался нерушимый закон — в десять часов гасить свет. Джесси и Паула, вдоволь настряпавшись и насмотревшись телевизор, с удовольствием пошли спать. Уложив их, Шейла возвратилась в спальню.

— Ну как ребята? — спросил он.

— Девочки в объятиях Морфея. А Жан-Клод еще читает.

— В постели?

— Да, дверь в его комнату была открыта.

— Я сегодня очень по тебе скучал, — шепотом проговорил Роберт. Шейла причесывалась, сидя к нему спиной.

— Ты слышишь, милая, что я сказал?

— Да, — не оборачиваясь, ответила она.

— Я… я не хочу, чтобы мы вели себя как чужие.

— Я тоже, — еле слышно отозвалась она.

— Неужели так будет всегда? — с мольбой в голосе спросил Роберт. Она обернулась к нему, сказала:

— Надеюсь, что нет, — и пошла к двери.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — спросил Роберт, пытаясь предвосхитить ее намерения. — я схожу вниз и принесу.

— Нет, спасибо, я просто хочу посмотреть, уснул ли мальчик. — И Шейла ушла, оставив мужа наедине с его сомнениями.

В комнате Жан-Клода все еще горел свет. Шейла на цыпочках прошла по коридору и остановилась у его двери.

Мальчик уснул за чтением. На груди у него лежала «Всемирная история». Шейла посмотрела на него. Ничто не может вызвать большую нежность, чем вид спящего ребенка.

А Шейла вовсе не питала к нему недобрых чувств. Весь долгий путь от Кембриджа до Кейп-Коде она, сидя за рулем, ввела диалог сама с собой и пришла к твердому выводу, что ребенок ни в чем не виноват. Весь ее гнев (а видит бог, он более чем оправдан) должен распространяться только на мужа. Жан-Клод к этому ни малейшего отношения не имеет. Ни малейшего.

Она смотрела на спящего мальчика. Темные волосы упали ему на лоб. Следует водворить их на место? Нет, он может проснуться, и испугаться, очутившись среди чужих вещей вдали от родного дома. А сейчас перед ней был просто девятилетний мальчик, который ровно дышал под одеялом и раскрытой книгой.

А что. Если вдруг ему привидится страшный сон, и он проснется в поисках безвозвратно потерянного родного человека? Кого он тогда позовет на помощь?

Ты можешь придти ко мне, мысленно сказала ему Шейла. Я постараюсь тебя утешить, Жан-Клод. Надеюсь, ты не почувствуешь с моей стороны холод. Я люблю тебя. Правда, люблю.

До этой минуты взор ее был сосредоточен на маленькой фигурке, лежавшей в постели. Приблизившись к кровати, чтобы потушить лампу, она случайно взглянула на ночной столик. И окаменела. Вся ее нежность вместе с кровью застыла у нее в жилах.

Возле подушки Жан-Клода стояла фотография в серебряной рамке. Снимок был сделан несколько месяцев назад, не больше. Жан-Клод сидел в ресторане на открытом воздухе и улыбался молодой женщине. Прелестная женщина с волосами цвета воронова крыла, в блузке с глубоким вырезом отвечала ему улыбкой.

Это была она. И она была красива. Очень красива.

Жан-Клод, видимо, доставал эту фотографию только по ночам.

Шейла повернулась и ушла, не потушив свет.

— Он спит? — спросил Роберт.

— Да, — ответила Шейла.

— Шейла, — ласково промолвил Роберт. — Мы преодолеем это вместе.

Она не смогла ничего ответить.

— Я люблю тебя, Шейла. Нет ничего важнее на всем этом гнусном свете.

Она не отозвалась.

Она хотела ему верить. Но больше не могла.

15

На следующее утро Роберт проснулся раньше Шейлы. Комнату заливало солнце. День был великолепный. Он глянул на спящую жену и подумал: как мне заставить ее улыбнуться? Он спустился на кухню, сварил кофе и принес ей наверх.

— О, спасибо, — сонным голосом (и почти с улыбкой) пробормотала она.

Он присел на краешек кровати.

— Знаешь, Шейла, денек сегодня просто великолепный. Почему бы нам не съездить в Провинстаун[20]?

— Вдвоем?

— Со всеми.

Проклятье! Еще не успев закончить фразу, Роберт понял, что упустил уникальный шанс.

Однако, когда они въехали в заповедный рыбачий поселок — настоящую приманку для художников и туристов, — настроение у него опять поднялось. Все, казалось, были довольны. На узкой Торговой улице кишмя кишели туристы, щеголявшие ослепительно яркими майками и не менее ослепительно ярким загаром. В первой же лавке Джессика потребовала купить ей солнцезащитные очки ярко-розового цвета.

— Ух ты! — воскликнула Паула.

— Ни в коем случае, — заявил Роберт. — Она выглядит в них, как дочь Дракулы.

— Ха-ха, папа, ты просто ничего не понимаешь, — возразила Джесси. — Это последний крик европейской моды. Правда, Жан-Клод?

— Да, они очень оригинально выглядят, — согласился мальчик, — но боюсь, что я таких еще не видел.

— Не видел, так увидишь, — заявила Джессика и умчалась вперед поглазеть на очередную витрину.

Потом вся компания забралась на памятник первым переселенцам, быстро и с приличествующим случаю почтением его осмотрела и снова спустилась вниз. Девочки ушли вперед с Шейлой. Время от времени они останавливались полюбоваться древностями, а Жан-Клод не отходил от Роберта. Тот был очень тронут и взял на себя функцию гида, рассказывал обо всех достопримечательностях, которые попадались по пути. Одновременно он не спускал глаз с движущейся впереди фигуры в белых шортах, а она — Шейла Беквит — вдруг обернулась назад и одарила их сияющей улыбкой.

К середине дня они добрались до Верфи Макмиллана, где полакомились морскими моллюсками, а потом Роберт угостил всю семью мороженым, после чего они вышли на набережную посмотреть, как рыбаки разгружают свой дневной улов. Жан-Клоду это понравилось больше всего. Однако что-то его озадачило.

— Они говорят на испанском языке? — спросил он.

— На португальском, — ответила Шейла. — Большинство здешних рыбаков из Португалии.

Когда они вернулись на автостоянку и сели в машину, Жан-Клод сказал:

— Мне очень нравится этот поселок. Он мне напоминает Сет.

Через несколько минут они уже ехали вдоль берега океана по шоссе № 6-А. Роберт был очень доволен. Экскурсия удалась как нельзя лучше. Дети были в восторге, и даже Шейла, казалось, искренне веселилась. Он глянул на часы. Скоро пять.

— Послушайте, друзья. У меня замечательная идея.

— Какая? — заинтересовалась Паула, всегда готовая расширить свои горизонты.

— Примерно в это время я обещал встретиться с дядей Берни на беговой дорожке. Как вы смотрите на то, чтобы вмести туда поехать?

— Отрицательно, — тотчас прозвучал непреклонный голос Джесси. — Я не намерена терять драгоценное время ради бессмысленного бега трусцой.

Роберт вздохнул. Зачем я только с ней связываюсь, подумал он, и обратился к своей верной союзнице:

— Хочешь съездить, Паула?

— Знаешь, папа, я немножко устала. Может, завтра?

Два удара сразу.

— А ты, Шейла? — робко спросил он жену.

— Пожалуй, нет, Роберт, — мягко сказала она. — Но мы можем высадить тебя у дорожки. А потом Берни привезет тебя домой.

— О’кей, — сказал Роберт, смирившись с ролью одинокого бегуна на длинной дистанции. Несколько миль они проехали молча. Потом заговорил Жан-Клод.

— Можно мне поехать с вами?

Роберт страшно обрадовался.

— Ты тоже хочешь побегать?

Нет, ответил мальчик.

— Я хотел просто посмотреть на вас.

Берни делал разминку, не сводя глаз с футбольного поля, где Дэйвид снова давал жару футбольным звездам из средней школы. Заметив друга, подходящего к беговой дорожке, он крикнул, продолжая свои прыжки:

— Привет, Беквит! И тебе привет, парень!

Не то чтобы у Берни была плохая память. Но при виде… проблемы друга, которая собственной персоной приближалась к нему, он на какое-то мгновенье лишился дара речи.

— Хелло, Берни.

— Здравствуйте, мистер Акерман, — сказал Жан-Клод.

— Ну что, дружище? Хочешь с нами побегать?

— Нет, я просто подожду Роберта.

— Спорт отлично укрепляет растущий организм, — заявил Берни и показал на футбольное поле. — Погляди на Дэйвида, из него получится настоящий Тарзан.

— Может быть, Жан-Клод вовсе не хочет висеть на деревьях, — вмешался Роберт. — Пошли, Берни, пора начинать.

Мужчины побежали по дорожке. Мальчик пошел к трибуне, залез на четвертый ярус, откуда открывался вид на всю беговую дорожку, и сел.

— Ни как, Беквит? — прошептал Берни, когда они описывали кривую.

— Что как?

— Как ты решил — когда он уедет?

— Я же сказал тебе, что Шейла согласилась на месяц.

— О’кей, о’кей. Но помни, я тебя предупредил: то, что жена думает, и то, что она говорит, не всегда одно и то же.

— Давай просто побегаем, ладно?

Роберт ускорил темп, надеясь, что его партнер устанет и замолчит.

— Беквит, — пропыхтел Берни. — То, что ты мне рассказал, навеки погребено в моей памяти, и никакое Гестапо не может заставить меня открыть твою тайну. Но…

— Но что?

— Мне очень хочется рассказать все Нэнси. Она — человек чести. Воплощенная рассудительность. К тому же, она сразу заметит, что я от нее что-то скрываю. И бог знает, что она может подумать.

— Она никогда не догадается.

— В том-то и дело. Уверяю тебя, Беквит, она никому ничего не скажет. Клянусь жизнью всех моих клиентов.

Давление было слишком велико.

— Ладно, Берни, — вздохнул Роберт, — но пожалуйста, не слишком много подробностей.

— Успокойся. Один только голый факт, — ты понял, что я имею в виду?

— Понял. Когда ты ей скажешь?

Пробежав три шага, Берни смущенно ответил:

— Вчера вечером.

Футболисты из средней школы простились с младшим Акерманом и начали расходиться. Со вчерашнего дня он учился забивать голы, а теперь отрабатывал дриблинг. Поэтому он начал двигаться по периметру поля, толкая перед собой мяч поочередно то одной, то другой ногой.

Добравшись до трибуны, он увидел заграничного гостя Джессики Беквит, который в одиночестве сидел на четвертом ярусе. Он прижал ногой мяч, остановился, повернулся к трибуне и крикнул:

— Эй!

— Чего тебе? — спросил Жан-Клод.

— Это ты — француз, который живет у Беквитов?

— Да.

— Ты чего тут все время торчишь?

Жан-Клод пожал плечами.

— А что в этом плохого? — отозвался он, смутно заподозрив какой-нибудь подвох.

— Ты чего все время ходишь вокруг Джессики Беквит? — уже явно враждебным тоном осведомился Дэйвид.

— Я ее гость. Мы с ней друзья… — не совсем уверенно отвечал Жан-Клод. Ему становилось все больше не по себе.

— Она моя подруга, французишка, понял? Моя подруга, — твердил Дэйвид, в доказательство тыкая себя пальцем в грудь.

— Меня зовут не французишка, — спокойно отозвался мальчик.

Ага, обрадовался про себя Дэйвид, вот где его больное место.

Да? Плевать я на тебя хотел! Я буду называть тебя, как мне вздумается, когда мне вздумается и сколько мне вздумается, — плюс еще десять раз подряд. Французишка, французишка, французишка…

Дэйвид стоял перед Жан-Клодом, правой ногой попирая футбольный мяч, а правой рукой проделывая некий замысловатый жест, связанный с собственным носом.

Жан-Клод встал.

Дэйвид вобрал в легкие воздух и вытянулся в полный рост, немного превосходивший рост младшего мальчика.

— Ну и что ты можешь сделать, французишка? — издевательским тоном спросил он.

Жан-Клод неторопливо сошел с трибуны и приблизился к Дэйвиду, чей замысел состоял в том, чтобы с высоты своего роста, излучая силу, повергнуть в панику своего низкорослого противника.

— Меня зовут Жан-Клод Герен, — спокойно сказал мальчик, продолжая двигаться навстречу Дэйвиду.

— А я говорю, что ты французишка. Французишка, лягушатник, огородное чучело.

Жан-Клоду теперь оставалось меньше полуметра до Дэйвида, который возвышался над ним во весь свой немалый рост.

— Французишка, французишка, французишка… — ухмыляясь, твердил он.

И тут Жан-Клод нанес удар ногой.

Не по противнику, а по его мячу. Дэйвид потерял равновесие и грохнулся задом на землю.

Покидавшие поле футболисты издали увидели, как юркая суперзвезда плюхнулась оземь, и захохотали. Дэйвид в ярости вскочил на ноги.

Он двинулся в сторону Жан-Клода, а тот отступил назад, продолжая держать под контролем мяч.

— Меня зовут Жан-Клод, — повторил он.

Дэйвид устремился вперед, чтобы выбить у него из-под ног мяч.

Жан-Клод искусно оттолкнул мяч за пределы его досягаемости.

Теперь французский гость повел мяч к центру поля. Дэйвид устремился за ним. Он скачками рванулся вперед. Жан-Клод делал ложные выпады и увертывался. Дэйвид никак не мог подобраться к мячу. Футболисты теперь свистели и хлопали в ладоши. Они еще в жизни не видели, чтобы такой малыш так ловко орудовал мячом. Их же не учили в школе, что европейские мальчики начинают гонять мяч в тот самый день, когда начинают ходить.

Свист и улюлюканье достигли слуха утомленных бегунов на дальнем конце поля. Берни первый обратил на них внимание. И не поверил своим глазам.

— Будь я проклят! Этот парень классный спортсмен! — вскричал он.

Роберт сперва даже не глянул в его сторону, приняв торжествующий вопль приятеля за очередной панегирик сыну. Но потом все же поднял глаза и увидел, как Жан-Клод увернулся от Дэйвида, который яростно рвался к мячу и снова угодил носом в грязь.

Его пробрала дрожь. Господи, подумал он, у меня просто фантастический сын! И остановился посмотреть..

— Браво, Жан-Клод! — крикнул он.

— Беквит, — тихонько сказал ему Берни, — тебе надо избавиться от этого парня, пока не поздно.

— Что значит пока не поздно, черт тебя побери!

— Пока ты еще в него не влюбился.

16

— Ну, как ты пробежался? — спросила Шейла.

— Неплохо, — сказал Роберт.

— А ты хорошо провел время, Жан-Клод?

— Да. Благодарю вас.

— Он немножко поиграл в футбол, — добавил Роберт, не скрывая гордости. — Тебе надо было это видеть. Он здорово играет.

Бросив на мальчика мимолетный взгляд, Роберт увидел, как тот просиял от его похвалы, и обрадовался еще больше.

— Может, хочешь умыться перед обедом, Жан-Клод?

— Да, Роберт, — сказал мальчик и выбежал из кухни.

Роберт поцеловал Шейлу в щеку.

— Вкусно пахнет. Что сегодня на обед?

— Ничего особенного.

— Помочь тебе?

— Да. Можешь почистить картошку.

— Ладно. — Он был счастлив, что снова может быть рядом с ней — пусть это даже будет всего лишь на кухне. Он надел фартук и принялся за дело.

Когда он взялся за вторую картофелину, Шейла сказала:

— Звонила Эвелина…

— Узнать, как ты отдыхаешь?

— Нет. Спросила, не смогу ли я завтра приехать в Кембридж.

— Какое нахальство! Надеюсь, ты послала ее куда следует.

— Она просто умоляла меня приехать. Дело действительно очень важное.

— Дорогая, Эвелина Унгер — типичный трудоголик и погонщик рабов. А университетское издательство — не «Нью-Йорк Таймс». Хотел бы я знать, что это за дело, которое нельзя отложить на месяц.

— Это Гэвин Уилсон, — ответила Шейла.

— Я думал, что он сидит в Вашингтоне и объясняет Совету безопасности, как атаковать штат Массачусетс.

— Да, но завтра он будет в Кембридже. Только завтра.

— Ну. А ты причем?

— Он самая крупная звезда в списке наших авторов. Эвелина хочет переиздать его книги.

— Я всегда считал «Юниверсити Пресс» неподкупным независимым издательством. К тому же внешнеполитическая концепция Уилсона безнадежно устарела.

— Поэтому Эвелина и просит меня с ним встретиться. Она хочет убедить его в необходимости кое-что пересмотреть и привести в соответствии с современностью.

— И ради этого ты должна пожертвовать частью своего отпуска?

Шейла посмотрела на него и тихо сказала:

— Я польщена, что меня попросили взяться за это дело.

Роберт все понял. Или по крайне мере, ему так показалось. В этот деликатный момент Шейле требуется объективное подтверждение ее достоинств. А он должен за нее радоваться.

— Да, — сказал он, расправившись с еще одной картофелиной. — Это и правда лестно. Я ведь всегда считал, что ты — лучший редактор в этом распроклятом издательстве. Говорю тебе, что твоему начальству давно пора это признать.

— А я говорю — продолжай чистить картошку, — весело отозвалась Шейла.

Роберт растопил камин, и они мирно сидели, слушая музыку волн.

— Знаешь что? — сказал Роберт, словно его вдруг осенило, — у меня идея.

— Какая?

— Давай съездим в Кембридж вместе…

— А как быть с детьми?

Ага, обрадовался Роберт, значит, вообще-то она не против.

— Можно попросить Сьюзи Райдер остаться с ними на ночь.

— На ночь?

— Ну да. Я подумал, что нам не мешает немножко отдохнуть дома в Лексингтоне. Только вдвоем.

Соглашайся, Шейла, говорил его взгляд. Нам обоим это позарез нужно.

— По-моему, это не совсем кстати, — ответила она.

— О’кей, тогда просто съездим в Кембридж, ты поработаешь в издательстве, я куплю пару новых пластинок, мы пораньше пообедаем и вернемся сюда.

Ну, пожалуйста, Шейла, думал он. Пожалуйста, пойми меня.

Шейла на минуту задумалась.

— Только не завтра, Роберт, — проговорила она наконец.

Ну, отказ, по крайней мере, не категорический. «Не завтра» может косвенно означать «как-нибудь в другой раз».

Шейла встала.

— Мне надо как следует выспаться, — сказала она, прежде чем Роберт успел подняться, подошла к нему, погладила его по голове и тихонько шепнула:

— Спасибо за приглашение.

Потом поцеловала его в лоб и пошла по лестнице.

Всего лишь незаметный жест. Но это было лучшее из всего, что случилось с ним за эти долгие недели.

17

— Привет, Шейла! — приветствовала ее секретарша Морин. — Он у Эвелины. Везет же некоторым.

С чего это она? — удивленно подумала Шейла, направляясь по коридору в редакционный отдел. Совсем не похоже на Морин, которая обычно с напускным презрением взирает на вереницу сменяющих друг друга персонажей типа Киссинджера и Гэлбрайта.

Завернув за угол, она увидела, что Уилсон пьет кофе с Эвелиной, сидя у ее письменного стола. Широкоплечий, худощавый, волосы с проседью, квадратные очки в роговой оправе. Одет в джинсы и футболку с надписью «Вперед, Рэд Соке». Шейла слегка опешила, потому что ожидала совсем другого — строгую элегантную тройку (вашингтонский стиль) и утонченный британский акцент (оксфордский стиль).

При появлении Шейлы Уилсон встал. Он был очень высокого роста.

— Гэвин, это Шейла Беквит, наш редактор номер один, — представила ее Эвелина.

— Очень приятно, — сказал Уилсон. (Акцент, по крайней мере, наличествует.) — Как я понял, из-за меня вам пришлось прервать свой отпуск. Приношу глубокие извинения.

— Напротив, я очень рада возможности поработать с вами, мистер Уилсон.

— С вашего разрешения. Просто Гэвин. Вы позволите мне тоже звать вас по имени?

— Разумеется. Я знаю, что ваше время очень ограничено. Поэтому давайте пойдем ко мне и приступим к делу.

— Вы ничуть не преувеличили. Она действительно никому не даст спуска, — с улыбкой сказал Уилсон Эвелине и, повернувшись к Шейле, добавил: — Хотите, я по дороге захвачу кофе?

— Пожалуйста. С молоком и без сахара.

К приходу Уилсона Шейла уже разложила на столе все его три книги и приготовила несколько листов желтой бумаги.

Уилсон поставил кофейник на краешек стола и уселся напротив.

— Спасибо. — Шейла улыбнулась и, чтобы разрядить обстановку, спросила:

— Вы не скучаете по Кембриджу?

— Скучаю. Хотя Вашингтон имеет свои преимущества. В Гарварде на человека падает отблеск славы, зато служба в Белом доме позволяет ему ощутить свою причастность к власти. Что, признаюсь, мне весьма импонирует.

— Ваша откровенность достойна восхищения.

— В любом случае, когда — и если — нынешняя администрация сойдет со сцены, я надеюсь, что меня пригласят сюда на прежнюю должность. Разумеется, если университет примет своего блудного сына.

— Конечно, примет, — улыбнулась Шейла. — Особенно если к тому времени ваши книги выйдут вторым, пересмотренным и дополненным изданием.

— Да, вижу, что меня всеми правдами и неправдами пытаются склонить к основательной переработке. А я-то, откровенно говоря, рассчитывал отвертеться лишь новым предисловием ко второму изданию. Чтобы в случае чего можно было сослаться на давление Вашингтона, который не позволил ничего изменить.

— Ну что ж, в таком случае моя помощь вам не потребуется, — мягко, но твердо возразила Шейла. — К тому же я сомневаюсь, что «Юниверсити Пресс» захочет переиздавать ваши книги всего лишь с незначительной косметической правкой.

Уилсон начал беспокойно ерзать на стуле, потом отпил глоток кофе и посмотрел на Шейлу.

— Что вы собственно имеете в виду?

— Пока могу поделиться самыми первыми впечатлениями. После звонка Эвелины я успела только бегло пролистать ваши книги. Возьмем «Возрождение послевоенной Германии». В свое время это была лучшая книга по данному вопросу. И не ваша вина, что как раз накануне ее выхода Вилли Брандт провозгласил свою «Остполитик».

Уилсон слегка нахмурился.

— Мм-да… Пожалуй вы правы. Что еще?

— Мне очень жаль, но многие положения требуют коренного пересмотра. На вашем месте я бы не стала торопиться. Теперь, когда газеты пишут о вас чаше, чем о рядовых гарвардских профессорах, кое-кто из ваших университетских коллег — то есть, каждый, кого не ввели в Совет безопасности — постарается разнести в пух и прах вашу научную репутацию.

Уилсон широко улыбнулся.

— Откуда у вас такие исчерпывающие сведения об университетских нравах?

— Мой муж — профессор МТИ.

— Правда? Чем он занимается?

— Статистикой.

— Вот это здорово! В присутствии таких людей я всегда тушуюсь. По арифметике я дальше таблицы умножения не продвинулся.

— Равно как и мой муж, — засмеялась Шейла. — Нашу налоговую декларацию ежегодно заполняю я.

— Да что вы! В таком случае мое восхищение вами не знает границ, — сказал Гэвин Уилсон, и на сей раз его улыбка явно относилась не только к арифметическим познаниям Шейлы.

Убедившись, что лед окончательно сломан, Шейла вернулась к делу.

— Надеюсь, вы понимаете, что основательная переработка текста имеет для вас даже большее значение, чем для нас.

— Да, но если я вас правильно понимаю, от меня потребуется огромная работа.

Шейла кивнула.

— Ваш редактор готов взять на себя свою долю.

— Иначе, как неприкрытым давлением, это не назовешь, — отозвался Уилсон. — Ну что ж, давайте начнем. Я постараюсь не впасть а полное уныние.

— Могу я по-прежнему говорить с вами откровенно?

— Даже резко. Лучше услышать критику от вас, чем от других моих оппонентов. К тому же, я от природы наделен гибкостью и сговорчивостью.

— Вот и прекрасно, — продолжила Шейла. — «Англо-американское отношение» желательно снабдить новым эпилогом. Остальное возражений не вызывает.

— Мне дьявольски повезло. Особенно если учесть, что именно благодаря этой книге меня пригласили в Гарвард. А как насчет «Общего рынка»?

— Видите ли… — Шейла медленно подыскивала слова, стараясь выразить свою мысль как можно тактичнее.

— Согласитесь, что даже сейчас, когда мы тут с вами беседуем, обстановка меняется. Притом некоторые ваши предсказания… как бы это поточнее сформулировать… явно не попали в цель.

— То есть, грубо говоря, я попросту сел в лужу. Например, насчет того, что Европейский парламент никогда не будет созван, и тому подобное. Словом, ясновидящий из меня никудышный.

Все это он произнес без тени досады и неожиданно добавил:

— А теперь разрешите задать вам очень серьезный вопрос.

— Какой?

— Что вам известно о ресторане под названием «Харвест»?

— Гм… по-моему, он вполне приличный.

— В таком случае, едем туда.

Марго наверняка сидит за своим всегдашним угловым столиком. Впрочем, не все ли равно? Ведь это в интересах дела.

К ланчу Гэвин приоделся. То есть надел поверх футболки полотняный пиджак. В ресторан они приехали довольно поздно. Большинство посетителей заканчивало десерт и кофе, а Марго, по-видимому, уже ушла.

Кембридж задыхался от удушливого июньского зноя. Поэтому вместо аперитива они заказали чай со льдом. В преддверии долгих редакционных препирательств разговор свелся к чисто светской болтовне.

— Над чем сейчас работает ваш муж?

— Ни над чем серьезным. Месяц на Кейп-Коде целиком отводится на чтение беллетристики.

— Как и подобает настоящему ученому. А я бы и рад подавить в себе страсть к сочинительству, но все еще одержим стремлением публиковать свои труды. У вас есть дети?

Этот, казалось бы, более чем безобидный светский вопрос грубо вытолкнул Шейлу из приятного состояния временной амнезии.

— Да, — помедлив какую-то долю секунды, отозвалась она. — Двое. Две девочки — девять и двенадцать лет. А у вас?

— Тоже двое. Совсем взрослые. Сын на медицинском факультете в Оксфорде. Джемма пока еще дома с моей бывшей женой, но нынче осенью собирается прослушать курс чего-то вроде сравнительной литературы в Лондонском университете. Вряд ли они сильно скучают по своему отцу, но мне их очень не хватает.

— Но ведь по линии Госдепартамента вам приходится часто бывать в Англии?

— Только от случая к случаю, да и то всего лишь на денек-другой. Я им звоню по телефону, но всякий раз оказывается, что они безумно заняты. Я думаю, что пропаганда моей жены сыграла свою роль.

— Вы с ней в очень плохих отношениях? Простите. Мне, наверное, не следовало это спрашивать.

— Да нет, почему. Мы в чрезвычайно скверных отношениях. Она так и не простила мне отъезд в Штаты. Не то чтобы ей не нравилась Америка, она там вообще ни разу не была. Просто она принципиальный противник утечки британских мозгов. Заставив меня выбирать между собой и Гарвардом — и, разумеется, никак не ожидая, что я предпочту ей университет — она с тех пор испытывает ко мне некоторую неприязнь. Я все еще ее люблю — если это имеет какое-нибудь значение. И тоскую по детям. Впрочем, я, кажется, повторяюсь. Простите. Я наверно наскучил вам болтовней о своих семейных делах.

Он глянул на Шейлу. По ней совсем не было видно, что ей так уж безумно скучно, но ему очень хотелось произвести хорошее впечатление на эту умную и привлекательную женщину.

— Вы мне нисколько не наскучили, — возразила она, искренне радуясь возможности обсуждать не свои, а чьи-то чужие семейные проблемы. — Вам очень тяжело?

Казалось, вопрос Шейлы застал его врасплох.

— Разве это заметно?

— Конечно, нет, — поспешно сказала она, — да и вообще с моей стороны бестактно задавать подобные вопросы.

— Нет, не бестактно. Просто незачем.

Тут пришел ее черед удивиться.

— Я вас не понимаю, — сказала она.

— Вы достаточно проницательны, чтобы все понять, не задавая вопросов. Наверняка уже к середине моего монолога вам стало ясно, что мое самолюбие, скажем так, слегка уязвлено. В противном случае чего ради я стал бы распространяться на эту тему, когда у нас и без того найдется о чем поговорить.

Шейла не знала, что ответить. Странным образом она была польщена. Она никогда не считала себя способной видеть насквозь кого-либо, кроме детей и мужа. Но Гэвин явно старался к ней подольститься. Недаром он слывет дамским угодником.

Когда она хотела вынуть из сумки кредитную карточку, он накрыл ее руку ладонью.

— Что это вы собираетесь делать?

— Как что? Платить за ланч. Все расходы за счет издательства.

— Прошу вас, перестаньте. Мы всего лишь обсуждали мои семейные неурядицы.

— Нет, это был деловой ланч, и прошу вас не мешать мне предъявить счет Издательству. Трата представительских придает мне вес в собственных глазах.

Она высвободила руку, нашла кредитную карточку, подозвала официанта и расплатилась.

— Благодарю вас, Шейла, — с улыбкой сказал он. — Вы всегда так твердо стоите на своем?

— Нет, только когда дело касается моих служебных обязанностей.

К половине шестого они тщательно проработали четыре главы, отметив на полях места, требующие переделки или по крайней мере уточнений и новой редактуры. Шейла постепенно начала уставать.

— Простите, Гэвин, — сказала она, с трудом подавляя зевок, — но мне предстоит долгий путь на Кейп-Код. Я прочитаю оставшиеся главы, отдам ксерокопировать страницы, которые желательно переделать, и пришлю их вам в Вашингтон.

Глянув на нее сквозь бифокальные очки, он спросил:

— Вам обязательно надо ехать?

— Меня ждут дома. К тому же главное мы сделали — познакомились и пришли к согласию насчет нового издания двух книг.

— Да, — подтвердил Гэвин. — Мне было очень приятно с вами познакомиться.

Она собрала бумаги и положила их в папку с молнией.

— Шейла. — Он встал и теперь смотрел на нее с высоты своего роста. — Поскольку издательство «Гарвард Юниверсити Пресс» так щедро оплатило мой ланч, я хотел бы ответить любезностью и пригласить вас пообедать.

Шейла подняла глаза. Он ей все больше нравился — даже не столько своей привлекательной внешностью, сколько манерой — терпением, доброжелательностью и ироничностью без тени цинизма.

— Мне правда пора домой, — возразила она, стараясь, чтобы ее слова звучали не слишком категорически.

— Меня ждет муж и дети.

— Так позвоните им. В конце концов, мы могли бы обсудить еще кое-какие вопросы.

Она на секунду замялась. И в самом деле, стоит ли торопиться на минное поле, которое она некогда называла своим домом?

— Пожалуй, я могу остаться ночевать у своей подруги в Кембридже.

— Замечательно. Позвоните домой прямо сейчас, а я забегу в кабинет Эвелины и закажу столик.

Оставшись одна, Шейла набрала номер Марго.

— Милочка, ты опять в Кембридже? Дома большие неприятности?

— Да нет, мне надо было поработать в Издательстве. Ты не возражаешь, если я у тебя переночую? Я позвоню тебе попозже.

— Чудесно! Хэл со своими детьми уехал на рыбалку. Наверняка ничего не поймают, кроме тунца, который я дала им с собой. Мы сможем отлично провести время вдвоем — как в добрые старые времена в Джослине. Хочешь, пообедаем вместе?

— Нет, у меня еще много работы.

— Тогда решено. Ты остаешься. Я суну в холодильник бутылку вина. Вот будет здорово!

Затем Шейла позвонила Роберту. Он не мог скрыть огорчение.

— А как быть с девочками? — жалобно спросил он.

— Но ведь ты же дома. Одну ночь они могут обойтись без меня.

— Да, но я не могу обойтись без тебя, — возразил он.

Тускло освещенный зал был полон — студенческие парочки и шумные итальянские семейства.

Гэвин и Шейла занялись светской беседой.

— Я вижу, вы любите свою работу, — заметил Гэвин.

— Очень люблю, — согласилась Шейла.

— Вы настоящий мастер своего дела. Редко можно встретить редактора, который при виде идиотских суждений автора не пытается укрыться за робкими отговорками.

— Расскажите мне о Вашингтоне, — сказала она.

— Лучше расскажите мне побольше о себе, — возразил он.

— Я и так уже все вам рассказала. По сравнению с вашей моя жизнь ничем не примечательна.

Опять она старается перевести разговор на него. Навряд ли я так уж очарователен, сказал он себе. Однако все равно приятно встретить, наконец, человека, который действительно способен не поддаться искушению поговорить о себе.

— Вы часто видитесь с президентом? — спросила она.

— Такого персонажа просто-напросто не существует в природе. За редким исключением в Овальном кабинете восседают одетые по последней моде актеры, которые читают речи, составленные для них целой командой спичрайтеров, к числу коих принадлежу и я. Откровенно говоря, человек, ныне занимающий пост президента, больше всего напоминает коротышку-робота из «Звездных войн».

— Вы одержимы духом противоречия, — улыбнулась Шейла.

— Вам так кажется? Я-то думал, что я — само очарование.

— Не без того. Знаете, вы в самом деле точно такой, каким вас описывает светская хроника.

— Серьезно? Я ее никогда не читаю.

— Я тоже, — сказала Шейла. — Но сотрудники редакции вырезают эти статьи и кладут их мне на стол.

Он посмотрел прямо в ее лукавые зеленые глаза и заметил:

— Два-ноль в вашу пользу. Может, мне самому требуется новый спичрайтер, — добавил он.

— Нет, всего лишь редактор.

Не успели эти слова сорваться с ее уст, как до нее мгновенно дошла вся их двусмысленность, и она поспешно сказала: — Я бы с удовольствием узнала от вас что-нибудь интересное о вашем роботе-президенте.

— Нет уж, — безапелляционно объявил он. — Для этого читайте колонки Джека Андерсона. Лучше расскажите о других ваших авторах. Они все такие тщеславные, как я?

Наконец-то возникла тема, от которой Шейла не испытывала неловкости.

— Обычно мне мало приходится с ними общаться. Большую часть редакционных замечаний мы высылаем им по почте.

— Значит, мне здорово повезло, — с явным удовольствием заметил он.

На этот раз ее повергла в смущение двусмысленность его замечания, и она опять не нашлась, что ответить.

Глядя на Шейлу поверх мерцающих огоньков свечей, Гэвин снова и снова задавал себе вопрос: почему от этой очаровательной женщины — несмотря на ее внешнее легкомыслие — веет такой глубокой печалью.

— Известно ли вам, что вы необыкновенно привлекательны, Шейла? — спросил он.

Она отчаянно старалась изобразить счастливую мать семейства.

— Вы думаете, я просто хочу вам польстить?

— Да, — сказала она.

— Не верьте всему, что написано в газетах. Я вовсе не пытаюсь играть роль коварного обольстителя.

— Мне это и в голову не приходило, — поспешно возразила она, но эти слова ни одного из них не убедили.

— Отлично. Я очень рад. Это означает, что вы не станете противиться, если я предложу вам выпить по бокалу на сон грядущий.

— Нет, я правда не могу. Меня ждут друзья.

— «Шератон-Коммандер».

— Его отель. Бог ты мой. Ей только этого не хватало. Впрочем, сама напросилась. Но до чего же он настойчив. Неужели он всегда добивается своего?

А как же иначе? Ведь при других обстоятельствах ему без труда удалось бы убедить ее, что она и в самом деле привлекательна и желанна. Вот уж поистине ирония судьбы, что это происходит именно сейчас, когда она почти совсем утратила уверенность в своих женских чарах.

— Ну так как, Шейла? — повторил он, все еще ожидая ответа.

— Я бы с удовольствием…

— Чудесно.

— Но я смертельно устала. Вряд ли вам будет весело в моем обществе.

Пусть истолкует ее слова в соответствии с подтекстом собственных намерений.

— Ну что ж, отложим до другого раза, — добродушно заключил он и встал, чтобы помочь ей выйти из-за стола.

Они молча доехали (мимо отеля «Шератон-Коммандер») до издательства, он вежливо ждал, пока она усядется в свою машину.

— Благодарю вас, Гэвин, — сказала Шейла, и он ответил:

— Вы даже не представляете себе, с каким нетерпением я буду ждать возможности снова поработать с вами.

18

— Ах вот оно что! Ты задержалась не на службе, а на свидании.

— Я обедала с автором, Марго.

— Какая разница, автор он или циркач. Он мужчина, и ты с ним где-то была. По определению это свидание. А теперь расскажи мне все по порядку.

Усевшись на диван, Шейла поняла, что впервые в жизни ей самой захотелось поделиться сокровенными мыслями с Марго.

— Дай мне чего-нибудь выпить.

Марго налила ей бокал вина и сказала: — Ну, а теперь выкладывай. Так, как это было в старые студенческие времена.

Так, да не так. В те времена они были свободнее, фривольнее. И не замужем.

Шейла решила начать с абсолютно безобидной информации.

— Эвелина попросила меня приехать сегодня по срочному делу. Планируется переиздание трех книг Гэвина Уилсона.

— Весьма престижный проект для издательства. Уилсон безусловно восходящая звезда, — сказала Марго. — Но разве нельзя было отложить все это до конца твоего отпуска?

— Вообще-то нет. Гэвин приезжал в Кембридж всего на один день.

— Гэвин? — ухмыльнулась Марго. — Вы уже друг друга по имени называете?

— Что за чушь, Марго. Речь шла только о работе.

— Разумеется, — ехидно заметила Марго. — Он такой же красивый, как на фотографиях?

— Не знаю. Не сравнивала, — безразличным тоном отозвалась Шейла.

— И говорит с английским акцентом?

— Ну да, он же родом из Англии.

— Ты не находишь, что английский акцент звучит соблазнительно?

— Очень может быть.

Шейла предпочла бы ограничиться только хроникой событий. Но радар Марго уже начал улавливать беззвучные сигналы.

— Ты ему понравилась?

Шейла помолчала.

— Он сказал, что я хороший редактор.

— Знаем мы этих редакторов. Куда он пригласил тебя обедать?

— В «Ла Гросерия» на Центральной площади.

— А… при свечах. Очень романтично. И, разумеется, вы обсуждали только изменения текста?

— Естественно, нет.

— Разумеется, — согласилась Марго. — А в какой момент он начал с тобой заигрывать?

— Что?

— Да брось ты, Шейла. Он хорош собой и скандально знаменит.

— Но я…

— А ты весьма привлекательная особа.

— Я хотела сказать, что я замужем.

Марго подняла брови.

— А земля круглая, — констатировала она, — и Гэвин Уилсон тут абсолютно ни при чем.

Шейла отпила еще глоток и сказала:

— Какое хорошее вино.

— Ага, значит, я права. А теперь скажи мне, что он говорил, и я объясню тебе, что это значит.

— Повторить все, что он говорил за обедом?

— Ты что, совсем идиотка? Меня интересует только послеобеденная кульминация.

— Никакой кульминации не было. Он подвез меня к моей машине, и все.

— В полном молчании? Никакого диалога?

Шейла вдруг засомневалась, стоит ли рассказывать дальше.

— Нет, он предложил мне выпить. Я не придала этому никакого значения.

— Выпить? — Марго широко раскрыла глаза. — Где?

— У него в отеле.

— По-моему, яснее не скажешь.

— Возможно, — согласилась Шейла. — Пожалуй, ты права.

— Тогда какого черта ты торчишь здесь?

— Такие вещь отнюдь не в моем стиле, — заметила Шейла.

Марго встала с места и уселась рядом с ней на диване.

— Послушай, дорогая, — сказала она, взяв Шейлу за руку. — Ты всегда была идеальной женой. И вдруг по тебе прошелся паровой каток. Разве не легче восстановить равновесие, зная, что такой супермужчина находит тебя обворожительной.

— Я… мне это и правда немножко польстило.

— В таком случае повторяю свой вопрос — какого черта ты торчишь здесь?

— Марго, я и без того натерпелась достаточно унижений. Я не хочу выступать в роли ночной услады доморощенного английского Казановы.

— По-твоему, он только этого хочет?

— Не все ли мне равно, чего он хочет. Несмотря на эту отвратительную историю, я все еще люблю Роберта и не хочу, чтобы наши отношения пострадали еще больше.

— С чего ты взяла, что ваши отношения от этого пострадают?

Шейла попыталась прочесть мысли Марго по ее лицу. Казалось, она искренне огорчена. Это была уже не проповедница свободной любви, сохранившая девственность до свадьбы. Это была женщина, искренне пытавшаяся внушить подруге, что жизнь, увы, начисто лишена совершенства. Факт, который Шейла никак не могла усвоить.

— Знаешь, Шейла, — тихонько сказала Марго, — это же вовсе не значит, что ты хочешь отомстить мужу или отплатить ему той же монетой. Ему даже и знать об этом не надо…

— Но ведь он меня любит, — прошептала Шейла. — И он так старается…

Марго глянула на свою раненую подругу. Что еще можно ей сказать, не рискуя поставить под угрозу их дружбу?

Только одно.

— А как насчет этой неотразимой французской врачихи?

Это было действительно больно.

— Будь она проклята, — стиснув зубы от гнева, пробормотала Шейла.

Ей совсем не хотелось думать о красоте покойной Николь Герен.

Обе женщины на мгновение умолкли. Наконец, Марго спросила:

— Так чем же кончилось твое свидание с Гэвином?

— Я сказала ему, что устала.

— Значит, ты не хлопнула дверью?

— Нет, не значит.

— А неужели тебе не захотелось остаться?

Стоит ли отрицать это сейчас?

— Марго, куда это могло привести?

— Скорей всего, никуда. Но ты могла бы почувствовать себя хоть чуточку счастливее. И вообще, пока ничего не сделаешь, ничего не узнаешь.

Шейле захотелось окончить — или хотя бы отложить — подобный разговор.

— Послушай, — сказала она, — мы будем работать над его книгами еще месяца два. У нас будет достаточно времени, чтобы…

— Нет, — тихо, но твердо заявила Марго. — Позвони ему сейчас.

— Что?!

— Сейчас только двадцать минут одиннадцатого. Позвони ему, пока ты еще не передумала.

— Что я ему скажу? Нет, это неловко.

— Просто скажи, что благодаришь за приятно проведенный вечер. Предоставь ему возможность самому сделать следующий ход. В худшем случае, оставишь дверь открытой.

Шейла глубоко вздохнула.

— Нет, так нельзя, — громко сказала — то ли Марго, то ли самой себе.

— В какой гостинице он остановился? — спросила Марго.

— «Шератон-Коммандер».

Марго мгновенно принялась листать телефонную книгу, нашла нужный номер, нацарапала его на листке бумаги и протянула Шейле.

— Давай, звони.

— Не могу.

— Тогда позвоню я.

— Пожалуйста, не надо, Марго.

— Ладно, Шейла. В конце концов это твое личное дело. Я не хочу играть роль Мефистофеля. Оставайся несчастной на своих собственных условиях.

Марго взяла бумажку и начала скатывать ее в шарик. И тут Шейла выпалила:

— Постой. Я… я сейчас позвоню.

Когда она нажимала кнопки телефона, пальцы у нее слегка дрожали.

— «Шератон-Коммандер» слушает. Добрый вечер.

— Ммм… — пролепетала Шейла хриплым голосом, — ммм… могу я поговорить с… с мистером Гэвином Уилсоном?

— Соединяю.

Шейла бросила затравленный взгляд на Марго, а та кивнула, как бы убеждая ее; что она поступает совершенно правильно.

Секунды тянулись бесконечно. Потом телефонистка снова вышла на связь.

— Номер доктора Уилсона не отвечает. Желаете оставить какое-нибудь сообщение.

— Ах, нет, благодарю вас. — Шейла положила трубку.

Слава богу.

19

Жан-Клод занял свое обычное место на пляже. — Сегодня он изучал «Введение в географию». Сидел тут с раннего утра. Поднявшись раньше всех, он в отсутствие Шейлы сварил кофе, одну чашку выпил, а вторую оставил Роберту.

Через некоторое время на тихом морском берегу появилась Джессика с «Анной Карениной» в бумажном переплете, на котором красовалась картинка из нового телесериала. Она пошла подальше к подножью высокой дюны. Между ними простирались две сотни метров гладкого песка, усеянного обломками древесины.

Солнце приблизилось к зениту, когда какая-то непрошеная тень упала на книгу Джессики.

— Ты чего тут делаешь, Джесси?

Она подняла глаза. Перед ней стояло это жалкое ничтожество — Дэйвид Акерман.

— Читаю, — отвечала она. — И буду весьма признательна, если ты перестанешь закрывать мне солнце.

— Я хочу тебе кое-что рассказать, Джесси.

— Вряд ли мне захочется тебя слушать. Изыди.

— А что, если я открою тебе одну тайну? Если она тебе понравится, ты будешь лучше ко мне относиться?

— Для этого тайна должна быть суперотличной и суперогромной.

— От этой тайны ты просто закачаешься.

Джесси закрыла «Анну Каренину» и как всегда презрительно глянула на Дэйвида.

— Ну, давай.

— Пойдем спрячемся за дюны.

— Зачем?

— А затем, что никто не должен нас видеть. Если кто-нибудь узнает, меня просто убьют.

Он готов рисковать жизнью лишь ради того, чтобы раскрыть ей какую-то тайну! Перед этим Джесси устоять не могла. Она поднялась.

— Ладно, — сказала она, стряхивая песок с шорт. — Смотри не обмани.

Они отошли подальше и укрылись за высокой дюной, откуда их могли видеть одни только чайки.

— Давай, выкладывай! — нетерпеливо сказала Джессика.

— Ну, слушай, — начал Дэйвид, делая глубокий вздох, чтобы набраться храбрости. — Вчера вечером я случайно услышал разговор родителей.

— Ну и что?

— Они громко шептались насчет твоих родителей…

Джесси слегка поежилась. В последнее время она стала замечать признаки какой-то отчужденности между матерью и отцом, но отказывалась придавать этому значение. Только не они, уверяла она себя. Они счастливы.

— Что насчет моих родителей? — спросила она, бессознательно кусая ноготь.

— Вообще-то речь шла об этом французском мальчишке.

— При чем тут он?

— При том, что он имеет отношение к твоему отцу.

— Что ты болтаешь? — воскликнула Джесси, испугавшись, что она все поняла.

— Он сын твоего отца. Твой отец — его отец, — дрожащим голосом выпалил Дэйвид. — Теперь до тебя дошло?

— Ты подлый врун.

— Нет, клянусь, что нет. Это чистая правда. Я слышал, что они говорили. Они жутко переживают, можешь мне поверить.

— Дэйвид, ты низкая подлая скотина! — вскричала Джесси, готовая вот-вот разразиться слезами.

— Да успокойся ты, Джесс, — взмолился он. Неожиданная вспышка ее ярости сбила Дэйвида с толку. Он надеялся на нечто больше, чем простая благодарность. Но она отвернулась и пошла прочь.

— Вернись! — крикнул Дэйвид.

Джессика бросилась бежать по пляжу.

— Какой он, мама? — спросила Паула, когда Шейла вынимала из папки книги Гэвина Уилсона и укладывала их себе на стол.

— Симпатичный, — ответила она. — Честно говоря, я думала, что он много о себе воображает, но оказалось, что нет. — Она умышленно положила книги так, чтобы фотография Гэвина не глазела на нее с задней страницы суперобложки, напоминая о том, что едва не случилось вчера.

— Как прошел вчерашний вечер? — спросила она, надеясь, что дочь не заметит ее явной попытки переменить тему.

— Нам было весело.

— А еще что было?

— Папа возил нас есть пиццу. Все было очень здорово.

— Тут Паула запнулась, осознав свою бестактность, и тотчас добавила: — Конечно, было бы еще лучше, если бы ты тоже поехала с нами.

— Спасибо, — засмеялась Шейла и поцеловала ее в лоб. В этот момент хлопнула входная дверь.

— Мама, ты где? — крикнула Джессика.

— Я здесь, Джесси. Я только что вошла в дом…

Джессика ворвалась в комнату, вся красная и в поту.

— Что с тобой, детка? — спросила Шейла.

— Это правда? — голос девочки дрожал.

— О чем ты?

— Насчет папы это правда?

— Я… я не знаю, Джесси. — Надеюсь, что не знаю, подумала она.

— Значит, это правда. Я по твоему лицу вижу.

— Что все это значит? — вмешалась Паула, горя желанием принять участие в семейном кризисе.

Джессика повернулась к сестре.

— Дэйвид мне сказал, что Жан-Клод — папин сын!

— Что? Ты рехнулась?

Паула вытаращила глаза. Не совсем понимая, о чем идет речь, она смутно почувствовала, что случилось нечто ужасное.

— Пожалуйста, — проговорила Шейла, изо всех сил пытаясь удержать разговор в разумных рамках, — пожалуйста, дайте мне объяснить…

Джессика в ярости обернулась к ней.

— Ты сначала скажи, что это правда. Скажи, что Жан-Клод папин… — она не могла заставить себя произнести это слово.

— Да, — спокойно отозвалась Шейла. — Это правда.

Теперь Паула заплакала.

— Нет! — кричала она, отчаянно тряся головой. — Это чистейшее вранье. Он наш папа. Наш!

Джесси набросилась на сестру.

— Ты что, не понимаешь, идиотка несчастная! У него был роман с матерью Жан-Клода, — Какой еще роман? — спросила Паула, отчаянно пытаясь ничего не понимать.

— Он с ней спал и сделал ей ребенка! — проорала ей старшая сестра.

Паула в отчаянии посмотрела на мать.

— Папа нас бросит? — спросила она, выразив всю глубину своих страхов.

Шейла обняла своих перепуганных дочек.

— Все будет в порядке, — бормотала она, надеясь убедить в этом и себя.

И тут входная дверь хлопнула еще раз. Все застыли на месте. В комнату с книгой в руках вошел Жан-Клод.

— Здравствуйте, — улыбнулся он, особенно радуясь тому, что снова видит Шейлу.

— Он — наш папа! — крикнула ему Паула. — Наш! Наш!

Жан-Клод смутился.

— О чем ты, Паула? — спросил он.

— Наш папа — твой отец, и ты хочешь увезти его от нас, — завопила она.

— Да нет же… — возразил Жан-Клод.

— Держу пари, что твоя проклятая мамашка вовсе не умерла, — прорычала Джессика., желая во что бы то ни стало его оскорбить. Заставить его убраться. Стереть его с лица земли.

Паула бросилась на мальчика с кулаками. Он даже не сделал попытки защититься от ее ударов. Ибо каким-то непонятным образом он начал осознавать, что виноват в каком-то преступлении.

— Паула, сию минуту прекрати!

Шейла кинулась их разнимать. Жан-Клод молча плакал. Как только Шейла оттащила от него Паулу, он обвел всех испуганным взглядом и отступил — сначала осторожно, а потом со всех ног бросился вверх по лестнице.

Спустя мгновение они услышали, как закрылась дверь его спальни.

Шейла посмотрела на своих травмированных дочерей. Во всем виноват Роберт. Они — невинные жертвы, чьи жизни теперь навсегда изуродованы его неверностью.

И я тоже была неправа, в отчаянии подумала она. Я приняла неправильное решение. Теперь я вижу, что думала только о себе.

И тут к дому подъехала машина. Это Берни подвез друга после тенниса.

— Папа приехал, — сказала Шейла, как будто они не поняли этого по ее лицу.

— Я больше никогда не буду с ним разговаривать! — крикнула Джессика, повернулась и побежала к лестнице.

— Я тоже. — Паула пошла вслед за сестрой, оставив Шейлу в одиночестве.

А та, глядя, как муж подходит все ближе и ближе, глубоко вздохнула.

Дверь отвалилась.

— Шейла?

— Я тут, Роберт, — спокойно отозвалась она, чувствуя, что говорит, как чужая.

20

Они сидели молча, глядя друг на друга.

— Откуда она узнала? — спросил, наконец, Роберт.

— Не знаю. Ты сказал Берни?

— Да, — отвечал он, опустив голову.

— Видимо, Дэйвид подслушал его разговор с Нэнси.

— Что нам теперь делать? — спросил Роберт.

— Не нам, а тебе, — твердо ответила она. — Это твоя проблема.

— Что я, по-твоему, должен сделать? — спросил он, не желая понимать того, что она выразилась с предельной ясностью.

— Отправь его домой, — отрезала она. — Сейчас. Сегодня.

Она права.

— Иначе я заберу девочек и уеду, — добавила Шейла. Не в виде угрозы, а в виде единственной альтернативы.

— Хорошо, — сказал он, даже не пытаясь возражать. Тем не менее, он ожидал от нее каких-то утешительных слов, которые помогли бы ему принять это жесткое решение. Но она молчала.

Он встал, деревянной походкой подошел к телефону и набрал номер.

— Есть одно место на сегодняшний рейс, — сообщил он, закрыв ладонью трубку, — но самолет вылетает в семь часов вечера.

— Если поторопишься, то сможешь успеть, — не оборачиваясь, спокойно проговорила Шейла.

— Хорошо, — услышала она его слова, — фамилия Беквит, то есть, простите, Герен. Да, мы приедем за час до вылета.

Он положил трубку и подошел к Шейле.

— Наверное, надо ему сказать, как ты думаешь?

Она подняла глаза, но промолчала.

— Да, — пробормотал он в ответ самому себе. — Я пойду наверх и помогу ему собирать вещи.

Она опять никак не прореагировала. Он повернулся, вышел из комнаты и направился к лестнице.

Он был настолько занят мыслями о предстоящем разговоре с мальчиком, что даже не услышал телефонного звонка.

— Алло, Шейла?

— Да.

— Это Гэвин Уилсон. Я звоню не вовремя?

— Да, честно говоря, я только что вошла в дом и… Можно, я позвоню вам попозже?

— Нет, дело вот в чем. Я буду краток. Я вижу, что вы сейчас заняты. Я подумал, что смогу отложить возвращение в Вашингтон, если у вас есть время… то есть, если вы хотите продолжить работу над поправками. Я хочу сказать, что мы могли бы…

— Гэвин, я не могу, — сказала она.

— Шейла, — настойчиво продолжал он. — Судя по голосу, вы чем-то расстроены. У вас все в порядке?

— Гэвин, извините. У меня большие неприятности. Я сейчас не могу разговаривать.

Она положила трубку. И чуть не рассмеялась. Так не бывает, подумала она.

Роберт постучал.

— Можно к тебе, Жан-Клод?

— Да, — тихо ответил он.

Роберт медленно открыл дверь. Мальчуган, свернувшись калачиком, лежал на кровати. Он бросил на Роберта испуганный взгляд.

— Мы можем поговорить?

— Да.

Роберт явно нервничал, пытаясь угадать, что думает мальчик.

— Ммм… можно я сяду?

Жан-Клод кивнул. И бросил на него еще один мимолетный взгляд. Роберт уселся на стул подальше от кровати.

— Я не могу сказать тебе, как меня огорчила… ссора с тобой Джессики и Паулы. Во всем виноват Дэйвид Акерман. Он что-то наболтал…

Он умолк.

Джессика совсем не хотела тебя обидеть. Ты ведь это знаешь, да?

Не поднимая глаз, мальчик кивнул. Еле заметно.

— Мне очень жаль, что это случилось, — продолжал Роберт.

Мальчик посмотрел на него.

— Вы хотите, чтобы я вернулся домой? — спросил он.

Проницательность ребенка привела Роберта в полное смятение.

— Ммм… да, Жан-Клод… я думаю… мы думаем… что так будет лучше для тебя.

Он снова умолк. И тогда мальчик спросил:

— Когда мне надо ехать?

О господи, подумал Роберт, он так хорошо держится.

— Ну, это зависит, — ответил Роберт, нарочно стараясь выражаться как можно неопределеннее, чтобы держать в узде свои чувства. — А давай я помогу тебе собраться, чтобы на всякий случай быть наготове?

— Хорошо, — согласился Жан-Клод. — У меня очень мало вещей.

— Я тебе помогу, — настаивал Роберт.

— Нет, не нужно. Вы хотите, чтобы я был готов сейчас?

Роберт заколебался.

— Да, — проговорил он наконец, — так будет проще. То есть, я хочу сказать, что я скоро вернусь, ладно?

Он встал, шагнул к мальчику, погладил его по плечу и вышел из комнаты.

Он немного постоял у дверей в комнату Джессики, пытаясь собраться с духом. Потом постучал.

— Кто там? — сердито буркнула она.

— Я. Твой отец. Я хочу с тобой поговорить.

— У меня нет отца. Уходи.

— Пожалуйста, открой мне, Джесси. Паула у тебя?

— Нет, — раздался из-за двери голос Паулы. — Я тебя ненавижу.

— Джесси! — Роберт снова попытался апеллировать к старшей дочери. — Я люблю тебя…

— Убирайся и сдохни! — сказала она.

— Убирайся! — еще громче проговорила ее сестра. — Оставь нас с мамой в покое!

С болью в сердце Роберт сдался и пошел вниз, в гостиную.

Шейла сидела в кресле, обняв колени.

— Он скоро будет готов, — тихо сказал Роберт.

Она не ответила.

— Он укладывает вещи сам. Он отказался от моей помощи.

Шейла опять ничего не ответила. Но в голове у нее мелькнула эгоистическая мысль: я больше никогда не увижу эту фотографию в серебряной рамке.

— Девочки не желают со мной разговаривать, — добавил Роберт. — Черт возьми. Я испортил им жизнь. Конечно, чему они теперь могут верить? Они никогда этого не переживут.

Шейла сидела в кресле молча и неподвижно.

Поняв, что это монолог, он обратился к жене с прямой просьбой:

— Ты можешь поговорить с ними, пока меня не будет?

Она подняла на него глаза:

— А что я им скажу?

21

Вместо того чтобы поехать по шоссе № 6, Роберт возле Орлеана свернул на более живописное «Клюквенное Шоссе» № 6 А с видом на море.

Последние часы перед отъездом мальчик стоически молчал. Он упаковал вещи и терпеливо ждал в своей комнате. Роберт нес зеленый чемодан, а Жан-Клод — красную сумку. Они спустились на кухню, где Шейла приготовила кофе и бутерброды с сыром, чтобы они могли подкрепиться перед долгой дорогой в аэропорт.

Пока девочки сидели, закрывшись в комнате Джессики, Шейла постаралась взять себя в руки. Теперь хуже не будет. Впереди еще часть лета, и можно попробовать привести все в норму. Завтра начнется первый день оставшейся им жизни. Когда слова не помогают, всегда приятно прибегнуть к спасительным стереотипам. Глядя, как мужчина и мальчик едят бутерброды, она произнесла несколько приличествующих случаю общих фраз.

— Было очень приятно, что ты смог у нас погостить, Жан-Клод.

Мальчик проглотил пищу и вежливо ответил: — Благодарю вас, мадам.

Роберт молчал, оставшись наедине со своими внутренними конфликтами.

— Я уверена, что Джесси и Паула сожалеют об этом… об этом недоразумении.

Все знали, что девочки до сих пор сидят наверху. Оттуда время от времени доносились их заунывные проклятья. Стены-то тонкие.

— Пожалуйста, передайте им мой прощальный привет, — церемонно сказал Жан-Клод.

— Обязательно передам.

Перед уходом Жан-Клод протянул руку, Шейла ее пожала, наклонилась и поцеловала его в щеку.

Глядя на нее, Роберт впервые за весь день сформулировал связную мысль: смогу ли я сделать то же самое через три часа в аэропорту?

Они ехали уже полчаса. Роберт пытался поддержать разговор.

— Когда мы проезжали Орлеан, я забыл сообщить тебе один любопытный факт. — Он посмотрел на мальчика. Тот сидел, крепко прижав к себе сумку.

— Представь себе, именно на этом месте была построена первая телеграфная станция для передачи телеграмм во Францию, — говорил Роберт голосом неопытного гида. — В те времена еще не было телефонов…

— Очень интересно, — спокойно отозвался мальчик.

Что за чушь? О чем я болтаю? — подумал Роберт. О телеграфном кабеле? Впрочем, сообразил он, это вполне логично. Я пытаюсь каким-то образом внушить ему, что хочу держать с ним связь. Что существует традиция прямой связи между Кейп-Кодом и Францией. Понял ли он?

О чем он думает?

Они проехали Сэндвич, но Роберт не стал распространяться по поводу названия этого места.

Переехали канал Кейп-Код, а он все еще молчал, — Мы будем по тебе скучать, Жан-Клод, — сказал Роберт.

Трус — у тебя даже не хватает духу употребить это местоимение в единственном числе. Говори за себя! Они как раз проезжали Плимут.

— Я к тебе здорово привязался, — добавил он. Наконец-то я выразил свои чувства. Хотя бы частично.

Мальчик долго не отвечал. И только когда до аэропорта Логан осталось меньше часа езды, он заговорил.

— Это правда?

— Что именно?

— Вы правда мой отец?

Роберт посмотрел на мальчика. Черт возьми, он имеет право знать правду.

— Да, Жан-Клод. Я твой отец.

Да, ты можешь проклясть меня, мальчик. Я этого заслуживаю. Тем, что не сказал тебе правду в ту самую минуту, когда впервые увидел тебя. Тем, что не говорил тебе ее до тех пор, пока ты сам меня не заставил.

А теперь — на этот раз сознательно — опять тебя бросаю.

— Это хорошо, — сказал мальчуган. Но в голосе его звучала грусть.

Роберт вопросительно глянул на него.

— Мама часто рассказывала мне об отце. О том, что он хороший и добрый. И веселый.

— Правда?

— И когда я с вами познакомился… Даже когда я в первый раз увидел вас в аэропорту, я подумал, что, может быть, мой отец немножко похож на вас.

Так вот в чем причина моих страхов. Или, наоборот, надежда? — подумал Роберт. Что я встречу своего сына, v понравлюсь ему. Что он меня полюбит. Таким, каков я есть.

Роберт перегнулся и погладил мальчика по плечу. Жан-Клод обеими руками взял его руку и крепко — очень крепко — ее сжал.

Роберт не мог на него смотреть. Он смотрел вперед, повторяя себе, что нельзя спускать глаз с дороги. И зная, что это ложь.

Мальчик все еще крепко сжимал его руку.

И Роберт сказал себе: я не могу его отпустить.

Не могу.

22

Детство Джессики и Паулы резко оборвалось.

Стоя на верхней площадке лестницы, Шейла услышала их разговор.

— Он больше никогда не вернется в этот дом, — твердила Паула. — Никогда, никогда, никогда.

Голос старшей сестры, как ни странно, звучал более спокойно:

— Это пусть мама решает.

Наступило молчание. Паула обдумывала ее слова.

— Как она может с ним разговаривать после того, что он сделал? — спросила она, наконец.

— Не знаю, — отвечала Джессика. — Я надеюсь, что они… что они не разойдутся. Дети из распавшихся семей всегда какие-то пришибленные.

Снова молчание. Паула пыталась вникнуть в проблемы взрослых.

— Ой, Джесси, мне так страшно. Все стало совсем другое.

— Не бойся. Я о тебе позабочусь.

Опять молчание.

— А кто позаботится о маме?

Шейла постучала и открыла дверь. Джессика сидела на кровати, обняв Паулу. При виде нее обе девочки явно обрадовались. Она присела на краешек кровати.

— Ну и денек сегодня выдался! — заметила она, через силу улыбнувшись.

— Что теперь будет, мама? — с тревогой спросила Паула.

— Папа скоро вернется. Постепенно все образуется, — ответила Шейла.

— Неужели мы когда-нибудь снова будем счастливы? — спросила Паула.

В окружавшем ее мире ничто больше не казалось надежным и прочным.

— Конечно, будем. Понимаешь, когда человек становится взрослым, он вдруг с ужасом узнает, что все люди далеки от совершенства. Все, даже его родители.

— Только не ты, — возразила Паула.

— Нет, и я тоже, — настаивала Шейла.

Джесси посмотрела ей в глаза.

— Ты все еще любишь папу, правда?

Шейла кивнула.

— Да, мы были счастливы почти двадцать лет. Счастливее всех, — и помедлив, добавила: — Ближе всех к совершенству.

— О боже! — горестно отозвалась Джесси. — Жизнь такая ужасная.

Шейла некоторое время обдумывала это утверждение.

— Да, детка, — согласилась она, наконец. — Порой она и вправду ужасна.

И тут внизу кто-то зазвонил в дверь. Неужели Роберт уже вернулся? Девочки явно не готовы к встрече с ним. Да и сама она едва ли готова.

— Я открою, — сказала она.

Он старается проявить деликатность, подумала она, спускаясь по лестнице. Не врывается в дом, а звонит, чтобы нас предупредить.

Шейла открыла дверь.

Перед ней стоял Гэвин Уилсон. Она лишилась дара речи.

— Простите за вторжение, Шейла, — сказал он. Ему было явно не по себе. — Но вы таким странным голосом отвечали по телефону. Я сильно встревожился. Вы уверены, что у вас все в порядке?

— Да, да. Просто когда вы позвонили, дети… — Она лихорадочно подыскивала правдоподобное объяснение.

— Да. Разумеется, — сказал он, заранее соглашаясь со всем, что она скажет.

Оба чувствовали себя крайне неловко, стоя у порога и не зная, о чем говорить дальше.

— Разве вам не пора быть в Вашингтоне? — спросила она, а про себя подумала: у меня наверное жуткий вид.

— Надеюсь, они еще день без меня обойдутся.

— Ммм… да, наверно. Может, вы… зайдете? — спросила она.

Гэвин, однако, почувствовал, что она этого не хочет.

— Боюсь, что мое вторжение было весьма некстати. Но я рад, что у вас все в порядке. Послушайте, я остановился в «Холидей Инн». Если я могу чем-нибудь быть зам полезен, позвоните. Но никоим образом не считая себя обязанной…

Заткнись, Гэвин, что за чушь ты порешь.

— Это очень любезно с вашей стороны, — сказала Шейла. И несколько некстати добавила: — Мой муж должен скоро вернуться. Ему пришлось поехать в аэропорт.

— Вот как, что-нибудь срочное? — спросил Гэвин.

— Да, в общем, да.

— Вот как, — повторил он.

На что Шейла заметила:

— Я очень тронута вашим вниманием.

— Ну хорошо. Вы теперь знаете, где меня найти, — смущенно заметил он, повернулся и пошел к своей взятой напрокат машине.

— Гэвин! — позвала его Шейла.

Он остановился в десятке ярдов от двери.

— Да?

— Может, вы заедете к нам выпить — примерно в половине десятого?

— С удовольствием. Предварительно позвонить?

— Не нужно. Просто приезжайте, и все. Роберт будет рад с вами познакомиться.

— Отлично. До вечера. — Он помахал ей рукой и зашагал к машине.

Как мило с его стороны, подумала Шейла. Столько хлопот. И все ради меня.

Шейла с девочками сидели за обедом, когда зазвонил телефон.

— Шейла?

— Роберт? Все благополучно?

— И да, и нет. Мы попали в жуткую пробку. Мы еще не добрались до Логана, а самолет уже вылетел.

— Что же теперь делать?

— Послушай. Есть только один выход. Мы переночуем в Лексингтоне, а он улетит завтра. Ты не возражаешь?

Помедлив, она сказала: — Пожалуй, это разумно.

— Как девочки?

— Немножко успокоились.

— Я хочу им что-то сказать. Они будут со мной разговаривать?

— Сомневаюсь.

Тут на линии раздался гнусавый голос:

— Внимание, ваше время заканчивается.

— Ладно, Шейла, — заторопился Роберт. — Я позвоню тебе уже из дома.

— Хорошо.

— Я люблю тебя, — скороговоркой выпалил он, и телефон отключился.

Роберт повесил трубку и вернулся в обеденный зал ресторана «У Говарда Джонсона», расположенного на дороге № 128 недалеко от Уэлсли.

Жан-Клод сидел в углу кабинки, тыкая вилкой в свою порцию жареных моллюсков. (В ресторане был рыбный день.) Роберт уселся напротив.

— Как ты смотришь на то, чтобы остаться здесь еще на один день? Мы можем переночевать у нас дома в Лексингтоне. Согласен?

— Да, конечно, — сказал мальчик.

23

В виде исключения девочек не пришлось уговаривать ложиться спать.

Весть об отсутствии отца они восприняли с видимым безразличием. Или, вернее, от нервного перенапряжения у них притупились все чувства.

Но Шейла не могла побороть досаду. Даже в тот момент, когда Роберт звонил в аэропорт, заказывая билет, он явно искал предлог для задержки. Может, даже нарочно опоздал на самолет, чтобы провести лишний день с сыном.

Сердилась она и от того, что он оставил ее одну с девочками, как всегда не сомневаясь, что она сумеет с ними поладить. Он даже не счел нужным извиниться, что не будет ночевать дома. Может, ему до нас вообще никакого дела нет? Что, черт возьми, для него важнее?

Гэвин Уилсон прибыл ровно в девять тридцать. Выглядел он почему-то не совсем так, как раньше. Потом Шейла сообразила — он облачился в пиджак и повязал галстук.

— Привет, Шейла, — произнес он тоном, вполне соответствовавшим строгости его костюма.

— Заходите, — сказала она. — Принести вам чего-нибудь выпить?

— Да, пожалуйста. Шотландское виски с водой, если можно, — сказал он, входя следом за нею в дом.

— Со льдом?

— Да, пожалуйста. Я вполне американизировался.

Войдя в гостиную, он смущенно огляделся.

— Мужу пришлось остаться в Бостоне, — как можно более небрежно пояснила Шейла.

— Что-нибудь случилось?

— Нет, просто он задержался.

— Вот как.

— Садитесь, пожалуйста, Гэвин. Я сейчас все принесу.

Приступ слабости захватил ее врасплох, когда она открыла холодильник — не выдержала напряжения, которое требовалось для всего этого притворства. Она закрыла дверцу, оперлась о холодильник и заплакала. Беззвучно и тихо.

От слез ей сразу стало легче. Она поняла, как сильно ей хотелось перестать держать себя в руках. И как давно.

Вдруг она почувствовала, что кто-то обнял ее за плечи.

Она даже не слышала, как в кухню вошел Гэвин. Не отпуская ее, он прошептал:

— Шейла, вы, наконец, скажете мне, что случилось, или нет?

Раздираемая противоречивыми чувствами, она не могла даже пошевельнуться.

— Я вас совсем не знаю, — не оборачиваясь, сказала она.

— Если вам от этого будет легче, — мягко отозвался он, — скажу, что меня три месяца проверяло ФБР. Значит, мне можно доверять самые сокровенные тайны.

Она невольно прыснула. Он все еще держал ее за плечи. Она не оборачивалась, но и не пыталась высвободиться. Слегка дрожащим голосом он сказал:

— Хотите верьте, хотите нет, но мне кажется, я в вас влюбился.

Она ничего не ответила.

— Пожалуйста, скажите мне что-нибудь, Шейла. Мне стоило больших трудов набраться храбрости, чтобы это сказать.

— Не говорите глупостей, Гэвин, — сказала она. Он все еще держал ее в объятиях.

— Я знаю, у вас есть все основания мне не верить. Мы только что познакомились. Кроме того, я позволил сделать вам рискованное предложение в ресторане. Не представляете, как я об этом сожалею. После этого я был в такой ярости, что битые два часа бродил по берегу реки. У меня наверняка был такой жалкий вид, что даже грабители — и те меня избегали.

Неужели этот человек пытается сказать, что я и в самом деле ему нравлюсь?

— Я просто осел. Как я мог не понять, что у вас какие-то неприятности?

— Все в порядке, — сказала она. Это была оценка обуревавших ее чувств, а отнюдь не ответ на его слова.

— Послушайте, — продолжал он. — Я пришел сюда не только извиниться, но и попытаться вас успокоить. Вам стало немножко легче?

— Да.

— Хорошо. А теперь вернемся в гостиную, и я приготовлю нам обоим чего-нибудь выпить. Потом поговорим о том, что вас волнует. Выпьете со мной немного виски?

Она утвердительно кивнула.

— В таком случае ступайте.

Он протянул ей стакан и сел в кресло напротив.

— Ну?

— Что ну?

— Вы поняли, что я вам сказал?

Она кивнула.

— Ну и что?

Она посмотрела в стакан, а потом подняла глаза на него.

— Гэвин, я не обманываюсь. Вы… как бы это получше выразить… вы что-то вроде интеллектуальной кинозвезды, а я…

— Не трудитесь заканчивать эту фразу, Шейла. Вы не только умны и красивы, вы еще и чрезвычайно чутки. И если мой инстинкт меня не обманывает, то вы, как и я, — член БРД.

— Что такое БРД?

— Братство Раненых Душ. Дело в том, что я — его основатель.

— Вы ничуть не похожи на раненого.

— Я просто научился как следует это скрывать. Необходима некоторая доля цинизма. — Он остановился. — Я ведь еще не успел рассказать вам все вчера за обедом. Когда я уехал из Англии, а моя жена там осталась, она предпочла не только Оксфорд, а некоего профессора из Оксфорда. Очень симпатичного доктора философии. Поэтому звание кинозвезды, которое вы мне столь лестно присвоили, едва ли может компенсировать тот факт, что моя жена этого мнения отнюдь не разделяет.

Теперь его глаза омрачила тень печальных воспоминаний.

— Простите, — промолвила Шейла. — Я право не знаю, что сказать — разве признаться, что мне знакомо это чувство. Как вы его преодолели?

— В сущности, никак. Я даже не уверен, что мне это когда-нибудь удастся. Но время берет свое — оно регенерирует способность надеяться. Постепенно начинаешь верить, что тебе еще встретится человек, которому ты сможешь довериться…

Он посмотрел на нее.

— Я сама не знаю, на каком я свете, — отозвалась она. — То есть, я хочу сказать, что столько всего обрушилось на меня одновременно.

Он перевел дыхание и мягко спросил:

— В жизни вашего мужа появилась другая женщина?

Эти слова ее ошеломили.

— Понимаю, — сказал он, — вы не можете об этом говорить. Простите.

Но у Шейлы нашлось, что сказать.

— Гэвин, дело обстоит не совсем так, как может показаться. То есть… — она тряхнула головой, не находя слов. — То есть, я не могу объяснить…

— Шейла, я беру свой вопрос обратно. С извинениями. Это и вправду не мое дело.

Она даже не могла сказать спасибо.

— Как-нибудь в другой раз, — добавил он. — Когда вы сможете. Или захотите.

Он встал.

— Я знаю, мне пора ехать…

Она хотела что-то возразить, но он добавил:

— Так будет лучше для нас обоих.

Помедлив, она, наконец, сказала:

— Спасибо, Гэвин.

Он вынул блокнот, вырвал из него страничку, нацарапал на ней что-то и сказал:

— Вот мой телефон в Белом доме. И предупреждаю — если до конца недели вы со мной не свяжетесь, я позвоню сам. Мне надо знать, что у вас все в порядке.

Может, предложить ему остаться? — подумала она.

— В сентябре сразу после Дня Труда, я рассчитываю провести неделю в Кембридже. Но еще до этого обещайте мне позвонить. Я просто хочу услышать ваш голос. Пожалуйста. Обещайте.

— Обещаю.

— Мама, я не могу уснуть.

На площадке стояла Паула в пижаме.

— Детка, я сейчас приду! — воскликнула Шейла и добавила:

— Гэвин, это моя младшая дочь Паула. Паула, это доктор Уилсон из Вашингтона.

— Тот, который написал те книги и вовсе не такой воображала, как ты думала?

— Да, — улыбнулась Шейла. А Гэвин рассмеялся.

— Здравствуйте, доктор Уилсон, — сказала Паула. — Мне давно пора спать, — пояснила девочка.

— Тогда беги и ложись скорее в постель.

— Доктор Уилсон прав, — добавила Шейла.

— Ты придешь меня поцеловать, мама?

— Конечно, приду.

— Хорошо. Я буду ждать. Спокойной ночи, доктор Уилсон, — и Паула ушла к себе.

— Прелестная девчушка, — сказал Гэвин. — Вы уверены, что справитесь сами?

— Да, — ответила она и пошла проводить его к двери. Он остановился и посмотрел на нее с высоты своего роста.

— Мне очень хочется поцеловать вас, но теперь не время. Спокойной ночи, Шейла. Надеюсь, вы не забудете того, что я сказал.

Он легонько коснулся ее щеки. И вышел в темноту ночи.

Глядя на отъезжающую машину, Шейла подумала: интересно, что было бы, если б он меня поцеловал.

24

Роберта разбудил стук дождевых капель. День с виду казался зимним, а когда он открыл окно, на него и впрямь пахнуло стужей. Термометр показывал 15°. Зима. Четвертого июля! С точки зрения статистики, нечто немыслимое. Нигде, кроме Бостона.

Пройдя через холл, он заглянул в комнату Джессики, где накануне уложил Жан-Клода. Мальчик все еще мирно спал. События предыдущего дня явно его измотали. О господи, думал Роберт, глядя на его безмятежное лицо, что же мне делать?

Когда Жан-Клод проснулся, они выпили кофе с булочками. И поскольку сильный дождь не собирался кончаться, Роберт отказался от идеи ехать осматривать достопримечательности Лексингтона и Конкорда. Вместо этого он поехал в Бостон и поставил машину на стоянку МТИ.

— Здесь я преподаю, — сказал Роберт, когда они, шлепая по лужам, направились ко входу в здание.

В пустынном коридоре, ведущем к кабинету Роберта, гулким эхом отдавались их шаги.

Он отпер дверь, и на них пахнула затхлостью.

— Здесь вы занимаетесь математикой? — спросил мальчик, оглядывая высокие книжные полки.

— Отчасти, — улыбнулся Роберт.

— Можно, я посижу за вашим столом?

— Конечно.

— Я — профессор Беквит, — произнес мальчик полу-сопрано полу-баритоном, — угодно ли вам задать мне несколько вопросов по статистике?

— Да, профессор, — отозвался Роберт. — Скажите, каковы шансы, что этот распроклятый дождь сегодня прекратится?

— М-м-м, — мычал Жан-Клод, всерьез задумавшись над вопросом. — Соблаговолите зайти за ответом завтра.

И засмеялся, наслаждаясь собственной шуткой. И тем, что сидит в кожаном кресле отца.

Роберт уселся напротив Жан-Клода на стуле, где обычно сидели студенты, и улыбнулся мальчику. Он казался совсем крошечным за этим столом, сегодня противоестественно аккуратным и чистым. Уезжая на каникулы в июне, Роберт смел с него все завалы. Кроме телефона и фотографии Шейлы с девочками, на столе ничего не было.

Мне тут нравится, — сказал Жан-Клод. — Из окна видны все парусники на реке. Посмотрите! Некоторые плывут даже под дождем.

Роберт обычно бывал так поглощен работой, что редко смотрел в окно. Но мальчик прав. Из окна открывается великолепный вид.

Было уже около трех часов.

— У меня идея, — сказал Роберт. — Хочешь, зайдем в Музей Науки? Тебе наверняка там понравится.

— Ладно.

Роберт отыскал какой-то старый зонтик, и они пошли навстречу разбушевавшейся стихии. Пересекли Мемориал-драйв и пошли по берегу, реки.

Роберт предполагал, по случаю непогоды в музее было полно народу. Жан-Клод, как завороженный, стоял перед чучелом Чудища-Совы, пернатой властительницы музея. Роберт купил ему футболку с ее изображением. Мальчик тут же ее надел.

— Поверх всего остального?

— Да.

— Почему?

— А почему нет?

Потом они заняли очередь. Чтобы Жан-Клод смог изучить поверхность Луны и забраться в отделяемый модуль «Аполлона». Сверху он помахал Роберту, который остался на Земле во многих сотнях тысяч миль.

— Привет с Луны!

Роберт улыбнулся. Когда мальчик вылез из космического аппарата, он подал ему руку, которую тот уже не выпускал из своей. Они поднялись на второй этаж, купили мороженого и вступили в беседу с Прозрачной Женщиной из плексиглаза. Роберт подивился анатомическим познаниям мальчика.

— Ты хочешь стать врачом, когда вырастешь?

— Может быть. А может, профессором.

Мечты о будущем нарушил грубый мужской голос.

— Ну, как вам тут?

Роберт обернулся. Мужчина средних лет в сопровождении мальчика и девочки пытался вступить с ним в разговор.

— Ох, уж мне эти отцовские дни, доложу я вам. Если б не этот чертов дождь, я бы сходил с ребятами на парад или хотя бы на бейсбол. Держу пари, что их тошнит от этого музея не меньше, чем меня.

Роберт молчал, но это, казалось, еще больше вдохновило зануду.

— Моя бывшая супружница водила их сюда на прошлой неделе, можете себе представить? Я думал, она уже содрала с меня все, что можно. Так нет — теперь она хочет лишить меня последнего — права развлекать ребят. Кстати. Меня зовут Фил Харлен. Хотите объединиться?

Роберт посмотрел на Харлена. И на его детей. Вид у них был такой же несчастный, как у их папаши. И подумал о своих дочках. Мы никогда не дойдем до этого, сказал он себе. Харлен и его образ жизни заставил Роберта содрогнуться.

— Очень жаль, но у нас другие планы, — ответил он и вместе с Жан-Клодом пошел прочь.

— Ну ладно, встретимся еще в какую-нибудь субботу ближе к осени, — крикнул ему вслед непробиваемый Харлен.

— Возможно, — не оборачиваясь, буркнул Роберт.

В сувенирном киоске Жан-Клод попросил купить открытку с изображением лунной поверхности. Чтобы послать другу Морису в Монпелье. Текст, который он продиктовал Роберту, гласил:

«Tu vois, Maurice, moi aussi je peux voler!

Ton ami Jean-Claude».[21]

Вот видишь, Морис, я тоже умею летать. Твой друг Жан-Клод.

Послание озадачило Роберта.

— Что значит «я тоже умею летать»?

— Морис построил у себя в подвале космический аппарат. Он хотел слетать ко мне в гости в Сет, но его мама все узнала и запретила.

— А, вот в чем дело, — Роберт закусил губу, чтобы не улыбнуться.

— Он взял с меня слово никому не рассказывать.

— Я никому не скажу. — Роберт обрадовался, что ему доверили такую тайну.

Он купил газету, чтобы выяснить, куда еще можно сходить.

— Знаешь, сегодня должен состояться большой концерт на открытом воздухе. На другом берегу реки. Надо узнать, не отменили ли его.

Любезная дама за прилавком сувенирного киоска услышала его слова и сказала:

— Что вы, сэр. Этот концерт нельзя отменить. Ведь сегодня исполняется пятьдесят лет с тех пор, как Артур Фидлер руководит оркестром «Бостон Попе».

— Благодарю вас, мэм, — сказал Роберт и, обернувшись к Жан-Клоду, добавил: — Мы чуть-чуть промокнем, но зато послушаем прекрасную музыку.

— Это джаз?

— Нет. Это что-то меняет?

— Ничего, — ответил мальчик.

25

Они вернулись к машине. Роберт вытащил из багажника старое ветхое одеяло. Потом они купили бутербродов, перешли на другой берег реки по Гарвардскому мосту и отправились на Эспланаду — зеленый травяной полумесяц вокруг раковины, защищающей музыкантов от дождя.

Несколько сотен отчаянных фанатов, презрев стихию, сидели, укрывшись в импровизированных шатрах, вигвамах и тому подобных сооружениях. Роберт с Жан-Клодом расстелили свое одеяло как можно ближе к раковине.

— Раз мы все равно промокнем, надо хотя бы все как следует рассмотреть, — сказал Роберт и протянул мальчику огромный бутерброд.

— Я обязательно должен его съесть? — спросил мальчик. — У меня немножко болит живот.

— Не волнуйся, — успокоил его Роберт, решив, что это скорее всего на нервной почве. — Съешь, сколько сможешь.

— Ладно, — вздохнул мальчик и принялся откусывать понемножку с разных сторон.

Вскоре гром аплодисментов заглушил шум дождя. Дирижер направлялся к сцене, а вскочившие на ноги слушатели орали: «Мы любим тебя, Артур!»

— Этот седовласый старец — большая знаменитость, — объяснил Роберт. — Он даже важнее самой музыки.

— Он напоминает Деда Мороза, — заметил мальчик.

— Ты прав, — сказал Роберт, — но он не просто рождественский Дед Мороз. Он — общий дедушка, и в этом его обаяние.

Роберту вдруг пришла в голову странная мысль. Я никогда не видел Фидлера с такого близкого расстояния, а теперь вижу, что он чем-то напоминает мне отца.

Фидлер поднял дирижерскую палочку, и концерт начался. Первым номером был марш «Когда Джонни возвращается домой».

Дождь все усиливался.

— Наверное, нам лучше уйти, — предложил Роберт.

— Нет, нет, пожалуйста, не надо.

— Ну ладно, — неохотно согласился Роберт и глянул на часы. Восемь тридцать. Самолет на Париж уже в воздухе.

В финале оркестр исполнил «Увертюру 1812 года» Чайковского со звоном церковных колоколов и залпами из маленькой гаубицы. Жан-Клод пришел в неистовый восторг, особенно когда в гуле духовых инструментов он узнал знакомую мелодию.

— «Марсельеза!» — крикнул он, вскакивая с места.

— Да, — сказал Роберт. — Это сюрприз. Специально для тебя.

Мальчик был вне себя от восторга. Он принялся хлопать еще до финала и продолжал, когда оркестр без всякого перерыва начал исполнять национальный гимн «Звезды и полосы навсегда». Теперь вся насквозь промокшая толпа поднялась и стала петь, кричать и топать ногами. Сущее столпотворение.

Вдруг все небо вспыхнуло огнями — красными, белыми, зелеными, желтыми и синими.

— Regarde, papa! — вскричал Жан-Клод. — Les feus d'artifice!

Роберт поднял мальчика себе на плечи, чтобы тот мог всласть полюбоваться фейерверком. При этом он заметил, что, несмотря на холод, тело ребенка казалось странно теплым. Слишком теплым.

— Пошли, Жан-Клод. Вернемся к машине.

Все еще держа мальчика на плечах, Роберт двинулся к мосту. Жан-Клод не сводил завороженного взора с разноцветных ракет, взрывавшихся в воздухе.

Когда они добрались до автостоянки МТИ, Жан-Клода била дрожь — Роберт пощупал ему лоб. Он просто горел.

— Поднимемся ко мне в офис, чтобы ты смог переодеться во что-нибудь сухое, — сказал Роберт.

— Хорошо, — глухим голосом ответил мальчик.

Роберт отпер багажник, схватил зеленый чемодан, и оба быстро направились к входу.

Наверху он вытер Жан-Клода бумажными полотенцами из мужского туалета. Мальчик вдруг показался совсем маленьким и хрупким. Кожа да кости. Его тонкие руки и ноги горели как огонь.

— Хочешь, я вскипячу тебе чаю?

— Нет, мне ничего не надо.

Будь я проклят, подумал Роберт, накормил ребенка всякой дрянью, да еще простудил впридачу. Заботливый папочка.

И тут его вдруг осенило. Нельзя его везти обратно в Ленсингтон. Я не умею обращаться с больными детьми.

Он закутал мальчика в свою куртку и, собравшись с духом, позвонил на Кейп-Код Шейле.

— Роберт, где ты? Здесь льет как из ведра.

— Здесь тоже. И притом сильный туман. Я не мог отправить его самолетом в такую погоду.

— Да, — мягко сказала она. И добавила: — Пожалуй, это разумно.

Наступило молчание.

— Послушай, Шейла, он промок до нитки, и, по-моему, у него жар. Может, надо отвезти его в больницу… Но…

— Ему так плохо?

— Нет. То есть, я точно не знаю. Послушай, можно я привезу его обратно? — только на один день.

Новая пауза.

— Роберт, девочки все еще очень расстроены. Они просидели весь день взаперти, и от этого им легче не стало.

— Она вздохнула. — По-моему, тебе лучше скорее приехать. А то они могут подумать, что ты совсем ушел из дома.

Роберт почувствовал огромное облегчение.

— Да, пожалуй. И вообще, он ведь останется только на день-два, не больше. Нельзя же отправлять на самолете больного ребенка. Как по-твоему?

Шейла колебалась. Роберт начал нервничать.

— По-моему, тебе лучше скорее приехать, — повторила она. Уклонившись от одного вопроса, она прямо поставила другой. Вопрос об их семье.

26

На дороге было темно и скользко. Роберт ехал слишком быстро. С каждой минутой мальчику становилось все хуже и хуже. Он сидел спокойно, прижав руки к животу, и временами еле слышно стонал.

— Включить радио? — спросил Роберт, надеясь, что музыка хоть немножко успокоит ребенка.

На шоссе никого не было. Непогода разогнала даже полицейских. В результате Роберт доехал до Кейп-Коде — кого канала за рекордное время. И продолжал гнать.

Чем ближе к дому, тем отчаяннее бушевала буря.

При повороте на Пилгрим-Спринг-роуд машину занесло, но, к счастью, Роберту почти мгновенно удалось ее выровнять.

Он взглянул на мальчика. Тот даже не заметил, что они чуть не попали в аварию. Он не замечал ничего, кроме боли в животе.

Подъехав к дому, Роберт с облегчением вздохнул и повернулся к мальчику. Глаза Жан-Клода были закрыты, головой он прислонился к дверце.

— Приехали, Жан-Клод, — прошептал Роберт и погладил мальчика по голове. — Теперь все будет хорошо.

Мальчик никак не реагировал.

— С тобой все в порядке?

Жан-Клод кивнул.

— Ты можешь идти, или взять тебя на руки? — Дождь лил не переставая.

— Я дойду сам, — медленно проговорил он.

— Хорошо. Когда я сосчитаю до трех, мы оба выскочим из дверей и побежим к дому. Ладно?

— Ладно.

Досчитав до трех, Роберт вышел в потоки воды. Он быстро глянул на правую сторону машины, увидел, что дверь Жан-Клода открывается, и ринулся к веранде.

Шейла ждала одна в гостиной. Хотя они расстались чуть больше суток назад, оба чувствовали себя так неловко, что часы казались годами. Она посмотрела на мужа, насквозь пропитанного дождем и угрызениями совести.

— У тебя все в порядке?

— Да. А у тебя?

— Пока еще жива.

— Где девочки?

— Я отправила их наверх. Решила, что сейчас не время выяснять отношения, — сказала она, заглядывая ему за спину.

— Что-нибудь не так?

— Где Жан-Клод?

— Он… — Роберт обернулся. Мальчика нигде не было. Он снова глянул на Шейлу. — Может, он боится войти.

— Пошли за ним.

Роберт ринулся на веранду, но не увидел ничего, кроме непроглядной тьмы. Вдруг небо расколола молния, на мгновение осветив подъездную дорожку.

Мальчик лежал лицом вниз в нескольких шагах от машины, и по его неподвижному телу хлестал дождь.

— О боже! — вырвалось у Роберта. Он подбежал к мальчику и перевернул его на спину.

— Он без сознания! — крикнул он Шейле, стоявшей на веранде.

— Неси его сюда! Я вызову врача! — крикнула она в ответ.

— Нет… дело плохо. Я немедленно отвезу его в больницу.

Шейла мгновенно подбежала к нему и посмотрела на мальчика. Обоих поливало дождем. Когда Роберт поднял Жан-Клода с земли, она пощупала ему лоб.

— Он горит! — Она открыла дверцу, и Роберт осторожно положил ребенка на сиденье. — Я поеду с тобой.

— Нет. Иди, позвони предупреди больницу.

— Ты уверен, что так надо?

— Ступай, Шейла. Пожалуйста. — Он был на грани истерики.

Шейла кивнула и побежала к дому.

Из освещенного окна второго этажа две пары глаз смотрели, как машина выехала на дорогу.

Джессика и Паула пытались понять, какая новая катастрофа только что вошла в их жизнь.

Роберт мчался словно одержимый. Мальчик не говорил ни слова. Было слышно только его прерывистое дыхание. Лоб стал угрожающе холодный. Время от времени бессознательное состояние прерывалось, и он произносил одно-единственное слово: «Мама».

В приемном покое царил сущий бедлам. Из-за бури, разразившейся в самый разгар уикенда, количество дорожных происшествий во много раз превысило статистическую норму. Но когда Роберт с Жан-Клодом на руках появился на пороге, к нему тотчас же бросился молодой изможденный врач.

— Несите его прямо в смотровую, — сказал он.

Он сосчитал мальчику пульс и тотчас принялся щупать ему живот. Роберт услышал, как врач пробормотал: «О черт!», и подумал: Это, наверно студент. Надо найти настоящего врача. В это время молодой человек отрывисто приказал стоявшей рядом медсестре: — Немедленно введите ему два грамма ампициллина и шестьдесят миллиграммов гетамицина. Приготовьте носо-гастрическую трубку и срочно пошлите кого-нибудь за Джоном Шелтоном.

Сестра бросилась выполнять предписание. Врач вынул изо рта Жан-Клода градусник, скосил на него глаз и снова буркнул что-то про себя.

— Что такое? — нетерпеливо спросил Роберт.

— Будьте добры, выйдите в соседнюю комнату, сэр, — вместо ответа сказал врач.

— Я сейчас вернусь, — сказал Роберт, коснувшись ледяной щеки Жан-Клода. — Ничего не бойся.

Мальчик еле заметно кивнул. Вид у него был насмерть перепуганный.

— Ну, что? — спросил Роберт, очутившись с врачом за дверью.

— Перитонит, — ответил тот. — Вся брюшная полость заполнена гноем.

— Что это значит, черт вас побери?

— Прободение аппендикса. Сильный жар — 40,5. Мы послали за нашим ведущим хирургом. Он, кажется, куда-то уехал на лодке…

— Неужели тут больше никого нет? — спросил Роберт, молча молясь, чтобы в больнице оказался кто-нибудь более квалифицированный, чем этот нервный паренек.

— Доктор Кит уже в операционной. Очень тяжелая автомобильная авария. К тому же он хирург-ортопед. Самое лучшее, что мы можем сделать — это дождаться доктора Шелтона.

— А что делать до его приезда?

— У него сильное обезвоживание организма, поэтому я прописал ему внутривенное вливание физиологического раствора. И большую дозу антибиотиков.

— И все? Неужели нельзя больше ничего сделать до появления вашего великолепного специалиста?

— Можно взять себя в руки, — язвительно заметил врач. — Кроме того желательно пока зарегистрировать больного.

Роберт на минуту умолк. Успокойся, сказал он себе. У этого парня и без того дел по горло.

— Да, конечно, — сказал он. — Спасибо. Извините. — И пошел прочь.

— Как зовут пациента?

Роберт сказал регистраторше имя и фамилию по буквам.

— Адрес?

Он назвал улицу и номер дома в Уэлфлит.

— Профессия?

— Ребенок, — саркастически ответил Роберт и сообщил возраст Жан-Клода.

— Вероисповедание?

Роберт понятия не имел. На лице регистраторши выразилось явное неудовольствие.

— Никакого, — сказал Роберт.

На ее лице выразилось еще большее неудовольствие.

— Гм… Скорее всего католик.

Этот ответ очевидно был сочтен вполне удовлетворительным.

Менее удовлетворительным оказалось отсутствие «Голубого Креста», «Голубого Щита» или иных страховых полисов. На предложение заплатить посмотрели косо.

— Мистер Беквит! — раздался голос в конце холла. — Хорошие новости!

К Роберту бежал врач. Он запыхался и был весь в поту.

— В каком смысле?

— Доктор Шелтон из-за плохой погоды оказался дома. Он уже приехал.

— Замечательно, — ответил Роберт. И оба ринулись по холлу в приемный покой.

Доктор был седоват и, слава богу, казался опытным и уравновешенным. Скорее даже чересчур спокойным.

— Имеется ли разрешение на операцию? — спросил Шелтон молодого врача.

— Я этим еще не поинтересовался, сэр.

Шелтон повернулся к Роберту и спросил:

— Где родители мальчика?

— Они…. они умерли.

— Но кто-то должен подписать документ. Вы его опекун?

— Нет. Опекун — человек по фамилии Венарг. Он живет во Франции.

— Тогда он должен дать разрешение по телефону. В присутствии свидетеля, который слышит разговор.

Нет, подумал Роберт. На это нет времени. Я даже не взял с собой номера телефона Луи. Он лежит у меня в письменном столе.

— Ммм… а я не могу подписать?

— По закону вы не имеете права, — ответил Шелтон.

— Почему не вызвать к телефону этого француза? Ребенок в тяжелом состоянии.

— Тогда прооперируйте его. Сейчас, немедленно.

— Я понимаю вас, мистер Беквит. Но хирурги, как и все остальные люди, обязаны придерживаться правил.

— Не беспокойтесь, я не собираюсь обвинять вас в нарушении врачебной этики.

Хирург сохранял невозмутимость, но упорно стоял на своем.

— Мистер Беквит, я хорошо говорю по-французски. Я могу объяснить положение вашему мсье Венаргу.

Роберт был в полном отчаянии.

— Доктор, можно я скажу вам что-то по секрету?

— Мы оба давали клятву Гиппократа, — сказал Шелтон, оборачиваясь к молодому практиканту.

— Можно мне поговорить с вами наедине? — настаивал Роберт.

— Гм… я пойду посмотрю, как продвигаются дела у доктора Кита, — сказал суетливый молодой человек. — Мы будем работать во второй операционной.

Он убежал, и Роберт с Шелтоном остались вдвоем.

— Ну что? — спросил хирург.

— Я могу подписать разрешение.

Роберт боялся, как бы этот бюрократ в белом халате не заподозрил его в какой-то хитроумной уловке.

— Кем вы ему приходитесь?

— Я… я его отец.

— Но вы мне только что сказали…

— Это мой внебрачный сын, — выпалил Роберт. — Его мать — доктор Николь Герен. Она работает в клинике медицинского факультета в университете Монпелье. То есть, работала. Она скончалась месяц назад.

Интуиция не обманула Роберта. Явно не относящийся к делу факт, заключавшийся в том, что мать мальчика была коллегой доктора Шелтона, странным образом произвел на него положительное впечатление.

— Это действительно так? — спросил он.

— Позвоните моей жене. Она все подтвердит, — ответил Роберт.

Чем окончательно убедил доктора.

Операция тянулась бесконечно. Роберт сидел в опустевшей к этому часу приемной и пытался подавить возраставшее чувство бессильного отчаяния. Это просто невозможно. Он винил себя во всем. Примерно в четверть третьего он заметил практиканта.

— Простите, доктор, — робко пролепетал он. — Можно вас на минутку?

Его отношение к молодому врачу заметно изменилось.

— Да, мистер Беквит.

— Насколько серьезен перитонит?

— Как вам сказать… У маленьких детей это штука довольно рискованная.

— То есть? Дело может кончиться плохо?

— Ммм… иногда у маленьких детей…

— О боже!

— Доктор Шелтон великолепный хирург, мистер Беквит.

— И все же не исключено, что он может умереть?

— Да, мистер Беквит, — тихо сказал врач.

— Алло, Шейла?

— Роберт! Я страшно беспокоюсь. Как он?

— У него аппендицит. Сейчас идет операция.

— Может, мне приехать?

— Нет. Не нужно. Оставайся с девочками. Я позвоню. Как только что-нибудь выяснится.

— Он поправится? — спросила она, чувствуя по голосу, что Роберт в ужасе.

— Да, конечно поправится, — отвечал он, пытаясь своей притворной уверенностью убедить хотя бы ее.

— Ладно, как только что-то выяснится, сразу же позвони. Пожалуйста, милый. Девочки тоже очень беспокоятся.

— Да, да. Не волнуйтесь. Передай им от меня привет.

Роберт положил трубку, вернулся на свой стул и уронил голову на руки. И наконец дал волю глубокому отчаянию, которое в течение последних шести часов каким-то чудом удавалось подавить.

27

— Блестящий доклад, Роберт, — сказал Робин Тэйлор из Оксфорда.

— Comme d'habitude[22], — сказал Рене Монкурже из Сорбонны.

— Особенно, если учесть ваше долгое и трудное путешествие, — добавил Даниэль Моултон, шеф представительства корпорации IBM в Монпелье. — Одна только поездка сюда во время всех этих забастовок — прямо-таки геройский подвиг.

Да, поездка на юг Франции в бурные дни мая 1968 года была для Роберта Беквита подвигом, достойным Геркулеса. Причем труднее всего оказалась не необходимость лететь в Барселону, чтобы на взятом там напрокат автомобиле-развалюхе перебираться через Пиренеи, а потом пилить до самого Монпелье, а то, что эту поездку пришлось совершить в обществе коллеги по имени Герберт Гаррисон.

Ибо вместо того, чтобы восхищаться природой и красотой Средиземного моря, Гаррисон непрерывно разглагольствовал об университетских делах, и главным образом о том, почему он не любит своих коллег.

— Конечно, кроме вас, Роберт. Вы всегда ко мне хорошо относились. И я был неизменно лоялен вам. Разве я когда-нибудь жаловался, что по праву старшинства возглавлять кафедру следовало мне? Нет, это все наши несчастные коллеги, эти ничтожные зануды. Кого, в сущности, французы пригласили на этот конгресс? И знаете, что этот кретин Джемисон сказал мне перед отъездом?

— Слушайте, Герберт, мы подъезжаем к Нарбонну. Может, остановимся на полчаса и осмотрим собор…

— По-моему, надо торопиться. Ведь мы связаны обязательствами, а в Монпелье из-за этой возмутительной заварухи могли даже не получить нашу телеграмму.

— Ладно. Может, ненадолго сядете за руль?

— Справедливость безусловно этого требует, Роберт. Но я вижу, как вам нравится вести машину, и потом стоит ли соблюдать церемонию? К тому же, вы ведь знаете, что думает миссис Гаррисон о моем стиле вождения.

О Господи, подумал Роберт, за что мне такая напасть? Какого черта Шейла отказалась ехать? Она обладает какой-то таинственной способностью затыкать глотку этому ослу.

Мало того, что путешествие было изнурительным, администрации «Метрополь» почему-то вздумалось поместить американских профессоров Беквита и Гаррисона в полулюкс с двумя спальнями и общей гостиной. Поэтому в конце каждого дня Роберт был вынужден слушать бесконечное занудство по поводу приехавших статистиков, которые не дотягивают даже до уровня ученых второго сорта. Поэтому Гаррисон потребовал, чтобы ему предоставили право прочитать заключительную лекцию в последний день конгресса: он ненавидел коллег, но смертельно боялся их критики. Его тупость могла сравниться только с его обидчивостью.

После своего доклада Роберт испытал чувство такого облегчения, что ему было наплевать, что Гаррисон может сказать по его адресу. И он постарался незаметно отойти от группы доброжелателей.

— Вы разве не хотите с нами пообедать? — крикнул ему вслед Гаррисон.

— Спасибо, Герберт. Но мне надо немножко развеяться.

— Беквит, вы же не хотите оставить меня одного со всей шушерой. Это же ничтожества. Этот Тэйлор, например…

— Простите, коллега, но я смертельно устал. Пойду немножко подышу свежим воздухом.

— О Роберт, — твердил Гаррисон. — Это же опасно! Разве вы не слышали, что они бросили бомбу?

— Это было на прошлой неделе.

— Но ожидаются ответные меры. Швейцар сказал мне, что сегодня будет большой студенческий марш. Тысячи взбесившихся студентов выйдут на улицы. (Произнося слово «студенты», Гаррисон всегда поеживался.)

— Ничего, я сделал прививку против бешенства, — сказал Роберт и зашагал прочь по булыжной мостовой.

— Беквит, вы бросаете коллегу в беде, — крикнул ему вслед Гаррисон.

Тупая скотина, подумал Роберт. И предался мечтам о том дне, когда он сможет объявить об этом во всеуслышанье.

Он двинулся к площади Комедии, то и дело останавливаясь полюбоваться изысканными зданиями восемнадцатого века. Чем ближе он подходил к центру города, тем громче слышался шум студенческой демонстрации. Он невольно заметил, что в боковых улочках притаились полицейские автофургоны. Словно тигры, готовые к прыжку. Чего они ожидают?

— Salaud! Putain de flic! Espece de frachaud![23]

Впереди, в узком переулке несколько полицейских остановили двух студенток в джинсах и поставили их лицом к стене. Что за чертовщина? Полицейские принялись обыскивать девушек, особенно тщательно ощупывая их ниже талии. Какое там может быть оружие?

Роберт подошел поближе. Разговор полицейских с девушками становился все более резким. Правда, он понимал не все их слова. Роберт, остановившись метрах в трех, молча наблюдал за сценой.

— Не toi — qu’est-ce que tu fout la?[26]

Оба полицейских направились к нему.

— Tes papiers,[27] — потребовал тот, который уже к нему обращался.

Документы? Его паспорт и водительские права остались в отеле. А галстук и пиджак в лекционном зале. Вид у него был отнюдь не профессорским. Оба полицейских подошли к нему вплотную. Et alors?[28] — спросил младший.

— Я американец, — сказал Роберт, думая, что это решит проблему.

— Parle francais, conard,[29] — заревел старший.

— Я профессор. — Роберт перешел на французский.

— Оно и видно, — заявил полицейский. — А моя задница сделана из мороженого.

— Оставьте его в покое, — крикнула одна из девиц, — а не то он бросит никсоновскую бомбу на вашу префектуру!

Угроза ничуть не охладила пыл полицейских, которые теперь подталкивали Роберта к стене.

— Где, черт возьми, твои документы? — наседали они, хватая его за рукав.

— В гостинице, черт вас побери, — сердито отбивался он. — «Метрополь», номер 204.

— Брехня! — заявил полицейский и прижал Роберта к стене дома.

Роберт не на шутку испугался и поднял руку. Чтобы отвести неминуемый удар.

И не напрасно — сильный удар по лбу заставил его на мгновенье оцепенеть.

Одна девушка ринулась к ним и обрушила на полицейских такой поток брани, который произвел впечатление даже на них. Они начали отступать. Угрожающе бормоча:

— В следующий раз имейте при себе документы.

С этим они сели в свой автомобиль и, не обращая внимания на девушек, рванулись с места. Роберта била дрожь.

— Благодарю вас, — сказал он.

Его спасительница была стройной брюнеткой с волосами цвета воронова крыла.

— Я просто обратила внимание этих скотов на вашу карточку.

— Что?

Она показала на карман рубашки. К нему была приколота картонка с фамилией участника конференции под эгидой IBM.

Хелло! Меня зовут

Роберт Беквит

МТИ

США.

— Меня беспокоит ваша голова. Разрешите, я взгляну.

Роберт пощупал висок. Он распух и кровоточил. И начал сильно пульсировать.

— Этот гад меня ударил, — пробормотал он. Его еще ни разу в жизни никто не бил. — Может, в больницу?

— Незачем. Я приняла домашний вызов. Или, скорее, уличный.

— Вы врач?

— Да. А Симона — студентка третьего курса. Пошли, все необходимое в чемодане.

Роберт, пошатываясь, подошел к красному «Дофину» с открытым верхом, на котором приехали девушки. Симона открыла багажник и протянула доктору чемодан. Та откупорила флакон и начала обрабатывать рану.

— Рана поверхностная, — сказала она, положила на поврежденную кожу насколько тампонов из марли и плотно забинтовала Роберту голову.

— Как насчет равновесия?

— Не знаю.

— Пожалуй, надо исследовать более внимательно. Он ведь ударил вас не кулаком, а своей matraque.

— Чем? Дубинкой? Боже мой! Что я такого сделал?

— Вы видели. Как он без всякого ордера нас обыскивал? — улыбнулась она. — Зайдем вон в то кафе. Вы можете идти?

— Могу.

Войдя в кафе, она отвела его в более или менее темный угол, вытащила офтальмоскоп и, приблизившись к нему, принялась изучать его глаза.

— Что вы делаете? — спросил он.

— Нюхаю одеколон, которым вы пользуетесь после бритья. Довольно-таки возбуждающий.

Роберт нервно хмыкнул. Они стояли совсем вплотную друг к другу.

— Я серьезно спрашиваю.

— Проверяю рефлексы зрачков.

— Ну и как, они в порядке? — озабоченно спросил он.

— Я почти уверена, что да, но здесь не очень светло. Я бы посоветовала вам вернуться в гостиницу и полежать с холодным компрессом. И принять две таблетки аспирина.

— А, аспирин. Теперь я вижу, что вы серьезный врач.

— Нет, благодарю. Я, пожалуй, лучше пройдусь, — сказал Роберт, направляясь к выходу.

Она крикнула ему вслед:

— Если вам не станет лучше, обязательно зайдите в больницу до шести часов.

— Почему до шести?

— Потому что в шесть кончается моя смена. Спросите доктора Герен. Николь Герен.

28

— Беквит, вы здесь?

Кто-то колотил Роберта по голове. Но, может, это стучались к нему в номер? Он встал и открыл дверь.

— Вы пропустили мой доклад, Беквит. — В дверях стоял Гаррисон.

— Простите, Герберт. Я попал в неприятную историю. Гаррисон наконец заметил повязку.

— Что у вас на голове?

— Двое полицейских…

— Вы проконсультировались с врачом?

— Да, на улице.

— Роберт, вы несете какую-то чушь. Нам надо поскорее отсюда убираться. В стране царит хаос, и на улицах полно сумасшедших студентов.

— Спасибо, что вы зашли, — слабым голосом отозвался Роберт. — Мне надо лечь.

— Беквит, вы забыли, что послезавтра я повторяю доклад в Зальцбурге. Нам надо немедленно выезжать.

— Герберт, я только что подвергся нападению. Я не могу никуда ехать.

— Роберт, если мы доедем на автомобиле до Милана, вы сможете полететь в Бостон, а я — в Зальцбург. Собирайтесь, эту гостиницу могут каждую минуту взорвать.

— Успокойтесь, коллега. У вас что, паранойя? Мы как следует выспимся и выедем завтра утром.

— Это невозможно. Абсолютно исключено. Я обязан выполнить свой профессиональный долг, и я не намерен рисковать своей репутацией.

— Тогда вам придется ехать одному.

— Прекрасно, — стоически промолвил тот. — Где ключи?

Роберт несколько удивился, но предпочел расстаться с автомобилем, если таким образом можно было отделаться от Гаррисона.

— Мне очень не хочется оставлять вас в таком состоянии, — сказал Герберт, хотя на лице его не просматривалось ни малейших признаков угрызения совести. — Как вы отсюда выберетесь?

— Когда кончится забастовка, вылечу из Парижа.

— Но как вы свяжетесь с Шейлой? По телефону не принимают никаких заказов. Даже в Штаты.

— Ну что ж. Надеюсь, вы не откажете в любезности позвонить ей из Австрии. Только не говорите ей ничего про мою голову. Просто скажите, что сотрудники IBM попросили меня задержаться еще на два-три дня и что, как только связь восстановится, я ей сразу же позвоню.

— Конечно, позвоню.

— Спасибо.

— Не стоит благодарности. Вы сможете расплатиться, когда вернетесь в Кембридж.

Роберт смерил взглядом несносного идиота. Я расплачусь с тобой пинком в твою гнусную рожу. Но сказать это он не мог — надо, чтобы тот позвонил Шейле.

— Спасибо, Герберт. Объясните ей, что я в полной безопасности.

— Увидимся в колледже.

— Да. Bon voyage[30].

Закрыв дверь, Роберт от всей души пожелал оголтелому эгоисту свалиться по дороге в пропасть. После чего рухнул на кровать и снова погрузился в сон.

Разбудил его звонок колоколов. Пять часов. Голова раскалывалась. Он решил, что надо все-таки отправиться в больницу.

Такси, прогрохотав по Бульвару Генриха Четвертого, подкатило прямо ко входу в приемный покой. Приемная была набита до отказа. Роберт назвал свою фамилию, и его попросили сесть и подождать. Что он и сделал. Сел на жесткую деревянную скамью. Через сорок минут он начал терять терпение. Может, надо было спросить эту молодую врачиху? Как ее фамилия, Герен?

— У нас действительно есть доктор Герен, — сказала дежурная сестра, — но она патологоанатом. Будьте любезны посидеть и дождаться соответствующего специалиста.

— Не могли бы вы все-таки ее найти? Скажите, что ее просит профессор Беквит.

Сестра неохотно согласилась. Не прошло и несколько минут, как в приемный покой впорхнула Николь Герен в белом халате и с прической «лошадиный хвост».

— Следуйте за мной, — сказала она.

Торопливо зашагала по коридору и остановилась у двери с табличкой «Рентгенология».

— Заходите.

Комната была набита всевозможными рентгеновскими приборами. Седовласый лаборант явно собирался закрывать кабинет. Николь обратилась к нему.

— Поль, этому больному необходимо сделать снимок черепа, чтобы определить, нет ли там трещины.

— Прямо сейчас? Но Николь, я собирался пообедать…

— Пожалуйста, Поль, я вас очень прошу.

— Ладно, — вздохнул он. — Я капитулирую перед вашей улыбкой.

Спустя четверть часа Николь погрузилась в изучение его черепа.

— Мозги не пострадали? — пошутил Роберт, стараясь скрыть тревогу.

— Я не психиатр, — улыбнулась Николь. — Но никаких трещин я не вижу. У вас может быть легкое сотрясение, но по этим снимкам ничего определить невозможно. Думаю, вас просто слегка контузило.

— И что надо делать?

— В данный момент сидеть спокойно, чтобы я могла наложить вам свежую повязку.

Пока она перебинтовывала Роберту голову, он пытался вести светский разговор.

— Вам, наверное, не часто приходится заниматься этим делом. Как я понял, вы патологоанатом.

— Я работаю в этом качестве только два раза в неделю. Остальное время я просто врач. Ну, знаете, переломы рук, корь, плачущие младенцы. В Сете, где я живу. Вы знаете Сет?

— Доктор, все что я видел, это зал заседаний. И еще обзорную экскурсию по горам.

— Здорово, — саркастически заметила она. — И вы вернетесь в Америку, не увидев прелестного рыбацкого поселка, где родился и умер поэт Поль Валери? Знаете что? Мой рабочий день окончен. Хотите, я возьму вас с собой? Сейчас самое подходящее время суток.

— М-м-м… Я, наверно, не смогу.

— Вы уже условились с кем-то встретиться?

— Да, вроде того. (Я не условился, просто я женат.)

Устремив на него проницательный взор своих темно-карих глаз, она добродушно сказала:

— Будьте откровенны. Если б на моем месте оказался пожилой мужчина, вы бы приняли приглашение, правда?

Роберт смутился.

— Бросьте, профессор. Морской воздух пойдет вам на пользу. И, если угодно, это предписание врача.

Не успел он оглянуться, как они уже сидели в ее красном «Дофине» и мчались на юг. Николь была права. Легкий морской ветерок проветрил ему мозги. И поднял настроение.

— Где вы так хорошо выучили английский, доктор?

— Николь, — поправила она. — Мы живем в разгар новой Французской революции, и все называют друг друга по имени. Я прожила полгода в вашем городке.

— В Кембридже?

— Нет, в Бостоне. Проходила стажировку в Центральной больнице. Там было здорово.

— Почему же вы не остались?

— У меня было сильное желание остаться. И заведующий кафедрой патологии хотел взять меня к себе. Но в конце концов я решила, что даже самые лучшие достижения медицины не заменят мне то, что я имею в Сете.

— А именно?

— Ну, например, море. И ни с чем не сравнимое ощущение родного дома.

— Вы имеете в виду семью?

— Нет. У меня никого нет. Моя семья — это мои земляки. Я здесь родилась и хочу здесь умереть. К тому же, поселок нуждается в молодом враче. И мой врачебный кабинет расположен над лучшей пекарней Франции.

— А что вы делаете в Монпелье?

— Я работаю по совместительству, чтобы не было проблем с госпитализацией моих больных из Сета.

— Вы производите впечатление очень счастливого человека.

Она посмотрела на него и улыбнулась. Ее загорелое лицо золотилось в лучах заходящего солнца.

— Кое-кто считает меня сумасшедшей: я отказалась от предложения работать в Париже. Но поскольку я живу согласно своим принципам, то считаю себя счастливой женщиной. А вы счастливы, Роберт?

— Да, ответил он, и воспользовавшись удобным случаем, добавил: — Я счастлив в семейной жизни.

Они летели по шоссе, а слева от них плескалось Средиземное море.

29

Сет напоминал маленькую Венецию. Старый порт с трех сторон окружали каналы, через которые было перекинуто всего три маленьких мостика.

В ресторане слышался гул громких разговоров на южном диалекте, хриплый смех, пение и обязательный перезвон бокалов.

— Тут отмечают какое-то событие? — спросил Роберт, усаживаясь вместе с Николь за столик на открытом воздухе.

— Нет, ничего особенного. Здешние рыбаки празднуют свой сегодняшний улов, приветствуют революцию, а может, просто радуются жизни.

Она заказала жареную рыбу и белое вино. Роберт чувствовал себя неловко — происходящее все больше напоминало романтическое свидание. Наверно, лучше было уехать вместе с Гаррисоном.

— Вы замужем?

— Нет, и не собираюсь, — тихо отвечала она.

— Вот как.

Она мягко коснулась его руки.

— Но я не похищаю чужих мужей. Я не Цирцея, да и вы не Одиссей. Я встречалась с женатыми мужчинами, но лишь по обоюдному согласию.

Прикосновение ее руки почему-то не произвело того успокоительного действия, на которое явно было рассчитано.

— Nicole! Salut ma vielle, ma jolie professeur de medicine![31] — голос, больше смахивающий на рык медведя, возвестил появление румяного старика в рубашке с открытым воротом.

— О, — шепнула Николь Бобу, — нас собирается почтить своим вниманием сам мэр города.

Старик обнял Николь и расцеловал ее в обе щеки. Потом обернулся к Роберту.

— Salut, je m’appele Louis. Et toi.[32]

— Это Роберт, — отвечала Николь. — Профессор из Америки.

— Из Америки? — вопросительно поднял одну бровь Луи. — Ты за войну или против?

— Против, — объяснил Роберт.

— Отлично, — сказал мэр, без всякого приглашения присаживаясь к столу. — За это надо выпить.

Он подозвал хозяина, велел подать бутылку своего излюбленного муската, закурил сигарету и вновь обратился к гостю.

— Итак, Роберт, что ты думаешь о нашей революции?

— Честно говоря, кроме полицейской дубинки я мало что видел.

— Они его избили? — спросил Луи у Николь.

— Да. Дело было ранним утром, и им хотелось согреться.

— Salauds,[33] — буркнул Луи. — Им бы надо расправиться с теми гадами, которые разбомбили GCT[34].

— Что такое GCT? — обратился Роберт к Николь, смутно припоминая слова Гаррисона о бомбежках.

— Наш великий профсоюз, — пояснила она. — На днях кто-то бросил в их контору «коктейль Молотова»[35].

— Fachauds[36], — продолжал ворчать Луи. — Но будь уверен, Роберт, на этот раз рабочие победят. Они добьются того, что наше правительство наложит в штаны. Процесс неизбежен. Кстати, что ты думаешь о Помпиду?

— Я думаю, что у него есть все основания нервничать.

Луи весело расхохотался.

— Нервничать? У него уже нет ни одной пары сухих штанов. Рабочие наконец заставили этих парижских бюрократов проснуться. Знаешь, наш Сет — это не какой-то сонный рыбацкий поселок. У нас везде кругом фабрики и заводы. Во Фронтиньяне сейчас возводятся очистные сооружения. Кроме того, мы производим engrais.

— Что это такое? — спросил Роберт у Николь.

— Это синтетические удобрения, — сказала она.

— Слушайте, — заявил Луи, внезапно изменив тему.

— Мне пора на встречу с моими enrages[37]. А вы оба приходите завтра к нам с Мари-Терезой на обед.

— Я… Мне надо возвращаться в Штаты, — неуверенно возразил Роберт.

— На чем полетишь? У тебя что, крылья выросли? — воскликнул мэр. — На сей раз пролетариат ухватил правительство за яйца. И мы заставим этих толстопузых в Париже попотеть как можно дольше. Надеюсь, тебе ясно — кроме как пить и рассуждать о политике, тут больше делать нечего. И завтра за обедом мы этим займемся, Чао, Роберт! Пока, малышка! — он расцеловал Николь и был таков.

— Как вам нравится этот чудак? — спросила Николь.

— Можете себе представить, во что превратилась бы Франция, если бы Де Голля заменил он.

— Могу. В Италию, — улыбнулся Роберт.

— А вы, оказывается, остряк, — засмеялась Николь.

— Нет. Просто я, кажется, хватил лишнего. Не надо было столько пить.

— Ничего страшного. Вы находитесь под наблюдением врача.

Роберт выпил еще глоток муската и вопросительно глянул на Николь.

— Вы тогда начали объяснять, почему никогда не выйдете замуж.

Николь пожала плечами.

— Я просто в этом уверена, и все.

— Но почему?

— Может, я сумасшедшая, но, по-моему, брак не обязательно нужен всем. Я предпочитаю независимость. И она вовсе не синоним одиночества.

— Не сомневаюсь, — перебил ее Роберт, — что такая привлекательная женщина, как вы… — Он умолк, не желая показать, как сильно его поразила ее красота. Лучше вести отвлеченный разговор. — Разве вам никогда не хотелось иметь детей?

— Я об этом не думала. Наверно, захочется, если я встречу человека, который понравится мне настолько, чтобы родить от него.

— И вы будете сами его воспитывать?

— А почему нет?

— Гм… У вас… как бы сказать… несколько передовые взгляды.

— То есть, вы хотите сказать, антибуржуазные. Во всяком случае я считаю себя достаточно сильным человеком, чтобы быть единственным родителем своего ребенка. А уж Сет никак не назовешь буржуазным городом. Хотите еще выпить?

— Нет, спасибо. Я уже и так выпил более чем достаточно.

— Да бросьте. За рулем-то я.

Не то чтобы он опьянел. Но у него почему-то появилось смутное ощущение потери контроля над собой. Он изо всех сил старался поддерживать разговор в безобидных рамках абстрактных тем. Конгресс в Монпелье. Герберт Гаррисон. Книга, которую редактирует Шейла.

— Вы, наверно, ее очень любите, — заметила Николь.

— Благодаря ей я поверил в семейную жизнь.

— Я вам завидую, — к в ее голосе впервые прозвучала грусть.

Они выпили кофе. Вечерело. В ресторане стало тихо.

— Мне пора, — сказал Роберт.

— Да, — согласилась она и встала. — Вам становится явно не по себе. То ли от усталости, то ли от травмы, а может, от моего общества.

Наверно, надо возразить, подумал он. Но ее тройной диагноз был неопровержим.

— Поехали, — сказала она. — Через двадцать минут будете лежать в постели.

Шоссе освещалось только луной. Из Сета Николь поехала по приморскому шоссе, чтобы Роберт мог полюбоваться берегом моря.

— Завтра я покажу вам девственные и необыкновенные известняковые плато. Им, конечно, далеко до вашего Большого Каньона, но они сохранили первобытную красоту. Впрочем, вы и сами увидите.

Увижу ли? — подумал Роберт. Неужто мне еще раз предстоит подвергнуться искушению при свете белого дня? Он ничего не ответил, надеясь, что его молчание отобьет у нее охоту строить общие планы.

— Вам виден берег, вдоль которого мы едем? — спросила Николь.

— Да. Он красивый и белый.

— И пустынный. Вам не хочется в воду?

— Хочется, — вежливо отозвался он.

— В таком случае, почему бы нам не искупаться?

— Сейчас?

— А что тут такого? Просто окунемся и все, — с улыбкой обернулась к нему Николь.

Он не мог сказать: да. Он не хотел сказать: нет. Он просто не помешал ей свернуть на узкую проселочную дорогу над бесконечной спокойной бухтой.

Они оставили машину на дороге, молча подошли к самой кромке воды и остановились.

— Не бойтесь, — мягко сказала она наконец. — Вода теплая.

И без всякого стеснения разделась. Одежда невысокой горкой упала к ее ногам.

Роберт не мог отвести глаз от ее стройного силуэта, который смутно вырисовывался на фоне воды и песка.

— Ну, что же вы?

Его вдруг охватило странное чувство неловкости, что на нем слишком много надето.

Неподвижно стоя в лунном свете, она смотрела, как он снимает рубашку, башмаки, носки, брюки. Все подряд.

— Идем, — сказала она и направилась к морю. Роберт двинулся за ней навстречу ласковым волнам.

В воде, особенно в те минуты, когда она шаловливо окатывала его брызгами, он все время спрашивал себя, что будет дальше. Впрочем, он и так это знал. Теперь это было неизбежно. Он плавал в освещенном луной море за многие тысячи миль от всех своих устоев. Он прекрасно знал, что будет. И он этого хотел.

Выходя на берег, она взяла его за руку.

Они остановились. Море по-прежнему плескалось у их ног.

Николь подняла к нему лицо. Они поцеловались.

— Вернитесь со мной в Сет, — прошептала она. — Никаких обязательств. Просто в эту ночь мы хотим быть друг с другом.

И он ответил: — Да.

30

Роберт услышал шаги. Он поднял голову. Перед ним стоял доктор Шелтон, все еще в зеленом хирургическом костюме.

— Мистер Беквит…

— Да? — Роберт встал. Сердце у него бешено застучало.

— Кажется, мы успели вовремя, — сказал Шелтон. — Через двенадцать часов мы будем знать точно, но я настроен весьма оптимистически. Советую вам поехать домой и немножко отдохнуть.

— Можно на него посмотреть?

— Я не уверен, что он проснулся.

— Ничего. Я хочу убедиться, что он дышит.

— В таком случае ступайте. Только не волнуйтесь. Выглядит он пока неважно, но объективно его состояние вполне удовлетворительно.

Добежав до палаты, Роберт едва не задохнулся. Он открыл дверь. Мальчик лежал высоко на подушках. Из ноздри у него торчала трубка, и еще одна трубка закреплена на сгибе руки. Глаза были полузакрыты.

— Жан-Клод? — прошептал Роберт.

Мальчик повернул голову.

— Роберт, — хриплым голосом сказал он, — мне трудно разговаривать.

— Тогда говорить буду я, а ты только кивай. — Роберт медленно подошел к мальчику. — С тобой все будет в порядке. У тебя лопнул аппендикс. Пришлось сделать операцию, но все будет хорошо. Мне сам доктор сказал.

С минуту мальчик молча смотрел на него. Потом, превозмогая боль, заговорил:

— Простите, что я причинил вам столько хлопот.

— Ш-ш-ш, не болтай глупостей. — Роберт погладил ребенка по голове. — И вообще перестань разговаривать. Только кивай.

Жан-Клод кивнул.

— Отлично. А теперь спи. Я скоро опять к тебе приду.

Роберт пожал ему руку. Жан-Клод посмотрел на него, постарался улыбнуться и сказал:

— Не беспокойся. Я не боюсь больниц.

Он медленно ехал обратно, включив кондиционер на полную мощность, чтобы холодный воздух бил ему в лицо и не давал уснуть. Светало, и он чувствовал, что наступает жаркий влажный день.

Заслышав шум мотора, Шейла выбежала на веранду. Оба заговорили одновременно.

— Как он?

— Как девочки?

— Сначала расскажи ты, — попросила Шейла.

— Он выглядит неплохо.

— Слава богу. Мы все ужасно волновались.

Роберт посмотрел на жену. Он столько хотел ей сказать.

— Я люблю тебя, Шейла. Ты мне еще веришь?

— Да, — тихо ответила она. И обняла его за плечи.

Девочки в одних пижамах сидели на ступеньках.

— Как он? — выпалила Паула.

— С ним будет все хорошо, — сказал Роберт, устало опускаясь в кресло.

— Это все из-за меня, — сказала Джессика. — Когда вы уехали, я жутко перепугалась.

— Я тоже, — сказала Паула.

— Нет, девочки. Во всем виноват только я, — сказал Роберт, обнимая дочек и прижимая к себе. Он чувствовал их страх и смятение. — Мы все будем вместе. Всегда. Ничто нам не помешает.

Кто-то ласково прикоснулся к его затылку.

— Ты смертельно устал, — сказала Шейла. — Тебе надо поспать.

Да. Все его тело было налито свинцом. И он не чувствовал ничего, кроме тепла их любви.

— Иди ложись, папа. Мама права, — сказала Джессика.

Роберт кивнул, поцеловал обеих девочек и пошел наверх.

Шейла помогла ему раздеться и лечь в постель. С трудом натянув пижаму, он сказал «спасибо», залез под одеяло и закрыл глаза.

Шейла нагнулась и поцеловала его в щеку.

— Я без тебя соскучилась, — прошептала она, думая, что он уже спит. Но он услышал и, не открывая глаз, протянул ей руку. Шейла взяла ее, их пальцы переплетались. Роберт прижал ее руку к губам, погладил и подумал: пожалуйста, не отпускай меня, Шейла. Никогда никогда никогда.

Когда шесть часов спустя он проснулся, Шейла сидела на краю кровати с чашкой горячего кофе.

— Надо позвонить в больницу, — сказал он.

— Все в порядке, — тихонько отозвалась Шейла. — Доктор Шелтон позвонил сам и сказал, что все идет нормально. Пульс ровный, температура упала. — И добавила: — Он спрашивал про тебя.

— Ты поедешь со мной? — спросил Роберт.

Она на мгновенье задумалась, а потом ответила:

— Да.

Все две недели, пока Жан-Клод поправлялся, Роберт с Шейлой каждый день его навещали.

Как-то утром, когда муж был занят, Шейла приехала в больницу одна. Увидев ее, Жан-Клод смутился.

— Я привезла тебе «Всеобщую историю» и другие книжки, которые ты просил, — с улыбкой сказала она, садясь возле кровати.

— Вы очень добры, — сказал мальчик.

Шейла почувствовала, что он хочет сообщить ей нечто более важное.

— Я тебя очень люблю, — сказала она, желая внушить ему, что она поняла.

Жан-Клод отвел глаза.

— Как только я поправлюсь, я уеду обратно во Францию, — сказал он, все еще не глядя на нее.

— Ни в коем случае. Ты останешься у нас.

Жан-Клод повернулся и посмотрел на Шейлу. В глазах ее застыла печаль.

— Когда я приехал сюда, я не знал… Я не знал, что Роберт…

— Да, я знаю.

— Но вы-то знали?

Помедлив секунду, Шейла пришла к выводу, что честность лучше неуклюжей дипломатии.

— Да, — проговорила она. — Он мне сказал.

— Вы на него рассердились?

— Да.

— Значит, вы на меня тоже рассердились.

Что на это ответить? Шейла взяла Жан-Клода за руку.

— Да. Вначале я действительно сердилась, — сказала она. — Но теперь мы друзья.

Мальчик слушал очень внимательно. Шейла не знала, верит ли он ей. Наконец он сказал:

— Вы очень добры, Шейла.

Джессика больше не спорила с отцом. Прежде говорливая и красноречивая, она стала тихой и сдержанной. Теперь она много времени проводила вне дома. Роберт предпочел рассматривать это как некую фазу взросления и полагал — или по крайне мере надеялся — что она ее успешно преодолеет. И частенько пытался с ней помириться.

— Послушай, Джесс. Почему бы нам всем сегодня не пойти вечером в кино?

— Извини, папа, но вечером я занята. У меня назначено свидание.

— Да? С кем-нибудь, кого я знаю?

— С Дэйвидом Акерманом.

— А, с Дэйвидом. Ну что ж, он славный парень.

По соседству был только один кинотеатр — серый амбар с допотопными деревянными сиденьями и такими стенами, что даже когда демонстрировались вестерны, до зрителей явственно доносился шум моря. В этот вечер Роберт взял с собой Шейлу и Паулу и сидел между ними, обняв обеих. Когда фильм кончился, и они покупали мороженое, он вдруг увидел Джессику в сопровождении Дэйвида. Он так и не понял, заметила она его или нет, но подумал, что она выросла и что этому надо радоваться.

По дороге домой все трое втиснулись на переднее сиденье автомобиля. Паула поинтересовалась, долго ли еще Жан-Клод останется в больнице.

— Доктор Шелтон думает, что дней пять, не больше, — сказала Шейла.

— И что тогда будет? — робко спросила Паула.

— Мы с мамой думаем, что он поживет с нами, пока не окрепнет.

— А… А Джессике ты это сказал?

— Да, — ответил Роберт.

— А она что?

— Ничего, — сказала Шейла.

Жан-Клод похудел и побледнел, но выглядел здоровым. Трудно сказать, как он относился к перспективе вернуться в дом Беквитов. Ведь всего две недели назад там для него начался кошмар. Сидя рядом с мальчиком в машине, Роберт пытался угадать, страшится ли он встречи с Джессикой и Паулой.

Шейла встретила их у дверей и поцеловала Жан-Клода. Они вошли в дом, казавшийся на удивление пустым.

— Где девочки? — спросил Роберт.

— Они все утро были наверху. — Шейла глянула на мужа, словно желая сказать ему, что не понимает, в чем дело, а потом снова обернулась к мальчику. Вид у него был усталым.

— Хочешь отдохнуть перед обедом, Жан-Клод?

— Да.

Медленно поднявшись по лестнице, он открыл дверь и застыл на пороге. Прямо в глаза ему смотрел Пеле. То есть, не сам Пеле, а огромный, в натуральную величину портрет знаменитого бразильского футболиста.

— Тебе нравится? — весело спросила Паула, выскочив из-за двери.

Не успел он открыть рот, как в разговор вмешалась Джессика.

— Пеле подписал лично тебе.

— Мне? — изумился Жан-Клод.

Подойдя ближе, он увидел на футбольном мяче надпись: «Моему приятелю Жан-Клоду с наилучшими пожеланиями. Пеле».

— Откуда вы это взяли? — широко раскрыв глаза от удивления, спросил он.

— Отец моего друга — личный адвокат Пеле, — объяснила Джесси.

— Здорово! — воскликнул Жан-Клод. — Вот бы показать это моему другу Морису.

Все трое молча постояли у дверей. Потом Паула сказала:

— Мы… мы по тебе скучали.

А Джессика добавила:

— Добро пожаловать домой.

31

Жан-Клод выписался из больницы в конце июля. В первый понедельник августа Шейла должна была приступить к работе, и Роберт с растущей тревогой начал думать о том, как ему удастся одному справиться со всей компанией.

— Хочешь, я попрошу Эвелину продлить мне отпуск еще на месяц? Даже если она не согласится, она по крайней мере разрешит мне приезжать в Кембридж только раз или два в неделю, а остальное время работать дома.

Роберта очень тронуло ее предложение. Он знал, что это могло вызвать кривотолки в издательстве.

— Но ведь она помешана на дисциплине. Ты думаешь, она согласится?

— У нее не будет другого выхода. Я поставлю ей ультиматум.

— Шейла, да ты настоящая тигрица.

— Ничего подобного. Как только я вхожу к ней в кабинет, у меня от страха поджилки трясутся.

— В таком случае я тоже поеду и буду тебя страховать.

— А как быть с детьми?

— Позовем кого-нибудь. Хотя бы Сюзи Райдер. Это я беру на себя. Как ты насчет завтра?

—. Уже? — с притворным ужасом спросила она.

— Я не хочу, чтобы ты все время дрожала от страха. Но даже если тебе придется поволноваться, я буду наготове. Чтобы в последнюю минуту придти на помощь.

Шейла улыбнулась. Он уже давно ждал этой улыбки.

— Ну что?

Роберт как часовой стоял на каменных ступеньках «Гарвард Юниверсити Пресс», ожидая появления Шейлы. Она вышла с сияющим видом.

— В сколь изысканных выражениях она послала тебя ко всем чертям?

— Я просто идиотка, — весело объявила Шейла. — Она сказала, что уже сто лет назад я могла ее об этом попросить.

— Я же тебе всегда говорил, что ты их лучший редактор.

— Говорил, но я тебе не верила.

— Ну что ж, будем надеяться, что это научит тебя немного больше ценить мое мнение. Это событие надо отметить. Хочешь, пообедаем в ресторане при свечах?

— Но ведь еще не время даже для ланча.

— Ладно, дождемся вечера, а пока запасемся бутербродами и устроим пикник на берегу реки, где гуляют студенты.

— А как быть с детьми? Нам надо вовремя вернуться домой.

— Вернемся завтра утром. Сюзи может остаться с ними на ночь.

Шейла глянула на него с лукавой улыбкой.

— Почему ты меня заранее не предупредил? Может, у тебя есть и другие сюрпризы?

— Увидишь.

Его захлестнула волна радости, рожденной надеждой. Пока что ни один из его сюрпризов не был отвергнут.

По определению в Гарвардской летней школе учатся люди, не связанные с Гарвардом. Поэтому, прогуливаясь вдоль берега реки Чарльз, они не встретили ни одного знакомого. В летней толпе они были совсем одни. Сидели на траве, закусывали и смотрели на проплывавшие мимо лодки.

— Если я увижу Ноев ковчег, — сказал Роберт, — я попрошу его остановиться и захватить нас с собой.

— Мне кажется они предпочли бы парочку помоложе.

— Черта с два. Мы еще молодые. Ты во всяком случае. Каждый встречный первокурсник пялит на тебя глаза.

— Однако мы не так молоды, как Джессика и Дэйвид.

— Что? Да брось ты, Шейла. Она еще совсем ребенок. Эта чепуха с Дэйвидом — не более, чем бунт против меня.

— Роберт, пора тебе примириться с тем, что Джессика почти взрослая.

Шейла прилегла. Сорвала травинку и принялась ее жевать.

— Даже профессора МТИ не могут остановить время, — сказала она.

Он поглядел сверху вниз на ее покрытое веснушками лицо.

— Я не хочу останавливать время, — с подчеркнутой серьезностью сказал он. — Я хочу повернуть его вспять.

Обед при свечах в ресторане не состоялся. Пока Шейла беседовала в редакции с Эвелиной Унгер, Роберт купил замороженных цыплят, консервированный соус. Салат и две бутылки дорогого шампанского. Что до свечей, то в лексингтонском доме их было предостаточно.

Роберт с Шейлой долго сидели перед горящим камином и беседовали. В какой-то момент он прошептал:

— Знаешь, ты единственная женщина в мире, чья душа так же прекрасна, как и тело.

Еще не успев произнести эти слова, он испугался, как бы она не сочла их фальшивыми. В прежнее время он не раз говорил нечто подобное и не сомневался: она поймет. Так на самом деле и было. Но теперь, после всего случившегося, она, возможно, никогда больше не поверит ни одному его слову.

— Я именно так и думаю, Шейла, — прошептал он. Отбросив назад ее волосы и целуя ее в лоб.

Она не отодвинулась. Что он принял за добрый знак.

— Ты веришь, что я буду всегда любить тебя? — тихо спросил он.

Она наклонила голову. И ответила:

— Думаю, что да.

Обняв ее, он твердо сказал:

— Да, ты веришь. Считай это за клятву. Я люблю тебя больше жизни.

На глаза Шейлы навернулись слезы.

Роберт посмотрел на нее и прошептал:

— Знаю. Знаю. Я так тебя обидел.

Оба умолкли. От жалости у Роберта защемило сердце. Он отчаянно хотел, чтобы все было как прежде.

— Шейла, сможешь ли ты когда-нибудь… — Он остановился. Как все это трудно. — Как ты думаешь, сможешь ли ты со временем забыть. Как я тебя обидел?

Снова молчание. Наконец она подняла глаза.

— Я постараюсь, — прошептала она. — Я не могу обещать большего, Роберт. Но я постараюсь.

Он заключил ее в объятья. Откинувшись назад, она пролила шампанское из своего бокала.

— Это к счастью, — сказал он, целуя ее глаза, щеки, губы.

Наконец она ответила на его ласку и обняла его.

— Мне было так плохо без тебя, — сказала она. — Я не могла даже подумать о том, что ты меня бросишь. Ах, Роберт…

Он осыпал ее поцелуями, дав наконец волю чувствам, которые так долго подавлял. И молил бога, чтобы настал день, когда вся та боль, которую он ей причинил, исчезла без следа.

Пожалуйста, Господи. Я так ее люблю.

32

— Скорей, Джонни! Я свободен, передай мне мяч.

Футбольные забавы на стадионе средней школы постепенно превратились в серьезные схватки. Студенты университета все еще разрешали Дэйвиду и его новому другу, переименованному в «Джонни», играть с ними в футбол. Друзья каждый раз ухитрялись попадать в одну команду. С тех самых пор, как Жан-Клод поправился и стал снова бить по мячу, друзья так хорошо сыгрались, что один из них, неизменно прорвав защиту противника, забивал мяч в его ворота. Их общие достижения повергали Дэйвида в неистовый восторг, а Джессику — в мрачность.

Шла последняя неделя августа. Вечерние тени становились все длиннее. Беквиты и Акерманы приехали полюбоваться борьбой своих отпрысков со старшими игроками.

— Отличная пара! — воскликнул Берни, когда Дэйвид с Жан-Клодом забили второй гол. Хлопнув Роберта по спине, он добавил: — Фантастика. Да и только!

Паула начала аплодировать. Джессика сидела неподвижно до тех пор, пока ее верный рыцарь не помахал ей рукой в знак того, что этот гол посвящается ей, и лишь тогда ответила легким кивком. Шейла с Нэнси обсуждали книжные новинки и не замечали героических подвигов юных спортсменов.

Столь бурно начавшееся лето незаметно сменялось грустной гармонией надвигающейся осени.

После матча Роберт с Берни решили пробежаться по круговой дорожке. Жан-Клод и Дэйвид еще оставались на поле, продолжая отрабатывать угловые подачи.

— Очень жаль, что парень должен уехать, — сказал Берни, когда они огибали большую дугу. — У него огромный потенциал.

— Пожалуй, да, — согласился Роберт.

— Когда он летит?

— Не знаю. Скоро.

— Очень жалко. Лет через семь эти двое могли бы сделать команду Йеля непобедимой.

— Да, — согласился Роберт.

Спустя десять минут Берни крикнул футболистам:

— Пошли, ребята. Пора подзаправиться.

Когда мужчины добежали до края дорожки, Дэйвид сказал:

— Разрешите Жан-Клоду пообедать у нас.

— Можно? — спросил Жан-Клод у Роберта.

— Конечно.

— А можно, он останется у нас ночевать?

— Можно, если Нэнси не против.

— Она возражать не будет, — заверил Берни. — Пошли.

Паула следовала за ними, ни на шаг не отставая от отца.

Разговор за обедом у Беквитов шел в приглушенных тонах.

— Как-то странно, что его тут нет, — заметила Паула.

Прибор Жан-Клода стоял на обычном месте.

— Привыкай, — сказала Джессика. — Он скоро уедет насовсем. Да, папа?

— Да, — ровным голосом отозвался Роберт. — Со дня на день.

Он постарался констатировать этот факт как можно более равнодушным тоном. Он хотел показать Шейле, что не испытывает никаких сомнений.

В половине десятого девочки легли спать. Роберт поднялся наверх, чтобы поцеловать их на ночь. Джессика, не уклоняясь от поцелуя, все же ухитрилась дать ему понять, что уже выросла из подобных нежностей.

Спустившись вниз, он увидел, что Шейла надевает свитер.

— Хочешь погулять?

— Да.

Роберт взял фонарик, и они вышли. Было очень тихо, и лишь из-за дома доносился рокот волн. Он взял Шейлу за руку.

— Роберт.

— Что, родная?

— Ты хочешь, чтобы он остался, правда?

— Конечно, нет, — поспешно отозвался он. — Это исключено. Мы же решили…

— Я не о том. Я хочу знать, что ты чувствуешь. Только честно.

Молча пройдя еще несколько шагов, Роберт заговорил:

— Да, я не в восторге от того, что он уезжает. Но, черт возьми, такова жизнь. То есть, по правде говоря… (он надеялся, что его утверждение ее не обидит) он мне очень нравится.

— Нам всем тоже, — тихо сказала она.

— Да, — сказал он, думая, что этим она хочет его утешить.

— Я хочу сказать, что и мне тоже, Роберт.

Они дошли до маленькой лесной прогалины. Шейла остановилась и посмотрела ему в лицо. На нем застыло выражение вымученного стоицизма.

— Ему вовсе не надо уезжать, — сказала она.

Хотя они стояли рядом, Роберт не был уверен, что не ослышался.

— Понимаешь, — продолжала она, — с ним случилось нечто ужасное. Потребуется много лет, чтобы эти раны окончательно зажили. — Она замолчала на несколько секунд. — Но он тут ни при чем, Роберт. Совершенно ни при чем. К тому же он твой сын. Ты думаешь, если он уедет, ты сможешь когда-нибудь его забыть?

Роберт замялся.

— Нет. Наверно, нет.

И тогда Шейла облекла его мысли в слова.

— Какой-то частью своего существа ты всегда будешь думать о том, как он живет, что с ним стало…

— Да, — согласился он.

— А он будет думать о тебе.

Роберт ничего не ответил.

— Он тебя обожает. Мы все это видим.

Роберт изо всех сил старался не поддаваться минутному порыву.

— Шейла, для меня самое главное в жизни — это ты и девочки.

— Да, — сказала она. — Давай поговорим о них.

Они сели на старое бревно.

— Я знаю, им очень тяжело, — сказал он. — Особенно Джессике с ее притворной позой «мне на все наплевать».

— А Паула?

— Она почему-то относится ко всему как-то более спокойно.

— Роберт, она настолько одержима страхом потерять тебя, что ни на минуту не выпускает тебя из виду. Разве ты не заметил, что каждое утро — без исключения, каждое — она заглядывает к нам в комнату, чтобы проверить, на месте ли ты. Она совершенно окаменела.

Роберт тяжело вздохнул. Да, подумал он, Паула вправду все это время отчаянно за него цеплялась.

— А что будет, если он останется?

— Всем нам станет легче, если он будет здесь, а не где-то в дальнем уголке воображения каждого из нас. И у меня, и у тебя и — особенно — у девочек. Они все время будут бояться, что ты от нас уйдешь.

Роберт с минуту молчал.

— О господи, — сказал он наконец. И подумал: я и впрямь загнал их в тупик.

— И еще одно, — мягко проговорила Шейла.

— Что?

— Ты его любишь.

— Да, — ответил он. И подумал: спасибо, Шейла.

Он коснулся этого вопроса на следующее утро, когда Жан-Клод еще не приехал от Берни.

— Джесси и Паула, мы с мамой решили попросить Жан-Клода остаться у нас и хотим знать, что вы об этом думаете.

— Правда, мама? — спросила Джессика. — Это не он один выдумал?

— Это предложила я, — сказала Шейла.

Джессика временно воздержалась от комментариев.

Роберт посмотрел на Паулу.

— М-м-м… — неуверенно начала она. — И он будет со мной в одном классе?

— Думаю, что да, — сказал Роберт. — Ему, наверно, устроят какие-нибудь тесты. Но что ты об этом думаешь?

Паула задумалась.

— В этом году мы начнем учить французский, — сказала она наконец. — Если Жан-Клод будет здесь, он сможет мне помочь.

Что должно было означать согласие.

— А ты, Джесси? — спросил Роберт.

— У меня нет возражений, — ровным голосом произнесла она. И добавила: А вообще он мне очень нравится.

Роберт посмотрел на Шейлу. Они улыбнулись друг другу.

Часов в двенадцать Роберт приехал к Берни. Улыбка на лице Жан-Клода ясно свидетельствовала о том, что он рад видеть Роберта и сыт по горло рассуждениями Берни о будущем мирового футбола. Роберт предложил мальчику пройтись по пляжу.

— Лето кончается, — сказал он, окидывая взглядом пустынный берег.

— Да, — отозвался мальчик. — Я скоро уеду.

— Именно об этом я и собирался с тобой поговорить, Жан-Клод. Ты бы не хотел остаться с нами?

Мальчик остановился, изумленно глядя на Роберта.

— То есть стать как бы членом нашей семьи, — продолжал Роберт.

— Это невозможно, — возразил мальчик.

— Я знаю, что ты имеешь в виду. Но все сожалеют о той сцене. Мы все хотим, чтобы ты остался. А ты разве не хочешь?

Жан-Клод не знал, что ответить. Наконец он заговорил. Очень смущенно.

— Роберт, я не могу. Через две недели начинаются занятия в школе.

— Но ты сможешь поступить в школу здесь, Жан-Клод. И потом, где ты будешь жить во Франции?

— В Сен-Мало, — ответил мальчик.

— Что это такое?

— Это школа. Мама хотела, чтобы когда мне исполнится одиннадцать, я туда поступил. Чтобы жить и учиться с другими мальчиками. Луи разговаривал с директором. Тот сказал, что если я сдам несколько экзаменов, меня туда примут. И я все время занимался.

Так вот почему он столько читал.

— Но мы хотим, чтобы ты жил с нами, — сказал Роберт. — Мы… мы тебя любим.

Мальчик поднял голову и посмотрел на него.

— Роберт, я должен поехать в Сен-Мало. Так хотела мама. И так будет правильно.

Роберт посмотрел на сына. Понимает ли он, что говорит?

— Ты правда так хочешь? Ты хочешь жить один? Пожалуйста, измени свое решение, Жан-Клод.

— Роберт я должен ехать. По многим причинам…

— Ты в этом уверен, Жан-Клод?

Мальчик, казалось, исчерпал все свои силы.

— Да, — тихо сказал он и обратил свой взор в сторону моря.

33

Сказать и вправду было нечего. За три дня до вылета Роберт заказал билет. Прощание прошло тихо. Шейла и девочки, стоя на веранде, смотрели вслед отъезжающей машине. Никто не плакал. Но каждый смутно чувствовал, что остальные вот-вот заплачут.

Роберту хотелось, чтобы поездка в аэропорт длилась вечно. Он так много хотел сказать мальчику. Раскрыть свои чувства. Укрепить связь между собой и сыном. Выразить свою любовь. И тем не менее за все время пути они едва успели обменяться несколькими словами.

Роберт поставил машину и вытащил из багажника зеленый чемодан. Жан-Клод нес свою красную сумку. Они подошли к терминалу TWA, где мальчик зарегистрировался на рейс 810, и Роберт проводил Жан-Клода до ворот. Часы показывали 18.30. Оставалось довольно много времени.

Огромный белый Боинг 747 припал к земле в ожидании пассажиров. Лето кончилось, в Европу летело мало народу. В зале ожидания было тихо. Время от времени равнодушный женский голос объявлял о начале посадки на очередной рейс.

Роберт и Жан-Клод сидели рядом на белых пластиковых креслах.

— У тебя есть что читать?

— Я положил в сумку все свои учебники.

— Хорошо. Желаю тебе хорошо сдать экзамены. М-м-м… ты волнуешься?

— Немножко.

— Обязательно сообщи нам, как дела.

— Да.

— И мы будем держать связь.

Мальчик слегка помедлил, потом опять сказал: — Да.

Объявляется посадка на прямой рейс 810 Бостон — Париж. Пассажиров просят пройти к выходу номер семнадцать.

Они встали и, не говоря ни слова, медленно направились к двери, ведущей в проход. Но Роберт хотел сказать еще что-то очень важное.

— Слушай, если хочешь, приезжай к нам снова на будущее лето. Или даже на Рождество. И вообще в любое время.

— Спасибо.

— Так приедешь на будущее лето?

— Может быть.

А может быть, нет, подумал Роберт. Похоже, что нет.

Женщина-контролер, казалось, нетерпеливо подавала им знаки.

— Мне пора, Роберт, — сказал мальчик.

Нет, нет, пожалуйста, нет, подумал Роберт. Еще нет.

Жан-Клод протянул ему руку и, словно готовясь к жизни, ожидающей его по ту сторону океана, произнес свои последние слова по-французски:

— Au revoir, papa[38].

Роберт не мог больше сдержаться. Он схватил мальчика и прижал его к себе. Он чувствовал, как учащенно бьется его сердце. Они не произнесли ни слова. Роберт жаждал сказать: я люблю тебя, но боялся, что силы вот-вот его покинут. Поэтому он просто крепко держал сына в объятиях. И никак не хотел отпускать.

Каким-то краем сознания он услышал, что посадка окончена.

Он опустил мальчика на землю и бросил на него последний взгляд.

— Ступай, — хриплым шепотом проговорил он, не в силах ничего добавить. В горле у него застрял комок.

Мальчик на мгновение посмотрел на него и без единого слова повернулся к выходу.

Роберт увидел, как он протягивает посадочный талон стюардессе, та отрывает половину. Видел, как мальчик, держась очень прямо, с сумкой в руках идет по проходу, ведущему прямо в самолет. И исчезает.

Ворота закрылись.

Через несколько минут неуклюжее чудовище медленно осадило назад. А потом повернуло к взлетной полосе навстречу сгущавшейся тьме.

Роберт еще долго стоял у окна.

Наконец он повернулся и медленно зашагал по опустевшему коридору.

Я люблю тебя, Жан-Клод. Пожалуйста, не забывай меня.