/ Language: Русский / Genre:love_history / Series: Трилогия

Игра или страсть?

Элизабет Торнтон

Почему блестящий политик Брэнд Гамильтон, известный своей незапятнанной репутацией, внезапно начал настойчиво ухаживать за слишком независимой женщиной? Почему светская львица леди Марион Дейн, остроумно высмеивающая притязания многочисленных поклонников, сочла за лучшее благосклонно отнестись к авансам Брэнда? Сэр Гамильтон и леди Дейн явно ведут между собой какую-то тонкую игру. Но сколько в этой игре лжи и хитрости – и сколько подлинной страсти и желания?..

Элизабет Торнтон

Игра или страсть?

Пролог

Лонгбери, октябрь 1815 года

Эдвина Ганн забежала домой, быстро повернула ключ и опустила щеколду. Сердце колотилось. В последнее время она задавала слишком много вопросов и совала нос куда не следовало. Единственное, чего она достигла, – разбудила спящего тигра.

– Возьми себя в руки, Эдвина, – строго приказала она себе. – Тебе шестьдесят лет. Если так будет продолжаться, тебя хватит удар. Ты не представляешь никакой угрозы! Ты ничего не можешь доказать. Через столько лет он наверняка чувствует себя в безопасности.

Когда дыхание пришло в норму, она подошла к окну и, стараясь остаться незамеченной, выглянула на улицу. Ее коттедж располагался рядом с поместьем, и за огородом виднелись только заросли тисовых деревьев, боярышника и дуба.

Эдвина расстегнула пальто и повесила его на крючок. Миссис Ладлоу, помощница по хозяйству, развела в камине огонь и ушла домой.

Завтра миссис Ладлоу не сможет попасть в дом, ведь дверь закрыта на щеколду. Ничего не поделаешь. Нужно будет встать пораньше и отпереть. В доме Эдвина одна, а ее ближайшие соседи – обитатели Прайори.

Эта последняя мысль напомнила ей, что нужно проверить, заперты ли передняя дверь и окна внизу. Она по привычке делала это каждый вечер. Как и большинство деревенских жителей, она запирала двери только на ночь. Теперь же станет запирать и днем.

– Глупая старуха, – бранила она себя, поднимаясь по лестнице и тяжело опираясь на перила.

Она решила, что перенесет свою спальню в пустующую комнату для прислуги рядом с кухней. Комната была маленькой, но удобной для того, кому тяжело взбираться по ступенькам. Эта мысль заставила Эдвину еще острее ощутить свой возраст.

Оказавшись в спальне, она закуталась в теплый халат, надела шерстяные тапочки и кочергой пошевелила поленья в камине. Наблюдая за языками пламени, она снова погрузилась в свои мысли.

Она думала о Ханне, которая в ее памяти всегда оставалась молодой, которая любила жизнь и не боялась жить так, как ей нравилось, которая стала причиной стольких переживаний. Двадцать лет назад она ушла из этого дома, поклявшись никогда не возвращаться, и с тех пор ее никто не видел.

«Где ты, Ханна? Что случилось с тобой тогда?»

Будь Эдвина помоложе и поздоровее, она бы поехала в Лондон и посоветовалась с Брэндом. Он для нее как сын, и лучше было бы поговорить с ним с глазу на глаз. Но здоровье не позволяло ей путешествовать, поэтому она сделала единственное, что могла сделать: послала письмо в контору Брэнда на Фрит-стрит, коротко пересказав все, что случилось. Прошло уже больше двух недель, но ответа не было. Ничего удивительного. Скорее всего Брэнд еще не получил ее письмо. Он занятой человек и много разъезжает. В конце концов письмо найдет его.

Было и еще одно письмо, которое она много раз начинала, но так и не послала человеку, который в два счета мог решить эту загадку: своей племяннице Марион. Вспомнив об этом письме, Эдвина села к секретеру и разложила письменные принадлежности. Обмакнув перо в чернила, помедлила. Нелегко писать это письмо. Она не видела Марион почти двадцать лет. Их переписка была нерегулярной, в основном из-за того, что они с сестрой Дианой, матерью Марион, были в ссоре. Смерть Дианы три года назад, за которой почти сразу последовала смерть отца Марион, сблизила Эдвину с племянницей.

Раскаянием и сожалениями не восполнить всех потерянных лет. Эдвина сглотнула ком в горле. Как могли они с сестрой быть такими глупыми?

С Марион она этой ошибки не повторит. Вот только с чего начать? В конце концов, они почти не знают друг друга. Начни она сразу выдвигать необоснованные обвинения, Марион решит, что тетушка просто выжила из ума.

Она подумала, не пригласить ли Марион в Лонгбери, но потом отбросила эту мысль. Во-первых, Марион живет в добрых трех днях пути от Лонгбери, а во-вторых, у нее на попечении две младшие сестры, о которых она должна заботиться. Да и не хотела Эдвина втягивать Марион в опасную ситуацию.

Был бы здесь Брэнд, он бы дал ей дельный совет.

И все-таки племяннице надо написать. Попросить вспомнить тот ее единственный приезд в Лонгбери. Она должна знать, что произошло в ту ночь. Она была там. Кто-то видел ее. Возможно, воспоминания заперты в ее сознании и небольшой толчок даст им выход.

Эдвина начала писать. И тут скрипнула половица. Во рту пересохло, и Эдвина медленно встала. Снова услышав скрип, она прошла к камину и взяла в руки кочергу. В коридоре Эдвина остановилась. Единственным звуком был болезненный стук собственного сердца о ребра.

Осторожно пройдя к лестнице, она посмотрела вниз. Никого. Опустив кочергу, она повернулась было, чтобы вернуться в комнату, и увидела лицо нападавшего за долю секунды до того, как был нанесен первый удар.

«Это не он», – промелькнула последняя мысль, и темнота поглотила ее.

На следующее утро миссис Ладлоу пришла в коттедж мисс Ганн в обычное время. Она несла в свертке приличный кусок баранины, вполне достаточный, чтобы сварить большой котелок супа и потушить мясо. Возможно, немножко останется и для ее семьи. Мисс Ганн – щедрая душа.

Сняв пальто и повязав фартук, миссис Ладлоу развела огонь. Вскипятив чайник и закончив с приготовлениями, она поставила завтрак на поднос и вышла в холл. Но сделав несколько шагов, резко остановилась. Ее хозяйка лежала у нижних ступенек лестницы, невидящими глазами уставившись в потолок.

Через час в дом прибыл констебль. Он не сомневался, что пожилая женщина почувствовала себя плохо и упала с лестницы. Только одна странность несколько озадачила его: пальцы мисс Ганн оказались испачканы в чернилах, но никакого письма он не нашел.

Впрочем, на его взгляд, это была мелочь, о которой не стоило беспокоиться.

Глава 1

Лондон, май 1816 года

Это была, конечно, мелочь, по крайней мере тогда так казалось, но спустя годы Брэнд будет смеяться и говорить, что с того момента его жизнь необратимо изменилась. Это случилось в тот вечер, когда леди Марион Дейн ушибла ногу.

Брэнд пригласил ее с сестрой в свою театральную ложу. С Марион он был знаком недолго, всего лишь месяц, но знал о ней гораздо больше, чем она думала. Брэнд дружил с ее покойной тетей, Эдвиной Ганн, и время от времени Эдвина упоминала о семье сестры, которая жила близ Кесвика в Озерном крае. В течение последних недель он пытался узнать о леди Марион Дейн как можно больше.

Дочь графа, она никогда не проводила сезон в Лондоне, не была представлена ко двору и не присутствовала на светских раутах и пикниках, обычных для молодых женщин ее класса. Если бы не смерть ее отца, она бы по-прежнему тихо и спокойно жила в Озерном крае, и ему не было бы нужды присматривать за ней.

Несмотря на имеющиеся у него краткие сведения о ее прошлом, он не мог раскусить ее. Она была человеком крайне скрытным и редко показывала свои чувства. Но в театре, когда огни были притушены, она подумала, что никто на нее не смотрит, и дала волю своим эмоциям.

Они смотрели «Много шума из ничего», и по ее лицу он мог сказать, какие персонажи ей нравились, а какие – нет. Было куда интереснее наблюдать за лицом Марион, чем за происходящим на сцене.

Занавес опустился, аплодисменты стихли, и зрители начали подниматься. Леди Марион продолжала сидеть в кресле, словно не могла заставить себя уйти. Ее восемнадцатилетняя сестра, леди Эмили, напропалую кокетничающая со всеми подряд, строила глазки юному Генри Кавендишу; друг Брэнда Эш Денисон прикрывал рукой зевок. Для соблюдения приличий в таких случаях требовалась одна или две дуэньи, и побыть в этой роли сегодняшним вечером согласились бабушка Эша, вдовствующая графиня, и ее подруга леди Бетьюн. Вечер еще не окончился. Брэнд заказал поздний ужин в отеле «Кларендон», где к ним должны были присоединиться кузина Марион Фанни со своим мужем Реджи Райтом.

Все бурно выражали свой восторг по поводу спектакля, но Брэнду хотелось услышать, что скажет Марион. Когда он подошел к ее креслу, она подняла на него глаза, в которых все еще светились искорки веселья. Затем вздохнула и сказала:

– Спасибо, что пригласили нас, мистер Гамильтон. – Она говорила официальным тоном, и он нашел это слегка раздражающим. – В будущем, – продолжала она, – когда я стану думать об этом спектакле, то буду вспоминать актрису, которая играла Беатриче. Она поистине незабываема.

Она встала, светловолосая, изящная женщина с холодной улыбкой и таким же холодным взглядом. Какой-то демон дернул его за язык.

– В будущем, когда вы станете думать об этом спектакле, я надеюсь, вы будете вспоминать меня.

Промелькнувшее в ее серых глазах замешательство доставило ему огромное удовольствие. С самого первого момента их знакомства она относилась к нему с таким почтением, словно он был восьмидесятилетним старцем. Он не страдал чрезмерным тщеславием, но все же был мужчиной. Становилось все труднее устоять перед соблазном заставить ее признать это.

Овладев собой, она рассеянно улыбнулась и подошла к своей сестре. Тактика Марион не могла не восхитить его: она отвлекла внимание молодого Кавендиша на кого-то в другой ложе, взяла сестру под руку и решительно вывела девушку в двери. Маневр был проведен безупречно.

Эмили – хорошенькая, с огромными темными глазами, густыми шелковистыми кудрями и улыбкой, которая, по мнению Брэнда, была слишком завлекающей для таких нежных лет. За ней постоянно увивалась толпа молодых щеголей, соперничающих за ее внимание.

У Марион была еще одна сестра, Феба, десятилетняя девчушка, которая ужасно нравилась Брэнду. Несмотря на хромоту, она была бойкой и энергичной.

В мыслях он называл леди Дейн просто Марион. Если не поостережется, то однажды назовет ее так и на людях, и что тогда подумает холодная и выдержанная графская дочь?

– Из нее получается отличная дуэнья, не так ли? – вполголоса заметил Эш Денисон, друг Брэнда со школьных дней в Итоне. – Для полноты картины не хватает только кружевного чепца. Тогда всем мужчинам станет ясно, что она убежденная старая дева и лучше держаться от нее подальше.

Мысль о Марион в кружевном чепце испортила Брэнду настроение. Тем не менее он тоже видел, что этот день не за горами. Хотя сейчас ей только двадцать семь, она, похоже, примирилась с положением незамужней девицы. Нет, правильнее было бы сказать, что она была довольна таким положением. Все, что она хотела от мужчины и что позволяла, – это платоническая дружба.

Понимает ли она, что тем самым бросает вызов? Он прокрутил эту мысль в голове и улыбнулся.

– Осторожнее, Брэнд, – сказал Эш. – Ты опять улыбаешься. У тебя это скоро войдет в привычку.

Брэнд повернулся к другу и состроил кислую гримасу, наткнувшись на его изучающий взгляд. Никто, глядя на Эша, не поверил бы, что он много лет посвятил службе в королевской армии и участвовал в Испанской кампании. Брэнд знал, что то были непростые годы, но Эш всегда отзывался о них легкомысленно. Сейчас, когдадаойна закончилась, он, казалось, стремился насладиться всеми радостями жизни. Он был денди и душа общества.

У Брэнда же никогда не было ни терпения, ни желания стать душой общества. Он знал, как оно непостоянно. Как незаконнорожденный сын герцога, он в свое время сталкивался с предрассудками, но это было до того, как он приобрел ряд газет во всех крупных городах Юга Англии, включая Лондон. Теперь, когда он одним росчерком пера мог разжаловать любого высокопоставленного чиновника и обанкротить любого магната, его уважали, его дружбы искали.

Он знал, люди говорят, что им движет желание проявить себя, доказать, на что он способен. Это была правда. Но он никогда не забывал друзей и тех, кто делал ему добро тогда, когда ему нечего было предложить взамен. Эдвина Ганн была одной из них. Именно для того, чтобы оплатить свой долг перед ней, он и взял Марион и ее сестер под свое крыло.

Эш ждал ответа.

– Вид красивой женщины всегда вызывает у меня улыбку.

– Я полагаю, мы говорим о леди Марион Дейн? Ты весь вечер не сводил с нее глаз.

Это дружеское поддразнивание было встречено молчанием.

– А разве она красива? – подначил Эш.

– Не в общепринятом смысле, но в ней есть шик.

– М-м… – задумчиво протянул Эш. – Если бы она позволила мне заняться ее внешностью, я мог бы сделать из нее первую красавицу. Начал бы с того, что укоротил волосы. Нам бы пришлось, разумеется, углубить вырезы ее платьев и приподнять подолы. Думаю, лучше всего она бы смотрелась в прозрачном газе. А ты как думаешь?

Эш был известным знатоком моды, и многие высокородные дамы искали его советов. На взгляд Брэнда, обретенный ими шик не всегда был улучшением.

– Ну ты же знаешь, что говорят. – Брэнд двинулся к выходу.

– А что говорят?

На театральной лестнице столпились люди, и Брэнд ощутил мимолетное беспокойство, отыскивая глазами Марион. Он расслабился, когда заметил светлые волосы леди Дейн, отливающие золотом в свете канделябров. Темная шапка кудрей Эмили мерцала, словно шелк. Затем он снова потерял их в толпе.

– Так что говорят? – повторил Эш.

– Что полезно одному…

Конец предложения повис в воздухе. Пронзительно закричала какая-то женщина. В толпе раздались испуганные возгласы. В ту же секунду Брэнд ринулся к лестнице.

Он отталкивал с дороги людей, сбегая вниз по мраморным ступеням. Марион сидела внизу, на полу, положив голову на колени. Эмили была с ней.

– Отойдите назад! – рявкнул он на обступивших ее людей. Они беспрекословно подчинились.

Он опустился на колени и дотронулся до ее плеча дрожащей рукой.

– Марион? Что случилось? Скажите что-нибудь!

Она подняла голову и посмотрела на него глазами, полными слез боли.

– Я споткнулась, – сердито проговорила она. – Не из-за чего поднимать шум.

И потеряла сознание.

* * *

Марион выплыла из окутывавшего ее тумана.

– Кто-то толкнул меня локтем в спину, – жалобно сказала она.

Мужской голос спросил:

– Кто же хотел причинить вам вред, Марион?

– Дэвид.

От одного этого имени ее голова прояснилась. Она подняла ресницы и заморгала, прогоняя пелену с глаз. Прямо перед ней было встревоженное лицо Эмили. Затем она отметила присутствие Гамильтона и, наконец, болезненную пульсацию в пальцах ноги.

Она с трудом села. Карета Гамильтона сворачивала на улицу, выходящую на Ганновер-сквер, к дому кузины Фанни.

– Вы везете меня домой? Гамильтон кивнул.

– Помимо всего прочего, вы сильно ударились головой. Когда приедем домой, я пошлю за доктором. Я уже отправил записку вашим кузенам в «Кларендон».

– В этом нет необходимости. Это только понапрасну обеспокоит Фанни и Реджи. Я всего лишь ушибла пальцы на ноге.

– Вы сказали, вас толкнул Дэвид. Она ощутила тревожный укол.

– Ничего такого я не говорила. – Затем с находчивостью, которая удивила ее саму, добавила: – А кто такой Дэвид?

Когда Гамильтон взглянул на Эмили, та покачала головой. К огромному облегчению Марион, тема Дэвида была закрыта, но Гамильтон еще не закончил расспросы.

– Вы хорошо рассмотрели человека, который толкнул вас?

– Нет. Все произошло слишком быстро. И меня не толкнули, а ткнули локтем. – Пальцы болели ужасно, поэтому у нее вышла лишь слабая улыбка. – Это все Лондон. Опасность на каждом шагу. Люди постоянно куда-то спешат. Все время приходится уклоняться от толпящихся торговцев или карет, несущихся неизвестно куда. И в театре не лучше. А пожилые лtди – это просто напасть. Бабушка лорда Денисона машет тростью так, словно погоняет коров.

Ее попытка пошутить вызвала усмешку Эмили, но лицо мистера Гамильтона оставалось каменным.

– Тут ты права, – ответила сестра. – Я видела, как она размахивает тростью. Но насчет своего падения ты ошибаешься. Я не говорю, что тебя специально толкнули, но кто-то тяжело навалился на тебя. Марион, мы держались под руки, и тебя буквально вырвали у меня. К счастью, перед тобой оказался крупный мужчина. Он задержал твое падение.

– Я не помню. – И это было правдой. В данный момент все, чего ей хотелось, – это поскорее добраться домой и получить от домоправительницы Фанни один из ее волшебных порошков, способных притупить боль в пальцах. – Не могу понять, – сказала она, – почему так болят ушибленные пальцы.

– Радуйтесь, что не сломали себе шею. – Это был Гамильтон.

– Как бедная тетя Эдвина… – Это Эмили. Сообразив, что сказанное было не к месту, она поспешно продолжила: – Прошу прошения. Не следовало мне говорить об этом в такой момент.

В карете повисла тишина. Марион пыталась не показать, как подействовали на нее слова Эмили. Чувство вины тяжелым грузом лежало на душе. Она почти не знала свою тетю, которая оставила племянницам все: Тисовый коттедж в Лонгбери, все личное движимое имущество и незначительные сбережения. Все их общение заключалось в редкой переписке. Мать Марион с Эдвиной были сестрами, но они поссорились, когда Эдвина и младшая сестра Ханна приезжали в Озерный край, и так окончательно и не помирились.

Без оставленного тетей Эдвиной наследства Марион пришлось бы туго. Когда отец умер, титул и наследство перешли к кузену Морли, а она с сестрами переехала в оставленный им в качестве приданого дом. Вскоре, однако, кузен Морли завладел и им. Он понадобился ему для тещи, которая загостилась в Холле.

«Каждая из вас имеет ежегодную ренту с отцовского имения, – отметил он. – Этого должно быть достаточно».

Марион казалось неправильным, что чья-то беда обернулась спасением для ее маленькой семьи.

Гамильтон пошевелился:

– Итак, когда сезон закончится, вы уезжаете в Лонгбери, чтобы начать новую жизнь?

– Таков план, – ответила Марион.

– А чем плоха старая?

Марион не дала Эмили ответить. В присутствии Брэнда Гамильтона следовало быть осторожнее. Он газетчик и умеет заставить людей сказать больше, чем они хотят.

– Видите ли, – поспешно пояснила она, – старая жизнь закончилась со смертью отца. Кузену Морли достался наш дом. В общем… вы понимаете.

– Да, – сказал он, – но вы наверняка будете скучать по своим друзьям. Озерный край довольно большой. Вы могли бы продать коттедж Эдвины и поселиться в одной из живописных деревень близ Кесвика. Таким образом, могли бы не общаться с кузеном Морли и поддерживать отношения с друзьями.

– Лонгбери тоже по-своему красив, – ответила Марион, – и я уверена, мы заведем там новых друзей.

– О? Вы помните деревню? Окрестные леса и холмы? Они уже говорили об этом раньше, и его настойчивые попытки оживить ее память озадачивали Марион.

– Разумеется, помню, но только смутно. Я уже говорила, что была ребенком, когда мы с мамой приезжали в Лонгбери. – Марион полагала, что тот визит был безуспешной попыткой примирения между мамой и Эдвиной. – Но если нас что-то не устроит, если начнем скучать по Озерному краю, мы воспользуемся вашим советом.

– Марион, нет! – воскликнула Эмили. – Кесвик так далеко! Лонгбери ближе к Лондону. – Умерив пыл, чтобы не показаться слишком ветреной, она продолжила: – В Лондоне интереснее, ты сама говорила. Да и как же кузина Фанни? Мы же обещали приехать к ней на Рождество.

Марион тепло улыбнулась сестре. Восемнадцатилетней девушке можно простить стремление к блеску и роскоши городской жизни с ее бесконечными вечерами и балами, особенно если в последние несколько лет у нее было так мало развлечений из-за траура по родителям. Устоять перед приглашением кузины Фанни до переезда в Лонгбери провести сезон в Лондоне было невозможно. Ее сестры заслуживали того, чтобы с радостью смотреть в будущее.

Наверное, Гамильтон считает, что она портит Эмили, но ей было все равно, что он думает. Он не знает, какими тяжелыми были эти последние несколько лет, и она не хочет, чтобы знал. Во-первых, они не настолько хорошо знакомы, а во-вторых, люди, которые упиваются своими горестями, очень скоро оказываются без друзей. Ее сестры снова научились улыбаться, и это главное.

Она заставила себя отвлечься от тупой боли в пальцах и найти убедительное объяснение желанию начать новую жизнь.

– Семья важна для нас, мистер Гамильтон, а кузина Фанни – единственная оставшаяся у нас родня. Мы хотим быть поближе друг к другу. Озерный край так далеко, что за последние десять лет мы виделись всего один раз.

Он понимающе кивнул, а спустя мгновение беззаботно заметил:

– Помню, Эдвина говорила то же самое. Вы были ее единственными родственниками, но путешествие в Озерный край казалось ей слишком тяжелым.

Услышав в его голосе укор, Марион искоса взглянула на Брэнда. В его глазах не отражалось ничего, кроме вежливого интереса.

Иногда она просто не знала, как понять этого человека. Он объявился на пороге дома Фанни на следующий день после их приезда в Лондон. Как оказалось, они с Реджи, мужем Фанни, были хорошими друзьями, посещали одни и те же клубы, оба интересовались политикой. Реджи был членом парламента от избирательного округа на севере Лондона и питал надежды убедить мистера Гамильтона выдвинуть свою кандидатуру на следующих дополнительных выборах. Мистер Гамильтон, говорил он, в свои тридцать три года уже так многого добился, причем совершенно самостоятельно. Фанни же была более откровенна. Мистер Гамильтон, говорила она, сын герцога, но незаконнорожденный. И она, и Реджи соглашались, что с его амбициями и влиянием он может далеко пойти в политике.

Было, однако, в визитах Гамильтона нечто большее, чем просто дружба с Реджи. Сам он говорил, что навещает сестру Дейн потому, что когда-то жил в Лонгбери и хорошо знал их тетю. Должно быть, он действительно хорошо ее знал, думала Марион, ибо никогда не называл тетушку мисс Ганн, а только по имени – Эдвина.

Как бы то ни было, он живо интересовался племянницами Эдвины и изо всех сил старался, чтобы они получили максимум удовольствия от своего светского сезона в Лондоне. Но тот факт, что он газетчик, нельзя было не принимать во внимание. В силу своей профессии он слишком любопытен, и это заставляло Марион быть осторожной.

Когда карета остановилась возле дома, Гамильтон вышел первым и протянул руки Марион:

– Я понесу вас.

Она хотела было воспротивиться, но не потому, что была жеманной, а оттого, что была крайне независимой и вполне могла сама о себе позаботиться. Потом она вспомнила, что упала в обморок, а он, должно быть, нес ее до кареты. Слишком поздно самоутверждаться.

– Марион, – сдержанно-терпеливо проговорил он, – вы же босиком. Нам пришлось снять с вас туфли, чтобы осмотреть пальцы.

– Туфли здесь, у меня, – сообщила Эмили.

– Вы хотите войти в дом в чулках?

Ее улыбка была слегка натянутой, но она любезно уступила. Он взял ее на руки, а Эмили побежала, чтобы позвонить в дверь. Гамильтон не сводил взгляда с двери, а Марион тайком разглядывала его. Черты его лица были чересчур резкими, чтобы называться классическими, но яркие голубые глаза порой смотрели так пристально, что это не давало ей покоя. Роскошные каштановые волосы доставали до воротника, а тонкий серебристый шрам, который пересекал одну бровь, придавал ему вид бесшабашности.

Этот шрам зачаровывал ее. Она знала, что он получил его, когда вызвал на дуэль прославленного французского фехтовальщика. Гамильтон был расчетливым дельцом; этим он вызывал у всех уважение и восхищение. Так почему же такой человек рисковал жизнью на дуэли?

– Надеюсь, вам нравится то, что вы видите.

Ее поймали за разглядыванием. При звуке его голоса она поспешно отвела глаза от шрама. Не растерявшись, холодно сказала:

– Вам повезло, что вы не потеряли глаз. Белые зубы блеснули в свете фонаря.

– Верно, но вы вовсе не об этом думали, Марион. Дворецкий открыл парадную дверь, и онемевшая Марион была избавлена от необходимости что-либо отвечать.

Глава 2

Брэнд Гамильтон слишком много на себя берет. Так думала Марион, оценивая расстояние между кроватью и туалетным столиком. На столике лежала ее дамская сумочка, с которой она была в театре. Она не помнила, чтобы роняла ее, хотя, должно быть, уронила, когда упала. Служанка принесла сумочку, когда приехал доктор. Происшествие в театре больше не казалось случайностью, и Марион не могла понять, почему раньше ничего не заподозрила.

Если бы ей позволили принять один из порошков миссис Дайс, она, возможно, смогла бы пересечь комнату. Фанни даже раздобыла для нее трость. Но мистер Гамильтон упомянул пугающее слово «сотрясение», и этого было достаточно, чтобы убедить доктора Мендеса. Сотрясение и опиаты несовместимы.

– Вы всего лишь ушибли пальцы ноги, леди. Опий вам ни к чему, – заявил жизнерадостный доктор Мендес. – К утру будете в полном порядке.

Марион долго думала о своем падении в театре, прокручивая в голове каждое движение. Не оставалось сомнений, что ее толкнули, причем, казалось бы, ненамеренно.

Однако она была уверена в обратном. Это не первая неприятность, постигшая ее. Всего неделю назад, когда она смотрела фейерверк в Воксхолл-Гарденз, кто-то выскочил из кустов, толкнул ее, отобрал ридикюль и убежал. Ридикюль был возвращен на следующий день в целости и сохранности. Джентльмен, возвративший его, не оставил своего имени.

А в этот раз?

У нее и в мыслях не было, что кто-то пытается убить ее. Неприятные инциденты были слишком незначительны для этого. Но кто-то пытается ее напугать, это точно. Надо добраться до сумочки, тогда станет ясно, права она или просто дала волю своему воображению.

Стиснув зубы, Марион откинула одеяло и спустила ноги с кровати. Сейчас она чувствовала боль от падения не только в пальцах – не давали покоя содранные коленки, ноющие мышцы поясницы и зарождающееся пульсирование в висках. Она потянулась за тростью, когда дверь спальни медленно отворилась. На пороге в нерешительности стояла Феба, но когда сестренка увидела Марион на ногах, ее маленькое личико осветила широкая улыбка.

– Я слышала, что ты упала с лестницы в театре, – сказала она.

– Я всего лишь ушибла пальцы. Совсем не больно, – беспечно отозвалась Марион. Феба боялась травм и несчастных случаев. Три года назад, когда ей было семь, она упала с лошади и сломала ногу. Кость срослась неправильно. В результате Феба осталась хромой. Марион старалась не суетиться вокруг сестры, потому что Феба терпеть не могла, когда с ней обращались как с инвалидом. Но порой, исподтишка наблюдая за сестренкой, Марион тревожилась из-за ее бледности и худобы.

Было поздно. Следовало бы мягко побранить девочку и отправить ее назад в спальню, но Марион забралась в постель и похлопала по матрацу, приглашая Фебу полежать с ней.

– Какая ты холодная, – сказала она, когда младшая сестра юркнула к ней под одеяло.

Марион с нежностью посмотрела на лицо, так похожее на ее собственное: серые глаза, упрямый подбородок, очень бледная кожа и льняные волосы. Они обе были в мать, а черноволосая и темноглазая Эмили пошла в отца. В десять лет нос и щеки Марион были усеяны веснушками. Феба же проводила слишком много времени в помещении, уткнувшись носом в книгу.

Марион надеялась, что это изменится, когда они станут жить в Лонгбери. Она устояла перед соблазном поцеловать и обнять сестру, чтобы хоть немного согреть ее холодные руки и ноги.

– Я знаю, почему ты замерзла, – сказала Марион. – Ты пришла не из постели. Ты опять подслушивала разговоры.

Одним из любимых занятий Фебы было прятаться за перилами галереи и наблюдать за приходом и уходом гостей Фанни.

– Я хотела узнать, что с тобой случилось, – запротестовала Феба, – а когда услышала, что мистер Гамильтон упомянул твое имя, остановилась послушать.

Марион открыла было рот, чтобы пожурить сестру, но потом передумала.

– Мистер Гамильтон упоминал мое имя? – невинно спросила она.

Феба кивнула.

– Он сказал, что ты, должно быть, сломала палец.

– Вот как? – Это объясняло, почему боль не проходит.

– Да, но доктор сказал, что они ничего не могут с этим сделать и что все постепенно заживет само собой.

– Ничего не могут сделать?! – пришла в негодование Марион. – Могли бы дать мне один из порошков миссис Дайс!

– Мне кажется, ты сказала, что совсем не больно? Марион сложила руки на груди. Феба мастерица ловить взрослых на невинной лжи.

– Было больно, – призналась она, – когда я приехала домой. Сейчас уже не так болит.

Феба посмотрела на Марион и тоже сложила руки на груди. Марион подавила улыбку. Желание ее младшей сестры во всем подражать ей было временной прихотью, во всяком случае, она надеялась, что это так. Идолы всегда оборачиваются разочарованием.

– Больше ничего… – она прочистила горло, – больше ничего обо мне не говорили?

– Напрямую нет, но я слышала, как кузина Фанни сказала, что было бы хорошо, если б мистер Гамильтон нашел себе жену.

Марион была потрясена.

– Фанни сказала это мистеру Гамильтону?

– Нет, конечно же. Кузену Реджи после того, как он сказал, что не удивится, если мистер Гамильтон в скором времени станет премьер-министром. Она имела в виду тебя, Марион?

Марион коротко рассмеялась:

– Едва ли. Кто внушил тебе эту мысль?

– А разве он тебе не нравится, Марион? Я знаю, ты ему нравишься. И разве было бы не здорово выйти замуж за премьер-министра? Я бы записала это в нашу семейную историю!

Вот что получается, подумала Марион, когда нарушаешь одно из своих основных правил. Каждый имеет право на собственную тайну. Она не лучше Фебы, но сестренку по крайней мере извиняет то, что она еще ребенок.

– Как продвигается семейная история?

Составление летописи семьи было последним увлечением Фебы. Ее мысли всегда занимало что-нибудь новое. Но Феба быстро уставала. Она была начитанной не по годам, шила, вязала, играла на пианино, делала наброски и вела дневник. Семейная история была идеей Эмили, и Марион неохотно согласилась, понимая, что запрет поднимет вопросы, на которые нет желания отвечать.

Феба широко зевнула.

– В письмах тети Эдвины почти ничего нет, да и писала она не часто, верно?

Марион не упоминала о ссоре между их матерью и тетей Эдвиной.

– Возможно, мама сохранила не все письма тети, а только самые интересные.

– Да, но мне это не помогает. Дедушка и бабушка Ганн переехали из Брайтона в Лонгбери после свадьбы, и там родились их дети, вот и все, что я знаю.

– Дедушка Ганн был партнером в местной адвокатской конторе. Это его коттедж унаследовала Эдвина, а теперь и мы.

– Это-то я знаю, – сказала Феба. – Я много знаю о маме и тете Эдвине, но почти ничего о Ханне.

– Ну, она умерла много лет назад, задолго до твоего рождения. – Марион на мгновение задумалась. – Но я помню, что она была ласкова со мной.

– Ты знала ее? Марион улыбнулась:

– Мне было семь лет, когда мы приезжали в Лонгбери, а Ханне, должно быть, около двадцати. Она была намного младше своих сестер. Она играла со мной, читала книжки и брала в дальние прогулки с собакой. – Марион нахмурилась. – Я и забыла про собаку. Скрафт – так звали этого песика. Он обожал Ханну.

– Ты никогда раньше не рассказывала мне этого, – укоризненно сказала Феба.

– Это было так давно. Больше я ничего не помню.

– А мама? Она никогда не говорила о Ханне. Она не любила ее?

Марион обняла Фебу за плечи:

– Она не говорила, потому что ей было больно и грустно вспоминать. Папа был таким же, помнишь, после маминой смерти?

Феба рассердилась:

– Я считаю, что это глупость! Если я умру, говорите обо мне постоянно. Я не хочу, чтобы кто-нибудь меня забыл.

– Обещаю, – торжественно поклялась Марион, – говорить о тебе столько, что все станут затыкать уши, едва увидев меня.

– Я не шучу!

– Я тоже. Ну хватит! – Марион вскинула руку, не дав Фебе продолжить. – Не знаю, что на меня нашло, почему я позволяю тебе бодрствовать в такое время. Не воображай, будто я не знаю, что ты специально отвлекаешь меня разговорами, чтобы я не прогнала тебя спать.

Она отвернула одеяло и указала на дверь.

– В кровать!

Феба с надеждой заглянула в лицо сестры, поняла, что игра окончена, и выбралась из постели.

– Ты не обнимешь меня перед сном? – спросила Марион.

Феба переступила с ноги на ногу.

– Конечно. Только никаких поцелуев. Я уже не маленькая.

Марион улыбнулась. Феба, быстро обняв сестру, захромала к двери.

– И не вздумай околачиваться на галерее, – крикнула ей вслед Марион.

Когда дверь закрылась, Марион опустилась на подушки. Умерла ли Ханна? По обрывкам случайно подслушанных родительских разговоров она подозревала, что Ханна сбежала с мужчиной. Если это правда, тогда понятно, почему родители не хотели поделиться с детьми этой тайной. Тайна принадлежит прошлому, и пусть она там и остается. Едва ли Фебе удастся докопаться до правды, но если даже и удастся, ничего страшного.

Мысли Марион вернулись к туалетному столику и сумочке. Вздохнув, она встала с кровати и осмотрела ушибленные пальцы. Опухоли, насколько она могла видеть, не было, но малейшее движение причиняло боль.

Она потянулась за тростью и с ее помощью доскакала на здоровой ноге до столика. В сумочке, рядом с носовым платком, она обнаружила записку: «Молчание – золото. Тебя предупредили».

Марион смяла записку в кулаке, подумав, что еще никто, наверное, так не ошибался в человеке, как она ошиблась в Дэвиде.

– В самом деле, Брэнд, я не знаю, как ты можешь так жить. – Эш Денисон нашел в буфете бутылку и плеснул в стакан бренди. – Ты же не нищий. Ты бы мог жить как король, если бы захотел. Зачем ютиться в этих ужасных комнатах в Сент-Джеймсе, когда мог бы премило устроиться в Олбани или на Бонд-стрит?

– Слишком фешенебельно, на мой вкус. – Брэнд оглядел скромно меблированную комнату. – Это соответствует моим целям, а непрошеных гостей здесь не бывает. Если кто-то желает найти меня, то может обратиться в контору на Фрит-стрит. Ты бы удивился, если б узнал, как много читателей хотели бы найти меня, чтобы плюнуть в лицо.

– А как же красота и изящество? – Эш расположился в кожаном кресле по другую сторону камина и с плохо скрываемым отвращением взглянул на стакан в своей руке: – Где хрустальные бокалы и графины? Где столовое серебро? Бархатные портьеры?

Слова Эша заставили Брэнда вспомнить Прайори, богатую резиденцию его отца, утопающую в роскоши и великолепии. Брэнд жил там одно время, но никогда не называл особнякдомом. Дом для него был там, где дед, мамин отец, растил его. А после дедушкиной смерти он и вовсе перестал задумываться о доме.

Брэнд глотнул бренди и сказал:

– Для счастья мне не нужны так называемые красивые вещи. Уютного огня в камине и мягких кресел мне вполне достаточно для комфорта. Не беспокойся, Эш, я не привожу сюда женщин.

– Женщин? – хохотнул Эш. – Каких женщин? Ты же не можешь выкроить для них времени, ты поглощен своими газетами. А теперь, когда ты надумал баллотироваться в парламент, свободного времени у тебя и вовсе не останется. А что же Джулия? Где она сейчас?

– Джулия, – равнодушно ответил Брэнд, – указала мне на дверь.

Эш поперхнулся глотком бренди и откашлялся, прочищая горло.

– Так вот оно что, – сказал он наконец. – Твой интерес к Джулии иссяк, и как истинный джентльмен ты позволил ей отвергнуть себя. Это, случаем, не имеет отношения к леди Марион, а? – Не обращая внимания на хмурый взгляд Брэнда, Эш весело продолжил: – Видел я твое лицо сегодня, когда леди Марион скатилась с лестницы. Я думал, это ты рухнешь в обморок, а не леди Марион.

– Не преувеличивай. Я был встревожен, вот и все. Но я рад, что ты поднял эту тему, ведь я пригласил тебя сюда, чтобы поговорить о Марион.

Брэнд помолчал, собираясь с мыслями, а Эш тем временем взял с буфета бутылку бренди, наполнил стакан Брэнда и стал терпеливо ждать, когда друг начнет.

В конце концов Брэнд сказал:

– Думаю, ты знаешь, как близки мы были с тетей Марион.

– Эдвиной Ганн? Я знаю, что до смерти дедушки она была твоей учительницей. И знаю, что ты поддерживал с ней связь все эти годы.

– Она написала мне за две недели до смерти. К несчастью, письмо было послано в контору на Фрит-стрит, где оказалось погребенным под кучей писем от читателей. В результате оно дошло до меня уже после смерти Эдвины и я не успел расспросить ее. А потом я уже не видел смысла разбираться и бросил письмо в огонь. Это было сумбурное письмо о ее младшей сестре Ханне. Насколько мне известно, лет двадцать назад она сбежала бог знает с кем. Во всяком случае, так считают в Лонгбери, впрочем, Эдвина не подтверждала и не отрицала этого. Я никогда не слышал, чтобы она говорила о Ханне, и никогда не расспрашивал. Я был слишком молод и слишком почтителен, чтобы лезть человеку в душу.

– Ты знал Ханну?

– Нет. Она была гувернанткой в Брайтоне и приезжала домой только на каникулы – на неделю-другую. Может, я и встречал ее, но не помню.

Он помолчал, ненадолго вернувшись мыслями в прошлое, затем продолжил:

– Эдвина написала, что скорее всего Ханну кто-то убил и что ее племянница Марион может опознать убийцу. Одно я знаю наверняка: Ханна была в гостях у Эдвины, когда Марион и ее мать тоже гостили там, и именно тотда Ханна исчезла.

Эш выглядел потрясенным.

– Не мог бы ты, – медленно проговорил он, – повторить это.

Брэнд повторил, снабдив свое объяснение подробностями.

– В своем письме Эдвина написала, что в тот вечер Ханна поссорилась с сестрами и ушла из коттеджа, поклявшись никогда не возвращаться. Нет, Эдвина не сказала, из-за чего произошла ссора.

Брэнд замолчал и глотнул бренди, приводя в порядок мысли.

– Насколько я знаю, Эдвина никогда не заявляла о пропаже сестры, значит, она считала, что Ханна сбежала, возможно, с каким-то мужчиной. Во всяком случае прошли годы, прежде чем Эдвина от кого-то услышала, что Марион бродила по окрестностям в ту ночь, когда Ханна исчезла. Она не написала, кто сказал ей об этом.

– Откуда они знают, что это была та самая ночь?

– Не знаю, но это так. Тот человек дал ей понять, что Ханна оказалась втянутой в какой-то обман и что Марион может быть свидетельницей. Коттедж Эдвины окружен лесом и расположен недалеко от Прайори с его многочисленными постройками и обширными землями. Если Ханну убили, места, где спрятать тело, было предостаточно.

– Ну и дела, однако. Двадцать лет верить, что твоя сестра сбежала, затем внезапно решить, что ее убили? Сдается мне, кому-то взбрело в голову так пошутить, а иначе почему бы не сказать об этом сразу после исчезновения Ханны?

– Эти же самые вопросы я задавал себе, читая письмо. Однако существует еще один фактор, который усиливает мой скептицизм. – Он отпил глоток бренди, затем продолжил: – Когда я был в Лонгбери на похоронах, до меня дошли кое-какие слухи. Последнее время Эдвина, похоже, была не в себе. Она стала забываться и путать прошлое с настоящим, все больше и больше впадая в детство. Понимаешь, о чем я думаю?

– Что у нее было старческое слабоумие. – Эш вздохнул. – Чего она хотела от тебя?

– Чтобы я навестил ее, она хотела поговорить со мной с глазу на глаз, – добавил он с оттенком горечи. – Но к тому времени, когда я получил письмо, было уже слишком поздно. Во всяком случае, я прочитал письмо уже после того, как услышал о ее слабоумии, поэтому не воспринял его всерьез и не стал разгадывать тайну двадцатилетней давности. Мне было известно, что Марион живет в Озерном крае. Я хотел написать ей, но боялся огорчить известием, что ее тетя к концу жизни повредилась умом. В общем, я ничего не предпринимал.

– До тех пор, пока леди Марион с сестрами не появились в Лондоне?

Брэнд кивнул, вытянув длинные ноги к весело потрескивающему огню, и поудобнее уселся в кресле.

– Я не хотел расстраивать или пугать Марион, рассказав о письме Эдвины. Зачем, если все это было плодом воображения старой женщины? Поэтому я просто познакомился с ней и попытался разговорить. – Он оторвал взгляд от пляшущих языков пламени в камине и взглянул на Эша. – Она ничего не знает. В сущности, она едва помнит Лонгбери. Она помнит тетю Эдвину и Ханну, но не помнит, что Ханна исчезла как раз тогда, когда она была там. Когда я спросил ее, где Ханна сейчас, она ответила, что Ханна умерла молодой.

Эш усмехнулся:

– Ты хочешь сказать, что сестры Ханны пытались скрыть ее позор, сочинив сказку про раннюю смерть? Держу пари, она убежала с женатым парнем, и родные никогда не простили ее за это. Типично!

Брэнд пожал плечами:

– Я считал, что исполнил свой долг перед Эдвиной и могу забыть об этом, но Марион столкнули с лестницы. А неделю назад ее ограбил какой-то разбойник в Воксхолл-Гарденз. О нет, Марион ничего не говорила мне об этом. Я узнал от Фебы.

– Совпадения, – фыркнул Эш, – с кем не бывает.

– Другие согласились бы с тобой, – отозвался Брэнд, – но я газетчик, у меня чутье на такие веши. Я думаю, все, что произошло с Марион, не случайно, вот только не знаю, имеет ли это отношение к Лонгбери.

По лицу Эша он видел, что тот складывает в уме кусочки и заполняет пробелы. Наконец Эш хмыкнул:

– Уверен, что ты рассказал мне не все. Либо леди Марион не призналась тебе, либо был и третий случай, о котором ты по какой-то причине не хочешь упоминать.

– Ты ошибаешься по обоим пунктам. – Брэнд допил бренди и поставил стакан. – Повторяю: я полагаюсь на свое чутье.

Брэнд вспомнил ее испуганный взгляд, когда он склонился над ней у подножия лестницы, и позже, в карете, когда на его вопрос у нее вырвалось: «Дэвид».

Он надеялся, что эти неприятности прибыли в Лондон из Озерного края, ибо если их источник Лонгбери, это значит, что ему следовало отнестись к письму Эдвины серьезно. Это значит, что он не должен был с такой готовностью воспринимать ее смерть как несчастный случай. Это значит, что Марион опасно ехать в Лонгбери.

– В любом случае, – в конце концов сказал он, – я решил сделать то, чего хотела от меня Эдвина: разгадать тайну исчезновения Ханны.

– По-твоему, это разумно? Ты можешь потревожить осиное гнездо.

– Я это прекрасно понимаю, но Марион бросить не могу.

Он поднял глаза и обнаружил, что Эш задумчиво разглядывает его.

– Я был прав! – провозгласил Эш. – Ты увлечен ею! Ты постоянно называешь ее Марион, а не леди Марион!

Когда Брэнд сердито взглянул на него, Эш ухмыльнулся:

– Ты играешь в опасную игру, друг мой.

Брэнд пристальным взглядом безуспешно попытался прогнать веселость из глаз Эша.

– Я чувствую ответственность за нее. Полушутя, полусерьезно Эш продолжил:

– О, именно так все и начинается. Ты и глазом моргнуть не успеешь, как угодишь в ловушку для холостяка. Вспомни Джека.

Джек был их общим другом и когда-то убежденным холостяком, но теперь счастливо женился. Эш поднялся.

– Хочешь совет? Остерегайся миссис Милфорд. У белокурой Джулии, возможно, личико богини, но характер дьяволицы. Ей не понравится, что какая-то другая женщина вторглась на ее территорию.

– Я же сказал, – проворчал Брэнд, – что это она прекратила нашу связь.

– Думаешь, это имеет значение для такой женщины, как Джулия? Удивляюсь, как она до сих пор не набросилась на тебя с обнаженными клыками.

– Она в Париже.

– Тогда понятно. Вернется, как только услышит, что другая женщина удостоилась твоего расположения.

– Может, ты сядешь? – рявкнул Брэнд. – И прекрати свои шуточки! Я позвал тебя не для того, чтоб в игры играть. Ты мой друг, и мне нужна твоя помощь.

Эш посерьезнел. Он медленно опустился в кресло.

– Зачем тебе моя помощь?

– Разве я не ясно выразился? Не удивлюсь, если произойдет третий инцидент – ну, знаешь, одно из этих совпадений, которые могут случиться с каждым? Однако я не могу быть везде сразу. Я согласился выставить свою кандидатуру от нашей партии на предстоящих дополнительных выборах, следовательно, в ближайшее время буду плотно занят. К тому же надо подумать о газетах. Мне придется проинструктировать первого заместителя насчет дел в мое отсутствие.

– Сдается мне, – хмыкнул Эш, – слишком много удочек у тебя закинуто.

– Потому-то мне и нужна твоя помощь.

– Я слушаю.

Брэнд длинно, медленно выдохнул.

– Мне нужно, чтобы кто-то присматривал за Марион, по крайней мере пока она не устроится в Лонгбери. Сделаешь это?

Эш улыбнулся:

– С удовольствием, дружище, с удовольствием.

Проводив Эша, Брэнд вернулся в гостиную, где его слуга убирал со стола. Мэнли было за пятьдесят, когда-то он служил в кавалерийском полку. Незаменимый в отношении лошадей, он был уволен своим последним нанимателем за непокорность. Вернее, он был уволен несколькими нанимателями за непокорность. Не вызывало сомнений, что Мэнли не знает своего места, но ему посчастливилось найти такого хозяина, который восхищался именно этим качеством.

К сожалению, его таланты пропадали зря, потому что Брэнд не держал конюшню. Он не видел в этом необходимости, арендуя лошадей и коляску на платной конюшне на Пэлл-Мэлл. Что ж, пора порадовать старого слугу.

– Мэнли, – сказал Брэнд, – через одну-две недели мы едем в Лонгбери. У меня там конюшня пустует. Завтра мы с тобой поедем в Таттерсолл, чтобы присмотреть лошадей и сделать кое-какие покупки. Еще мне потребуются услуги кучера и помощника конюха. Я был бы признателен, если бы ты позаботился об этом. И, Мэнли, все только самое лучшее.

Лицо Мэнли осталось бесстрастным, только губы чуть заметно дернулись. – Думаю, я справлюсь, мистер Гамильтон.

– Хорошо. Ах да, и еще мне понадобится домашняя челядь.

– Предоставьте это мне, сэр.

Это подобострастное «сэр» ярче любых других слов сказало Брэнду, насколько доволен Мэнли тем, что в Лонгбери будет конюшня.

Брэнд с улыбкой отвернулся и заметил, что из шва кресла выглядывает набивка. Эти кресла когда-то принадлежали его дедушке. Эш сказал бы, что пора избавиться от них, что они себя изжили.

Брэнд развернулся.

– Мэнли, – сказал он, – я хочу, чтобы ты нашел драпировщика или декоратора. Надо обновить мебель. Но ничего не переставляй.

– Да, сэр, – ответил Мэнли.

– И поосторожнее с теми стаканами. – Стаканы тоже принадлежали его деду.

– Слушаюсь, сэр.

С вежливым «спокойной ночи» Брэнд вышел из комнаты.

Глава 3

Три дня спустя Марион сидела в ослепительном бальном зале Фанни, оркестр настраивал инструменты для следующего танца. Взгляд ее то и дело скользил к высокой, широкоплечей фигуре Брэнда Гамильтона. Он беседовал с кузеном Реджи, и она знала, что они обсуждают какой-нибудь спорный вопрос последнего билля. С недавних пор она, под стать Фебе, занималась подслушиванием, и, насколько могла судить, политическую позицию мистера Гамильтона можно было охарактеризовать как антимонархическую и антирелигиозную. Он был против всего, за что ратовал ее отец.

И тем не менее все говорили, что он далеко пойдет в политике, если решит избрать это поприще. Странно.

Ее размышления были прерваны, когда компаньонка леди Анны Босквелл наклонилась и прошептала:

– Оркестр собирается играть вальс. Было бы не совсем прилично для такой юной девушки, как леди Эмили, танцевать вальс.

– Спасибо за предупреждение, мисс Барни, – сердечно отозвалась Марион, хотя в душе испытывала раздражение. Мисс Барни считала себя арбитром хороших манер и всегда находила какой-нибудь изъян в поведении той или иной юной барышни. Но самое противное – это что мисс Барни всегда оказывалась права.

Марион встала и взяла трость. Казалось такой глупостью пользоваться тростью, когда всего лишь ушиблены пальцы. Она почти не чувствовала боли, пока не наступала на ногу, но от малейшего давления колено подгибалось, поэтому без трости было не обойтись.

Сделав шаг, Марион поморщилась. В любом случае она доберется до Эмили разве что к концу вальса. Но тут она увидела, что Брэнд Гамильтон лавирует среди пар, направляясь к Эмили и ее партнеру. Он кивнул Марион, показывая, что понимает ее затруднение и берет задачу на себя. Он с легкостью увел из танцевального круга смеющуюся, флиртующую Эмили, которая явно наслаждалась избытком мужского внимания. К Марион подошла Фанни.

– Вижу, вам обоим пришла в голову одна и та же мысль, – заметила она. – Слава Богу, Брэнд прекрасно знает правила приличия. Молодые незамужние девушки считаются легкомысленными, если танцуют вальс, еще не будучи представленными ко двору. Эти глупые правила – своеобразное испытание для нас.

Кузина Фанни, похоже, забыла, что Эмили никогда не будет представлена ко двору. Они не могут себе этого позволить.

Марион улыбнулась кузине, понимая, что та не столько выискивает недостатки, сколько сопереживает. Фанни приходилась двоюродной сестрой отцу и была гораздо старше Марион. У них с Реджи было два сына возраста Эмили, которые в настоящее время учились в университете. Самой же привлекательной чертой в глазах Марион было то, что Фанни испытывала глубокую привязанность к трем осиротевшим кузинам, которых не видела с рождения Фебы.

– Красив, правда? – сказала Фанни, наблюдавшая за Брэндом Гамильтоном.

Марион не стала притворяться:

– Может быть. Фанни рассмеялась:

– Вот уж в самом деле комплимент! Уверена, что очень многие из присутствующих дам думают так же, как и я. Будь я лет на десять помоложе, дала бы им сто очков вперед.

– Если бы ты выглядела еще моложе, – сказала Марион, – то дала бы сто очков вперед даже таким, как Эмили.

Она, конечно, преувеличивала, но фигура у Фанни действительно была крепкой и гибкой, кожа сияла здоровьем, а в темных локонах не было ни единого седого волоска.

– Смотри, – выдохнула Фанни. – Прибыл Эллиот Койн.

Марион послушно взглянула и увидела мужчину лет тридцати пяти, достаточно красивого, держащегося легко и непринужденно.

– Кто такой Эллиот Койн? – поинтересовалась она.

– Кандидат на предстоящие выборы, соперник Брэнда.

К нему почти тут же подошла высокая черноволосая девушка чуть за двадцать, одетая в воздушный, развевающийся муслин. Они представляли собой прекрасную пару.

– А это, – продолжала Фанни, – его невеста леди Вероника, наследница маркиза Хоува. Эллиот имеет основания гордиться ею. Из леди Вероники выйдет отличная жена для члена парламента.

– В самом деле? – Марион была заинтересована. – Откуда ты знаешь?

Фанни усмехнулась:

– У нее надлежащее происхождение и большие связи. Она станет для него настоящим благом. – Фанни поцокала языком. – Брэнду будет трудно с ним тягаться.

– Значит, это уже решено? Что он выставляет свою кандидатуру на выборы?

– Реджи рассчитывает на это. Не то чтобы нам не нравился Эллиот, но в нем нет напористости Брэнда. Я должна поприветствовать их.

С легкой улыбкой Фанни покинула Марион и обошла танцевальный круг. К новым гостям подошел и ее муж. Реджи Райт был светловолосым, и вблизи можно было заметить, что его волосы щедро посеребрены сединой. Марион он ужасно нравился. Как и Фанни, он был добросердечным и принимал живое участие в судьбе трех кузин жены.

Она не могла не испытывать легкой зависти. Реджи и Фанни выглядели довольными друг другом и своим окружением. Марион не сомневалась, что Реджи выбрал Фанни в жены не потому, что у нее было надлежащее происхождение или надлежащие связи, и не из-за того, что она могла способствовать его карьере. У них была такая любовь, о которой большинство пар могут только мечтать. А что же имеет она?

То, что хочет иметь, подумала Марион с оттенком вызова. Коттедж в Лонгбери и сестер, которых любит больше всего на свете, и ничего другого ей не нужно.

Хотя Марион и держалась ближе к вдовам, в стороне от танцевального круга, вниманием ее не обделяли. Лорд Денисон был все время рядом и знакомил ее с массой людей, чьи имена она тут же забывала. Ей нравился лорд Денисон и легкий флирт с ним, но ее не обманешь. Она понимала, что он ищет ее общества не по собственной инициативе, и подозревала, что это кузен Реджи попросил его об этом.

Мистер Гамильтон тоже не забывал ее, но он редко пропускал танец, ведь мужчина, имеющий виды на место в парламенте, не может позволить себе упустить любую малейшую возможность приобрести друзей или завоевать голоса.

Марион не могла дойти до столовой, но Эмили пообещала принести ей ужин. Эш Денисон собрался сопровождать ее, когда какая-то восхитительная красавица с рыжими волосами и в облегающем алом платье налетела на них, словно коршун. Бриллианты на шее прекрасной экзотической хищной птицы с глазами-буравчиками были великолепны.

Лорд Денисон вскочил на ноги:

– Джулия! Какой сюрприз!

Судя по голосу, он был потрясен, и Марион даже немного пожалела его: наверное, никто не хотел бы оказаться на его месте. В воздухе запахло ссорой любовников, и Марион стало ужасно весело. Потом она увидела, что эти глаза-буравчики направлены на нее, и автоматически потянулась за тростью.

– Марион, – сказал Денисон, – э… позвольте вам представить миссис Милфорд. Миссис Джулию Милфорд.

Марион не пыталась подняться, лишь слегка склонила голову в приветствии.

– Здравствуйте, миссис Милфорд, – сказала она. – Как видите, я немного нездорова, иначе приветствовала бы вас должным образом.

– О, ради Бога, не извиняйтесь. – Джулия Милфорд показала идеальный ряд жемчужных зубов. – Я слышала о том, что с вами случилось. – На ее лице отразилось легкое сочувствие. – Вы ушибли правую ногу, верно?

– Нет, левую.

И тут миссис Милфорд совершила немыслимое. Вполне намеренно она наступила на ушибленные пальцы Марион. Марион закричала бы, но боль была такой мучительной, что она могла только хватать ртом воздух. Слезы брызнули из глаз и потекли по щекам.

Эш схватил хищницу и оттащил в сторону.

– Ведите себя прилично, Джулия! – прорычал он, слегка встряхнув красавицу.

Он крепко взял ее за локоть и потащил к двери. Если б у Марион были силы, она бы догнала и огрела эту бесстыжую дуру тростью. Еще никогда она не была так зла.

Разумеется, понятно, что спровоцировало выходку миссис Милфорд. Женщина приревновала ее, и совершенно напрасно. Эш Денисон увлечен Марион не больше, чем она им. Но если б даже и так, что с того? Хищнице место в клетке.

Она только-только отдышалась, когда в поле зрения появился Брэнд Гамильтон с двумя тарелками еды. Неожиданная сцена, последовавшая за этим, заставила Марион позабыть о больных пальцах. Джулия Милфорд вырвалась из рук Эша и подскочила к Брэнду. У него хватило сообразительности отдать тарелки Эшу, прежде чем мегера залепила ему звонкую пощечину. Марион невольно поморщилась. Она оглядела бальный зал. Глаза всех присутствующих были прикованы к троице. Высоко вскинув голову, миссис Милфорд выплыла из бального зала. Брэнд Гамильтон забрал тарелки у друга и направился к Марион.

Теперь она поняла. Объектом ревности Джулии Милфорд был не Эш Денисон, а Брэнд Гамильтон. Очевидно, миссис Милфорд – брошенная любовница. И не менее очевидно, что она приняла Марион за свою соперницу.

Другие мысли завертелись в голове Марион: мужчина с амбициями Брэнда Гамильтона не станет связывать себя с такой мегерой, как Джулия Милфорд. Он выберет такую, которая будет достойна положения жены политика; такую, которую примет высшее общество.

Подойдя, Брэнд сказал:

– У вас опять этот взгляд. Она была холодна как лед.

– Какой взгляд?

– Который скрывает то, что вы на самом деле думаете. Вот, это для вас. – Он протянул ей тарелку. – Я сказал Эмили, что принесу вам ужин. Было жаль отрывать девушку от ее друзей.

Когда он сел рядом, Марион посмотрела на тарелку: тартинки с омарами, картофельные слойки, жареные овощи и тонкие ломтики ветчины и грудинки. У нее возникло дикое желание вывалить все это ему на колени.

– Я прошу прощения за сцену с миссис Милфорд. Что она вам сказала?

Его небрежное извинение еще больше разозлило Марион.

– Она наступила мне на ногу, – ответила она, подражая его небрежному тону.

– Ох! – вырвалось у него, однако на лице играла улыбка.

«Ох»? И это все, что он может сказать?

– Если б я знал, что она здесь, – продолжал он, – я бы не подпустил ее к вам. Я думал, она в Париже.

Марион прохладно улыбнулась:

– Теперь я понимаю. Избавившись от миссис Милфорд, вы имеете больше шансов получить поддержку на выборах.

Что-то промелькнуло в его глазах, не то раздражение, не то гнев, но быстро исчезло, и он холодно взглянул на нее:

– Что вы имеете в виду?

– Да будет вам, мистер Гамильтон, я же не наивная девочка. Не думаю, что темперамент такой женщины, как миссис Милфорд, принес бы пользу вашей карьере. С другой стороны, общество кого-нибудь вроде меня возвысит вас в глазах света.

– Вспомните, что это Джулия наступила вам на ногу, а не я, – сказал он. – Что до моего возвышения в глазах света, то каким образом это связано с женщинами?

– Ну, возьмите леди Веронику и мистера Койна. – Она попыталась придать голосу игривости. – Доверие к нему возросло с тех пор, как он обручился с ней, во всяком случае, так мне дали понять. А почему бы и нет? У нее отличное происхождение и связи. Впрочем, к несчастью для вас, леди Вероника уже занята.

Он повернул голову и взглянул на нее с любопытством:

– Марион, вы хотите сказать, что вы свободны? Это что, брачное предложение?

Она сделала глубокий вдох и медленно выдохнула.

– Э… ну что ж, я рада, что одному из нас весело.

– Нет, нет, ваше предложение имеет свои плюсы. Вы действительно повысите мои шансы на выборах. Вы из хорошей семьи, леди до кончиков ногтей, умеете расположить к себе людей. С другой стороны, я богатый человек и не скупой. Вы и ваши сестры ни в чем не будете нуждаться. Но полагаю, вы уже подумали об этом.

– Вы прекрасно знаете, что я не делаю вам предложение, – процедила она сквозь стиснутые зубы.

Он не обратил внимания на ее протест.

– Я должен серьезно обдумать этот вопрос. Собственное оружие обернулось против нее. Поделом ей за то, что вздумала скрещивать шпаги с бывалым фехтовальщиком.

Веселость исчезла из его глаз, и он проговорил серьезно:

– Но вначале я хотел бы узнать о Дэвиде.

Ее желудок тревожно затрепыхался. Был только один способ удовлетворить любопытство такого человека – рассказать ту часть правды, которую она может рассказать.

– Дэвид, – спокойно ответила она, – был моим женихом, когда я была в возрасте Эмили. Он говорил, что не может без меня жить, но бросил у алтаря. Видите ли, он нашел новую любовь, без которой не мог жить.

– Мне очень жаль.

– Не стоит. Мое сердце не было разбито. Я пережила. После довольно продолжительного молчания Брэнд сказал:

– И тем не менее это его имя вы назвали, когда пришли в себя после падения.

Пульс скакнул. Ну почему Брэнд никак не оставит ее в покое?

– Да, – отозвалась Марион. – Сама не понимаю почему. – Она надеялась, что ее голос звучит убедительно. – Возможно, в глубине души я все еще немного люблю его.

Он наклонился к ней:

– Вы обманщица, Марион Дейн. Вы не страдаете от утерянной любви.

Она стиснула зубы.

– Откуда вы знаете?

Под ее озадаченным взглядом он забрал у нее тарелку, затем обнял Марион за талию и поцеловал. Подобного безрассудства от мужчины, чью бровь пересекает такой убедительный шрам, следовало ожидать.

Поцелуй оказался не таким, какого она ожидала. Он не заставлял ее подчиняться. Он умолял ее нежнейшим движением губ на губах.

Когда он отстранился, она растерянно заморгала. Его глаза улыбались.

– Нам обоим это не давало покоя, не так ли? Что ж, теперь мы знаем.

Он начал легко и непринужденно рассказывать об устройстве своей конюшни и последних приобретениях. В конце концов и она, поборов смущение, смогла вставить что-то членораздельное. Марион весь вечер чувствовала завуалированные взгляды, бросаемые в их сторону.

К тому времени, когда она отправилась в постель, дела шли хуже некуда. Все только и говорили о сцене, устроенной миссис Милфорд, и о поцелуе, который уже превратился в страстные объятия.

К ней в комнату влетела Эмили.

– Это правда, Марион? – Ее темные глаза плясали. – Ты помолвлена с мистером Гамильтоном? Все говорят об этом.

– Значит, всем надо проверить голову! – парировала Марион. А о Брэнде Гамильтоне вообще отказалась говорить.

Она лежала в темноте, с открытыми глазами, мысли кружились. Она не может позволить себе влюбиться в Брэнда Гамильтона.

Ей было знакомо предательство и сердечная боль, но она смогла оставить их в прошлом. Теперь она уже не юная девушка – она сильная и опытная женщина, имеющая на попечении двух сестер. В ее жизни нет места мужчине, тем паче такому, как Брэнд Гамильтон.

Марион выбросила из головы все мысли о Гамильтоне и сосредоточилась на неприятной, однако необходимой встрече, которую назначила на завтрашнее утро. Она отправится в книжный магазин Хэтчарда на Пиккадилли, а когда выйдет оттуда, Дэвид навсегда исчезнет из ее жизни. С этой счастливой мыслью она погрузилась в сон.

Наблюдатель под портиком церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер отступил в тень, когда последняя карета отъехала от дверей дома Реджинальда Райта. Бал закончился. Все гости разъехались по домам, а слуги закрывали на засовы окна и двери. Леди Марион Дейн, удалившаяся в свою комнату на ночь, недосягаема.

Но будут и другие возможности добраться до нее, если не в Лондоне, то по дороге в Лонгбери или в самом Лонгбери. Деревня – не город. Там она не всегда будет в окружении людей. Он не питал к ней ни ненависти, ни неприязни, но боялся того вреда, который она может причинить. Если она станет держать рот на замке, все будет хорошо. Однако для всех было бы лучше, если б она не возвращалась в Лонгбери.

Глава 4

Марион вошла в комнату и резко остановилась. Несколько дней минуло со дня того злополучного поцелуя, и вот сегодня впервые она встретилась лицом к лицу с мужчиной, позволившим себе подобную вольность. Мистер Гамильтон сидел за столом, склонив голову над одной из тетрадок Фебы. Он еще не видел Марион, и она едва не поддалась соблазну ретироваться. Это было ребячеством, и она быстро взяла себя в руки. Он друг Реджи. Она не может вечно избегать его.

Не поднимая головы и не поворачиваясь, он сказал: – Теперь уже поздно убегать, Марион. Я знаю, что вы здесь. – Он поднялся, глаза его светились веселостью.

Эта его веселость и не давала ей покоя. У него были самые выразительные глаза, которые она когда-либо видела. Один взгляд мог заставить ее вспыхнуть, или связать ей язык, или заставить скрипеть зубами. Он знал, как играть с ней, и она решительно настроилась не подыгрывать ему.

– Мистер Гамильтон, – проговорила она; присев в реверансе. – А где остальные?

Планировалось поехать в Ричмонд-парк на пикник. Это делалось в основном ради Фебы, чтобы она хоть чуть-чуть подышала свежим воздухом. Никто не сказал, что Гамильтон едете ними.

– Они уехали вперед, – ответил Брэнд. – А вы с Фебой едете со мной. Феба скажет нам, когда подадут карету.

– И Фанни не предупредила меня? – ахнула Марион.

До Ричмонда путь неблизкий, и мысль о том, что придется провести с Брэндом столько времени вместе, приводила ее в смятение. Кроме того, это лишь подольет масла в огонь сплетников. Фанни должна это понимать. Неужели она пытается свести их? С этим у нее ничего не выйдет.

– Фанни просто дипломатична, – пояснил Брэнд. – Она знает, что я должен принести извинения. Вы выслушаете меня?

Она заколебалась, и он положил руки на спинку соседнего стула.

– Почему бы вам не присесть, Марион?

Это был скорее приказ, чем предложение. Ее внимание снова привлек дуэльный шрам через левую бровь. Он напомнил ей о том, что следует быть осторожнее.

Она села на стул, а он прошел к окну. Он двигается как фехтовальщик, подумала Марион, изящно, рационально. Интересно, знает ли он, как эффектно выглядит в этом облегающем темном сюртуке и бежевых брюках?

Брэнд внезапно повернулся:

– Как ваши пальцы? Она отвела взгляд.

– Спасибо, лучше.

Он сел на стул рядом с ней.

– Фанни сказала мне, что вы ходили в магазин Хэтчарда на следующий день после бала. – Почему он заговорил об этом? – Нашли что-нибудь интересное?

– Нет. Я была недолго. Нога разболелась. Он кивнул и улыбнулся:

– Больше никаких неприятностей не произошло?

Он заговаривает обо всем, о чем она не хочет говорить. Что ему известно? Почему он такой любопытный?

– Абсолютно никаких. – Ее голос звучал твердо. – Мистер Гамильтон, я правильно расслышала? Вы говорили что-то насчет извинения?

Он небрежно пожал плечами.

– Я приближаюсь к этому. Поверьте, я совсем не хотел смутить вас. Прошу прощения, что поцеловал вас на виду у всех.

Извинение не ахти какое, но волшебные слова были произнесены, и Марион была рада покончить с этим. Она уже начала подниматься, когда он спросил:

– Почему вы не ударили меня?

Она снова села. Почему? Потому что была потрясена и заворожена. Она думала о том поцелуе днем и ночью. Его вкус все еще ощущался на губах; кончики пальцев до сих пор чувствовали железную крепость его мускулов. Его нежность, его страсть, его…

Марион сглотнула.

– Потому что вы застигли меня врасплох. Мне и в голову не могло прийти, что мужчина, имеющий виды на место в парламенте, будет вести себя столь безрассудно. Что подумают ваши коллеги?

Он озорно улыбнулся:

– О, они аплодируют. Они полагают, что я заявил свои права на графскую дочь, пока кто-нибудь не увел вас у меня из-под носа – ну, я же пытаюсь увеличить свои шансы на выборах. Другие, однако, считают, что я легко отделался. Большинство женщин потребовали бы предложения руки и сердца после такой публичной демонстрации чувств. Теперь он насмехается над ней.

– Мне нужно найти Фебу и посмотреть, тепло ли она одета.

Он некрепко схватил ее за запястье. На лице не осталось и следа веселости.

– Никто не винит вас за тот поцелуй, Марион. Все знают, что вы наивны и целомудренны. Вина на мне.

Ее голос был сух и холоден:

– Но вас оправдывает то, что вы – мужчина. Подумаешь, грехи молодости.

Брэнд расхохотался.

– Марион, невинный поцелуй на глазах у свидетелей едва ли можно назвать грехом молодости.

– Он не будет выглядеть таким уж невинным, если нас увидят вместе в вашей карете с одной лишь Фебой в качестве дуэньи.

Не успел он ответить, как дверь распахнулась и вошла Феба.

– Карета леди Бетьюн прибыла! – закричала она. – Марион, это открытая карета. Давай побыстрее! Может, мы еще догоним остальных.

Марион вопросительно взглянула на Брэнда:

– Леди Бетьюн?

– И бабушка Эша, – добавил он и предложил ей свою руку. – Джентльмену приходится заботиться о своей репутации. – С широкой улыбкой он вывел ее из комнаты.

Как и следовало ожидать, в карете Марион вела беседу только с женщинами. Она упорно избегала его взгляда. Он же не мог отвести от нее глаз.

За последнюю неделю он узнал о ней гораздо больше. Почувствовав, что на горизонте замаячило предложение о браке, Фанни была весьма откровенна всякий раз, когда он заговаривал о Марион. Эмили была любимым ребенком, поведала она ему, а когда Диана умерла, Марион заняла место матери. Нельзя сказать, что Диана была плохой матерью, но до замужества Диана Ганн работала платной компаньонкой, и Марион выносила на себе тяжесть материнской неуверенности. После того как отец Марион унаследовал титул и они переехали в Кесвик, Диана растила дочь в ужасной строгости, заставляя соблюдать все правила поведения. Спустя девять лет, когда родилась Эмили, Диане уже нечего было доказывать, и она предоставляла своим младшим дочерям ту свободу, которой никогда не было у Марион.

Насколько Брэнд понимал, беда Марион заключалась в том, что в свои двадцать семь она считала себя старой девой и все ее надежды и чаяния были сосредоточены на сестрах. В некотором смысле они были даже похожи. И в нем, и в ней таилось нечто, что они не позволяли видеть другим.

Брэнд не был уверен, что поступил очень мудро, поцеловав ее. Но тем не менее он сделал это и пробился сквозь ее скорлупу, обнаружив хрупкость, которая потрясла его. В ней было столько самопожертвования и столько желания, столько невинности и столько страсти!

Что делало эту женщину такой непохожей на других? Что делало его таким безрассудным с ней рядом?

Он уже узнавал настроение Марион по тому, как менялось ее дыхание и опускались ресницы. Но лишь глядя в ее глаза, он мог сказать, что она чувствует.

Это он предложил поехать в Ричмонд, услышав от Фанни, что Марион почти не выходит из дома после того бала, отговариваясь тем, что неловко чувствует себя с тростью.

Неужели злые языки вынуждают ее сторониться людей? Ему было все равно, что сплетники болтают о нем, лишь бы ее оставили в покое. Она не должна прятаться, словно совершила что-то постыдное. Ей надо научиться не обращать внимания на клеветников. Интересно, зачем она ездила в магазин Хэтчарда? Она пробыла там всего несколько минут.

Размышления о магазине Хэтчарда и книгах навели его на одну мысль, и, когда в разговоре возникла пауза, он обратился к Фебе:

– Пока мы ждали прибытия кареты, я заглянул в одну из твоих тетрадей. На обложке написано: «Семейная история», но там ничего нет, кроме родословного дерева.

– Это потому, – объяснила Феба, – что про мою семью почти нечего писать. Мы такие скучные.

Леди Бетьюн рассмеялась:

– Благодари за это судьбу. Родословная моей семьи, к примеру, изобилует пиратами и авантюристами. Мы избегаем упоминать о них в высшем свете.

– Правда? – просияла Феба. – Как здорово! Папа был единственным мужчиной в нашей семье, и хотя я очень его люблю, нет ни одной истории, которую я могла бы написать о нем.

– Хотела бы я сказать то же самое о своем внуке, – вставила бабушка Эша Денисона, и все рассмеялись.

– На твоем месте, – продолжала леди Бетьюн, – я бы поостереглась копаться в семейной истории. Никогда не знаешь, на какую тайну наткнешься. Любой семье есть что скрывать.

Леди Бетьюн, подумал Брэнд, облекла его мысли в слова, но вряд ли они остановят Фебу. Как раз наоборот.

– Я уверена, – подала голос Марион, – что у Лонгбери интересная история, Феба. Возможно, ты могла бы ее написать.

Брэнд погрузился в раздумья. Немного поразмыслив, он отбросил мысль, что Феба может подвергать себя опасности, описывая историю семьи. Она же не знает, что спрашивать, да и Марион наверняка не позволит своей младшей сестре досаждать людям вопросами.

Это Марион рискует, возвращаясь в Лонгбери, если такой риск вообще существует. Он все еще не пришел к определенному мнению на этот счет.

Солнце светило ярко, легкий ветерок был пропитан запахом травы и деревьев; воздух наполняло веселье. Марион прекрасно проводила время. Никто не бросал на нее косых взглядов, и Брэнд вел себя как безупречный джентльмен, в одинаковой степени уделяя внимание всем присутствующим. Эш Денисон приехал в двухколесном экипаже и катал в нем всех дам. Феба была в восторге, и хотя невозможно было уговорить ее сесть верхом на лошадь, она с удовольствием гладила животных и кормила их морковкой.

Эмили тоже была в своей стихии. Эш Денисон, душа общества, сделал ее объектом своего внимания – головокружительное переживание для восемнадцатилетней девушки. Марион не обращала внимания на этот легкий флирт. Их визит к кузине Фанни подходил к концу. Через несколько дней они отправятся в Лонгбери. Эмили осталось недолго развлекаться.

Марион наблюдала за Брэндом из-под полуопущенных ресниц. Она позволила ему подобраться к ней слишком близко, вернее, он сумел пробиться сквозь ее защитный слой. Он понятия не имеет, что она совсем не та, на ком он мог бы жениться.

Ее взгляд попал в ловушку его пристального взгляда, и, оставив Фанни, Брэнд направился к ней. Марион отругала себя за неосторожность. Витая в облаках, она сидела на скамейке одна, вместо того чтобы держаться поближе к двум грозным дуэньям, которые бродили бог знает где.

Он сел рядом.

– Я пришел попрощаться. Это должно положить конец сплетням. Тем более что за все это время мы не обменялись и парой слов. Когда люди увидят, что я уезжаю, то подумают, что между нами все кончено.

– Вы возвращаетесь в Лондон?

Он указал на грума, который держал под уздцы двух лошадей:

– Верхом. С остальными я уже попрощался. А завтра я уезжаю в Брайтон, так что, вероятно, мы увидимся не скоро.

Марион знала, что поездка в Брайтон связана с выборами, но его слова расстроили ее. Она не рассчитывала на такое быстрое расставание.

Брэнд встал и склонился над ее рукой.

– Марион, – мягко проговорил он, – если вы будете так на меня смотреть, я могу не устоять перед соблазном снова поцеловать вас.

Она вырвала свою руку и поспешно отвела глаза.

– Счастливого пути, мистер Гамильтон.

Он засмеялся и пошел прочь. Она смотрела ему вслед, пока они с грумом не скрылись за деревьями.

Назначенный день отъезда, казалось, не хотел наступать. Сильный ветер, бушевавший всю ночь, не разогнал туч. Дождь лил не переставая, и пришлось зажечь свечи, чтобы рассеять мрак.

Такой день, по мнению Фанни, не годился для путешествия.

– Только подумай, – сказала она, – что будет, если реки выйдут из берегов. Лонгбери может оказаться отрезанным, и тогда вам придется торчать на каком-то захудалом постоялом дворе среди неотесанных грубиянов. Я считаю, вам надо остаться, пока погода не наладится.

Они упаковывали сундуки в спальне Марион. Нога больше не болела, и, разговаривая, Марион быстро сновала по комнате, собирая книги и всякие мелочи.

– Я же из Озерного края. Если бы я боялась какого-то дождя, то вообще бы никуда не ездила. А когда мы устроимся, вы должны навестить нас. Лонгбери не так далеко. Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты сделала наше пребывание здесь таким незабываемым. Лонгбери покажется очень скучным после Лондона.

– Тогда зачем торопиться с отъездом? Сезон еще не закончился. Надо только чуть-чуть потерпеть, и, возможно, результат удивит тебя. Ты, должно быть, знаешь, – сказала Фанни, – что я думаю о тебе и мистере Гамильтоне. Нет. Не перебивай меня. Я набралась смелости и намерена поговорить с тобой так, словно ты моя дочь. – Она тяжко вздохнула, затем быстро продолжила: – Ты ведь убегаешь не из-за Джулии Милфорд? Реджи сказал мне, что этот роман окончен. Марион, разве ты не знаешь, что нет на свете такого мужчины, который не сожалел бы о некоторых моментах своего прошлого?

В глазах Марион заискрилось веселье.

– Если мужчина сожалеет о миссис Милфорд, то он, должно быть, глупец. Нет, послушай меня, Фанни. Я знаю, что ты думаешь, но ты ошибаешься. Мистер Гамильтон не собирается жениться на мне. Он поддерживает дружеские отношения с нашей семьей лишь потому, что был близким другом моей тети.

– Но он же поцеловал тебя!

– Это не имеет никакого значения. Он баллотируется в парламент. Он будет у всех на виду. А меня ты знаешь. Я предпочитаю тихую жизнь. В кругу газетчиков и политиков я буду словно рыба, выброшенная из воды.

– Не скромничай! Ты была бы для него одним из главных козырей на выборах.

Разговор был прерван Эмили, позвавшей их из холла:

– Марион, поторопись. Почтовая карета ждет нас, и форейторы теряют терпение.

– Иду, – отозвалась Марион и поспешила вниз по лестнице.

Реджи ждал их внизу. Он вопросительно взглянул на жену.

Фанни покачала головой:

– Не могу убедить ее остаться. В Озерном крае они привыкли к такой погоде.

– Остаться?! – в смятении воскликнула Феба. – Ты же обещала, что мы поедем в Лонгбери сегодня, Марион!

Марион критически оглядела младшую сестру. Та была одета не так тепло, как хотелось бы Марион, но она просто сказала:

– Я не передумала, но где твой дорожный плед?

– Я положила его в карету, – сказала Эмили.

– Не забывайте, – напомнил Реджи, – что на пути много хороших почтовых станций. Не колеблясь, прерывайте свое путешествие, если погода ухудшится. Лонгбери никуда не денется.

Фанни и Реджи попрощались с сестрами Дейн, и карета тронулась в путь.

– Почему ты так расстроилась? – спросил Реджи, когда они вернулись в дом.

– Я думала р Брэнде, – печально ответила Фанни, – надеялась… ну, что они с Марион поженятся. Но если он будет жить в Лондоне, а Марион – в Лонгбери, ничего не выйдет.

Реджи обнял жену за плечи.

– Брэнд не вернется в Лондон, по крайней мере не сейчас. Он устраивает свою штаб-квартиру в Лонгбери, в доме, оставленном ему его дедом. Ведь наш избирательный округ находится там.

Потрясенная Фанни резко остановилась:

– Не думаю, что Марион знает об этом. Реджи улыбнулся:

– Скоро узнает.

Марион протерла запотевшее окно кареты. Дождь лил не переставая, до Лонгбери предстоял еще далекий путь, а все почтовые станции, которые они проезжали, были переполнены людьми, желающими получить ночлег. На последней станции им сказали, что мест нет. Если и на следующей не будет, возможно, придется умолять какого-нибудь крестьянина пустить их на ночлег.

Эта мысль напомнила Марион мамины слова, которые она говорила отцу во время их прошлой поездки в Лонгбери: «Если наследующей станции нас не возьмут, Пенн, придется просить какого-нибудь доброго человека пустить нас на ночлег».

Пенн – прозвище отца, сокращенно от титула – Пенрит. На самом деле его звали Джордж, но никто не называл его так, даже мама.

Марион покачала головой. Должно быть, память подводит ее. В Лонгбери она ездила только с мамой. Отец не ладил с тетей Эдвиной. Откуда же тогда взялось это воспоминание?

Она ничего не придумывала, она помнила это. Они ехали в карете, она сидела у папы на коленях и держала на руках Фебу. «Поспи, маленький эльф», – сказал папа, но она никак не засыпала. Она ощущала натянутость в отношениях родителей и чувствовала, что никто из них не хочет навещать тетю Эдвину.

– Марион?

Она подняла глаза и увидела, что Эмили смотрит на нее.

– Что такое?

– Я только что вспомнила, кто такой Дэвид. Ты ведь когда-то была помолвлена с Дэвидом, верно?

– Да, – непринужденно ответила Марион, – была, пока он не узнал, что мое приданое слишком невелико для того, чтобы содержать его в роскоши, на которую он рассчитывал.

Эмили на мгновение заколебалась, затем решительно продолжила:

– Значит, ты из-за него так и не вышла замуж? Ты все еще любишь его?

Марион была изумлена.

– Кто, скажи на милость, внушил тебе эту мысль? Эмили пожала плечами.

– Именно его имя ты назвала, когда пришла в себя после обморока.

– Я не падала в обморок! У меня просто закружилась голова, вот и все.

– Ты не ответила на мой вопрос. Марион поцокала языком.

– Нет. Я не люблю Дэвида Керра.

– А как насчет мистера Гамильтона? Он ведь поцеловал тебя.

Марион готова была вскипеть.

– Он поцеловал меня по-дружески. Тут нет ничего такого. Клянусь, я ни в кого не влюблена.

На губах Эмили заиграла улыбка.

– Я тебе верю, но сомневаюсь, что поверят сплетники. Поговаривают, что он дал от ворот поворот миссис Милфорд, потому что она со своими выходками стала для него обузой, но ты, графская дочь, можешь стать предметом его гордости.

– А мне нравится мистер Гамильтон, – высказала свое мнение Феба.

Сестры рассмеялись. Потом поболтали о том о сем. Ресницы Эмили опустились, и она в конце концов задремала.

Марион смотрела в окно, предаваясь размышлениям.

«Ты графская дочь и можешь стать предметом его гордости». Увы, только она одна знала, насколько далеко это от истины.

Глава 5

Марион резко проснулась, когда почтовую карету сильно тряхнуло и она накренилась на один бок. Книги, журналы и мелкие вещи попадали на пол. Марион подхватила Фебу, чтобы та не соскользнула со скамьи. Проснувшись, Феба стала вырываться, но потом притихла.

Форейторы пытались отвязать испуганных лошадей. Сердце Марион заколотилось.

– Выходим! – сказала она Эмили. – Ты первая, я подам тебе Фебу.

– Там такой дождь, – запротестовала Эмили.

– А ты предпочитаешь утонуть? Вылезай, я сказала!

Глаза Эмили расширились от испуга, когда вода хлынула в карету. Выбраться оказалось нелегко. Единственная дверца, которая открывалась, находилась под таким углом, что пришлось толкать ее плечом.

– Скорее! – крикнула Эмили, принимая Фебу и протягивая руку Марион. – Колесо сломано, и карета того и гляди перевернется.

Вода быстро поднималась. Марион ощущала тяжесть юбок, жадно впитывающих воду.

– Я сама справлюсь, – прокричала она. – Позаботься о Фебе. Отведи ее в безопасное место.

Эмили убрала руку, и Марион встала на скамью. Несмотря на свои заверения, вряд ли она могла выбраться без посторонней помощи.

– Отойдите! – послышался поблизости мужской голос. Она узнала этот голос. Карета опасно покачнулась, и в следующее мгновение показалось лицо Эша Денисона. Марион была так потрясена, что только молча уставилась на него.

– Дайте мне вашу руку! – скомандовал он.

– Что вы здесь делаете?

– Проверял все почтовые станции на дороге в надежде отыскать вас целыми и невредимыми. У последней мы разминулись буквально в несколько минут. Они сказали мне, что забиты под завязку и что вы поехали дальше.

– Вы что… преследовали нашу карету?

– Давайте оставим объяснения на потом, хорошо? Дайте мне вашу руку, леди Марион.

Она не собиралась уходить без своей сумочки. На этот раз не будет никаких записок с угрозами. В карете было темно, но она знала, где лежит сумочка. Там, на скамейке.

– Быстрее! – приказал он. – Пока нас обоих не смыло. Марион схватила свой ридикюль, испуганно вскрикнула, когда карета покачнулась, и ухватилась за его руку.

Они стояли высоко на боку кареты, а вода с каждой секундой поднималась все выше и выше. А может, это карета тонула. Марион испуганно ахнула и прижала к себе сумочку.

– Осторожнее! – крикнула она.

Беспечно рассмеявшись, Эш спрыгнул в бурлящую воду. Теперь Марион поняла, что произошло. Они находились на середине брода, который проливной дождь превратил в стремительный поток. Колеса почтовой кареты, должно быть, ударились о подводный камень, и она перевернулась.

Еще не добравшись до берега, лорд Денисон начал раздавать приказы слугам и форейторам. Марион узнала Мэнли, слугу Брэнда Гамильтона. Он помог Фебе сесть в карету Эша.

Марион хотела горячо поблагодарить лорда Денисона, да только он не дал ей и рта раскрыть.

– Идемте, леди Марион, – сказал он, – вы дрожите от холода. Давайте доставим вас к теплому огню и горячему ужину, а потом я отвечу на все ваши вопросы.

Она надеялась, что он ответит на все вопросы в карете, но лорд Денисон предпочел ехать с Мэнли на козлах. Странно, подумала она. Почему Мэнли не с Брэндом Гамильтоном?

И почему она так подозрительна, когда должна благодарить свою счастливую звезду, что они оказались поблизости?

На следующей станции лорд Денисон воспользовался именем Брэнда Гамильтона, и это возымело волшебное действие. По словам Эша, Брэнд Гамильтон был известной личностью в этих краях, потому что собирал голоса за местного кандидата на последних выборах. И хотя им предоставили лишь маленькую комнатку в мансарде, Марион была рада. Другим приходилось устраиваться на ночь в трапезной или на любой свободной скамейке, которую удавалось найти.

Лорд Денисон коротко поговорил с ней, прежде чем удалиться. Он наткнулся на них не случайно.

– Я знал, – сказал он, – что сегодня вы должны были отправиться в Лонгбери, а поскольку сам туда еду, подумал, что мы могли бы сделать это вместе. Я разминулся с вами на Ганновер-сквер на каких-то несколько минут и здорово встревожился, когда погода ухудшилась. Но все хорошо, что хорошо кончается.

– Вы едете в Лонгбери? – спросила Марион.

– Чтобы помочь приготовить дом Брэнда. Он присоединится ко мне через пару дней, и Лонгбери будет его базой, по крайней мере до конца выборов.

Марион как можно тщательнее скрыла свой испуг. Она не испытывала неприязни к Брэнду Гамильтону. Она просто хотела бы, чтобы его избирательный округ находился на другом краю Англии.

Денисон оставил сестер в вестибюле на попечении Мэнли.

Мэнли вел себя, по мнению Марион, как старая, испытанная пастушья собака с кучкой отбившихся от стада овец.

Он отвел их наверх, в комнату и ворчливо предупредил, чтобы никуда не ходили, он распорядится, чтобы им принесли обед.

Как только дверь за ним закрылась, Феба воскликнула:

– Мне нравится мистер Мэнли, а вам? Старшие сестры рассмеялись.

Улыбаясь, они оглядели свою комнату. Она была маленькой, с низким потолком, крошечным чердачным окошком и большой кроватью, занимавшей почти все пространство. Но главное, в камине весело потрескивал огонь и было так тепло, что они сняли верхнюю одежду и встали перед огнем, чтобы просушить мокрые юбки. Это было лучшее, что они могли сделать, пока не прибыли их сундуки.

Вскоре служанка принесла обед: горячий пирог с бараниной, клецки, молодой картофель и морковь. Может, потому что обед был отличный, а может, из-за того, что было тепло и уютно, но настроение Марион постепенно повышалось. Эмили высказала мнение, что лорд Денисон поступил очень благородно, и Марион вынуждена была согласиться.

Вернулась служанка, чтобы забрать посуду и приготовить раскладушку для Фебы. Марион стала искать свою сумочку, чтобы отблагодарить служанку за хлопоты.

На кровати среди накидок и шалей сумочки не было, на комоде тоже. Марион постояла, пытаясь сообразить, где могла оставить сумочку. В карете лорда Денисона!

Резко повернувшись к служанке, она натянуто поинтересовалась:

– Лорд Денисон уже прибыл?

Резкий вопрос, казалось, напугал служанку.

– Точно не знаю, миледи. Мистер Пул, хозяин, должен знать.

Марион понимала, что ведет себя неразумно, что ей следует попросить служанку отыскать Мэнли, но ею вдруг овладело ужасное беспокойство. Она должна срочно найти сумочку. Никто, кроме нее, не должен к ней прикасаться.

Марион схватила с кровати свою накидку.

– Я оставила в карете сумочку, – сказала она. – Пойду заберу ее.

Она приказала сестрам никуда не выходить из комнаты и захлопнула дверь.

Мэнли нигде не было, и среди множества карет во дворе она не могла отыскать карету Эша, поэтому Марион подошла к конторке и спросила, прибыл ли лорд Денисон. Хозяин гостиницы направил ее в комнаты для грумов и форейторов.

– Мне пришлось переселить оттуда двух грумов лорда Леннокса, чтобы разместить лорда Денисона, – сказал он, – но там не место для леди. Почему бы вам не вернуться в свою комнату, а я, как только будет свободная минутка, пошлю кого-нибудь за лордом Денисоном?

У нее не было времени ждать, тем более что перед конторкой толпилось множество людей, требующих внимания владельца. Услышав, что свободных комнат нет и им придется ночевать в каретах, они готовы были наброситься на него с кулаками.

По обрывкам разговоров Марион узнала, что дорогу на Брайтон размыло и что путешественникам приходилось делать крюк в несколько миль, чтобы найти ночлег. Марион не было до этого дела. Все, что ей нужно, – это ее ридикюль.

Один из конюхов показал ей дверь в комнату лорда Денисона. По выражению его лица она видела, что он крайне удивлен появлением леди в этом сугубо мужском месте. Она поблагодарила конюха и стала взбираться по каменным ступенькам на узкий балкон, выходящий во двор.

Она была уже почти у двери, когда кто-то внутри назвал ее имя, не лорд Денисон, а кто-то другой. Брэнд Гамильтон. Без раздумий она прижалась спиной к стене. Маленькое окно было открыто, и лорд Денисон стоял возле него, выпуская наружу струи табачного дыма.

– Я удивлен, – сказал он, – что ты счел необходимым оторваться от своих срочных дел и примчаться сюда, ведь мой посланец наверняка сказал тебе, что все под контролем.

– Я встретил твоего человека на перекрестке. К счастью, он узнал меня, а то я мог бы и не найти вас.

Очередное облачко дыма выплыло через открытое окно.

– Это был несчастный случай, ни больше ни меньше.

Послышался плеск воды, и Марион представила Гамильтона возле умывальника, смывающего дорожную грязь с лица и рук.

– Возможно, ты и прав, – ответил Брэнд, – но я знаю, что она боится кого-то.

После непродолжительной паузы лорд Денисон заметил:

– Это не связано с Лонгбери, иначе она бы туда не ехала.

– Точно. Я думаю, она бежит от бывшего ухажера, но не уверен. Подай мне полотенце.

Разрази гром этого человека! Откуда он мог узнать? Очевидно, та же мысль пришла и в голову Денисона.

– Откуда ты знаешь? Не про ухажера, а про то, что она его боится? Не трудись отвечать. Это твой нюх газетчика. И полагаю, этот нюх не успокоится, пока не выяснит все до конца.

Ничто, за исключением угрозы неминуемого обнаружения, не могло бы сдвинуть ее с места. Навострив уши, она придвинулась поближе к окну.

– Если придется, я бы предпочел, чтобы она сама пришла ко мне и рассказала, что ее тревожит.

– С чего бы это вдруг?

В голосе Гамильтона слышалась улыбка.

– С того, что она начинает доверять мне.

Марион стиснула зубы. Если б она была мужчиной, то сию минуту схватила бы его за горло.

– В глазах света ты практически помолвлен с девушкой, – сказал Денисон. – Должен ли я напоминать тебе о сцене с Джулией Милфорд на балу у Фанни, не говоря уже о последовавшем поцелуе? Если ты и дальше будешь продолжать уделять леди Марион такое явное внимание, все начнут гадать, когда же свадьба.

– Пускай себе гадают, – последовал короткий ответ.

– А как же леди Марион? – раздраженно парировал Эш. – Разве она не заслуживает того, чтобы знать твои планы?

Вот он, момент истины, подумала Марион, и ее руки сжались в кулаки.

– Эш, – сказал Брэнд, – не мог бы ты курить эту чертову сигару снаружи? Я уже задыхаюсь от дыма.

Марион про себя чертыхнулась. Оставаться здесь дальше невозможно. Подхватив юбки, она ретировалась, держась в тени. Пульс колотился как бешеный, а негодование граничило с тревогой. Он газетчик и считает, что это дает ему право копаться в чужих тайнах. Или, может, он хочет убедиться, что леди, которую он берет в жены, не имеет в прошлом секретов, которые могут бросить на него тень, когда он станет премьер-министром? Премьер-министром? Ха! Она начинает рассуждать как Феба. Единственным утешением было то, что Дэвид ничего ему не расскажет, она хорошо заплатила за молчание.

Она столкнулась нос к носу с Мэнли в вестибюле гостиницы и не удивилась, когда он оскалился.

– Я везде вас ищу, – сказал он.

– А я везде ищу свою сумочку. Мэнли полез в карман.

– Вы оставили ее в карете, – проворчал он и протянул ей ридикюль.

Она чуть ли не выхватила сумочку из его рук, но все было в порядке. Никакой записки с угрозами. Марион ослепительно улыбнулась:

– Теперь можете отчитывать меня, сколько пожелаете, мистер Мэнли.

Она развернулась и побежала вверх по лестнице.

Брэнд тихо поднялся, чтобы не потревожить Эша, накинул пальто и вышел на балкон подышать свежим воздухом. Хотя в окнах гостиницы еще горел свет, на дворе было тихо. Кареты уже перестали подъезжать. Форейторы принесли новости, что не только Брайтон отрезан поднявшейся водой, но и дорогу на Лонгбери тоже смыло.

Он не мог уснуть. В голове было полно вопросов. Отчаянно хотелось действовать, а он торчал здесь, в этой глуши.

Он осмотрел колесо кареты Марион и убедился, что оно не было испорчено специально. Просто ударилось о подводный камень. Его теория, что Марион является мишенью, начинала казаться смехотворной. Или кто-то хочет, чтобы он так думал?

Дэвид Керр. Брэнд узнал это имя от Фанни. Почему Марион не хочет говорить с ним о Дэвиде?

По крайней мере сейчас он знает, что с ней все в порядке. Но он же не может бросить все и всякий раз бегать искать ее, как это было сегодня. А кто в этом виноват? Ни одна здравомыслящая женщина не отправится в дорогу в такую погоду. Ей еще повезло, что Эш оказался рядом.

Его рот скривился в улыбке, которая была ироничной и в то же время веселой. Брэнд Гамильтон, незаконнорожденный сын герцога, и леди Марион Дейн, высокородная дочь графа? Он прекрасно сознавал, что их взаимное влечение пугает ее не меньше, чем его самого. Она думает, он хочет жениться на ней, чтобы способствовать осуществлению своих политических амбиций, что женитьба на аристократке добавит ему влиятельности. Все совсем наоборот. Он не испытывал к аристократии ничего, кроме презрения.

Марион была исключением. О, она могла вести себя как великосветская дама, когда это было нужно, ее холодные серые глаза обращались в лед. Но это лишь способ защиты, чтобы держать его на расстоянии. Когда же она чувствовала себя в безопасности, например, в окружении своих сестер и кузенов, в ней не было ни капли высокомерия. Узнавать Марион – все равно что раскрывать розовый бутон: осторожно, по одному лепестку, стараясь не наткнуться на шипы.

Его улыбка сникла. Это не игра. Ему следует удовлетвориться тем, что Марион вне опасности. У него и без того полно дел. Он знает эту местность как свои пять пальцев.

Наводнение не помеха: к рассвету он может быть в Лонгбери.

Эш и Мэнли пока присмотрят за Марион.

С этой мыслью он вернулся в комнату и разбудил Эша.

Наблюдатель тихо выругался. У леди Марион телохранителей прямо как у принцессы. Сейчас ему до нее не добраться. Записка, которую он должен был сунуть в ее сумочку, прожигала дыру в кармане.

Он знал, что ее карета в конце концов сломается, потому что лично позаботился об этом. Но он не предусмотрел, что лорд Денисон доберется до нее первым.

Было ясно, что Брэнд Гамильтон, лично заинтересованный в леди Марион, поручил своему другу Денисону сопровождать ее. Вопрос в том, подозревает ли что-то Гамильтон или же действует так, как действовал бы любой поклонник.

Пока что дела складываются не блестяще. Придется на время затаиться.

Холодная испарина выступила у него на лбу. Озноб пробрал до костей. Его пугала мысль о Брэнде Гамильтоне.

Совсем не хочется оказаться лицом к лицу с этим джентльменом. Он пошел на риск в театре, но пока не готов рисковать снова.

Свежая лошадь была оседлана и ждала его в конюшне. Он взобрался в седло, надвинул шляпу пониже и поскакал, возвращаясь туда, откуда приехал.

Глава 6

Лонгбери был маленьким базарным городком, уютно примостившимся в долине Саут-Даунс, и процветал благодаря торговле шерстью. В прежние времена здесь располагался монастырь бенедиктинцев, но все, что осталось от монахов, – это Прайори, ныне величественное местообитание Фицаланов, выдающейся семьи края. Семьи Брэнда.

Дом располагался на вершине холма, и хотя Брэнд скакал несколько часов подряд под нескончаемым дождем и глаза слипались от усталости, крыша Прайори, четко вырисовывающаяся на горизонте, невольно притягивала его взгляд. Дом его дедушки, Грейндж, располагался на противоположной стороне дороги, спускающейся к реке. В прежние времена Грейндж служил амбаром, фермерским домом и жилищем священника, но потом богатый купец перестроил его для своей семьи. Когда благосостояние семьи пошло на убыль, большая часть земли была распродана, а главный дом и хозяйственные постройки переходили от одного владельца к другому до тех пор, пока их не приобрели Гамильтоны. Грейндж представлял собой непритязательное двухэтажное кирпичное здание, вполне подходящее спартанское жилище для его деда-пуританина.

Рядом с домом находилась небольшая конюшня, которую дедушка использовал разве что в качестве укрытия для лошади и коляски.

Хотя еще только начинало светать, конюхи, нанятые Мэнли, уже вовсю трудились, и Брэнд был рад передать своего коня их заботам. Затем он вошел в дом, сбросил мокрую накидку в прихожей и поднялся по лестнице в спальню.

Он уснул прямо в одежде, а когда проснулся, в окно светило солнышко, дождь прекратился.

Брэнд отметил, что камин разожжен, подошел к сонетке и как следует подергал, вызывая слугу. Несколько секунд спустя к нему в спальню вошел светловолосый мальчик.

– Как тебя зовут? – спросил Брэнд.

– Сэм, – ответил мальчик. – Сэм Ладлоу.

Брэнд очень хорошо помнил мать Сэма. Она была Эдвининой кухаркой. Именно она обнаружила тело Эдвины. Возможно, она знает что-нибудь и сможет ответить на его вопросы.

– Мне бы ванну принять, – сказал Брэнд, – как думаешь, это возможно?

Сэм улыбнулся:

– Мама говорила, что вы захотите принять ванну, поэтому, когда мы пришли, первым делом развела огонь под баком для воды.

– Великолепно, – отозвался Брэнд, потирая руки. Меньше чем через час, помывшись и переодевшись, Брэнд вошел на кухню, чувствуя себя другим человеком.

– Вам придется поесть на кухне, сэр, – сказала миссис Ладлоу, накладывая на тарелку омлет. – Я не разводила огонь в других комнатах.

– Ну и отлично, – заверил ее Брэнд. – И не нужно разводить. Я все время буду в разъездах.

Он подождал, пока она нальет кофе, а потом пригласил присоединиться к завтраку.

– Чтобы поговорить о ваших обязанностях, – объяснил Брэнд.

Миссис Ладлоу улыбнулась и покачала головой:

– Я только помогаю, пока не приехали ваши люди. Видите ли, у меня уже есть работа. Я буду работать у леди Марион.

– А-а, я должен был догадаться. Ну все равно берите стул и составьте мне компанию.

Миссис Ладлоу посмотрела на него так, словно он рехнулся. Слуги не составляют компанию своим хозяевам! Он улыбнулся ей своей самой располагающей улыбкой.

– Я никогда не говорил вам, как высоко Эдвина ценила все, что вы для нее делали? Она неустанно хвалила вас. – И это была правда.

Миссис Ладлоу заколебалась, затем села на стул и сложила загрубевшие руки на коленях. Ее кельтское происхождение проявлялось в темном цвете волос и глаз и тонкой кости. Очевидно, внешностью мальчик пошел в отца.

Потом Брэнд вспомнил, что она вдова. Были у нее и другие дети, младше Сэма, за которыми присматривала бабушка, пока миссис Ладлоу работала, чтобы прокормить их всех.

Она выжидающе смотрела на него.

Он мягко поинтересовался:

– Сколько вы работали у мисс Ганн?

– Недолго. Пять лет, с тех пор как овдовела и перевезла сюда мать. – Тень улыбки тронула ее губы. – Мисс Ганн всегда помнила дни рождения детей.

– Это похоже на Эдвину. Миссис Ладлоу кивнула:

– Она всегда была такой доброй, такой щедрой. Брэнд помолчал немного, жуя холодную баранину.

– Я слышал, – продолжил он осторожно, – что в последнее время с ней было нелегко ладить. Я имею в виду, что она стала забывчивой и подозрительной. – Он замолчал, когда увидел, что миссис Ладлоу не понравились его слова.

Когда она заговорила, в ее голосе не было ни мягкости, ни уважительности:

– А вы никогда не забываете, куда положили свои очки или ключи, мистер Гамильтон? Всегда помните, как кого зовут? Она была не забывчивее любого другого, но… – Женщина закусила губу, словно запоздало вспомнила, с кем разговаривает.

– Но? – подбодрил ее Брэнд тем же мягким тоном. Миссис Ладлоу выдохнула.

– Она тревожилась о прошлом, о своей сестре Ханне. Хотела узнать, что с ней произошло.

– Все считают, что она сбежала с мужчиной.

– Мисс Ганн говорила, что это ложь и что она намерена это доказать.

– Кто сказал ей, что это ложь?

– Она не говорила, а я не настаивала. Это ведь не мое дело, не так ли? Она была моей хозяйкой.

– А что, по мнению мисс Ганн, случилось с Ханной? Ее глаза метнулись к двери, словно в надежде, что кто-нибудь войдет и положит конец расспросам.

– Она не сказала, – в конце концов ответила его собеседница.

Брэнд не узнал ничего нового, за исключением того, что миссис Ладлоу не верила, что Эдвина страдала забывчивостью или слабоумием! Конечно, она могла просто защищать хозяйку, которая хорошо к ней относилась, но Брэнд так не думал. Ее негодование казалось абсолютно искренним.

Он сделал глоток кофе, прежде чем осторожно продолжить:

– Вы не выдали никаких тайн, миссис Ладлоу. Эдвина рассказывала мне обо всем этом в одном из своих писем. И я бы сказал, она показалась мне такой же нормальной, как и мы с вами.

– Она писала вам? Брэнд кивнул.

– Когда это было?

– За несколько недель до несчастного случая. Меня не было в городе, и письмо я получил только после похорон. А почему вы спрашиваете?

– Когда я нашла мисс Ганн возле лестницы, ее пальцы были в чернилах, но ни я, ни констебль не нашли никакого письма.

Вот это уже было кое-что новое, первое указание на нечто необычное.

– Еще только один вопрос, – сказал Брэнд. Когда женщина взглянула на него с беспокойством, он заколебался. Ему не хотелось пугать ее. Хотелось завоевать доверие, чтобы она рассказала обо всем, что знала. У него еще будет возможность поговорить с ней. Круто изменив направление, он спросил: – Как вы делаете омлет таким воздушным?

* * *

Поднимаясь вверх по склону холма к дому, Брэнд не мог не размышлять над иронией судьбы. Когда он стал достаточно взрослым, чтобы жить самостоятельно, то ушел из Прайори, поклявшись никогда не возвращаться. Но все вышло иначе. Даже после смерти отец умудрился сделать так, что последнее слово осталось за ним. Согласно герцогскому завещанию Брэнд стал единственным опекуном своих сводных брата и сестры. Все ожидали, что он откажется от опекунства и передаст его своему дяде, лорду Роберту, но Брэнд не мог этого сделать. У Роберта не было ни желания, ни возможности управлять делами Эндрю, зато у Брэнда они были, и он намеревался сделать своего сводного брата достойным великого имения.

Когда дворецкий Хартли открыл парадную дверь и впустил его в большой зал, у Брэнда возникло ощущение, будто время повернуло вспять. Мальчиком он думал, что Хартли лет восемьдесят. Дворецкий нисколько не изменился. Как, впрочем, и большой зал. Те же бесценные гобелены на стенах, тот же рыцарь в доспехах верхом на боевом коне.

– Вы хорошо выглядите, сэр, – заметил Хартли со слабой улыбкой и сообщил, что дамы завтракают в утренней комнате.

– Только дамы? – спросил Брэнд. Хартли кивнул.

– Лорд Роберт и леди Теодора гостят у друзей в Виндзоре. У них есть кобыла, на которую ее милость положила глаз.

Это похоже на Теодору. Лошади и охота были любовью ее жизни. У нее не было детей, а с мужем они жили плохо. Лорд Роберт, возможно, и сопровождал жену в Виндзор, но там каждый жил своей жизнью.

– А его милость? – спросил Брэнд, имея в виду Эндрю. От улыбки кожа на худом лице Хартли собралась в складки.

– О, молодой герцог с управляющим на ферме.

Это было именно то, что Брэнд хотел услышать. Богатство Фицаланов зависело от сельских угодий и ферм. Крайне важно, чтобы молодой герцог был сведущ во всех аспектах управления имением. С помощью мистера Терренса, управляющего имением, лично подобранного Брэндом, образование Эндрю началось.

– Не нужно меня объявлять, – сказал он Хартли и прошел через большой зал в западное крыло.

Войдя в утреннюю комнату, Брэнд остановился и окинул ее быстрым взглядом. Вдовствующая герцогиня, его бабушка, сидела во главе стола, величественная, как всегда, одетая по моде прошлого века. По правую руку от бабушки сидела ее давняя неизменная компаньонка мисс Каттер, которую он про себя окрестил Попрыгунчиком из-за привычки перескакивать с одной темы на другую и оставлять после себя полнейшее смятение. У буфета расположилась его сводная сестра Клэрис, молодая женщина под тридцать, красивая, с сильными чертами Фицаланов и грозными черными бровями.

Эта устрашающая грозность была характерна для всех Фицаланов, включая и его самого, поэтому, когда Фицаланы затевали сражение, те, кто поумнее, спешили в укрытие.

Бабушка заметила его первая.

– Ну, – сказала она, – не стой там как лакей. Входи, входи!

Брэнд послушно подошел к бабушке и поцеловал ее в пергаментную щеку.

– Ваша милость, – пробормотал он с уважением, приправленным иронией.

– Ты с каждым днем становишься все больше похожим на отца, – заметила бабушка.

Их глаза встретились. Его изумляло, что теперь он искренне обожает эту воистину грозную даму, которая в юности выводила его из себя. Очевидно, возраст смягчил его.

– Туше, – пробормотал Брэнд, и бабушка слегка усмехнулась.

– Итак, – подала голос Клэрис, – блудный сын вернулся. Чем мы обязаны такой честью?

– И тебе доброе утро, Клэрис, – любезно отозвался он и поздоровался с мисс Каттер.

Мисс Каттер, обеспокоенная невежливым тоном Клэрис, вмешалась:

– Какой же он блудный сын, леди Клэрис? Брэнд уехал из Прайори и нажил состояние, как этот милый мистер Льюис, занявший место Сойера. Он, конечно, не местный, но говорят…

Бабушка взяла ситуацию в свои руки.

– Лотти, – решительно сказала она, – пожалуйста, позвони в колокольчик, чтобы Хартли принес свежего чаю.

– В чайнике еще есть чай, – ответила мисс Каттер.

– Да, не стоит тревожить Хартли, – отозвался Брэнд. Бабушка кивнула. Ее взгляд обратился к Брэнду.

– Итак, мы слышали, ты решил заняться политикой? Сядь и расскажи мне об этом.

У ее светлости, как он знал, имелись свои способы выяснения происходящего, поэтому он как можно более сжато поведал ей о своих планах. Это вызвало лишь умеренный интерес, до тех пор пока он не упомянул, что открыл дедушкин дом и собирается поселиться там до окончания выборов.

Бабушка слышала, что дом открывается, но не знала, что Брэнд намерен жить там столь продолжительное время.

– А чем тебе не подходит Прайори? – спросила она, вперив в него свой пристальный взгляд.

Помешивая чай, Брэнд воспользовался моментом, чтобы привести мысли в порядок. Он не хотел жить в Прайори, потому что ему нравилось быть хозяином в своем доме, а здесь хозяев и без него хватает.

– Я бы не хотел доставлять вам неудобства, мэм, – ответил он. – Ко мне будут постоянно приходить люди, причем и в неурочные часы. Я буду принимать не гостей, а коллег.

– Ой, Бога ради, – прервала его Клэрис, – избавь нас от своих отговорок. Ты никогда не считал Прайори своим домом, а нас – своей семьей. Почему отец сделал тебя попечителем наших капиталов – выше моего понимания.

– Хватит, Клэрис, – велела герцогиня грозным голосом.

Брэнд взглянул на Клэрис и почувствовал раздражение, но не на свою сводную сестру, а на отца. Герцог отдал ее капитал в руки опекуна. Они с мужем могли тратить доход с капитала, но сам капитал был отложен для следующих поколений. Она не могла поносить герцога, поэтому сделала объектом своих нападок опекуна.

Его зять обладал более добродушным нравом. Освальд воображал себя антропологом, что означало, что он обожал копаться в развалинах и древних курганах в поисках артефактов минувших веков. Деньги не имели для него значения, и он, живя в палатке, был бы точно так же счастлив, как и в роскошном доме своей жены. Брэнду очень нравился Освальд.

– Я не просил назначать меня вашим опекуном, – мягко сказал он, – но раз уж так случилось, тебе стоит только сказать, и, я уверен, смогу найти сумму, чтобы удовлетворить разумную просьбу.

– А кто ты такой, чтобы судить, что разумно, а что нет? – сверкая глазами, возмутилась Клэрис. – Это так оскорбительно для Освальда. О, я знаю, что вы все о нем думаете, но вы сильно ошибаетесь. – Нотка триумфа закралась в ее голос. – Возможно, вам будет интересно узнать, что он сейчас в Лондоне, ведет переговоры о продаже одного из своих манускриптов. Он надеется выручить за него крупную сумму.

– Не знала, что поэзия так хорошо оплачивается, – сказала вдова.

– Это история, жизнь Ганнибала! – тут же парировала внучка.

– Премилая, я уверена. – Мисс Каттер, вечная примирительница, поспешила сгладить острые углы. Она расплылась в улыбке. – Убеждена, что дело не в деньгах, а в чувстве удовлетворения. Сколько людей могут написать книгу?

Брэнд осторожно помешал чай, затем поставил чашку на блюдце.

– Я думаю… – начала Клэрис, затем тряхнула головой. – Невыносимо! – возмутилась она и выскочила из комнаты.

После небольшой паузы бабушка вздохнула.

– Она скучает по Освальду. Поскорее бы уж он приехал домой. Все это весьма утомительно для всех нас. Тем не менее кое в чем она права. Эндрю получит контроль над своим капиталом, когда ему исполнится двадцать один. Клэрис двадцать семь, и она всегда будет просителем.

Терпение Брэнда истощилось.

– Послушайте, – сказал он, – Клэрис не нищая. Денег у нее больше чем достаточно. Загвоздка в Освальде. Он не хочет жить на деньги жены.

– Меня всегда восхищали мужчины с принципами, – тепло проговорила мисс Каттер. – И любовь…

Когда герцогиня вскинула руку, мисс Каттер послушно замолчала.

– Если бы у него были принципы, – заявила она непререкаемым тоном, – он бы не женился на Клэрис. И не говори мне о любви. Она погубила нашу семью. – Ее орлиный взор остановился на Брэнде. – И это подводит меня к леди Марион Дейн. Правда то, что говорят? Ты помолвлен с этой девушкой?

Вопрос не удивил. У бабушки повсюду были шпионы.

– Нет, – прямо ответил он, – неправда. Я познакомился с ней в Лондоне, где она гостила у наших общих друзей. Поскольку она племянница Эдвины, я счел своим долгом по меньшей мере показать ей и ее сестрам достопримечательности Лондона, тем более что они переезжают в Лонгбери, в Тисовый коттедж, и будут нашими соседями.

– Эдвина Ганн! – раздраженно бросила вдова. Бабушка никогда не одобряла и не понимала его тесной дружбы с бывшей учительницей, а он никогда и не пытался объяснить. Эдвина обожала его, словно родная мать. Подобные понятия были чужды герцогине. Она была против того, чтобы баловать детей.

Прежде чем разговор потек в другом направлении, Брэнд небрежно заметил:

– У Эдвины была ведь еще одна сестра, да? Ханна? Марион спрашивала меня о ней, – приврал он, – но я совсем ее не помню. А вы знали Ханну, бабушка?

– Не слишком хорошо, – ответила вдова. – Она была гувернанткой, верно?

– Я ее помню, – сказала мисс Каттер, – она, бывало, гуляла со своей собачкой в нашем парке. – Она наморщила лоб. – Я слышала, Ханна была своевольной девушкой и доставляла мисс Ганн массу хлопот.

– В каком смысле?

Мисс Каттер тупо взглянула на него.

– Не помню.

Брэнд сдержал вздох. Бесполезно приставать к мисс Каттер.

– А что случилось с Ханной? – осторожно поинтересовался он. – Где она сейчас?

– Полагаю, – сказала бабушка, – она где-то нашла себе другое место. Вероятно, вышла замуж и имеет целый выводок детишек.

– Нет, – возразила мисс Каттер. – Она сбежала. Помню, я слышала, что она сбежала с мужчиной. О Боже! – Лицо мисс Каттер сморщилось. – Или это была Мэри Стритхэм? Это случилось так давно. Я опять все путаю?

– Нет, – твердо заверила ее герцогиня. – Чем старше мы становимся, тем больше моментов забываем, вот и все. Итак, о чем это мы говорили до прихода Брэнда? Ах да. Ты собиралась поговорить с кухаркой и сказать ей, что к ленчу будет только трое, если… – Она вопросительно взглянула на Брэнда.

– Спасибо, но у меня дела в Грейндже, – сказал он. – Но я как-нибудь непременно воспользуюсь вашим приглашением.

– Тебе не нужно приглашение, – парировала бабушка, а затем добавила с самодовольной улыбкой: – Но обязательно пригласи леди Марион и ее сестер. Я бы хотела познакомиться с ними. Иди же, Лотти. Не забудь, к ленчу только трое.

Мисс Каттер извинилась и вышла из комнаты.

Как только дверь за ней закрылась, улыбка сползла с лица герцогини. Она помолчала немного, затем печально проговорила:

– Старость не радость. Все увядает: внешность, здоровье, аппетит. Но самое страшное – мы выживаем из ума.

Эта маленькая речь застала Брэнда врасплох. Он еще никогда не видел свою бабушку такой уязвимой. «Железнобокая» – называли они ее, когда были детьми. Все боялись герцогиню как огня, за исключением преданной и любящей компаньонки.

– Мне говорили, – сказал он наконец, – что у Эдвины тоже начиналось помутнение рассудка.

Все следы уязвимости исчезли, и выражение бабушкиного лица стало таким же решительным и умным, как всегда.

– Чушь! – заявила она. – После церковной службы мы часто с ней разговаривали, и она оставалась такой же заядлой спорщицей. Ты уже не в первый раз спрашиваешь меня о душевном состоянии мисс Ганн. Я говорила тебе на похоронах и повторяю снова: она была такой же острой на язык и эксцентричной, как всегда. Что происходит, Брэнд?

– Ничего, – мягко ответил он, – совсем ничего. Она ткнула в него пальцем.

– И не вздумай утомлять Лотти вопросами, на которые она не может ответить. Это только еще больше путает ее.

– И в мыслях не было.

Брэнд провел приятный вечер в таверне «Пес и лис». Когда рабочий день заканчивался, именно там собиралось большинство местных жителей, чтобы обменяться новостями и встретиться с соседями, прежде чем идти домой к женам и детям. И мировой судья, и констебль были там, и Брэнд смог расспросить их о смерти мисс Ганн, но они не видели ничего подозрительного в том, что пальцы Эдвины были в чернилах. Она могла по какой-нибудь причине бросить письмо в огонь. Они слышали, что Эдвина странно вела себя перед несчастным случаем, но ничего конкретного ни один, ни другой сказать не могли. Имя Ханны не вызвало почти никакой реакции. У обоих имелись лишь весьма смутные воспоминания о ней.

Поминки после церковной службы проходили в доме викария, и именно там Брэнд впервые услышал о том, что Эдвина была не в себе. Она стала нелюдимой, мало общалась с соседями. Она продолжала посещать церковную службу, но не задерживалась, чтобы поговорить с друзьями и знакомыми.

Все это он услышал от викария, поэтому, вполне естественно, поверил, а другие еще и приукрасили историю подробностями, так у него сложилось впечатление, что у Эдвины начиналось слабоумие.

Вот тогда-то ему и следовало обговорить этот вопрос с миссис Ладлоу, но она была в слезах, да и дело не казалось срочным.

Если кто и должен был знать, что у Эдвины с головой непорядок, так это миссис Ладлоу. Он верил ей как никому. Не то чтобы Брэнд считал викария лжецом, просто тот описывал состояние Эдвины как встревоженность. Конечно, Эдвина встревожилась, когда услышала, что Ханна-, возможно, была убита.

Тогда кто распустил слухи и зачем? Может, это была чья-то намеренная попытка поставить под сомнение все, что Эдвина могла сказать о той ночи, когда исчезла Ханна? Во всяком случае, на него слухи оказали именно такое воздействие.

Это вновь навело его на мысль о бабушке. Такое впечатление, что она могла бы рассказать ему больше о Ханне Ганн, если б захотела. Что она от него скрывает?

Образ Ханны, складывающийся у него в голове, был полон противоречий: младшая из сестер, гувернантка, своевольная девушка, доставляла беспокойство Эдвине и восхищала Марион. Все в Лонгбери считали, что она сбежала с мужчиной, или это очередной слух, чтобы сбить всех со следа?

Тогда где она?

Когда Брэнд задул свечу и забрался в кровать, его мысли вновь вернулись к Эдвине и тому, скольким он ей обязан. Для маленького, растерянного мальчика, который оказался между двух враждующих сторон – отцом и дедом, ее уютный коттедж был спасительной гаванью. Все, чего Эдвина попросила взамен, – это разгадать тайну исчезновения Ханны.

– Я найду ее, Эдвина, клянусь, – проговорил он в тишину.

Глава 7

Вода сошла через два дня, и Марион с сестрами выехали в Лонгбери в сопровождении лорда Денисона. Отказаться Марион не могла. В его распоряжении была хорошо оборудованная карета – Брэнда Гамильтона, как выяснилось. Он упомянул о позднем визите Брэнда и его отъезде ранним утром как о чем-то неважном, связанном с выборами, и Марион не осмелилась это оспаривать. Не могла же она сказать, что шпионила за ними.

Они прибыли в деревню поздним утром. Солнце ярко светило, в воздухе пахло яблоневым цветом, и все притихли, выглядывая в окна в ожидании, когда покажется дом.

Карета свернула на небольшой двор.

– Тисовый коттедж! Какой милый! – воскликнула Феба. – И не такой уж маленький.

Сестры согласились с ней. Это было двухэтажное кирпичное здание с эркерами в пристроенных крыльях. Вьющиеся растения в изобилии оплетали стены, цепляясь за шпалеры. В Марион шевельнулись воспоминания. Спальня Ханны располагалась на первом этаже, за гостиной. Они называли ее «людской», хотя слуги уже давно не жили там. Когда умерли бабушка и дедушка, сестры Ганн научились экономии, так же как и она со своими сестрами после смерти родителей.

На передней двери было дверное кольцо в виде львиной головы, вспомнила Марион. Ребенком она была зачарована этим кольцом и дотрагивалась до него с благоговением.

Когда Эмили и Феба направились к двери, Марион повернулась, чтобы перемолвиться словом с лордом Денисоном. Она искренне поблагодарила его не только за сопровождение, но и за предоставленную карету.

– Ну, – сказал Денисон, – у вас будет возможность поблагодарить за карету мистера Гамильтона лично. Уверен, он здесь, в Грейндже. Услышав, что вы приехали, он непременно навестит вас при первой же возможности.

У Марион не было времени подумать о последнем замечании лорда Денисона. Дверь коттеджа открыла темноволосая женщина, которая представилась как миссис Ладлоу. Марион очень понравилась миссис Ладлоу. Она была спокойной, дружелюбной и аккуратной и содержала дом в безукоризненной чистоте.

Марион была удивлена, как много помнит в доме: каменный камин в гостиной, прочную дубовую мебель, бархатные портьеры. Она почувствовала, что улыбается. Планировка дома постепенно всплывала в памяти. Марион вспомнила сад и цветочные клумбы, виднеющиеся из окон второго этажа, а за ними, чуть дальше, Прайори, где когда-то жили монахи. Но ее мысли резко оборвались, когда они подошли к обшитой дубовыми панелями лестнице.

– Это здесь?.. – спросила Эмили. Миссис Ладлоу кивнула.

– Да, это я нашла ее, – сказала она и шмыгнула носом. Когда Эмили тоже зашмыгала, Марион решительно проговорила:

– Мы позже поговорим о тете Эдвине, когда распакуем вещи. Она хотела, чтобы мы счастливо жили в ее доме. Просто помните об этом.

Позже, пока сестры распаковывали вещи, Марион спустилась вниз, в комнату Ханны. Здесь было длинное подъемное окно, которое выходило в огород и впускало много солнечного света – симпатичная девичья комната, отделанная муслином и набивным ситцем.

Прикасаясь к вещам Ханны, Марион вспомнила: взрослые ссорились здесь. Ханна что-то кричала, потом выскочила из дома.

Из-за чего они ссорились?

Эмили позвала Марион, и воспоминания померкли.

Во второй половине дня сестры решили передохнуть и выпить чаю в гостиной. Они смеялись и шутили, когда миссис Ладлоу сообщила, что прибыли гости.

– Леди Клэрис Бригден, – объявила миссис Ладлоу, – и мисс Флора, – и отступила в сторону, впуская посетителей.

Марион увидела черноволосую, модно одетую молодую женщину, выше среднего роста, с энергичным лицом, смягчаемым улыбкой, и голубыми глазами, светящимися озорством. Именно это озорство показалось знакомым. Она знала леди Клэрис раньше.

Обрывки воспоминаний. Секретные слова и секретные знаки. Охота на привидения и ночные вылазки.

Неужели эти воспоминания реальны?

Марион перевела взгляд на девочку. Мисс Флора была длинноногой, зеленоглазой, застенчивой девчушкой лет десяти, с шапкой огненно-рыжих кудрей.

После обмена традиционными книксенами Марион пригласила гостей сесть.

Леди Клэрис игнорировала приглашение. Смеясь и широко раскинув руки, она приблизилась к Марион:

– Ты меня не помнишь, да, Марион? Неужели забыла все наши бурные приключения?

Марион рассмеялась:

– Приключения я забыла, но тебя – нет. Ты ведь Клэрис Фицалан, верно?

– А, ну да, это моя девичья фамилия. Теперь я Клэрис Бригден. А это Флора, племянница Теодоры. Флора приехала на каникулы. – Она помолчала, всматриваясь в лицо Марион. – Ты помнишь Теодору? Она замужем за моим дядей Робертом. Ну, Роберта-то ты помнишь?

Марион не помнила, но на всякий случай слабо кивнула и быстро представила своих сестер. Она распорядилась принести освежающие напитки, и Клэрис вернулась к разговору:

– Им всем не терпится увидеть вас, Фицаланам, я имею в виду, особенно бабушке. Как только она услышала твое имя в связи с именем Брэнда, тут же заинтересовалась, но Брэнд ничего ей не рассказал. Вообще-то мы все сгораем от любопытства. Это правда, Марион? Вы с Брэндом тайно помолвлены?

Испытывая скорее замешательство, чем раздражение, Марион поинтересовалась:

– Ты имеешь в виду Брэнда Гамильтона?

На лице Клэрис отразилось такое же замешательство.

– А кого еще я могу иметь в виду, как не моего сводного брата? У нас был один отец, герцог Шелборн, и брата зовут, кстати, Брэнд Фицалан Гамильтон, хотя он не любит признавать это родство. – Ее губы вытянулись в тонкую линию. – Полагаю, он стыдится нас. Считает нас тунеядцами и паразитами, ведь он сам работает не покладая рук. Бедный Освальд – мой муж – стыдится жить на мои деньги. Он писатель, а этим много не заработаешь. Но что толку иметь деньги, если мне не позволено их тратить?

Марион тупо таращилась на гостью, а та продолжала:

– Я трещу как сорока, да? Вот что значит жить с мисс Каттер. Достаточно сказать, что Брэнд распоряжается деньгами. Наш мудрый папенька сделал его единственным опекуном наших капиталов.

Марион разрывалась между шоком от откровенности Клэрис и неверием. Никто не сказал ей, что имение отца Брэнда находится в Лонгбери. Никто не сказал ей, что Брэнд – родственник Фицаланов и что его отцом был герцог Шелборн.

Ей никогда не избавиться от него.

Она взглянула на Клэрис, и новые воспоминания зашевелились в ней. Конечно, она не могла забыть подружку по детским играм. Правильнее было бы сказать, что воспоминания о каникулах, которые она проводила в разных местах, перепутались у нее в голове. Марион помнила, что Клэрис Фицалан втягивала их в одну историю за другой. Она была любопытной и безрассудно смелой, и с ней было весело, особенно такой девочке, как она, приученной подчиняться правилам. Клэрис казалась опьяняющим глотком эфира. Один вдох – и человек готов на все. Марион не могла точно вспомнить, что они вытворяли, но не забыла, как мама ругала и отчитывала ее. Клэрис же все сходило с рук. Глаза Клэрис не утратили своего блеска.

– Полагаю, вы ждете его победы на выборах, прежде чем объявить о помолвке. Не понимаю почему. Бабушка говорит, что у Брэнда появится больше шансов выиграть, если у него будет подходящая невеста. Тогда люди не станут обращать внимания на то, что он незаконнорожденный.

Беда с этими герцогскими дочерьми. Они могут говорить все, что им заблагорассудится, и никто из более низких сословий не осмелится им возразить и сказать, чтобы не лезли не в свое дело, – никто, за исключением разве что графской дочери.

Как можно холоднее Марион поинтересовалась:

– А что твой брат сказал вам обо мне?

– Да ладно тебе, Марион, – сказала Клэрис, – не будь такой букой. – И добавила, обращаясь к Эмили: – Она была такой и в детстве. Чопорная и правильная. Хорошо еще, что ни моя мама, ни тетя Эдвина не знали, что мы вытворяли, когда никто не видел.

– А что вы вытворяли? – ухватилась за ее слова Феба.

– Боюсь даже говорить, – ответила Клэрис с неотразимой улыбкой. – Ну так о чем это я? Ах да, о Брэнде. Он нам ничегошеньки не рассказал. Из него, как обычно, и слова не вытянешь. Его имя связывают с именем какой-нибудь дамы не впервые, – она усмехнулась, – но от тех, других, он отмахивался без малейших колебаний и говорил о них в весьма нелестных выражениях, что позволяет бабушке предположить, что к тебе у него серьезный интерес.

Марион на мгновение лишилась дара речи.

Зато Эмили – нет. Она слушала этот разговор с растущим раздражением. На ее взгляд, манеры леди Клэрис были чересчур вольными и бесцеремонными.

– Феба, – сказала она, вперив в сестру суровый взгляд, – почему бы тебе не показать Флоре историю, над которой ты работаешь? – И добавила для Клэрис: – Феба пишет историю нашего семейства.

– В самом деле? – Интерес Клэрис выглядел искренним. Задумавшись на мгновение, она со Смехом продолжила: – Надеюсь, никто не решится написать историю Фицаланов. Это было бы нечто.

– Феба! – повторила Эмили еще более грозным тоном.

– Я только начала, – запротестовала Феба. – Там еще нечего показывать, за исключением нескольких старых писем и дат. – Но Эмили посмотрела на нее так строго, что стало ясно: спорить бесполезно. – Пойдем, Флора, – сказала она покорно.

Оказавшись за дверью, Флора спросила:

– Ты калека?

Феба гневно зыркнула на девочку, которая на добрых три дюйма была выше ее.

– Разумеется, нет! Я прихрамываю. Это не делает меня калекой.

– Отлично, – бросила Флора. – Значит, нам не обязательно торчать в доме, верно? Мы можем отправиться на поиски приключений.

Отправиться на поиски приключений? Для Фебы это были пьянящие слова.

– Мне не разрешают отходить далеко от дома, – с сомнением проговорила она.

– Так мы и не пойдем далеко, только на пруд. Если хочешь, можем половить лягушек. Их там полным-полно.

– А ты не будешь спрашивать разрешения у мамы?

– У меня нет мамы. Она умерла, когда я была совсем маленькой. Здесь я живу у тети Теодоры, а она никогда не возражает против моих прогулок.

– Жаль, что Марион не такая, как твоя тетя, – с чувством сказала Феба. – Мои сестры могут быть настоящими мегерами.

Флора рассмеялась.

– Ну так что, рискнешь?

Перспектива была слишком заманчива, чтобы отказаться.

– Но я никогда раньше не ловила лягушек.

– Я тебя научу.

– Я все-таки должна предупредить Марион.

– Да тут же совсем рядом, из дома видно. Этого Фебе было достаточно.

В гостиной Клэрис вспоминала старые времена:

– Ты должна помнить привидение Прайори. Марион покачала головой.

– Ты не помнишь, как мы прятались на монастырской кафедре и ждали, когда появится привидение?

– Нет.

В этот момент вошла миссис Ладлоу и объявила других посетителей, леди Теодору Фицалан и мистера Гамильтона.

– Я же тебе говорила, – прошептала Клэрис, – им всем захочется посмотреть на тебя.

После обмена обычными приветствиями гости сели и Марион попросила принести напитки. Понимая, что все взоры устремлены на нее, она постаралась сделать вид, что присутствие Брэнда ей безразлично. Марион поблагодарила его за карету. Он вежливо ответил. Преодолев первый барьер, Марион обратила внимание на новую гостью.

Леди Теодора была, как говорил отец Марион, импозантной женщиной. Лет сорока, высокая и крепкая, с черными волосами, туго стянутыми на затылке, и высокими скулами, тронутыми загаром. Ее платье по фасону напоминало костюм для верховой езды. Глядя на нее, нетрудно было догадаться, что она гораздо лучше себя чувствует в деревне, чем в городе.

– Не стану притворяться, что помню вас, Марион, – сказала леди Теодора. – Когда вы в последний раз гостили здесь, то были еще малышкой в коротких юбочках, и я, верно, казалась вам пожилой дамой.

– Не извиняйся, Тео, – встряла Клэрис. – Марион тоже вряд ли тебя помнит. – И, не переводя дыхание, спросила: – Роберт тоже вернулся?

– Нет. Ты же знаешь Роберта. Он в Виндзоре встретил друзей и решил еще погостить. – И добавила, обращаясь к Марион: – Лорд Роберт Фицалан – мой странствующий супруг.

Марион почувствовала резкое похолодание в разговоре и попыталась подыскать какую-нибудь нейтральную тему.

Брэнд избавил ее от хлопот, резко сменив направление беседы.

– Та белоснежная кобыла, которую ты привезла, Тео, – сказал он, – арабская, да?

– Наполовину, – ответила Теодора и пустилась в описание замечательных качеств последнего приобретения для своей конюшни, при этом глаза ее то и дело останавливались на Марион, словно она оценивала и ее качества тоже. Затем Теодора поинтересовалась у Марион, любят ли они с сестрами ездить верхом.

– Будь поосторожнее с ответом, – заметила Клэрис. – Перед тобой страстная наездница. Никто не может тягаться с Тео.

Раздражение Марион рослое каждой минутой. С тех пор как пришли леди Теодора и Брэнд, им с Эмили еще не удалось вставить ни слова. Эти Фицаланы, а она включала и Брэнда в их число, были всецело поглощены собой.

Опередив следующее замечание Клэрис, она сказала:

– В последнее время нам не часто доводилось ездить верхом, разве что в Гайд-парке, но это не в счет.

– Бедняжки, – посочувствовала Тео.

Словно почувствовав себя ущемленной, Эмили холодно проговорила:

– Отец с самого детства учил нас ездить верхом. Мы все хорошо чувствуем себя в седле, но Марион… она просто бесстрашна.

– В таком случае, – сказала Теодора, – может быть, вы захотите прокатиться на моей новой лошади?

Сказать, что Марион испугалась, – это ничего не сказать. Она пришла в ужас. Легко было слыть бесстрашной наездницей, когда папа подбирал только смирных лошадок для своих дорогих дочерей. И не все они хорошо чувствуют себя в седле. После падения Феба больше ни разу не села на лошадь. О чем только Эмили думала, преувеличивая их мастерство?

Брэнд почувствовал ее испуг и не колеблясь пришел на выручку. Вызволять Марион из беды доставляло ему немалое удовольствие.

– Молния, – насмешливо проговорил он, – и самого черта прокатит с ветерком. Укроти своего зверя, Тео, пока она кого-нибудь не покалечила.

Его шутливый выговор был воспринят без обид.

– Ты же знаешь, – сказала Теодора, – что я бы никому не позволила сесть на Молнию, пока Джон ее не обучит. – И пояснила, обращаясь к Марион: – Джон Форрест – мой тренер и управляющий!

– Ну, с Молнией у него хлопот явно прибавится, – заметил Брэнд. – Норов у нее будь здоров.

Теодора улыбнулась:

– Если Джон говорит, что ее можно объездить, значит, это так. Она даст сто очков вперед жеребцам Фицаланов. А когда придет время ее крыть, поверьте, я никого из них и близко к ней не подпущу.

Марион на ум отчего-то пришли не жеребцы, а мужчины Фицаланы. Взгляд на Теодору убедил ее, что это была завуалированная насмешка, которую все понимали, но никто, и меньше всех Теодора, не находил забавной.

Брэнд заметил:

– Я правильно расслышал, Клэрис? Когда я вошел, ты говорила что-то насчет привидения в Прайори?

– Впервые о таком слышу, – сказала Теодора.

– Это был наш секрет, – ответила Клэрис. – Наш с Марион. Детская шалость, которая казалась нам тогда ужасно страшной, но теперь выглядит забавной.

Брэнд взглянул на Марион:

– Я бы хотел услышать, что произошло. Марион беспомощно пожала плечами:

– Я не помню. Клэрис как раз собиралась рассказать, как все было, когда пришли вы с леди Теодорой.

– Рассказывать особенно нечего. – Клэрис взглянула на Марион и стала рассказывать: – Мы были убеждены, что по ночам по земле Прайори бродит привидение одного из монахов. Я как-то мельком видела его с фонарем в руке из окна своей спальни. Короче говоря, мы с Марион решили покараулить, когда все лягут спать. Поэтому спрятались на кафедре трапезной…

– Трапезной? – переспросила Эмили.

– Там монахи принимали пищу. Кафедра – это все, что осталось от трапезной. Это приблизительно на полпути между Прайори и Тисовым коттеджем. И вот мы сидим, хихикающие и в то же время дрожащие от страха, а из-за деревьев появляется монах, во всяком случае, мы так подумали. – Клэрис усмехнулась, вспоминая. – Нас охватил такой ужас, что мы пулей понеслись домой, я – в Прайори, а Марион – в коттедж. Конечно же, не было никакого привидения. – Она взглянула на Марион. – И как это мы не сообразили? У нашего привидения был фонарь, помнишь? Какое же уважающее себя привидение ходит с фонарем?

Марион кивнула:

– Да, я начинаю припоминать. Теодора резко заметила:

– Вам повезло, что вас не увидел какой-нибудь контрабандист или браконьер, вас просто могли застрелить.

В своей непринужденной манере вмешался Брэнд:

– Ну, не так близко от дома, Тео. Браконьеры не настолько глупы, чтобы стрелять рядом с Прайори. И я не верю, что контрабандист расхаживал бы с фонарем в руках.

Теодора рассмеялась.

– Контрабандисты в этих местах ничего и никого не боятся. Да и с чего бы? Ни у кого нет желания мешать их торговле, меньше всего у мирового судьи. Кто же тогда будет снабжать нас превосходным французским бренди, если не контрабандисты?

Легкая улыбка тронула губы Брэнда.

– Ты хочешь сказать, что никто не хочет платить слишком высокую пошлину?

– Именно.

Эмили с удивлением уставилась на Марион.

– А сколько вам было лет? – спросила она.

– Лет семь, полагаю, – ответила Марион, – или восемь.

– И вы выходили из дома ночью? На этот раз ответила Клэрис:

– Ваша тетя Эдвина рано ложилась спать, а моя семья не заметила бы и моего недельного отсутствия.

– Я поражена, – сказала Эмили, все еще глядя на Марион. Не могу представить тебя охотящейся за привидением, когда все спят. Это так на тебя не похоже.

– О, у нее бывают минуты взлета, – заметил Брэнд. Марион невозмутимо улыбнулась:

– Не хотите ли еще чаю?

Вернувшись в Прайори, Теодора сразу же отправилась в конюшни посмотреть на Молнию. Мерин ее мужа уже был в стойле. Она кивнула конюху и подошла к управляющему.

Джон Форрест поднял глаза и улыбнулся. Он выглядел моложе своих шестидесяти лет и был худощавого, спортивного сложения.

– Итак, – сказала Теодора, – Роберт дома.

– Последние полчаса, – ответил Форрест.

Теодора кивнула. Ее муж заботился о своих животных не лучше, чем кукушка о кукушатах. На ее взгляд, настоящий джентльмен проверяется тем, как он заботится о своих лошадях. Теодора сомневалась, что он вспомнит, для чего нужна скребница, даже если она приставит дуло к его голове. Зато оказавшись в комнате, где полно красивых женщин, он меняется как по волшебству. В уроках флирта он явно не нуждается. Без сомнения, он сидит сейчас в кресле со стаканом бренди в руках и читает Овидия. И мерина назвал в честь любимого поэта.

Овидий тихонько заржал, когда она подошла к нему. Форрест щелкнул пальцами, и один из конюшенных подбежал с кусочком яблока, которое Теодора скормила мерину, бормоча ласковые слова.

Обращаясь к Форресту, она сказала:

– Ты, похоже, на короткой ноге с графом Бречином. Ты ведь не собираешься покинуть меня, а, Джон?

Его брови взлетели вверх.

– Вы же прекрасно знаете, что нет, миледи. С графом Бречином интересно поговорить. Кроме того, – продолжил Форрест, – я уже слишком стар, чтобы что-то менять в своей жизни. Я не смогу привыкнуть к новому хозяину.

Глава 8

Первый день в Лонгбери оказался ужасно утомительным, поэтому Марион не удивилась, когда Феба безоговорочно отправилась в постель. В коттедже Феба сразу почувствовала себя как дома, а теперь еще и нашла подругу.

Как и Феба, Флора была сиротой. Полгода она жила с Теодорой в Прайори, полгода – с другой тетей в предместье Лондона. По словам Клэрис, Теодора предоставляла девочке полную свободу.

По мнению Марион, это было не совсем правильно, но девочка очень располагала к себе. Флора была заводилой с мальчишескими ухватками, а именно такая подруга и требовалась Фебе, чтобы оторвать ее от книг.

Марион с Эмили немного почитали, тихо сидя в гостиной перед камином. Марион пыталась вникнуть в содержание книги, но ее мысли то и дело возвращались к Клэрис, к привидению Прайори и, по какой-то непонятной причине, к Ханне.

Возможно ли, что Ханна сбежала с мужчиной? Вполне возможно. Мужчина, разумеется, был неподходящий, во всяком случае, по мнению мамы и Эдвины. Не из-за этого ли возникла ссора, которую она помнила? Бедная Ханна. Должно быть, она была в отчаянном положении, если отказалась от всего – от дома, от семьи, от своего места в обществе. Может, была безумно влюблена.

Растревоженная, она отложила книгу.

Эмили пошла наверх, а Марион со свечой в руке стала обходить комнату за комнатой, чтобы убедиться, что все окна и двери заперты. Она уже собралась погасить лампу на кухне, когда услышала легкий стук в заднюю дверь. Сердце подскочило к горлу.

– Я знаю, что вы там, Марион. – Это был голос Брэнда. – Я увидел вашу тень в окне.

Она открыла дверь с решительным намерением отчитать его за то, что он напугал ее, но когда увидела его в дверях, такого высокого, с блестящими от дождя темными волосами и улыбкой на губах, все мысли вылетели из ее головы, кроме одной. Все у них могло бы быть по-другому, если б только…

Улыбка слетела с его лица.

– Что такое, Марион? Почему вы так смотрите? Намеренно холодным тоном она произнесла:

– А откуда вы узнали, что это моя тень? Это вполне могла быть Эмили.

– Ваш профиль. Я узнаю его повсюду.

Его безыскусный комплимент согрел ей сердце, но лишь на мгновение. С Брэндом надо держать ухо востро. Она постаралась придать голосу прозаичности:

– Что привело вас сюда в такой поздний час?

– Еще только десять. И можете не притворяться. Я же вижу по вашему лицу, что вас что-то расстроило, и хочу знать что.

Она коротко сказала:

– Я устала. День был таким длинным. Я собиралась идти спать.

Она ясно давала понять, что его поздний визит оказался совсем некстати, но он шагнул через порог и вынудил ее отступить на шаг.

– Там дождь, – печально сказал он. – Не возражаете, если я присяду?

– А разве мои возражения имеют значение?

– Нет, потому что вы не всегда говорите то, что имеете в виду. – Она оцепенела, но он не дал ей ответить. Эдвина, – продолжал он, – обычно предлагала мне бренди, когда я заглядывал к ней вечерком, чтобы поболтать о том, о сем и убедиться, что у нее все нормально.

Эти слова притушили ее злость. У Брэнда есть все основания ожидать, что племянницы Эдвины будут относиться к нему со всем уважением.

– Сожалею, – сказала она, – но у нас нет бренди.

– О, вы найдете бренди в кладовой, в глиняном кувшине с надписью «Барли». Он контрабандный, разумеется, но Эдвину это не волновало. Она считала своим патриотическим долгом поддерживать контрабандную торговлю хотя бы для того, чтобы не голодали семьи контрабандистов.

Против воли Марион улыбнулась:

– А вы, полагаю, считали, что ваш патриотический долг – пить ее бренди?

– Вряд ли. Патриотизм Эдвины поступал в меня в малых дозах. По наперстку, если быть точным. Надеюсь, вы расщедритесь на большее.

Она едва не рассмеялась, но нарочно плотно сжала губы, проходя в кладовую. Вернувшись, со стуком поставила перед ним бутылку бренди и стакан, который вполне мог бы сойти за небольшую вазу.

– Ценю женщин с чувством юмора, – сказал он. Марион снова подавила улыбку и села на соседний стул.

– Вы понимаете, что это против всех правил? Здесь нет слуг и нет дуэний.

– Но ведь есть Эмили и Феба.

– Они уже спят.

– А кто это знает?

Его умение настоять на своем начинало ее раздражать.

– Вы собирались сказать мне, что привело вас сюда в этот поздний час.

Он завладел ее рукой движением, которое оказалось таким неожиданным, что она и не подумала воспротивиться. Не спуская с нее глаз, он легонько погладил ее пальцы и запястье.

– Я чувствую ваш пульс, – сказал Брэнд. – Он бьется сильно и быстро. И это говорит мне гораздо больше, чем все ваши хмурые взгляды и ворчливые слова.

Марион вырвала свою руку и постаралась, чтоб ее голос прозвучал холодно и бесстрастно:

– Последний шанс, мистер Гамильтон, или я укажу вам на дверь. Что привело вас сюда?

Он медлил с ответом, наблюдая за ней с огоньком в глазах.

– Две причины, – наконец ответил он. – Первая – чтобы извиниться за поведение моих родственниц сегодня днем. Они до неприличия прямолинейны. Удивляюсь, как это вы не придушили их.

– Не думайте, что у меня не было такого желания! Впрочем, Клэрис – доверчивый ребенок. На нее трудно сердиться.

Брэнд вскинул бровь.

– Мне она не доверяется. И что же она вам рассказала? Марион заколебалась, затем осторожно заметила:

– Что ваш отец высоко ценил ваше мнение.

– То есть она рассказала вам, что он назначил меня своим душеприказчиком?

Марион кивнула.

– Не стоит видеть в этом слишком много. На самом деле у него просто был не слишком богатый выбор: либо я, либо мой дядя. А Роберт так щедр, что Клэрис и Эндрю в мгновение ока разбазарили бы состояние.

Марион с любопытством посмотрела на него и пожала плечами.

– Вы, верно, были очень молоды для такой ответственности.

– Мне было двадцать шесть, когда умер отец, Клэрис – двадцать, а моему брату Эндрю всего одиннадцать.

Теперь она начинала понимать раздражение Клэрис по этому поводу. Нелегко иметь брата, который, будучи ненамного старше, распоряжается твоими финансами.

– Меня удивляет, – сказала она, – что ваш отец не назначил опекуном своего поверенного или какого-нибудь близкого друга.

– Это означало бы, что я наконец от него освободился. – В его голосе появились резкие нотки. – У моего отца были длинные руки.

– Вы знаете его лучше, чем я. Может, он пытался исправить ошибки?

Брэнд сделал глоток бренди.

– Есть вещи, которые нельзя исправить. Он отвернулся от моей матери еще до моего рождения. Она была уважаемой, порядочной девушкой, но не имела ни состояния, ни знатного происхождения. Не стану утомлять вас подробностями. Это семейная история. Достаточно сказать, что только после смерти дедушки отец проявил ко мне интерес, да и то в основном по настоянию бабушки. – Его улыбка на мгновение дрогнула. – Старый хрыч знал, что я не откажусь заплатить ему свой долг.

– Долг?

Брэнд пожал плечами.

– Он платил за мое обучение. Позаботился, чтобы не продали дедушкин дом. И потом, Эндрю было всего одиннадцать. Я не хотел, чтобы он вырос типичным аристократом, считающим свое богатство и положение само собой разумеющимися.

Марион откинулась на спинку стула, охваченная эмоциями, которых не понимала. Впервые она видела его не всезнающим, амбициозным и уверенным в своих действиях, а одиноким человеком, который редко раскрывает душу даже перед самим собой.

Она слышала историю его жизни от других, но тогда эта история не произвела на нее особого впечатления. Сейчас же казалось, будто с глаз спала пелена. Этот сильный человек все еще носил в себе призраки прошлого.

Ах, как бы ей хотелось быть той, кто прогонит их.

Ей пришлось сдержать порыв накрыть его руки успокаивающим жестом. Да и вряд ли он бы это позволил. Она могла представить его маленьким мальчиком, бросающим вызов всему миру. Он не примет поверхностного сочувствия.

Атмосфера между ними становилась слишком уютной, слишком интимной. Марион поспешила перевести разговор в более безопасное русло:

– Вы сказали, что вас привели сюда две причины. Какая вторая?

Он на мгновение задумался, помедлил, затем кивнул, радуясь, как и она, возможности сменить тему.

– В следующий четверг, – сказал он, – моя бабушка устраиваете Прайори домашнюю вечеринку. Вы и ваши сестры приглашены.

– Домашнюю вечеринку?

– Она называет ее «сельский праздник». Это скорее ярмарка. – Хитрая улыбка тронула его губы. – Не могу сказать, что бабушка не воспользуется возможностью посмотреть на вас, но не это является целью данного события. Это одна из ежегодных традиций Лонгбери. Народу там будет полно, поэтому вполне возможно, что мы с вами увидимся лишь мельком.

Ну что ж, «сельский праздник» – звучит достаточно безобидно, и если там будет много народу, она сможет затеряться в толпе и остаться незамеченной. Может, ей удастся избежать и герцогини.

И Брэнда.

– Спасибо, – сказала она. – Мы придем.

Он внимательно посмотрел на нее поверх края стакана и допил бренди. В его голосе появились резкие нотки.

– Улыбнитесь, Марион.

Когда он встал и направился к двери, она пошла следом за ним.

– Брэнд, – окликнула она его, – ради Бога, что на вас нашло?

Он открыл дверь и вышел на крыльцо, Марион вышла вместе с ним.

– Брэнд, что случилось?

Он обернулся с ледяным выражением лица.

– Кого вы избегаете – меня или мою семью? Марион покачала головой:

– Я просто не хочу, чтобы люди подумали, что между нами что-то есть.

– Господи помилуй, Марион, неужели вы думаете, что каждый мужчина, который уделяет вам немного внимания, имеет на вас виды?

Она раздраженно выдохнула:

– Ничего подобного я не думаю!

– Вы думаете, что если я один раз вас поцеловал, то хочу жениться? Так, Марион? В свое время я целовал десятки женщин, и ни разу у меня не возникало желания предложить руку и сердце.

Услышав про десятки женщин, которых он целовал, она стиснула зубы.

– Да я бы не вышла за вас, будь вы даже последним мужчиной на земле. – Определенно она могла бы придумать что-нибудь получше этой избитой фразы. – Речь не об этом. Я не хочу быть объектом сплетен. – Она запуталась. – Мне нужно думать о своей репутации.

Похоже, ее слова привели его в ярость. Он схватил ее за подбородок и повернул лицом к свету уличного фонаря.

– Вы считаете, что я недостаточно хорош для графской дочки? – Он слегка встряхнул ее. – Так, Марион? Несмотря на все ваши слова, вы слишком горды, чтобы опуститься до уровня герцогского ублюдка?

Она чувствовала его ярость в каждой резкой линии тела. Он был не прав. Она не хотела, чтобы он думал о ней самое плохое.

Взяв себя в руки, Марион проговорила голосом, который сама не узнала:

– Мне очень жаль. Не знаю, что сказать. Он опустил руку.

– Спокойной ночи, леди Марион.

Леди Марион. Она поморщилась, услышав это официальное обращение. В его устах оно прозвучало как оскорбление. Это безнадежно. Она не может позволить ему думать, что считает его ниже себя.

Марион дотронулась до его рукава, но он стряхнул ее руку. В следующую секунду он уже шагал по тропинке. Марион стояла на крыльце до тех пор, пока он не растворился в ночи.

Глава 9

Сельский праздник был открыт для всех без исключения. Для сельских жителей предлагались всевозможные виды развлечений: танцовщики, менестрели, жонглеры и акробаты; конные состязания на южном выгоне и блины в шатре – на восточном. Возле десятинного амбара монахов, сохранившегося почти невредимым, слуги зажаривали целых свиней и баранов на вертелах, а в амбаре другие слуги расставляли обильное угощение. Особые гости были приглашены в Прайори на поздний ужин с шампанским.

Марион одевалась на праздник с особой тщательностью: красивое муслиновое платье с вышитыми подолом и лифом, соломенная шляпка с зелеными лентами и в качестве уступки непредсказуемой английской погоде – крепкие туфли и зонтик.

На празднике время от времени она мельком видела Брэнда. Лишь легким поклоном дав знать, что заметил ее присутствие, он ни разу не взглянул в ее сторону, хотя они не виделись несколько дней. По словам миссис Ладлоу, Брэнд очень много работал, собирая голоса в поддержку партии среди сельских избирателей. Тем временем лорд Денисон, считавший политику бессмысленным вздором, дал тягу в Брайтон, чтобы выразить свое почтение принцу-регенту. Марион гадала, присоединится ли Брэнд к Эшу, когда закончится празднество.

Эмили вовсю кокетничала и смеялась с какими-то молодыми людьми своего возраста, в то время как неразлучные подружки, Феба и Флора, записались в ученицы к цыганам в надежде научиться предсказывать судьбу.

Марион тоже не оставалась одна. Мисс Каттер, компаньонка герцогини, либо прониклась к ней симпатией, либо ускользнула из-под надзора, чтобы насладиться несколькими мгновениями свободы. Она была большой любительницей поболтать, и Марион никак не могла уследить за ходом ее мыслей, до тех пор пока в поле зрения не появился Брэнд. Вот тогда-то мисс Каттер полностью завладела вниманием Марион, вполне последовательно поведав ей о прелестных дамах, которые одна за другой прогуливались с ним об руку.

– Миссис Чандос, – сказала мисс Каттер на ухо Марион. – Она уже давненько заглядывается на него.

Они находились на южном выгоне, где шли конные соревнования. Наездник совершил серию прыжков, и когда он успешно добрался до финиша, толпа разразилась бурными аплодисментами.

Глаза Марион следили за Брэндом и изящной блондинкой.

– Полагаю, она вдова? Мисс Каттер захихикала.

– Богатая вдова, – поведала она. – Она унаследовала два состояния – отца и покойного мужа. Как вы понимаете, в поклонниках недостатка нет, но пока она не убедится, что Брэнд для нее потерян, она не оставит надежды. Знаете, моя дорогая, вам следовало бы объявить о своей помолвке и положить конец страданиям бедняжки.

Единственным ответом Марион на жеманный взгляд мисс Каттер была неопределенная улыбка.

Миссис Чандос надолго не задержалась. Ее увел прочь высокий говорливый джентльмен, который не принимал «нет» в качестве ответа. Ее место заняла мисс Лейси, рыжеволосая красотка с роскошной фигурой и милой улыбкой. Интересно, подумала Марион, естьли у нее веснушки? Мисс Берд, еще одна блондинка, была хрупкой и изящной; мисс Стед – пышногрудой, и так далее.

Последний наездник ожидал сигнала к старту: Эндрю, герцог Шелбурн. Юноша, еще совсем мальчик, он сидел верхом на коне с уверенностью бывалого всадника. Лошадь и юноша представляли собой захватывающее зрелище. Оба темные, оба породистые.

Эндрю слегка повернул голову. Марион проследила за направлением его взгляда. Он смотрел на Брэнда. Когда Брэнд, заметив это, слегка кивнул, молодой человек быстро отвернулся. Улыбки на его лице не было.

– Хорош, правда? – сказала мисс Каттер. – Эндрю, я имею в виду. Через год-два будет покорителем сердец. А пока Брэнд держит его в ежовых рукавицах. – Она вздохнула. – Полагаю, он не хочет, чтобы мальчик стал похож на их отца. Тот был повесой. Но в те времена все молодые люди были такими.

Марион задумалась. Этот обмен взглядами между юным герцогом и Брэндом весьма красноречив. Эндрю явно бунтует, но тем не менее нуждается в одобрении Брэнда. Она вздохнула, подумав о себе и сестрах. Быть опекуном совсем не просто.

Флажок опустился, и Эндрю легким галопом направил лошадь к первому барьеру. Он взял его легко, как и следующий, затем заставил коня перескочить через водный барьер, пришпорил и без усилий перелетел через самые высокие ворота. К тому времени, когда Эндрю закончил скаковой круг, все зрители были на ногах.

Когда аплодисменты стихли, ее милость вдовствующая герцогиня вышла вперед, тяжело опираясь на свою трость, чтобы вручить ленты. С ней были леди Теодора и темноволосый джентльмен, который двигался с непринужденной грацией. Никто не удивился, когда голубая лента была вручена Эндрю.

– Кто этот темноволосый джентльмен рядом с Теодорой? – спросила Марион.

– Ее муж, лорд Роберт. Он всегда приезжает на сельский праздник. Мы не часто его видим. Что ж, в Лонгбери его мало что держит.

– Здесь его жена, – заметила Марион чуть более суровым голосом, чем следовало.

Мисс Каттер лишь покачала головой.

Теодора подняла руку и поманила кого-то к себе. Марион узнала в джентльмене Джона Форреста, главного распорядителя в конюшнях Прайори. На вид ему было лет шестьдесят, и он, казалось, был не в восторге от того, что оказался в центре внимания. Но все изменилось, когда Теодора заговорила с ним. Он кивнул, улыбнулся и ответил на аплодисменты легким поклоном.

– Он с Теодорой с самого ее детства, – пояснила мисс Каттер. – Всему, что она знает о лошадях, она научилась у него.

Марион взглянула на Брэнда. Он оставался на том же месте, не делая попытки присоединиться к остальным. И все равно было заметно, что он доволен успехом Эндрю.

Внезапно Марион охватило раздражение. Ему следовало одним из первых подойти и поздравить Эндрю. Ведь Эндрю требуется одобрение Брэнда, а не Теодоры или ее почтенного тренера.

– Ах, – защебетала мисс Каттер, – ее милость покидает поле. Я знаю, она хочет, чтобы я была с ней рядом. Так что же я хотела сказать вам? Ах да, вспомнила. – Взгляд ее светлых глаз прояснился, выдавая живое любопытство. – Никогда не сердитесь больше одного дня. Это мой вам совет, Марион.

– Прошу прощения?

– Для всех очевидно, что у вас с Брэндом размолвка. Феба рассказала мне…

– Феба?! – Марион была поражена.

– Ах, дорогая, я сказала слишком много.

– Да нет же, по-моему, это Феба сказала слишком много!

Марион постаралась взять себя в руки. Мисс Каттер, похоже, разволновалась, но, видит Бог, она всего лишь безобидная старушка, которая говорит не подумав. Нехорошо выходить из себя в ее присутствии.

– Поверьте, мисс Каттер, – сказала Марион с улыбкой, – между мной и мистером Гамильтоном ничего нет.

Мисс Каттер кивнула и улыбнулась:

– Мы увидим вас в Прайори на ужине ее милости?

– Конечно, обязательно.

Мисс Каттер присоединилась к свите герцогини, а Марион решительно отправилась на поиски Фебы.

Феба отдыхала в большом шатре на скамьях, поставленных для посетителей. Она прекрасно проводила время и чувствовала себя замечательно. Флора – лучшая подруга, которая у нее когда-либо была. Только одна маленькая проблема слегка затмевала ее счастье: Флора и двух минут не могла усидеть на месте, а Фебе нужно было дать отдых слабой ноге.

Впрочем, Флора этого не знала, а Феба ничего ей не говорила. В глазах Флоры Феба была обычной девчонкой, а не инвалидом, с которым нужно нянчиться. В результате Фебе приходилось отыскивать для них занятия, которые можно делать сидя.

Шпионить за цыганами было ее предложением. Это оказалось на редкость скучным делом, потому что мадам Зельда, предсказательница будущего, всем своим посетителям предсказывала одинаковую судьбу: скоро в их жизни появится смуглый, черноволосый красивый незнакомец.

Феба надеялась, что красивый темноволосый незнакомец, предсказанный гадалкой и ей, – это бродячая собака, которую Марион разрешит оставить дома.

Потом они побродили немножко вокруг, послушали музыку, посмотрели на танцоров и пришли в шатер, чтобы выпить по стакану лимонада. Флора сказала, что будет через минуту, а Феба присела на скамью. Теперь она чувствовала себя отдохнувшей и готовой к новым приключениям.

Она помахала Флоре, увидев ее у входа. На подружке была широкополая соломенная шляпа, защищавшая лицо от солнца, чтобы не прибавилось веснушек. Нельзя сказать, что это помогало, веснушек у Флоры было много, но Феба не понимала, зачем из-за этого беспокоиться. Лично ей нравились веснушки.

Присев рядом, Флора сказала:

– Смотри, что я нашла, Феба. – Она украдкой огляделась, чтобы убедиться, что за ними никто не подсматривает, затем открыла потертую кожаную сумку и достала маленькую деревянную шкатулку.

– Что это? – спросила Феба, потянувшись к шкатулке. Флора прижала ладонями крышку, не давая открыть.

– Вначале ты должна торжественно пообещать, что никому не расскажешь об этой шкатулке и о том, что я тебе покажу.

– Клянусь честью! – горячо поклялась Феба.

Флора убрала руки, и Феба открыла шкатулку. Она обнаружила внутри мужской носовой платок с вышитыми инициалами Р. Ф., квитанцию на мужскую шляпу, изготовленную для лорда Роберта Фицалана, пуговицу и другой хлам, не представляющий большого интереса. На дне шкатулки лежало несколько записок и писем. Судя по виду и запаху, они были старые. Феба развернула одну из записок.

– Ну, о чем там говорится? – приглушенным голосом поинтересовалась Флора.

Феба взглянула на подругу:

– А ты разве не читала?

Когда на белой коже Флоры проступил румянец, Феба поняла причину смущения подруги.

Флора не умеет читать.

– Многие люди не умеют читать, – великодушно заметила Феба. – Особенно девочки. В этом нет ничего постыдного. Я научу тебя, если хочешь.

Флора смотрела на шкатулку.

– Буквы я знаю, но не все слова читаются так, как пишутся.

– Да, – подтвердила Феба. – И я не уверена, что смогу все прочитать. Некоторые слова очень длинные.

Сдвинув брови, она стала медленно читать:

«Дорогая мисс Ганн!

Спасибо за ваше искреннее выражение сочувствия. Остаюсь вашим покорным слугой

Роберт Фицалан».

Феба подняла глаза.

– Флора, это письмо адресовано тете Эдвине. Где ты его взяла?

– Я была уверена, что это любовное послание, – сказала Флора.

– Любовное послание? – поразилась Феба. – Тете Эдвине от лорда Роберта? Не смеши!

В ответ Флора указала на крышку шкатулки, на которой было выведено: «X. Г».

– Ханна, – выдохнула Феба. Она посмотрела на подругу. – Это письмо принадлежит моей семье. Ханна тоже была моей тетей.

Флора быстро собрала все содержимое шкатулки, затем захлопнула крышку и спрятала шкатулку обратно в сумку.

– Я нашла – значит, это мое, – заявила она.

– Но не в том случае, если ты украла это из коттеджа, – последовал быстрый ответ.

Щеки Флоры вспыхнули.

– Я не воровка! Я нашла, вот и все.

– Тогда скажи мне, где ты это нашла.

– Не скажу.

– Письма лорда Роберта принадлежат теперь Марион, – горячо сказала Феба. – Она должна решить, что с ними делать.

– Чтобы ты могла включить их в свою семейную историю? – усмехнулась Флора.

– Почему бы и нет?

Они гневно уставились друг на друга.

– Ты, – возмутилась Феба, – худшая из подруг!

– А ты вообще не подруга!

Выпалив это, Флора схватила сумку и унеслась прочь. Феба кипела от негодования. Она не может рассказать Марион о шкатулке, потому что поклялась хранить секрет. Но почему это нужно держать в тайне? Кроме записок, там нет ничего ценного, да, если подумать, и записка, которую они прочли, ничего собой не представляет.

Никто в здравом уме не станет хранить такой хлам, и она не могла понять, из-за чего Флора так раскипятилась.

Подруга называется!

Ее размышления были прерваны появлением Марион, которая с видом, не предвещавшим ничего хорошего, направилась к ней.

Эмили было весело, как никогда. Она не ожидала встретить так много ровесников в Лонгбери и уже подружилась с несколькими.

Джинни Мэтьюз была по одну сторону от нее, а Питер Мэтьюз, старший брат Джинни – по другую. Их отцом был викарий, и они знали всех в Лонгбери. Только что лорд Эндрю, которого Эмили раньше встречала в церкви, получил ленточку за безупречное выступление, и они ждали, чтобы поздравить его.

Виктор Молверн, сын местного землевладельца, присоединился к их небольшой группке, и пульс Эмили участился. Виктор был красив и казался более искушенным, чем ее новые друзья. Он был настоящий денди и напоминал ей лорда Денисона.

– Ты видел лорда Эндрю? – спросила она Виктора. – Он словно родился в седле, правда?

Губы Виктора слегка скривились.

– Лошади – это единственное, что знает наш бедный малыш Энди, да еще, пожалуй, овцы. Заберите его из Прайори, и что мы будем иметь?

– А что мы будем иметь? – спросила Эмили. Ее пульс снова стал нормальным.

– Да ничего. Меня воротит при мысли, что когда-нибудь мы все будем лебезить перед ним: «Ах, ваша милость, герцог Шелборн!»

– Бог мой, – проговорила Эмили, – что такого Эндрю тебе сделал?

Питер Мэтьюз мягко заметил:

– Эндрю уже герцог Шелборн, Виктор, и мы должны обращаться к нему «ваша милость». А что до того, что Эндрю сделал, так они с Виктором состязались в гонках, и Эндрю выиграл.

Лицо Виктора вспыхнуло.

– Состязание было несправедливым. Он скакал коротким путем, он просто-напросто обманщик. Прошу прошения.

Он неспешно удалился и подошел к двум молодым людям, которые тоже выглядели как записные денди. Он что-то сказал, и все трое громко расхохотались. Они понаблюдали, как Эндрю уходит с выгона, ведя свою лошадь, затем, продолжая смеяться, демонстративно отвернулись.

Джинни вздохнула:

– Виктор, конечно, скотина, но Эндрю сам себе худший враг. Он ни с кем не дружит, редко посещает вечеринки, а когда приходит, никогда ни с кем не танцует. Мы как-то побаиваемся его, все-таки он герцог. Некоторые думают, что он считает себя выше нас.

– Мне кажется, он стесняется, – сказала Эмили. – И может, не умеет танцевать. – Если бы она была такой затюканной своим семейством, как бедняга Эндрю, то тоже чувствовала бы себя в обществе как рыба, выброшенная на берег. – Я знаю, что его отец умер, когда ему было одиннадцать, – продолжала она. – А что случилось с его мамой?

– О, она умерла, когда Эндрю был еще совсем маленьким, – ответила Джинни.

Это многое объясняло. Сердце Эмили затопило сочувствие к юноше. Она взглянула на Джинни и Питера:

– Идемте! Давайте немножко поддержим Эндрю.

Он даже слегка перепугался, когда они втроем налетели на него с поздравлениями, а потом застенчиво улыбнулся. Эмили умела поддерживать разговор, и неловких пауз не возникло. А еще она любого умела расшевелить. К тому времени, когда Эндрю пошел ставить лошадь в конюшню, она уже решила, что ей ужасно нравится этот парень.

Он не заставлял ее сердце трепетать, а пульс учащенно биться. Они были одного возраста, но себя она считала женщиной, а Эндрю – всего лишь мальчиком, хотя и красивым, как все Фицаланы. Чего ему не хватало, так это лоска.

И друзей. Ну, все это можно предоставить ей.

Глава 10

Не все оставались до конца праздника. Как на любой сельской ярмарке, толпа то наплывала, то рассеивалась. Марион больше всего хотелось оказаться дома и вытянуть ноги перед камином, но об этом не могло быть и речи. В качестве одной из гостий герцогини она чувствовала себя обязанной остаться до конца праздника, тем более что ее милость прислала посыльного сообщить, что одна из карет доставит ее с сестрами на поле, где будет разыграна какая-то давно забытая баталия между роялистами и «круглоголовыми». Это была большая честь, поскольку многим гостям предстояло добираться до места пешком.

Феба была подавлена. Она имела неосторожность, ни к кому конкретно не обращаясь, беспечно заметить, что мистер Гамильтон целую неделю не заглядывал к ним в коттедж, и это дало пищу для слухов. Теперь Марион не спускала с нее глаз.

Эмили была в приподнятом настроении. Она с нетерпением ждала битвы между роялистами и «круглоголовыми». Это звучало так романтично. Она внимательно слушала бессвязный отчет Клэрис о том, что им предстоит увидеть.

В конце концов Клэрис устало вздохнула.

– У меня лучше не спрашивать, – сказала она, – история навевает на меня скуку. Вот если бы мой Освальд был здесь, он бы ответил на все ваши вопросы.

– История навевает на вас скуку? – поразилась Феба. Марион поспешила вклиниться:

– Нам далеко ехать, Клэрис?

– Недалеко. Всего лишь на другую сторону Прайори. Прибывшая карета выглядела такой старинной, словно ее умыкнули из музея. Интересно, это Брэнд постарался? Таков его метод управления поместьем – экономия на всем? Неудивительно, что родные его недолюбливают.

Они прибыли на поле и заняли места на небольшом взгорке, с которого открывался отличный обзор. Здесь к ним присоединился мистер Льюис, новичок в Лонгбери, которого Марион встречала после церковной службы в прошлое воскресенье. Ему было не больше сорока, он говорил с непринужденной уверенностью и был достаточно красив, чтобы вызывать интерес у женщин.

Марион смотрела на поле. Брэнд был там, одетый в стальной шлем, простую куртку и короткий плащ, прикрывающий плечи. Очевидно, ему предстояло быть командиром «круглоголовых». Платье лорда Роберта в истинно роялистском стиле было гораздо пышнее. В его шляпе было больше перьев, чем в петушином хвосте. Большинство роялистов сидели верхом на прекрасных лошадях. Все «круглоголовые» были пешими. Марион сочла это несправедливым.

– Почему они стоят кругом? – поинтересовалась Феба. – Почему не сражаются?

– Они становятся в позицию, – пояснил мистер Льюис. – Видите, лорд Роберт исполняет роль короля Карла, а мистер Гамильтон представляет Оливера Кромвеля. Когда загорится костер, сражение начнется.

– Роялисты выглядят как фаты, – заметила Феба. Клэрис кивнула.

– Они смотрятся смешно, разряженные в пух и прах, не так ли? Но не забывай, Феба, мы на их стороне, поэтому ты должна болеть за них. – Обращаясь к Марион, она добавила: – Мы, Фицаланы, всегда были роялистами.

Если что-то и могло вызвать симпатии Марион, так это положение ущемленного. Она знала, на чьей она стороне.

Поскольку небо начинало затягиваться тучами, костер, к радости толпы, разожгли рано. Зарокотали барабаны, и битва началась. Правда, это был скорее балет, чем сражение. Не звучали выстрелы, не опускались копья, и использовалась лишь плоская сторона мечей. Несмотря на все это, в представлении чувствовался драматизм. Барабаны выбивали непрерывную дробь; роялисты и «круглоголовые» испускали боевые кличи, от которых кровь стыла в жилах; лошади бросались вперед и отступали; мужчины падали друг на друга, словно все происходило на самом деле, и все это время роялисты медленно отступали. Когда король и его сторонники побежали с поля и роялисты атаковали «круглоголовых», чтобы не допустить пленения короля, толпа обезумела.

Взгляд Марион метнулся к Брэнду и его отряду. Недрогнувшие и неумолимые, они шли вперед. Когда толпа начала их освистывать, Марион вдруг закричала слова поддержки. Феба взглянула на сестру и последовала ее примеру. Наблюдатели, стоявшие поблизости, перестали свистеть и недоуменно уставились на них. То же самое сделал и Брэнд, и выпад мечом, который он легко мог отразить, угодил ему в солнечное сплетение. Брэнд упал на колени. Марион страшно перепугалась, но два его товарища помогли ему подняться.

Вот когда закончился балет и началось настоящее сражение. Мечи и копья полетели на землю, шляпы с перьями в сторону, мужчины спешились или были стянуты с лошадей. Они набросились друг на друга с кулаками, словно это была обычная уличная потасовка.

Их командиры не могли остановить боя. Брэнд и лорд Роберт бегали туда-сюда по полю, растаскивая дерущихся; Эндрю, все еще верхом на лошади, сгонял убежавших лошадей в загон, а толпа кричала, свистела и улюлюкала.

– Не может быть, чтобы сражение проходило таким образом! – воскликнула Марион, повернувшись за подтверждением к мистеру Льюису, но его и след простыл. Похоже, прелестная миссис Чандос похитила его, пока никто не видел.

Клэрис ответила на ее вопрос. Ей пришлось почти кричать, чтобы ее услышали:

– Нет, конечно же! Роялисты должны выиграть эту схватку, но затронуты глубокие чувства, и битва всегда заканчивается одинаково.

– Затронуты чувства? – переспросила Эмили, стараясь перекричать рев толпы.

– Да, – прокричала Клэрис. – Лонгбери был расколот на роялистов и «круглоголовых» во времена короля Карла, и до сих пор ничего не изменилось. Почему, по-вашему, дедушка Брэнда ненавидел всех Фицаланов?

– Какие страсти! – воскликнула Марион.

– Именно так говорит и Освальд. К счастью, большую часть времени о старой ссоре не помнят. Только в случаях, подобных этому, она возобновляется.

– Какое варварство, – заявила Эмили.

– Если представление всегда так заканчивается, – вклинилась Феба, – почему его не отменят?

– Мы пытались. Местные жители не позволяют.

Брэнд скрипел зубами, оттаскивая друг от друга дерущихся. Он чувствовал себя глупо в одежде «круглоголовых» и не понимал, зачем позволил местным жителям уговорить себя на роль, которую раньше играл дедушка. Семейная преданность? Нечистая совесть? Еще один долг, который он считал себя обязанным заплатить? Он вновь чувствовал себя маленьким мальчиком, пытающимся завоевать дедушкино одобрение.

Он сбил с ног подмастерье кузнеца, схватил его за шиворот и как следует встряхнул.

– Иди помоги лорду Эндрю загнать лошадей, не то я выпущу тебе кишки! – Ему приходилось орать, чтобы перекричать вопли, свист и улюлюканье толпы.

Мальчишка сглотнул и заспешил прочь.

Брэнд покачал головой, оглядывая поле боя. Невозможно было вбить в головы простых людей, что им предопределено проиграть сражение, поэтому оно всегда заканчивалось потасовкой. Никто не хотел быть проигравшей стороной, и меньше всего он сам.

Очевидно, Тед Филдз, кузнец, обиделся на то, как обошлись с его подмастерьем. Целая гора мышц стала надвигаться на Брэнда. Он не отступал (один из его талантов) до самого последнего момента, затем сделал выпад ногой, и кузнец, отлетев, распластался в грязи. В воздухе едко завоняло лошадиным навозом.

– Бога ради, парень, пойди помойся, – с отвращением проговорил Брэнд.

Кузнец рассмеялся:

– Разве вы не знаете, мистер Гамильтон, сэр? Лошадиный навоз на удачу.

– Скажи это своей жене. Филдз поморщился.

– Ваша правда. Пойду-ка я лучше помоюсь.

Упали первые крупные капли дождя. Никого, казалось, это не волновало. Неофициальное сражение продолжалось. Будет несколько сломанных носов и подбитых глаз, но никаких серьезных увечий. В конце дня все почистятся и будут наслаждаться пинтой эля в монашеском амбаре или шампанским в Прайори.

Подумать только – он отказался от Брайтона ради этого! Не подчинись он зову долга, в эту минуту они с Эшем сидели на каком-нибудь цивилизованном обеде в отеле «Замок», где Эш снимает комнаты.

Эш умеет радоваться жизни. Он никогда не отказывает себе ни в хорошеньких спутницах, нив постельных наслаждениях.

В этом проблема. Брэнду до чертиков наскучили красивые женщины. Они и гроша ломаного не стоят по сравнению с Марион Дейн…

Марион Дейн. Он все еще не мог ее раскусить. Она постоянно меняется. То от нее веет теплом, то холодом. Когда теплом – она очень, очень хороша, когда холодом – просто ужасна. Он с улыбкой повернулся и… наткнулся прямо на кулак мальчика мясника. От удара у Брэнда перехватило дыхание, но не более. Шестнадцатилетний Билли, напротив, взвыл от боли.

– Кажется, у меня сломано запястье, – захныкал он.

– Если ты сию минуту не уберешься с поля, – проворчал Брэнд, – я тебе, к чертовой матери, шею сломаю!

* * *

Погода изменилась так резко и так внезапно, что люди в считанные секунды вымокли до нитки. Хлынул ливень. Одно хорошо – он прекратил драку на поле. Все разбежались в поисках укрытия.

– Скорее! – крикнула Клэрис. – Бежим к каретам! Там гроза нас не достанет.

Не успела Марион раскрыть зонтик, как его одним сильным порывом вырвало у нее из рук и унесло прочь, к счастью, недалеко.

– Бегите, – прокричала она, – я вас догоню!

Она припустила за зонтом, но ветер словно решил поиграть с ней, подпускал к зонту поближе и вновь вырывал у нее свою добычу и уносил еще дальше. В конце концов злая как черт Марион, ругаясь на чем свет стоит, отказалась от попыток поймать зонт. Дождевые капли стекали с полей шляпы в глаза, платье облепило ее, словно липкая паутина, в боку кололо, зубы стучали.

Внезапная вспышка молнии и оглушительный громовой раскат повергли ее чуть ли не в панику. Она резко развернулась и попала прямиком в объятия Брэнда. Его лицо было не менее грозным, чем небо.

– Ищете кого-то, леди Марион?

– Вы не ранены? – выпалила она.

– Разумеется, нет. Мечами, которые мы использовали, не разрезать даже масло.

Говоря это, он втолкнул ее в ближайшую карету. Марион была слишком выдохшаяся и слишком благодарная, чтобы противостоять его не очень деликатному обращению и сердитым взглядам. В карете было сухо, и это главное.

Он вскочил вслед за ней, забрал у нее шляпу и бросил на скамью рядом со своим шлемом, затем укутал ее плечи своим плащом. Плащ был нагрет теплом его тела, но не настолько, чтобы ее зубы перестали стучать.

Карета тронулась, но со скоростью улитки.

– Вот… выпейте, – приказал он, протягивая серебряную фляжку.

– Что это?

– Бренди.

С угрюмым лицом он склонился над ней и поднес фляжку к ее губам. С первым же глотком она поперхнулась, но он держал фляжку до тех пор, пока она не глотнула еще.

– Теперь лучше?

Марион кивнула. По крайней мере она перестала дрожать. Она почувствовала себя неловко, вспомнив их последнюю встречу, и не знала, как себя вести – то ли извиниться, то ли оставить все как есть. Его колючий взгляд свидетельствовал о том, что он не простил ее.

– Полагаю, – сказала она, – мне следует вернуться к моим друзьям.

– Вы не найдете мистера Льюиса. Он ушел, едва начался дождь.

– Кого? – На мгновение она растерялась.

– Вы уже забыли его? Меня это удивляет. Вы же ловили каждое его слово.

Минуту назад она не хотела с ним ссориться, нотеперь так и вскипела от негодования.

– Мистер Льюис, – сказала она, – неисчерпаемый источник знаний. Он рассказывал мне о сражении и о том, что будет дальше.

– Вздор! Вам всего лишь нужно было смотреть на поле. – Сейчас он говорил медленно, словно поучал неразумное дитя. – Для того мы и воссоздаем сражение, чтобы люди могли посмотреть, как все было.

Она фыркнула.

– Вы называете это сражением? Это было не что иное, как уличная потасовка. Вам повезло, что там не было мирового судьи или констебля. Они бы немедленно заковали вас в наручники.

– Мировой судья, – коротко ответил он, – был одним из роялистов, а констебль Хинчли – моим заместителем.

Это дало ей пищу для размышлений.

– И все равно это неправильно, – наконец сказала она. – Все равно это было отвратительной демонстрацией мужской агрессии.

Он сложил руки на груди.

– Что же на самом деле происходит, Марион? Вы дуетесь потому, что лишились вашего кавалера?

Она рассвирепела:

– Кто бы говорил! Вы меняли спутниц как перчатки. Не успеешь отвернуться – на вашей руке уже виснет другая красотка. Вы не слишком разборчивы, верно? Блондинки, рыжие – вам все равно.

Его губы начали подергиваться.

– Не забудьте про брюнеток.

– Конечно! Три брюнетки. Он приложил руку к сердцу.

– Марион, вы обезоружили меня. Я не знал, что вам небезразлично.

Насмешливо фыркнув, она потянулась к дверной ручке. Он схватил ее за запястье, не давая сбежать. Он все еще улыбался, но не злорадствовал. Она перестала вырываться.

– У тех леди, которые были со мной, – сказал он, – есть мужья и отцы, пользующиеся влиянием. Их голоса чрезвычайно важны. Для чего, по-вашему, всю последнюю неделю я навещал избирателей? Чтобы убедить их проголосовать за кандидата, который будет выдвинут от моей партии. Это тяжелая работа. Я никого не обманываю. Я с самого начала даю понять, что меня интересуют голоса избирателей.

– И только мужчины могут голосовать.

– Совершенно верно.

– У миссис Чандос нет ни мужа, ни отца, – указала она на слабое место в его логике.

– А, – он потер переносицу, – это барракуда. Вы, вероятно, заметили, что мой хороший друг Томми Раддл вовремя появился и спас меня от ее свирепых челюстей?

Она вспомнила говорливого джентльмена, который действовал напролом.

– Так это был ваш друг?

– Конечно, ведь он согласился оказать мне услугу. Непросто избавиться от барракуды. Людоеды ненасытны.

– Тогда вам не о чем беспокоиться. Мистер Льюис спас вашего друга от барракуды.

– В таком случае я постараюсь думать о нем лучше. На секунду в карете повисло молчание.

– Марион, – продолжил Брэнд, – правильно ли я расслышал? Там, на поле, вы болели за «круглоголовых»?

– Нет.

Его лицо стало суровым.

– Значит, ошибся. Извините, что спросил.

– Я болела за вас. Их глаза встретились.

Напряжение в горле сделало ее голос хриплым.

– Брэнд, я должна извиниться. Я позволила вам думать, что считаю вас ниже себя, что я слишком хороша для вас. Простите. Это неправда. Я совсем так не думаю.

Его улыбка вспыхнула и погасла.

– Я знаю, – мягко пробормотал он.

– Откуда вы знаете?

– Просто я знаю вас.

Он взял ее руку и стал водить по ней пальцем. Когда она невольно вздрогнула, Брэнд поднял глаза.

– Но это не значит, что вы не озадачиваете меня. Порой ваши слова говорят одно, а глаза – совсем другое. Я верю тому, что читаю в ваших глазах.

Когда она не ответила, он испустил какой-то странный вздох и приблизил свои губы к ее губам.

– Вот что говорят мне ваши глаза.

Его поцелуй был таким же нежным, как и в первый раз, но ее реакция была другой. Она обвила его шею руками. Сердце ныло от всех тех чувств, которые она вынуждена была подавлять в себе. Она так хорошо его знает. То, что она испытывает, – не романтическая любовь. Он – не прекрасный принц, а она – не мечтательная дебютантка. Но он ей небезразличен. Она хотела, чтобы он знал, как дорог ей.

Брэнд целовал ее, с трудом веря в чувства, которые она в нем пробуждала. Ему хорошо знакома страсть и те удовольствия, которые он может получить от женского тела, но это было другое. Это была Марион. Он не хотел тискать ее в карете, как какую-то уличную девку, которую он подобрал в Воксхолл-Гарденз. Это не его стиль. Марион заслуживает… Кончик ее языка неуверенно коснулся его губ. Марион…

О Боже, он не может спорить с природой. Она такая податливая, а он хотел ее давно, очень давно, задолго до того, как Фанни представила их в своей гостиной, задолго до Лондона, задолго до того, как он узнал о ее существовании. Казалось, он полжизни ждал ее.

Когда он обхватил ладонью одну грудь и поцеловал сквозь тонкую ткань платья, жаркая волна накрыла ее, сделав слабой от желания. Ее ошеломила сила этого поцелуя. Хотелось бы ей, чтобы сердце перестало так неистово колотиться, но оно не слушалось. Ее тихий протестующий возглас превратился в беспомощный стон.

Этот стон невольного наслаждения чуть не лишил Брэнда самообладания. Он был потрясен ее реакцией, потрясен и возбужден. Он притянул ее к себе на колени и сжал в объятиях маленькое, трепещущее тело. Он целовал ее до тех пор, пока она не задохнулись, до тех пор, пока страсть не охватила все ее существо. Еще – говорили ему ее поцелуи. Еще – говорило ее тело, когда она прижималась своей мягкой грудью к твердыне его груди.

Плащ стал помехой, поэтому Брэнд стащил его с ее плеч. В ответ она стала целовать его глаза, щеки, шею. Он засмеялся в чисто мужском восторге.

– Что ты чувствуешь? – прошептал он.

Она чувствовала, что хочет остаться здесь навсегда, в кольце его рук, в этом маленьком уютном убежище, вдали от всех ее страхов и тревог.

– Я чувствую себя… свободной, – сказала она и сонно улыбнулась. – Брэнд, не останавливайся. Пожалуйста, не останавливайся.

Он не мог поверить своим ушам. Не мог поверить, что позволил этому зайти так далеко. Он должен остановиться.

Он затащит леди Марион Дейн в свою постель и в обстановке, приличествующей благовоспитанной девушке.

Он выглянул в окно. Слава Богу, они прибыли в Прайори.

Марион почувствовала, что ее подняли и усадили на противоположную скамью. Ее нижняя губа задрожала.

– Брэнд?

Он накрыл плащом ее плечи и улыбнулся:

– Мы приехали, Марион. Лучше приведи себя в порядок. Уверен, Клэрис с радостью одолжит тебе платье. – Брэнд коротко поцеловал ее. – И не смотри так потрясение. Это был всего лишь поцелуй.

С этими словами он открыл дверцу кареты и спрыгнул на землю. Марион посмотрела в окно. Парадный вход Прайори был ярко освещен настенными факелами. На крыльце небольшими группками стояли люди, приветствуя друг друга.

Марион посмотрела на свое платье. Оно было почти прозрачным и льнуло к ней во всех неподобающих местах. Она не может предстать перед всеми этими людьми в таком виде.

Мэнли открыл дверцу кареты. Когда он подал ей руку, его глаза на долю секунды расширились, но тут же приняли непроницаемое выражение. Марион готова была сквозь землю провалиться.

Она увидела, как группа мужчин окружила Брэнда. О Боже, что она натворила? Что ей теперь делать?

Брэнд подзывает ее. Она не в том состоянии, чтобы предстать перед его друзьями. Стоит им только один раз взглянуть на ее лицо, и они поймут!

Что поймут? Это был всего лишь поцелуй. Разве не так он сказал? Испытывая неловкость и обиду, она повернулась спиной к Брэнду и его друзьям и обратилась к Мэнли:

– Скажите мистеру Гамильтону, что я ушла домой, чтобы переодеться.

– Я отвезу вас в карете, миледи.

– Нет, я хочу пройтись.

Не дожидаясь его возражений, она повернулась и направилась к кустам, окаймляющим лужайку. Брэнд увидел, что она уходит.

– Марион! – закричал он. Оставив друзей, он подошел к Мэнли. – Что случилось?

– Леди Марион пошла домой, чтобы переодеться.

– Дьявол и преисподняя! – Гнев и тревога охватили Брэнда. – Подгони карету к ее дому. Я встречу тебя там.

Он помчался вслед за Марион, чертыхаясь себе под нос. Ну почему она не взяла карету? Они оба уже не дети, чтобы гоняться друг за другом по лесу. Почему ей всегда нужно все усложнять?

Когда Марион неслась через подлесок, ей вдруг показалось, что эта дорога хорошо знакома. Именно здесь они с Клэрис играли детьми. Коттедж тети Эдвины стоит на середине спуска. Она выскочила на поляну и внезапно остановилась. Дневной свет уже почти померк, и она часто заморгала, пытаясь сообразить, где находится. Ну конечно – здесь они с Клэрис прятались, поджидая привидение. Здесь не было ничего, кроме разрушенных стен и возвышающейся над ними каменной кафедры. Разрушенные стены – это все, что осталось от дома аббата, вспомнила Марион.

Она побежала дальше. Что-то было по-другому. Она помнила это место как-то иначе. Чего-то не хватало.

Какое это имеет значение? Ей нужно подумать о более важных вещах. Что ей делать с Брэндом? Что она может сказать ему после того, что случилось в карете?

Когда она выбежала из-за деревьев и увидела коттедж, уютно примостившийся за живой изгородью из тисов, то из ее груди вырвалось что-то среднее между всхлипом и смехом. Вот это для нее. Вот где ее место.

Марион достала ключ из-под цветочного горшка у черного входа, вошла и задумалась, что ей следует делать дальше. В ушах звучал материнский голос, напоминающий ей о том, что она является дочерью графа и поведение должно быть соответствующим.

Она переоденется, приклеит на лицо улыбку и отправится на прием к герцогине как ни в чем не бывало. А если Брэнд посмеет намекнуть о том, что произошло в карете, она станет отрицать, отрицать…

Марион уже поставила ногу на первую ступеньку, когда послышались шаги в утренней комнате, где Феба обычно делала уроки.

– Феба? – позвала она. – Эмили? Нет ответа.

– Кто там? Тишина.

Она чуть не запаниковала, но тут же остановила себя. Она слишком возбуждена. Если не возьмет себя в руки, то закончит свои дни в Бедламе.

Поколебавшись еще мгновение, Марион стиснула зубы, решительно прошагала к двери и рывком распахнула ее. Шторы были задернуты, и комната тонула в темноте. Должно быть, окно открыто, она почувствовала сквозняк.

Странно, ведь она лично заперла все окна перед уходом. Значит, кто-то влез в дом. Взломщик хорошо подгадал время, зная, что все они будут на празднике. Интересно, во сколько еще домов он проник, пока все веселились? В их маленьком коттедже ему особенно нечем было поживиться.

Кипя от негодования, она поспешно направилась к окну, чтобы закрыть его. Через два шага ее резко остановили. Не было времени закричать. Чья-то рука схватила ее за горло, отрезав воздух, и холодное дуло пистолета прижалось к виску.

– Где письма Ханны? – потребовал сзади хриплый мужской голос.

Она попыталась заговорить, но не смогла произнести ни звука. Рука так сильно сжимала горло, что она стала задыхаться.

Человек слегка ослабил давление на горло и встряхнул ее.

– Отвечай! – прорычал он. Марион резко вдохнула.

– Нет никаких писем, – выдавила она. Сердце ее колотилось так сильно, что казалось, она умрет от страха.

Марион скорее почувствовала, чем увидела, что он поднял руку, чтобы ударить ее, и тут возобладал чисто животный инстинкт. Она бросилась на неизвестного, пытаясь вырвать пистолет. Силы были неравны. Он отпихнул ее, и она полетела на пол. Именно в этот момент Брэнд ворвался в комнату. Он на мгновение задержался на пороге, четко видимый на свету.

– У него пистолет! – закричала Марион.

Едва Брэнд нырнул за дверь, прогремел выстрел.

– Спрячься за меня, Марион! – крикнул Брэнд. – Дай мне хорошенько прицелиться! – В руке у него тоже был пистолет.

Со взломщика было достаточно. Он выпрыгнул в окно и убежал.

Марион подбежала к Брэнду.

– Ты ранен?! – вскрикнула она. Он со стоном выдохнул:

– В бедро!..

Марион не теряла времени на слова. Она развязала его шейный платок, сделала из него подушечку и велела приложить к ране, чтобы остановить кровотечение.

– Я ничего не вижу в таком свете, – сказала она. – Принесу свечу.

С колотящимся от страха сердцем она на ощупь отыскала камин, нашла свечу и с помощью трутницы зажгла ее. Пальцы ее так сильно дрожали, что маленькое пламя сразу погасло и пришлось разжигать его заново. Когда она вернулась к Брэнду, он сидел, прислонившись спиной к комоду, в одной руке держа пистолет, а другой к бедру прижимая сложенный платок. Лицо его было белым как мел, но рана не казалась слишком серьезной. Тиски, сжимающие ее сердце, немного ослабли.

Она поставила свечу на комод и опустилась на. колени с ним рядом.

– Я принесу бренди. – Ее голос дрожал так же сильно, как и пальцы. – Думаю, бренди нам обоим не помешает.

Он схватил ее за запястье.

– Ты никуда не пойдешь. Мэнли, должно быть, слышал выстрел. С минуты на минуту он будет здесь, а до тех пор мы останемся вместе.

– Но ведь вор ушел.

– Ты этого не знаешь! Злодей может в данный момент перезаряжать пистолет. Ты видела его, Марион? Узнаешь его, если снова увидишь?

Она покачала головой.

– Было темно, а я слишком перепугалась, чтобы заметить что-нибудь, кроме пистолета в его руке. Голос у него был какой-то странный, хриплый, но думаю, он специально сделал его таким, чтобы я не узнала, если еще раз услышу.

– Что он сказал? – резко спросил Брэнд.

– Он требовал письма Ханны, но их нет. Зачем кому-то понадобилось идти на такие крайности ради писем молодой женщины?

– Он думает, что в них может быть что-то изобличающее его.

Она вздрогнула.

– Что происходит, Брэнд?

Он слегка пошевелился и застонал.

– Это долгая история. Я все тебе объясню, как только доктор позаботится о моей ране. А пока вам с сестрами нельзя здесь оставаться. Мэнли перевезет вас в Прайори, и вы будете жить там, пока я не разберусь с этим.

Она нагнулась и подобрала маленький круглый предмет, который лежал на полу.

– Что это? – спросил Брэнд.

– Пуговица. – Она отдала ему. – Не ты потерял? Брэнд покачал головой.

– Это, должно быть, с сюртука того, с кем ты боролась.

В пуговице не было ничего необычного – простая, серая, обтянутая тканью, она легко могла подойти к любому мужскому сюртуку или куртке.

– Итак, мы ищем мужской сюртук с недостающей пуговицей, – сказал Брэнд. Когда снаружи послышался голос Мэнли, зовущий их, он сунул пуговицу в карман. – Будем надеяться, что нам повезет.

Мэнли появился в дверях.

– Я слышал выстрел, – сказал он, отдуваясь.

– Никого не видел? – спросил Брэнд.

– Нет. А что случилось?

– В мистера Гамильтона стреляли, Мэнли, – ответила Марион. – Давайте отвезем его в Прайори и пошлем за доктором. Я объясню все позже.

Пока они вели Брэнда до кареты, он сыпал приказами. Судье Марион должна сказать, что это был неудавшийся взлом, и ничего больше.

Глава 11

Брэнд облегченно вздохнул, когда прибыл доктор Хард-касл и взял дело в свои руки. Для начала он выставил из комнаты всех, кроме Мэнли и одного лакея. Раскладывая инструменты и готовясь извлечь пулю из бедра Брэнда, доктор задавал какие-то отрывочные вопросы о нападении и, как положено в таких случаях, цокал языком, но Брэнд знал, что это лишь отвлекающий маневр перед операцией.

Брэнд застонал, когда доктор осторожно потрогал кожу вокруг раны.

– Выпьете капельку опия?

Брэнд взял у доктора стакан и сделал всего один глоток. Ему нужна ясная голова для разговора с Марион.

Осматривая рану, Хардкасл начал потчевать его байками о солдатах, чьи раздробленные конечности он ампутировал прямо посреди пушечной канонады.

– Храбрые они парни, все как один, – говорил он. Ему было уже за шестьдесят, и он жил в Лонгбери сколько Брэнд себя помнил, но о времени, когда служил армейским доктором, он рассказывал так, словно это было вчера.

– Нам нечего было им дать, ни бренди, ни опия, но они выносили боль с улыбкой. Вот помню в особенности одного…

Брэнд слышал эти истории с самого детства и мог пересказать их слово в слово. Он подозревал, что доктор рассказывает их специально, чтобы его пациенты думали, как им повезло, что они так легко отделались.

Добрый доктор болтал без умолку, а Брэнду пришло в голову, что если кто и знал сестер Ганн, так это он, Хардкасл, старожил в Лонгбери. Брэнд дождался первой паузы в монологе доктора, чтобы спросить:

– Доктор Хардкасл, вы помните Эдвину Ганн и ее сестер?

– Разумеется, помню. Я знал их всех и весьма рад слышать, что коттедж Эдвины перешел к ее племянницам. – Он взял пинцет с острыми концами и внимательно осмотрел его. – Приготовься, парень.

По сигналу доктора Мэнли положил свои большие ладони на плечи Брэнда, а лакей схватил раненого за лодыжки.

– Погодите! – Брэнд еще не закончил. – Где сейчас Ханна? Вы знаете?

Хардкасл удивленно посмотрел на него и улыбнулся:

– Она убежала с мужчиной, разве нет? Ну а теперь будь храбрым солдатиком. Боюсь, будет больно.

«Больно» – не то слово. Это было мучительно, настолько мучительно, что Брэнду оставалось только хватать ртом воздух. Мэнли давил на плечи, лакей, похоже, вознамерился сломать лодыжки, а раскаленный штырь протыкал дыру в бедре.

– Молодчина! – просиял Хардкасл. – Ну, все было не так уж страшно, верно?

Капли пота стекали по щекам Брэнда, слезы боли жгли глаза, но худшее было позади. Мало-помалу он позволил себе расслабиться.

– Да, – слабо выдавил он, – совсем не страшно.

– А вот и виновница неприятностей. – Хардкасл поднял пинцет с зажатой в нем пулей и нахмурился. – Не хватает кусочка. Мэнли, дайте ему опия. Боюсь, мне придется еще поковыряться.

На этот раз Брэнд выпил все до капельки. Что ж, Марион подождет.

* * *

Все в подавленном настроении дожидались доктора в гостиной. Никто и не подумал переодеваться. Лорд Роберт и Эндрю все еще были в своих роялистских костюмах, Марион оставалась в той же одежде, лишь одолжила у хозяев тапочки и шаль. Эмили больше часа назад ушла, чтобы уложить Фебу, и еще не вернулась. Марион гадала, что ее задержало.

Время от времени в холле раздавались шаги. Сердце Марион всякий раз подскакивало к горлу, но это был не доктор, а всего лишь слуга. В конце концов Эндрю поднялся и подошел к окну.

– Хардкасл знает свое дело, – сказал юноша. – Раньше он был армейским доктором. – Он повернулся к собравшимся. – И я никогда не слышал, чтобы подобное ранение было смертельным.

Разумом Марион понимала, что Эндрю прав, но оставался крошечный страх, который она не могла побороть. Лорд Роберт ответил на замечания Эндрю:

– В данном случае далеко не смертельное. Тебя не было, Эндрю, когда слуга помогал ему зайти в дом. Брэнд сыпал приказами, словно генерал, а слуги со всех ног бросались их выполнять.

– Это похоже на Брэнда, – заметила герцогиня. – А что за приказы?

– Дайте вспомнить. – Лорд Роберт повертел в руке бокал, из которого пил. – Чтобы Марион и ее сестер поселили здесь до тех пор, пока он не убедится, что их коттедж безопасен. Чтобы сообщили мировому судье о происшествии, что необходимо поймать преступника…

При упоминании судьи Эндрю фыркнул:

– Сэр Бэзил не в том состоянии, чтобы выполнять служебные обязанности. Он в пьяном ступоре дрыхнет в одном из подвалов. Мало того, и констебль с ним.

– Да, мы слышали, – отозвался Роберт. – Во всяком случае, мы послали за доктором и отправили лакеев и садовников охранять коттедж леди Марион до тех пор, пока власти не смогут осмотреть его. Не помню, что еще Брэнд велел сделать, но он уж точно был далек от того, чтобы испустить дух.

Эндрю усмехнулся. Лицо леди Теодоры смягчилось, а Клэрис высморкалась. В противоположном углу комнаты мисс Каттер очнулась от дремы, а герцогиня разглядывала Марион со смесью любопытства и сочувствия.

Марион ее хорошо понимала. Она не была членом семьи, но сидела здесь, в гостиной герцогини, словно имела на это право.

Ей было наплевать, что они думают. Она с места не сдвинется, пока не услышит из уст самого доктора, что Брэнд вне опасности. Она ответила твердым взглядом на пристальный взгляд герцогини и удивилась, увидев, как улыбка закралась в эти бледные, аристократические, всевидящие глаза.

В затянувшемся молчании Марион разглядывала семью Брэнда. Они не были милыми и ласковыми, они не знали, как показать свои чувства, но она ни на мгновение не усомнилась, что они любят Брэнда по-своему, по-фитцалановски, так же как и Брэнд любит их.

Если б это была ее семья, она бы сидела рядом с герцогиней и держала бы ее за руку. На месте Теодоры она бы подошла к своему мужу и сказала что-нибудь ободряющее, чтобы стереть с его лица этот встревоженный взгляд. Эндрю же она поручила бы какое-нибудь дело, чтобы израсходовать ту неугомонную энергию, которая чувствовалась даже на расстоянии.

Когда дверь без предупреждения открылась, все выпрямились. Вошел доктор – высокий, величавый джентльмен с темными волосами, посеребренными сединой, и строгим лицом, смягченным улыбкой.

Когда все увидели эту улыбку, по гостиной прокатился вздох облегчения. Доктор прошел к герцогине и склонился к ее руке.

– Пустяковая рана, ваша милость. Я дал ему опия, но он еще в сознании. Вы можете побыть с ним несколько минут. Нет нужды беспокоиться. Через несколько дней он будет на ногах.

Вдова с видимым усилием сглотнула.

– Благодарю вас, доктор Хардкасл. – Она встала. – Не дадите ли мне свою руку?

– Я бы тоже хотел пойти, – быстро сказал Эндрю. – Кто-то же должен быть с ним на случай, если он проснется ночью. Помимо слуг, я имею в виду.

Его бабушка улыбнулась и кивнула.

– Постойте! – воскликнула Марион, вскакивая на ноги. – А как же я?

Они собирались оставить ее томиться в неизвестности до тех пор, пока Брэнд не проснется. Она видела это по их лицам. Она не член семьи. Несмотря на все, через что они с Брэндом прошли, несмотря на то, что он спас ей жизнь, она всего лишь гостья в этом доме. У любого в этой комнате больше прав пойти к нему, чем у нее.

– Как же вы? – переспросила мисс Каттер, нарушая продолжительное молчание.

Слова сами сорвались с ее губ.

– Мы с Брэндом, – сказала она четко и без запинки, – помолвлены.

Странная вещь. Когда она опустилась на колени рядом с кроватью Брэнда и увидела собственными глазами, что он спокойно спит и краски вернулись к его щекам, слезы ручьем потекли из ее глаз. Она, которая никогда не плакала, вела себя словно испуганный ребенок.

– Пустяковая простуда, – ворчливо пояснила она герцогине, утыкаясь в платок.

Они пробыли недолго, у нее не было возможности расспросить Брэнда, сказать ему, что они теперь помолвлены.

Ради нескольких минут у его постели она солгала. Как, скажите на милость, она объяснит это Брэнду, когда он проснется?

У нее была веская причина объявить себя его невестой. Ей хотелось своими глазами увидеть, что с ним все в порядке. И потом, эта загадка, которую он обещал ей объяснить… Разве могла она проявлять ложную скромность после того, что случилось сегодня?

Эти мысли теснились у нее в голове, когда она шла по коридору к комнате Эмили. Девочки спали, свернувшись калачиком и обняв друг друга.

Марион шмыгнула носом и опустилась на ближайший стул. Она долго сидела, глядя на сестер, и думала, думала. Раньше она хотела, чтобы только они были здоровы и счастливы. Теперь в ее маленький мирок незаметно пробрался третий, и ей приходится беспокоиться о троих.

Она снова шмыгнула носом. Несколько недель назад Дэвид Керр был ее самой насущной проблемой, теперь же она не знала, что и думать. Непохоже, что Дэвид – тот человек, который напал на нее. Она расплатилась с ним – отдала материнские изумруды. Этого ему должно хватить с лихвой. К тому же он ничего не знает о Ханне.

Где письма Ханны? Она вздрогнула, вспомнив, как ей нечем было дышать. Ей никогда не забыть звук этого голоса. Это не голос Дэвида. Это что-то новое, что-то, что Брэнд понимает, а она нет.

Вздохнув, она поднялась. Если бы в кровати сестер было место, она бы легла вместе с ними. Интересно, будет ли она когда-нибудь чувствовать себя снова в безопасности?

Ее комната располагалась несколькими шагами дальше по коридору. Она зажгла свечу от угольков в камине и поставила ее на каминную полку. Лакей принес сундук с ее одеждой, и она рылась в нем в поисках ночной рубашки, когда кто-то тихонько постучал в дверь.

– Марион?

Голос герцогини. Марион быстро прошла к двери и открыла ее.

– О! – воскликнула она чуть слышно.

– Могу я войти?

– Да, пожалуйста.

Герцогиня с достоинством вошла и села в вращающееся кресло у камина, грациозным взмахом руки указав Марион на кресло напротив. Марион подчинилась и села, держа спину прямо и сложив руки на коленях.

Слабо улыбнувшись, герцогиня сказала:

– Я не могла отправиться спать, не сказав вам, как я счастлива по поводу вас с Брэндом. Уверена, вы знаете, что мой внук – хороший человек. Возможно, с ним нелегко жить и его нелегко любить, несмотря на это, он хороший. Но разумеется, вы это знаете.

Марион прищурилась, глядя на герцогиню. Она не похожа на горячо любящую бабушку, но кто их разберет, этих Фицаланов? Как можно любезнее она проговорила:

– Уверена, мои сестры скажут то же самое обо мне. Герцогиня кивнула:

– Я вас поняла. Самые близкие нам люди знают все наши слабости и недостатки. Но я надеюсь, и вы меня поймете. – Она слегка наклонилась вперед, опираясь на трость. – Будьте ко мне снисходительны, Марион. Есть некоторые вещи, которые вам следует знать, если вы действительно хотите понять моего внука.

Марион сидела не шелохнувшись. В этот момент не стоило перебивать герцогиню, а не выглядела теперь ни величественной, ни надменной. Она казалась скорее хрупкой, словно одно неверное слово могло сломать ее.

Медленно выдохнув, она продолжила:

– Несмотря на то что вы могли слышать, отец Брэнда не был плохим человеком. Он не бросал Брэнда и его мать. Это старый мистер Гамильтон настроил Брэнда против отца. Правда заключается в том, что мой сын без памяти влюбился в Фейт Гамильтон, когда был чуть старше Эндрю. Он хотел жениться на ней, как только достигнет совершеннолетия. Между ними все было условлено, но вмешался отец Фейт, мистер Гамильтон. Она была полностью в отцовской власти, и даже когда забеременела, отец не смягчился. У нее не хватило характера противостоять отцу. Когда Брэнду было несколько месяцев, она умерла, как некоторые говорят, от разбитого сердца. Но не только ее сердце было разбито. Мой сын никогда не порывал с ней. Но он чувствовал, что его предали, и пустился во все тяжкие.

Когда герцогиня замолчала, чтобы собраться с мыслями, Марион рискнула заметить:

– Я уже догадывалась, что произошло нечто подобное. Герцогиня удивилась:

– Что навело вас на эту мысль? Марион слегка пожала плечами.

– Ваш сын назначил Брэнда единственным попечителем своей собственности. Он дал ему дом, заплатил за образование. Я подумала, что он очень сильно любил Брэнда и, возможно, чувствовал себя виноватым за то, что все так вышло.

– Да, чувство вины действительно терзало его. Брэнд был его первенцем, сыном Фейт. Брэнд должен был унаследовать его титул и состояние… и унаследовал бы, если б не озлобленный старик, который презирал наше положение и богатство.

Герцогиня слабо улыбнулась:

– Брэнд оказался между двух миров – Прайори и Грейнджем.

– Роялисты и «круглоголовые», – мягко проговорила Марион.

– Да, но тут больше, чем возрождение старых сражений. Мистер Гамильтон был пуританином. В его глазах Фицаланы были безбожниками. Он не хотел, чтобы его дочь и внук подверглись нашему разлагающему влиянию.

Повисло долгое молчание. Наконец Марион спросила:

– Почему вы рассказываете мне все это?

– Возможно, я слишком многого жду. – Герцогиня довольно долго изучала Марион, затем продолжила: – Не думаю, что мой внук когда-либо обретет душевный покой, если не научится наводить мост между этими двумя мирами. И более того, я хочу, чтобы он знал правду о своем отце.

Она вскинула руку, заметив, что Марион собралась что-то сказать.

– Он меня не слушает. Не думаю, что станет слушать вас. Но все равно я должна попытаться ради памяти сына и ради Брэнда тоже. Нельзя носить в себе так много горечи.

У Марион было такое ощущение, словно она видит герцогиню в первый раз – не устрашающую, всевидящую, всезнающую старуху, которую она себе представляла, а такую же женщину, как она сама, с теми же страхами и стремлениями.

Марион чувствовала себя ужасно из-за того, что обманывает ее. Она никогда не выйдет замуж за Брэнда, никогда не выйдет замуж, и точка.

Она взглянула на свою левую руку без кольца, а когда подняла глаза, то натолкнулась на пристальный взгляд герцогини. Слова вырвались у нее, казалось, против собственной воли:

– Ваша милость… мы не помолвлены. Я это выдумала, чтобы мне позволили увидеть Брэнда.

Правда, похоже, ничуть не обескуражила герцогиню. Напротив, признание Марион позабавило ее.

– Ну разумеется. На вашем месте я поступила бы точно так же.

Марион закусила губу. Очевидно, герцогиня не поняла.

– Вы не понимаете. Брэнд не просил меня выйти за него.

– Ну так попросит. В этом я абсолютно уверена. Его только нужно слегка подтолкнуть, и, полагаю, объявление перед семьей – как раз то, что нужно.

Когда герцогиня поднялась и пошла к двери, Марион поспешила за ней, чтобы открыть дверь.

– Но… ничего же не решено.

Герцогиня улыбнулась, потрепала Марион по щеке и вышла из комнаты так же величественно, как и вошла.

Марион вернулась в свое кресло. Ей предстояло так много всего обдумать, но, к счастью, сейчас ее оцепенелый мозг был не в состоянии что-то решать.

Она легла в постель и долго ворочалась с боку на бок, взбивала подушки. Ничего не помогало. Отбросив одеяло, Марион выскользнула из постели и прошлепала по коридору к комнате Эмили. Места было маловато, но она ухитрилась втиснуться между сестрами.

– Оставь свечи, – сказала леди Теодора, отпуская служанку.

Сделав книксен, служанка удалилась с чуть заметной понимающей улыбкой. Она, разумеется, думала, что лорд Роберт собирается нанести своей жене супружеский визит. Теодора же в этом глубоко сомневалась. Он не сводил глаз с Марион, но думал не о девушке, а о той, которую она напоминала, – о Ханне.

Она беспокойно заворочалась, презирая себя за надежду. Давно надо было оставить этот дом. Она еще молода. Еще не поздно начать новую жизнь.

Теодора пресекла эти глупые мысли. В жизни все не так просто. Мы сами расплачиваемся за свой выбор – разве не так сказал ее отец в тот день, когда она вышла замуж? Папины предсказания о Роберте целиком оправдались, но поскольку она так отчаянно стремилась выйти за него, гордость не позволяла показать, что он был прав, а она ошибалась.

Она вздрогнула, когда открылась дверь. Вошел ее муж в темно-бордовом халате, туго завязанном на талии. Теперь он был, на ее взгляд, еще красивее, чем в тот год, когда они встретились и поженились. Его мальчишеская смазливость превратилась в зрелую, мужскую красоту. Он мягко улыбался, приближаясь к кровати.

Сев на край, Роберт взял руку жены и прижался губами к ее ладони.

– Ты по-прежнему самая красивая женщина, которую я знаю, – сказал он.

Она неровно вздохнула.

– Я не ожидала увидеть тебя сегодня.

– Лгунья. – Он поцеловал ее запястье. – Я знаю, когда ты ждешь меня. Я чувствую это кожей.

– Да, ты всегда хорошо чувствовал мое настроение. – Она запустила пальцы в его волосы. – Как и я твое.

Он не ответил, но взглянул на нее с выжидающей серьезностью.

Она тихо рассмеялась.

– Только не говори мне, что не заметил сильного сходства между леди Марион и Ханной.

Его улыбка не затронула глаз.

– Я почти не знал Ханну.

– Не лги мне, Роберт. Я видела, что ты весь вечер не сводил глаз с Марион.

– Естественная реакция. На нее напали. Я хотел убедиться, что с ней все в порядке. И да, я восхищаюсь ею. Она прошла через такое испытание и не расклеилась. Вот и все.

Теодора закрыла глаза и стиснула зубы.

– Держись от нее подальше! Ты можешь заполучить любую женщину, какую захочешь. – Она открыла глаза и посмотрела ему в лицо. – Мы же не хотим, чтобы Марион…

– Что? – Его голос был опасно мягок. – Что ты говоришь?

Она смягчила тон:

– Все знают, что она выходит за Брэнда. Просто не забывай об этом.

– Да, но это не то, что ты хотела сказать.

Он легко, грациозно поднялся и склонился к ее руке с формальным поцелуем, который был почти оскорбительным.

– Похоже, – сказал он, – я неправильно истолковал сигналы. Прошу прощения. Этого больше не случится.

Она не сделала попытки остановить его, когда он покидал ее спальню.

Глава 12

На следующее утро Марион пришла в комнату Брэнда, но он был слабым, вялым и неспособным на долгий, обстоятельный разговор.

– Я слышу голос моей нареченной? – пробормотал он. Он задал вопрос, не открывая глаз, но Марион уловила веселые нотки в его голосе и не сдержала улыбки. Он не собирался усложнять ее положение.

Только через день ей представился случай поговорить с ним наедине. Слуга сообщил, что мистер Гамильтон в оранжерее. Не желает ли она присоединиться к нему?

Брэнд ждал ее у входа в оранжерею.

– Вы уверены, что вам уже можно вставать? – спросила она. Он опирался на трость, и вокруг рта залегли напряженные морщинки.

– Уверен. Я же подчиняюсь приказам доктора. После службы в армии Хардкасл не верит в то, что с пациентами нужно цацкаться. Он ждет, что мы будем вести себя как настоящие солдаты, ну, знаете, возвращаться в строй, пока сражение не проиграно.

Марион рассмеялась, а Брэнд улыбнулся.

– Кроме того, – продолжил он, – в моей комнате всегда слишком много посетителей. Здесь же нас никто не прервет, и мы сможем спокойно поговорить.

В оранжерее, однако, было ничуть не спокойнее, чем в доме. Садовники ходили туда-сюда, высаживая молодые кусты и цветы на садовые клумбы. Лорд Роберт руководил ими, но Брэнду и Марион удалось ускользнуть от его внимания.

– Я не знала, что лорд Роберт интересуется садоводством, – удивилась Марион.

Тон Брэнда был сухим.

– Мой дядя питает страсть ко всем видам красивых цветов, так что будьте с ним поосторожнее. – Он взглянул на нее. – Не хотелось бы вызывать его на дуэль.

Поскольку Брэнд улыбался, Марион восприняла это как шутку.

– Я разочарована. Он не пытался флиртовать со мной. Мы говорили только о вас и о погоде.

– Считайте, что вам повезло, потому что если б он заигрывал с вами, Теодора бы вскоре выпустила свои коготки.

– Их брак был устроен родителями?

– Нет. Если верить местному источнику сплетен мисс Каттер, семья Теодоры была против этого брака, но любовь победила. Лорд Роберт, видите ли, имел репутацию донжуана, но обещал исправиться. – Брэнд криво усмехнулся. – Он нарушил свое обещание чуть ли не сразу после свадьбы, а Теодора не из тех, кто дает второй шанс.

Они пошли в сторону огорода, но там была мисс Каттер, порхающая словно бабочка, поэтому Брэнд повернулся и повел Марион к каменной скамье, которая с одной стороны была скрыта зеленой изгородью. Внизу через пастбище, извиваясь, текла река. День был теплый, и пчелы собирали нектар с цветов белой таволги, растущей купами на солнечных краях буйных зарослей.

В этом уютном маленьком раю трудно было поверить, что кто-то приставлял пистолет к ее голове.

Брэнд задумчиво взглянул на Марион:

– Холодно?

– Нет, страшно. Пока вы поправлялись, у меня было много времени на раздумья, но я так и не нашла ответов. Вчера мы с констеблем ходили в коттедж. Ничего не пропало. Только в утренней комнате, где у Фебы хранятся книги и тетрадки, был беспорядок. Шкатулка с семейными письмами вывернута на пол, но, насколько я могу судить, ничего не взято. Бессмыслица какая-то.

– А как вор проник внутрь?

– Взломал окно внизу.

– Что вы сделали с письмами?

– Они в Прайори. Я прочла их все. В них нет абсолютно ничего важного, писем Ханны тоже нет.

Марион ждала объяснений, но Брэнд продолжал сидеть, уставившись в пространство, словно забыл о ее присутствии, и она не вытерпела:

– Вы сказали, что все мне объясните! Я не умею читать мысли. Начинайте. Что вы знаете? И чего не знаю я?

Он пошевелился и вытянул одну руку вдоль спинки.

– Ваша тетя Эдвина – источник всех моих сведений, поэтому я начну с письма, которое она написала мне незадолго до своей смерти.

Короткими предложениями, часто перебиваемый Марион, которая хотела понять суть, Брэнд рассказал ей о задержке с получением письма Эдвины и своих сомнениях. Он передал содержание письма и выказал предположение, что Ханна никогда не покидала Лонгбери, что кто-то убил ее. В конце концов он объяснил, что Эдвина надеялась узнать от Марион, что случилось в ту ночь, когда Ханна исчезла.

Потрясенная Марион откинулась назад. Она никак не могла взять в толк, о чем он говорит.

– Откуда я могу что-то знать?

– Ханна исчезла, когда вы с матерью были здесь, – мягко пояснил он. – В ту ночь вы были на территории Прайори. Кто-то вас видел.

– Кто меня видел?

Он взял ее за руку, пытаясь успокоить.

– Не знаю. Эдвина собиралась все объяснить, когда я приеду к ней в гости. Как жаль, что этот разговор не состоялся. Факт остается фактом: Ханна исчезла двадцать лет назад, не сказав никому ни слова.

– И кто-то сказал Эдвине, будто я видела, что произошло с Ханной?

– Так Эдвина написала в письме. – Он озабоченно взглянул на нее. – Извините, я напугал вас. Я не знал, как преподнести это помягче.

– Дело не в этом. – Марион помолчала, затем медленно продолжила: – Я вспоминаю, когда последний раз видела Ханну. Она обычно любила гулять со своей собакой. Я часто сопровождала ее, но в тот день она не выходила. Я не расстроилась, потому что вечером мы с Клэрис собирались подстерегать привидение.

Она неуверенно взглянула на него.

– Если бы я что-то увидела той ночью, то побежала бы в коттедж за помощью. Да и Клэрис была со мной. Вы спрашивали ее?

– Нет. Эдвина не упоминала Клэрис, только вас. Что же произошло, Марион? Вы помните хоть что-нибудь? В письме Эдвина написала, что они с Ханной поссорились. Вы слышали ссору?

– Да. – Марион ненадолго задумалась. – Они были в комнате Ханны – моя мама, тетя Эдвина и Ханна. Я слышала, как Ханна плакала. Мне кажется, я была наверху, ждала, когда все лягут спать, чтобы выскользнуть из дома и встретиться с Клэрис. Я ненавижу ссоры. Я была удручена, и мне хотелось, чтобы мама с Эдвиной оставили Ханну в покое. Потом Ханна выскочила из дома, и я услышала, как хлопнула дверь.

– Это была именно та ночь, когда вы с Клэрис выслеживали привидение?

– Думаю, да, но не уверена. Мгновение спустя Брэнд сказал:

– Клэрис упоминала о вое, который раздался той ночью. Вы слышали вой?

Она сосредоточенно нахмурилась.

– Как будто да. Я помню, что слышала собачий лай, но опять же не уверена. Сожалею.

– Не пытайтесь насильно вызвать воспоминания. Они могут прийти сами собой. Забудьте об этом ненадолго. Расскажите мне, что произошло, когда вы прятались на кафедре.

– Мы увидели человека с фонарем, приняли его за привидение аббата и убежали домой. – Марион покачала головой. – Мои воспоминания очень смутные. Все это было так давно – и если Ханну убили, что стало с ее телом?

– Не знаю. Могли столкнуть в реку или закопать где-нибудь.

От этой мысли ее передернуло. Спустя некоторое время Марион тихо заметила:

– Мне хотелось бы думать, что у тети Эдвины было легкое помутнение рассудка, когда она писала то письмо, но невозможно игнорировать тот факт, что вы были ранены бандитом, который влез в мой дом в поисках несуществующих писем. – Она подняла на него встревоженные глаза. – Это волей-неволей наводит на мысли о смерти тети Эдвины. Что вы думаете? Была ли смерть Эдвины случайной?

Как можно мягче он сказал:

– Я думал, что это был несчастный случай, но теперь, – Брэнд дотронулся рукой до повязки, – полагаю, что нет.

Он окинул взглядом поля, пастбища и извивающуюся ленту реки.

– Миссис Ладлоу утверждает, что Эдвине не давало покоя исчезновение Ханны и она была решительно настроена выяснить, что произошло. Думаю, она начала задавать вопросы, на которые кто-то не хотел отвечать.

– Но почему через двадцать лет после исчезновения Ханны? Что побудило Эдвину?

– Может быть, свидетель, который видел вас в ту ночь. Я очень много думал об этом свидетеле. У него или у нее должны быть веские причины, чтобы молчать все эти годы.

Марион поежилась.

– На месте этого человека я бы сейчас тряслась от страха. Негодяй, который стрелял в вас, не задумываясь, убьет любого, кто слишком много знает.

После короткой паузы Брэнд вздохнул и продолжил:

– Я виню себя за то, что не придал этому делу значения, но тайна была двадцатилетней давности, и я не видел необходимости в ее срочном решении. Вы находились далеко, в Озерном крае. Полагаю, когда-нибудь я бы все-таки отправился на север, чтобы расспросить вас, но вы избавили меня от хлопот. Услышав, что вы приезжаете в Лондон на время светского сезона, я воспользовался возможностью познакомиться с вами в надежде, что вы поделитесь со мной своими воспоминаниями. – Он пожал плечами. – Но вы либо ничего не знали, либо не собирались со мной делиться. Время шло, и я уже начал верить, что вам ничего не грозит, поэтому ослабил бдительность.

– Почему вы в Лондоне не рассказали мне о письме Эдвины? Почему скрыли истинную цель вашей дружбы со мной и моей семьей?

– Я же говорю, я не был уверен, что могу доверять суждению Эдвины. Порой пожилые люди оказываются во власти странных фантазий и причуд. Я пытался вас разговорить, старался выяснить, не сможете ли вы пролить свет на то, что случилось с Ханной.

Словно острый осколок пронзил сердце Марион, она почувствовала, что ей нечем дышать. Не будь она племянницей Эдвины, он бы даже не взглянул в ее сторону. Посещения театра, прогулки в его карете, его обаяние, его поцелуи – все это с единственной целью: выяснить, что она помнит о Ханне. Он ухаживал за ней отнюдь не в надежде обольстить графскую дочку. Эту мысль упорно вкладывали в ее голову и Фанни, и Эмили, и Клэрис, все, кто намекал, что женитьба на ней добавит ему престижа. Он совсем не хотел жениться. Какой же дурой она выставила себя!

Это напомнило об их мнимой помолвке. Разумеется, это была ее идея. Он ни разу даже не намекал, что думает о женитьбе, совсем наоборот.

Ее гордость уже ничем не спасти, поэтому она решительно заявила:

– Извините, что сказала вашим родным, будто мы помолвлены. Я сделала это, потому что не видела другого способа быть допущенной к вам, а мне отчаянно нужно было знать, зачем кому-то понадобилось вламываться в мой дом.

– Не извиняйтесь. Это была блестящая идея.

– Да?

Он кивнул.

– Теперь сплетникам не о чем будет судачить. Мы поставили их в тупик.

– Разве?

– Ну подумайте сами. Мы будем все время вместе – именно так поступают обрученные пары. А нам с вами нужно разгадать тайну. Видя нас вместе, никто не сочтет это странным. Они не будут знать, что мы на самом деле задумали. С другой стороны, – он потер переносицу указательным пальцем, – осторожность не помешает. – Его глаза улыбались. – Один неверный шаг, и я могу оказаться женатым на вас.

Она метнула на него испепеляющий взгляд.

– Я думаю о замужестве не больше, чем о том, чтобы переплыть Ла-Манш.

Он рассмеялся в ее сердитые глаза.

– Если мы намерены убедить окружающих, что мы помолвлены, вам лучше придержать свой острый язычок.

Не придумав подходящую колкость, Марион лишь холодно вымолвила:

– Ленч, должно быть, готов. Может, присоединимся к остальным?

Брэнд замедлил ее бешеную скорость, попросив руку.

– Я пока еще не готов бегать, – сказал он, поморщившись и дотронувшись до раненой ноги.

Марион тут же раскаялась:

– Простите! Я не подумала.

Он с готовностью принял ее предложение не только потому, что нуждался в поддержке, но и потому, что хотел обнять ее. Он все время думал о том, что могло случиться в коттедже, не последуй он за ней, и безымянный страх гнездился под ложечкой. Он всегда знал, что ей не занимать храбрости, и она доказала это, пытаясь вырвать оружие у нападавшего.

Их мнимая помолвка давала ему прекрасный предлог удерживать ее поблизости. Она не должна далеко уходить от него, пока они не поймают бандита, вломившегося в ее дом. Теперь ему казалось, что случаи в Воксхолле и Королевском театре связаны с нападением в коттедже, но он пока не стал упоминать о них. Ей и так досталось, незачем добавлять волнений.

– Марион, – сказал он, – я не хочу, чтобы вы возвращались в свой коттедж до тех пор, пока мы не убедимся, что вам больше не грозит опасность. Никому не покажется странным, если вы несколько недель поживете в Прайори.

Она засмеялась нервным смехом.

– Я и сама так подумала. И сестрам велела держаться подальше от коттеджа. Я не перестаю думать, что могло случиться, если бы одна из них случайно наткнулась на бандита.

Он снял руку с ее плеч и повернулся к ней лицом.

– Если они такие, как их старшая сестра, уверен, он бы сбежал.

– У него был пистолет.

– Ему нужны были письма, вот и все. Он пальнул в меня только потому, что у меня тоже был пистолет.

Собственные слова не убедили его самого, но он хотел унять страхи Марион.

Они медленно продолжили путь. Брэнд опирался на руку Марион.

– А у вас действительно нет никаких писем Ханны? – немного погодя спросил он.

– Во всяком случае, до сих пор мне не попалось ни одного. Все, что у меня есть, – это несколько писем, которые Эдвина писала моей матери, я привезла их из Кесвика. Но в них нет ничего такого.

– Все равно я бы хотел прочесть их.

– Хорошо. Марион заметила:

– Я думаю, мы должны начать наше расследование с Ханны. Кто дружил с ней? Какие у нее были планы? Я знаю, что она работала гувернанткой в Брайтоне. Возможно, ее последняя нанимательница что-нибудь знает. Хорошо, если мы сумеем отыскать ее.

Брэнд сверкнул улыбкой.

– Похоже, мы мыслим в одном направлении. Я знаю, кто ее последняя нанимательница: миссис Лав, Шип-стрит. И она по-прежнему живет там.

Марион была поражена.

– Откуда вы это узнали?

– От нашего милого доктора. Как выяснилось, Хардкасл очень хорошо помнит Ханну и всех сестер Ганн. Он сказал мне о миссис Лав. Видите ли, Ханна просила его дать письменную рекомендацию.

– И миссис Лав по-прежнему живет по тому же адресу?

– Очевидно. – Брэнд искоса взглянул на нее. – Еще он сказал, что Эдвина была такой строгой, что Ханне просто житья не было. Он верит слуху, что Ханна всеми силами стремилась вырваться из-под надзора Эдвины.

Марион тихонько вздохнула.

– Думаю, у Эдвины с моей мамой много общего. Они обе были сильными, решительными женщинами.

– Как вы? – спросил он.

Она посмотрела на него внимательным взглядом.

– Вы считаете меня такой?

– Это было сказано как комплимент. Только сильная, решительная леди, – продолжал он, – набросится на мужчину с оружием и попытается отобрать пистолет. Вы удивительная, бесстрашная женщина, леди Марион Дейн.

Она ничего не ответила, но на щеках заиграл румянец. Он удивился, что такое небрежное замечание могло подействовать на нее столь сильно. Она привлекательная, умная, способная женщина. Если бы она увидела в нем привлекательного, умного, способного мужчину, они могли бы перестать пикироваться и… что?

Он не мог представить женитьбы, но ясно представлял Марион в своей постели. Он испытывал чисто мужское, примитивное удовлетворение, когда вспоминал, как она откликалась на его малейшее прикосновение.

Куда все это может его завести?

Марион прервала ход его мыслей:

– Знаете, Брэнд, я все думаю о собачке Ханны. Гувернантки обычно не держат собак, верно?

– Насколько я знаю, нет.

– Тогда кому она принадлежала и что с ней стало?

– Возможно, Хардкасл знает.

– Или, быть может, миссис Лав. Вы ведь возьмете меня в Брайтон, чтобы расспросить ее? В конце концов, я – племянница Ханны. Мне миссис Лав может рассказать больше, чем вам.

– Я подумаю об этом.

Она смерила его гневным взглядом. Конечно, он возьмет ее с собой в Брайтон, иначе как приглядывать за ней? Куда он, туда и она, и наоборот. Но пикироваться с ней доставляло ему огромное удовольствие.

– Ведь ее слова могут натолкнуть меня на какие-то воспоминания. – Она так и кипела негодованием. – Я могу оказать неоценимую помощь в нашем расследовании.

– Это верно. Но надо сохранять секретность. Все, что мы будем делать, должно выглядеть невинно и обыкновенно, чтобы наш злодей и не заподозрил никакой угрозы.

– Я это знаю. Я же не дурочка! С этим он не мог спорить.

За ленчем Брэнд сделал официальное объявление об их помолвке. Сестры Марион пришли в восторг. Его семья, как и следовало ожидать, восприняла заявление с обычным хладнокровием. Даже герцогиня, которая точно была рада новости.

Марион убеждала себя, что так даже лучше. Она не будет чувствовать себя виноватой, когда придет время заявить, что они с Брэндом пойдут каждый своим путем. Не будет ни слез, ни переживаний. Хорошо, если они через неделю после этого вспомнят, как ее зовут.

Эмили напустилась на Эндрю. Они направлялись в конюшни, чтобы взглянуть на новый экипаж.

– Что с твоей семьей? – возмутилась она. – У них что, нет чувств? У них в жилах лед вместо крови? Неужели они не умеют ни радоваться, ни веселиться? Где шампанское, чтобы поздравить счастливую пару? Эндрю выглядел изумленным.

– Они рады, – сказал он. – Просто мы не показываем своих чувств, как это делают другие.

– Почему? Предполагается, что ты роялист, «кавалер», а кавалеры должны быть галантными, веселыми и… полными жизни.

Его губы изогнулись в улыбке.

– Значит, ты «кавалер», Эмили. Она смущенно засмеялась.

– Не думай, что я такая со всеми. С тобой, Эндрю, я могу говорить откровенно. Мы должны сделать что-то особенное для Марион и Брэнда.

В конюшне Мэнли разговаривал с управляющим Теодоры. Мистер Форрест с гордостью хвалился своими последними приобретениями, а мистер Мэнли был явно впечатлен.

Мэнли поднял глаза и заметил Эндрю и Эмили.

– Лорд Эндрю, – сказала Эмили, – берет меня на прогулку в новом экипаже, мистер Мэнли.

– Сейчас? Что ж, мне как раз нечего делать. Я поеду в качестве грума.

– В этом нет необходимости, – отозвался Эндрю. – Я вполне могу справиться сам.

Улыбка Мэнли стала шире.

– Конечно, можете, ваша милость. Но у меня приказ. Увидев, что Эндрю напрягся, Эмили незаметно ткнула его локтем в ребра.

– Спасибо, мистер Мэнли. Мы подождем снаружи. Когда они вышли на улицу, она сказала:

– С Мэнли бесполезно спорить. У него инстинкты овчарки, и, боюсь, он считает меня одной из своих овечек. Нам придется улыбаться и терпеть.

Эндрю покачал головой.

– Что? – спросила она.

– Он всего лишь слуга.

– Тем больше причин обращаться с ним как с принцем! Вскоре был подан экипаж. Эндрю взял вожжи, Мэнли помог Эмили сесть и занял место на облучке. Щелкнули поводья, и они тронулись в путь.

Экипаж быстро проехал по подъездной аллее и покатил по Хай-стрит.

– Смотри, Эндрю, – сказала Эмили, – вон Виктор Молверн.

Она помахала Виктору, Эндрю приподнял шляпу. Виктор сердито покраснел. Однако были и другие, которые откликались доброжелательно и выкрикивали приветствия.

Через неделю Брэнд чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы ехать в Брайтон. За это время они с Марион кое-что разведали. Несколько человек вспомнили белую собачку по кличке Снежок, но она принадлежала Теодоре. Некоторые местные жители вспомнили Ханну. Похоже, все они разделяли мнение доктора Хардкасла: Эдвина Ганн держала свою сестру в такой строгости, что бедняжка была рада получить место в Брайтоне и сбежать из-под надзора старшей сестры. Клэрис ничего не добавила к той истории, которую уже поведала Марион.

– Я прихожу к выводу, что была только одна собака, – сказал Брэнд, – собака Тео.

Марион кивнула:

– Я не могу припомнить пса в коттедже Эдвины. Но это не значит, – торопливо продолжала она, – что его там не было. Мои воспоминания весьма и весьма смутные. А что насчет писем Эдвины? Вы узнали из них что-нибудь новое?

– В них есть небольшая странность. Имя Ханны ни разу не упоминается. Интересно почему?

Марион вздохнула. Не похоже, чтобы они стали ближе к разгадке. Миссис Лав – их единственная реальная ниточка.

Марион знала, что встреча с миссис Лав – не единственная цель поездки. Брэнду нужно было появиться на нескольких ключевых предвыборных собраниях, и, как его невеста, она должна сопровождать его на этих мероприятиях.

Она не возражала. Во-первых, объявление об их помолвке уже появилось в местной газете, а во-вторых, это собьет злодея со следа. Никто не знал об истинной цели поездки в Брайтон. Все считали, что они едут из-за выборов.

Это был умный замысел, и она была решительно настроена не подвести Брэнда.

Марион беспокоилась о сестрах. Но, как верно заметил Брэнд, они не представляли угрозы, поскольку их еще не было на свете, когда пропала Ханна. Эндрю согласился присматривать за ними, а слугам было дано указание наблюдать за коттеджем на случай, если вор вернется.

Глава 13

Дэвид Керр стоял возле окна обеденного зала отеля «Замок» и наблюдал, как мистер Гамильтон подсаживает леди Марион в карету. Когда карета свернула за угол на Марин-Пэрад, Дэвид вернулся к своему столику и подозвал официанта.

– Кларет, – велел он и самодовольно улыбнулся. Удача вновь на его стороне.

Он не собирался разыскивать Марион в Брайтоне. Покидая Лондон, Керр полагал, что она практически разорила себя, расплатившись с ним, и из камня больше не выжать денег. И хотя он и раньше видел ее с Гамильтоном, ему и в голову не могло прийти, что у того серьезные намерения. Да и с чего бы? Гамильтон – один из богатейших людей Англии. Он может заполучить любую женщину, а Марион сексуальна не больше, чем деревянная кукла.

Во всяком случае, так он думал о ней, когда они были помолвлены. Разумеется, он не собирался жениться. Во-первых, ее приданое было слишком маленьким, а во-вторых, она не из тех женщин, которые его привлекают. Слишком хорошо воспитана, слишком послушная дочь, слишком серенькая. Она была всего лишь пешкой, которую он использовал, чтобы подобраться к ее папаше.

Жизнь полна сюрпризов. Когда он выследил ее в Лондоне, то едва узнал. Она научилась одеваться и делать прическу. Правда, нельзя изменить характер. Она по-прежнему оставалась пешкой, которую он может передвигать по своему желанию.

Когда Керр в последнем номере «Газетт» прочел объявление о ее помолвке с Гамильтоном, у него отвисла челюсть. Он пожалел, что не потребовал за свое молчание больше. Однако ее помолвка может сыграть ему на руку. Доход с теткиного состояния – жалкие гроши в сравнении с деньгами, которые она получит от своего богатого мужа. Он уже представлял свое счастливое будущее с регулярным содержанием от Марион.

Официант принес бутылку кларета. Дэвид медленно с видом знатока посмаковал «букет». Вино было легким и чистым…

Керр любил кларет, любил отель «Замок» с его элегантными высокими окнами и великолепно меблированными номерами. Все здесь было высшего качества. К несчастью, проживание в отеле был ему не по средствам, но он получал удовольствие, слоняясь в фойе или баре, а иногда даже позволял себе пообедать. Гостиница, в которой он остановился, была вполне приличной, но совсем не того класса. Деньги всегда утекали у него сквозь пальцы. Его единственным достоянием были мозги.

Он выглядел как типичный английский джентльмен, скорее приятный, нежели красивый, с лицом, которое вызывало доверие как у мужчин, так и у женщин. Его манеры были безупречны; он умел ввернуть изящный комплимент и был хорошим слушателем. Хорошо, что никто не мог прочесть его мысли и узнать, что его быстрый ум рассчитывает шансы, решая, какой легковерный дурак станет его следующей жертвой.

Если бы судьба распорядилась сделать его богатым человеком, ему не приходилось бы прибегать к выпрашиванию «подарков» и «ссуд» у своих более состоятельных «друзей». Они называли это шантажом, но шантаж – это преступное деяние, а он не считал себя преступником. Ведь это не ему, а им нужно что-то скрывать.

Он заказал филе палтуса с гарниром и всеми приправами и откинулся на спинку стула, потягивая кларет и размышляя, как извлечь наибольшую выгоду из необыкновенной удачи, подвернувшейся на пути.

Тогда, в первый раз, ему заплатил ее папаша, заплатил вполне приличную сумму, достаточную, чтобы устроиться в Новом Свете. На деле же вся эта затея обернулась крахом. В Канаде джентльмены не живут праздной жизнью. Они работают на своих плантациях как фермеры, плечом к плечу с наемными работниками. Он, разумеется, ничего не знал о сельском хозяйстве и тотчас же потерял свои вложения.

Следующие несколько лет он жил на мелкие заработки, но всегда помнил, что он может вернуться в Англию и выжать из папаши Марион еще один «подарок». Однако когда он наскреб достаточно денег, чтобы вернуться домой, то, к своему разочарованию, обнаружил, что граф умер, а Марион практически нищая. Все, что он смог выжать из нее, – это жалкие гроши.

Положение изменилось, когда она получила наследство от тетки. Теперь он имел достаточно, чтобы устроиться в Брайтоне в разгар сезона, когда лондонская знать толпами устремляется сюда, чтобы подышать морским воздухом. Общество в Брайтоне было менее официальным, чем в Лондоне. Если правильно разыграть свои карты, думал он, то можно подцепить наследницу или богатую вдову.

Именно с этой целью он и приехал, но объявление о помолвке Марион изменило его планы. Зачем обременять себя женой, когда имеется такой сундук с сокровищами?

Марион.

Он знал, что Гамильтон будет в Брайтоне к началу конференции вигов, читал об этом в «Газетт». Все партийные «шишки» будут здесь. Ему не потребовалось много времени, чтобы выяснить, что политики предпочитают этот отель. Он надеялся произвести впечатление на Гамильтона и быть приглашенным в Лонгбери, чтобы открыто обратиться к Марион как друг ее жениха. Она бы поняла, что одно его слово разобьет все ее надежды. Такой человек, как Гамильтон, с блестящими перспективами в политике, не пожелает связываться с леди Марион Дейн.

Но его планы вновь были нарушены. Гамильтон, очевидно, был не из тех, на кого производит впечатление честное лицо, к месту сказанный комплимент или умение хорошо слушать. Когда Гамильтон вечером вошел в бар и заказал кружку пива, Дэвид попытался завязать с ним разговор. Единственным ответом стал жесткий взгляд, который предупредил его, что этот человек отнюдь не снисходительно относится к людской глупости. Керру казалось чистым безумием с таким характером идти в политику, разве только он намерен взять своих избирателей на испуг.

Однако не все было потеряно, ибо Гамильтон привез в Брайтон леди Марион. Керр находился в вестибюле отеля, когда они прибыли, и быстро отвернулся, чтобы Марион его не увидела. Еще придет время дать ей знать о своем присутствии, он выберет момент, когда ее грозный жених будет занят. А служанка для него не помеха. Он умеет обходиться со служанками.

Официант принес обед – филе палтуса в сливочном соусе, молодой картофель по-французски и овощное ассорти. Керр насладился каждым кусочком и не моргнул и глазом, когда в конце трапезы официант принес ему огромный счет.

Марион заплатит.

Лорд Денисон увидел, что светловолосый джентльмен покидает обеденный зал, подозвал официанта и попросил счет. Он был озадачен поведением парня. Вчера вечером в баре этот молодой человек хотел привязаться к Брэнду с разговором. Однако совершил грубую ошибку, попытавшись польстить. Брэнд ненавидит подхалимство во всех его формах. И вот сегодня этот говорливый незнакомец с интересом следил за отъездом Брэнда и Марион.

Что он задумал?

Когда официант принес счет, Эш поинтересовался:

– Джентльмен, который только что покинул зал, кто он? Мне кажется, я его знаю.

– Вы имеет в виду мистера Керра, сэр? Он фермерствует в Канаде или раньше фермерствовал.

– Нет, – бросил Эш, – такого я не знаю.

Он заплатил по счету, поспешно встал и направился в вестибюль. Керр выходил из отеля. Держась на некотором расстоянии, Эш последовал за ним.

Марион никогда особенно не интересовалась политикой и, после того как послушала выступления кандидатов, усомнилась, что когда-либо заинтересуется. Никому, казалось, не было дела до того огромного мира, который крайне нуждался в помощи. Самыми насущными заботами этих людей, похоже, были большие волнорезы. Волнорезы, мосты и дороги – вот все, что их волновало.

Как и другие дамы, она наблюдала за происходящим из кареты. С ней были миссис Монтит, жена одного из партийных чиновников, и две ее прелестные дочери. Непосредственно на митинге женщин не было. Мужчины не потерпели бы этого. Похоже, они считали, что присутствие особ женского пола помешает дебатам. Или же боялись, что им придется следить за своим языком и манерами.

Миссис Монтит, казалось, понимала отсутствие энтузиазма у Марион. Ее яркие птичьи глаза светились юмором.

– Это не выборы, – сказала она. – Это только репетиция, знаете ли. Для того чтобы наши кандидаты попрактиковались в риторике. Со временем они станут говорить лучше. Смотрите. Очередь мистера Гамильтона. Вот кто настоящий оратор.

Брэнд взошел на платформу. Он казался спокойным и уверенным. В отличие от нее. Нервы ее были натянуты до предела, словно это ей нужно держать речь. Но вскоре Марион позабыла про нервы. Брэнд не держал речь. Он говорил так, словно обращался к каждому человеку в толпе, даже к дамам. Он признал вклад других выступавших и важность местных вопросов, а затем повел своих слушателей на один шаг дальше. Он говорил о необходимости сократить разрыв между богатыми и бедными, о том, что ни один ребенок в государстве не должен ложиться спать холодным и голодным.

– Он великолепен, не правда ли? – тихо вымолвила Марион.

– Разумеется, – согласилась миссис Монтит, – более того, мистер Монтит говорит, что неравнодушие делает мистера Гамильтона просто неподражаемым оратором. Он беспокоится о простых людях, потому что сам когда-то был одним из них. – Она потрепала Марион по руке. – Мы с мистером Монтитом так рады, что Брэнд нашел невесту. Он был очень одинок.

Очень одинок. Эти слова затронули какую-то струну в глубине ее души. Страх разоблачения заставлял ее держать других на расстоянии. А у Брэнда, вероятно, был страх оказаться отвергнутым. Но все это в прошлом, во всяком случае, для него. Все, у кого есть глаза, видят, что им восхищаются, его уважают.

Женщина, которая выйдет замуж за Гамильтона, подумала она, должна будет интересоваться тем, что интересует его. Он ведь не совсем типичный английский джентльмен, для которого самое главное – занимать видное место в обществе и прожигать жизнь в вихре удовольствий.

У него есть амбиции. Он хочет получить место в парламенте. Его жена должна быть достойна таких амбиций.

Эта мысль угнетала.

Она ясно представляла себе, как они с Брэндом и детьми сидят за завтраком, он разворачивает утреннюю газету и видит там историю ее жизни, выставленную для всеобщего обозрения.

От одной мысли об этом она вздрогнула.

– Ах! – воскликнула миссис Монтит. – Вот и мистер Гамильтон!

Марион выпрямилась и приклеила налицо улыбку.

– Ну как, по-вашему, все прошло? – Он смотрел на Марион.

Она не желала походить на восторженную школьницу, но и не хотела испортить ему удовольствие.

– Вы были очень убедительны, – тепло проговорила она.

– «Великолепен», сказала она, – улыбаясь, добавила младшая из девушек, – но именно этого мы и ожидали от вашей невесты.

Улыбка осветила его лицо.

Миссис Монтит сурово нахмурилась.

– Еще одно неосторожное замечание, Салли, и ты останешься дома с бабушкой, а мы все пойдем в театр.

– Мама! Я больше не буду! Я…

– Хватит! – Затем, обращаясь к Брэнду, она сказала: – Если вы не выиграете выборы, я стану тори. – Она повернулась к Марион. – Мы увидим вас сегодня вечером на приеме леди Хоув?

– Жду его с нетерпением, – ответила Марион.

Это было преувеличение. Леди Хоув приходилась матерью леди Веронике, и все преданные сторонники партии собирались на прием, чтобы приглядеться не только к кандидатам, но и к их будущим женам. Ради Брэнда она должна произвести хорошее впечатление.

Дамы ушли в свою карету, но Брэнд не присоединился к Марион.

– Я еще не закончил, – сказал он. – На таких мероприятиях кандидаты обычно стараются поближе сойтись с местными, ну, знаете, угощают их выпивкой.

– Это подкуп, – заметила она, но в ее голосе слышалась улыбка.

– Едва ли. Сомневаюсь, что среди всей этой толпы наберется человек двадцать, имеющих право голосовать.

Она была потрясена.

– Что?

– Для этого они недостаточно зарабатывают.

– Но, по-моему, это совершенно недемократично!

– Так и есть. – Брэнд пожал плечами. – Когда люди станут образованными, они потребуют право голоса. Вот тогда все изменится. А пока все, что мы делаем, – это приобщаем их к своим идеям.

– С помощью пива?

– Нет. Встречаясь с ними на их земле; выслушивая их точку зрения и доказывая свою. Ну и что, если мы поставим пиво? Это рабочие люди. Их не пригласили на прием леди Хоув, да и вряд ли бы они такому приглашению обрадовались. Если уж на то пошло, большинство джентльменов, которые будут потягивать шампанское на приеме, предпочли бы расслабиться в таверне за кружкой пива.

Марион окидывала взглядом поле:

– Я что-то не вижу леди Вероники и мистера Койна.

– Они таким не занимаются. Эллиот не станет тратить время на подобные мероприятия.

– А вы?

– А я не согласен с Эллиотом. Я хочу знать, что люди думают, чем они дышат. Пусть они не будут голосовать, но они могут повлиять на мои взгляды, и я смогу говорить от их имени, если буду избран в парламент.

Он пристально посмотрел на нее:

– Я оставляю вас на попечении Мэнли. Если захотите выйти из отеля, то только в его сопровождении. Слушайтесь его во всем. Вы поняли?

Неожиданная смена темы застала ее врасплох.

– Да, но…

– Никаких «но». – Он взглянул на козлы: – Мэнли, отвезешь леди Марион в гостиницу. Инструкции у тебя есть.

– Слушаюсь, сэр!

Когда карета тронулась, Марион сложила руки на груди и раздраженно выдохнула. Унизительно, когда с тобой обращаются как с ребенком. Она стала самостоятельной, когда умерла ее мать. Она пережила такие испытания, о которых Брэнд и помыслить не мог. Ему бы следовало помнить о ее характере, о том, как она боролась с бандитом.

Если она такая смелая, почему же не расскажет Брэнду правду о себе?

Об этом Марион размышляла всю обратную дорогу до отеля.

Светловолосый джентльмен понаблюдал, как карета Марион покидает поле, затем вошел в таверну. Он надеялся подойти к Марион, пока внимание всех было приковано к выступающим, но это оказалось невозможно как из-за зорких глаз кучера, который охранял ее, так и из-за дам, сидевших с ней в карете. Но это лишь небольшая отсрочка. Теперь нужно напроситься на прием к леди Хоув. Это не должно вызвать затруднений. Все, что ему необходимо, – это представиться нескольким нужным людям, поспрашивать о жилье, которое он мог бы снять, и дело в шляпе.

Он налетел на джентльмена, который нес в обеих руках по кружке пива.

– Я вас знаю! – воскликнул Керр, добавив в голос изрядную долю энтузиазма. – Вы так красноречиво говорили о перестройке волнорезов. Отличная речь. Кстати, я Дэвид Керр.

– Майкл Грейвз. Здравствуйте.

К ним подошел еще один джентльмен.

– Мои поздравления, – сказал он, глядя на Грейвза. – Вы прекрасно выступили.

Грейвз просиял:

– Благодарю. Знаете что, давайте-ка втроем сядем за мой столик, и я угощу вас пивом.

– Спасибо, – отозвался подошедший джентльмен. – Я Денисон. Эш Денисон.

Все трое обменялись обязательными поклонами и направились к угловому столику.

Глава 14

Брэнд отправил лакея к миссис Лав, чтобы узнать, сможет ли она принять их, и на следующее утро получил положительный ответ. Поскольку миссис Лав назначила встречу на вторую половину дня, он предложил Марион съездить в редакцию «Газетт» и получить некоторое представление о том, как создается газета.

– Вы владелец «Газетт», полагаю? – спросила она, взглянув на него.

– Да, это была первая газета, которую я приобрел.

– Тогда, разумеется, я хочу посмотреть.

Ее восторженный отклик обрадовал его, словно школьника.

К тому времени, когда экскурсия подошла к концу, у Марион голова шла кругом, а запомнить имена всех служащих Брэнда оказалось выше ее сил. Брэнд легко и просто общался как с простыми рабочими в отделе отправки, так и с главным редактором.

– Здесь был мой кабинет, когда я служил репортером, – сказал он.

Они вошли в комнату, которая была не больше гардеробной. Брэнд положил руку на стол-, словно приветствовал старого друга. Здесь он казался настолько в своей стихии, что Марион недоумевала, зачем он вообще решил пойти в политику.

Когда он сел за стол и взял ручку, она поинтересовалась:

– Что будет с вашими газетами, если вас изберут в парламент?

– Что вы имеете в виду?

– Вы продадите их? Вопрос, похоже, удивил его.

– Вовсе нет. Даже если сейчас меня и изберут в парламент, то на следующих выборах могут выгнать. Что я тогда буду делать? Я пока не готов отойти от дел.

– Но предположим, у вас был бы выбор. Что бы вы предпочли?

Он окинул ее вопросительным взглядом:

– А почему вы спрашиваете?

Хороший вопрос. Она взглянула на старенький стол, на крохотную комнатушку, которая когда-то служила ему кабинетом, и поняла, просто поняла, что она одна из немногих избранных, которых он подпустил к себе так близко.

Марион пожала плечами:

– Просто любопытно. Он ненадолго задумался.

– Вы спрашиваете меня, что дает мне наибольшее удовлетворение? Что ж, на этот вопрос ответить невозможно. Спросите меня еще раз, когда я прослужу срок в парламенте. Однако, – продолжал он, – мои шансы попасть в парламент чрезвычайно малы.

– Судя по вашему тону, не похоже, что ваше сердце будет разбито, если вы оставите политику.

– Вы правы. – Он встал. – Но я не люблю проигрывать.

Марион рассмеялась. Она чувствовала себя так легко, словно у нее гора с плеч свалилась.

– Я очень хорошо помню Ханну, – сказала миссис Лав. Страдальческое выражение затуманило ее голубые глаза. – А что вы хотите знать?

– Мы подумали, – легко отозвался Брэнд, – что вы могли бы помочь найти ее, если, конечно, она все еще жива.

– Похоже, – добавила Марион, – никто не знает, что случилось с моей тетей после того, как она ушла от вас.

Миссис Лав было лет пятьдесят пять – пятьдесят семь. Она была приятно округлой, со светлыми, слегка посеребренными сединой волосами и милым, улыбчивым лицом.

На взгляд Марион, миссис Лав была доброжелательной работодательницей. Она дружелюбная и приветливая, хотя оказанный им теплый прием можно приписать знакомству Брэнда с доктором Хардкаслом.

– Спасибо, – поблагодарила Марион, принимая предложенную ей чашку чая.

Обставленная со вкусом комната была уютной. Все было выполнено в голубом и золотистом цветах. Некоторые штрихи придавали комнате характер: корзинка с вязаньем, пяльцы с вышивкой и утренний номер «Газетт», аккуратно сложенный и лежащий на диване хозяйки.

Марион взглянула на Брэнда, ожидая, чтобы он, как они условились заранее, взял инициативу на себя.

– Мы надеялись, что вы расскажете нам о друзьях Ханны. Кто-нибудь что-нибудь должен знать.

Миссис Лав сосредоточенно помешивала свой чай.

– Я бы хотела помочь вам, но я понятия не имею, где Ханна. Она не писала мне после того, как уехала отсюда, да я этого и не ждала. – Она взглянула на Марион. – Ханна была не самой образцовой служанкой. Мне бы не хотелось ворошить это.

Марион была потрясена. Никто ни разу и словом не обмолвился, что Ханна покинула Брайтон с подмоченной репутацией.

– Видите ли, – сказал Брэнд, – я пообещал ее сестре узнать, что произошло с Ханной, и намерен сдержать обещание. – Он смягчил тон. – Боюсь, Эдвина подозревала худшее.

– Подозревала худшее? – переспросила миссис Лав, озадаченно сдвинув брови.

– Что Ханна покончила с собой.

Его слова потрясли обеих дам. Чашка Марион задребезжала на блюдце. Миссис Лав разинула рот. Быстро придя в себя, хозяйка воскликнула:

– Ни за что в это не поверю! Ханна была беспокойной девушкой, слишком романтичной и наивной, но не подавленной.

– А могла ли она с кем-нибудь сбежать? – спросил Брэнд.

– Вот это более вероятно, учитывая ее романтический характер.

Сцепив руки, Брэнд слегка подался вперед.

– Мы с леди Марион не знаем, чему верить. Почему бы вам не рассказать нам о Ханне, о ее работе у вас? С кем она дружила? Куда ходила в свободное время? И почему ушла от вас?

Миссис Лав нахмурилась, глядя в свою чашку.

– К дьяволу этот чай, – наконец заявила она и улыбнулась Брэнду. – Мистер Гамильтон, там, в буфете, есть графин с мадерой. Думаю, нам не помешает что-нибудь покрепче.

– Дети полюбили ее сразу. Я, бывало, думала, что у Ханны воображение ребенка. – Миссис Лав помолчала, сделав глоток из своего бокала. – Она могла сочинить историю о чем угодно: о любимой игрушке, о мебели. Ученик мясника вдруг становился принцем, которого заколдовала злая колдунья. На моего мужа ее сказки не производили впечатления. Он считал, что Ханна забивает головы девочек чепухой. Но он не мог отрицать, что они делают успехи. Они не расставались с книгой. А главное – они были счастливы, следовательно, и я тоже.

Слушая миссис Лав, Марион мысленно перенеслась в то далекое пребывание в Лонгбери. Именно такой она и помнила Ханну. Прогулка в лесу никогда не была простой прогулкой. Они становились путешественниками в джунглях Амазонки. С Ханной было так же интересно, как с Клэрис.

Миссис Лав сделала еще один живительный глоток мадеры.

– Чего мы не сознавали в то время, так это того, что воображение Ханны простиралось гораздо дальше. Как бы мне сказать это так, чтобы бедная Ханна не выглядела сумасбродкой? Вы спрашивали о ее друзьях. Мы с мужем приглашали ее на все свои вечеринки и поощряли заводить подруг. Но Ханна и не пыталась подружиться с девушками. Ее интересовали только молодые люди. Если молодой человек улыбнулся ей, значит, он по уши в нее влюблен; если пригласил потанцевать, значит, покушается на ее добродетель. Она была героиней выдуманных историй, и я верила ей.

– Как вы на это реагировали? – поинтересовался Брэнд.

– Я перестала приглашать этих молодых людей на свои вечеринки и сделала друзьям замечание по поводу их поведения. Мне неприятно вспоминать, но я сильно обидела их. О, я не говорю, что они были абсолютно невинны, но Ханна сама поощряла их.

Марион покачала головой:

– Это так не похоже на ту Ханну, которую я помню.

– Не верится? – Миссис Лав слабо улыбнулась. – Вы тогда были ребенком, и мои девочки тоже не знали о поведении Ханны за стенами детской. Они обожали ее. Сейчас мои дочери уже замужем, у них собственные семьи, но они до сих пор с любовью вспоминают Ханну. Они не знают, как все закончилось.

– А как все закончилось? – спросил Брэнд. Миссис Лав печально покачала головой:

– Один молодой человек устроил жуткую сцену прямо здесь, в этой комнате. Он был отчаянно влюблен в Ханну и хотел жениться на ней, но Ханна и слышать о нем не желала. Одного или двух обманутых влюбленных я еще могла понять, но стала сомневаться, когда мистер Робсон показал нам одно из писем Ханны. Она не только поощряла молодого человека, но и из нас с мужем сделала злодеев! Молодой человек думал, что вызволяет ее из рабства. Она все отрицала, сказала, что письмо – фальшивка и что мистер Робсон ошибочно принял ее интерес за что-то большее.

Миссис Лав взглянула на портрет над каминной полкой.

– Мой покойный муж, – сказала она. – Я думала, его хватит удар. Он прямо побагровел, когда прочел ее письмо.

У миссис Лав вырвался еще один вздох, и она взглянула на своих гостей.

– Ханна была единственным спокойным человеком в этой комнате. Она была полна достоинства. Даже, можно сказать, величия.

После непродолжительного молчания Брэнд осторожно спросил:

– Значит, вы уволили ее?

– До этого дело не дошло. Она сама уволилась. Я никогда не забуду ее слова. Любимый человек ждет ее в Лонгбери. Она поступила на это место только для того, чтобы испытать его любовь, и теперь она во всем разобралась.

Миссис Лав взглянула на Марион.

– Я написала вашей тете, чтобы она знала, что произошло. В конце концов, Ханна была очень молода. Я не хотела для Ханны ничего плохого, но считала, что за ней необходимо как следует присматривать.

Марион не знала, что сказать. Не знала, чему верить. Образ Ханны, который она носила в своей памяти все эти годы, не соответствовал той молодой женщине, которую описала миссис Лав.

– А Ханна не называла вам имя мужчины, которого оставила в Лонгбери? – поинтересовался Брэнд.

На лице миссис Лав отразилось удивление.

– Нет. Честно говоря, к тому времени я уже не верила тому, что она говорила. Тогда я считала и сейчас считаю, что он был плодом ее воображения.

Марион все думала о той Ханне, которую она знала и которой восхищалась.

– У нее была собака, – сказала она. – Вы не знаете, что стало с тем песиком?

Миссис Лав покачала головой.

– Должно быть, она приобрела собаку в Лонгбери. – Она наклонилась вперед и заговорила, обращаясь только к Марион: – Не считая вашей тети Эдвины, мы никому не рассказывали о Ханне. Мы не хотели оказаться вовлеченными в скандал или вызвать сплетни. Мы предоставили вашей тете самой разбираться со своей сестрой.

– Спасибо, – поблагодарила Марион, не зная, что еще сказать.

Они встали, чтобы уходить.

– Кстати, – сказал Брэнд, – а что стало с мистером Робсоном?

– О, он благополучно женился и живет на севере Англии. В тот вечер у него были слезы на глазах. Он говорил, что не может поверить в такую перемену, что он представлял Ханну совсем другой. Что ж, то же самое чувствовала и я. Что сказал мой муж, лучше не повторять.

– А письма, которые Ханна писала мистеру Робсону?

– Я искренне надеюсь, что мистер Робсон сдержал обещание и предал их огню. Какой мужчина станет хранить напоминания о женщине, которая выставила его на посмешище?

Выразив миссис Лав благодарность за терпение и откровенность, Брэнд и Марион откланялись.

Как только карета тронулась, Брэнд посмотрел на часы:

– У нас еще несколько часов до приема. – Он опустил окно и крикнул Мэнли: – Покажите нам достопримечательности, Мэнли! Леди Марион впервые в Брайтоне. Отвезите нас к Павильону.

Марион не интересовали достопримечательности. Она нетерпеливо спросила:

– Вы верите тому, что рассказала миссис Лав? Брэнд вздохнул и взял ее руку. Он знал, что Марион не попытается высвободиться и отодвинуться от него. За те несколько дней, что он выздоравливал, она привыкла к его прикосновениям. Она предлагала ему руку для поддержки, порой во время прогулок даже осмеливалась обхватить его за талию.

Ее затянутая в перчатку рука доверчиво лежала в его ладони, и Брэнд гадал, что бы она сделала, если б он стащил перчатку и поцеловал ее пальцы.

– Брэнд! – Она встревоженно вглядывалась в его лицо. – Вы хорошо себя чувствуете? Вы не переутомились? – Она сняла перчатку и потрогала его лоб. – Жара как будто нет.

Ему показалось, что ее пальцы дрожат, и он гадал, не дает ли он, как Ханна, волю своему воображению. Время покажет. У него есть целая неделя наедине с Марион безо всяких родственников, ходящих вокруг них кругами, без злодея, преследующего их, – только он и Марион.

– Брэнд?

Он прервал свои размышления и, подумав над ее вопросом, серьезно сказал:

– Я считаю, что миссис Лав порядочная, честная женщина. Она, безусловно, говорит правду.

– Но характер Ханны? Не могу поверить, что она была интриганкой и лгуньей.

– Возможно, она сама не понимала, что делает. – Он сжал ее руку. – Послушайте меня, Марион. Иногда трудно сказать, что движет тем или иным человеком, что может взбрести ему в голову. Мы считаем, что знаем этого человека, но это не так. В нашей школе был один мальчик. Он так красочно описывал, как проводит каникулы со своим отцом. Каждое лето они, по его словам, ездили охотиться в Африку, и мы все верили ему. А потом выяснилось, что его мать вдова и скромно живет в деревне на восточном побережье Шотландии, и именно там Найджел проводил свои каникулы.

– Что с ним случилось? Он убежал, когда все открылось?

– Бог мой, нет! Он сказал, что его мать врет, потому что ревнует к отцу. Дело в том, что его воображаемая жизнь была гораздо лучше жизни реальной и, полагаю, они обе перемешались у него в голове.

Она резко взглянула на него.

– Значит, вы считаете, то же самое было и с Ханной? Что она путала реальную жизнь с воображаемой?

Он помедлил, раздумывая над ее словами.

– Я думаю, – осторожно сказал он, – она любила драматизировать. Вы же слышали, что сказала миссис Лав. Ханна была романтичной и наивной. Порой события выходили из-под контроля, как с мистером Робсоном. Она играла в опасную игру.

Марион кивнула и взглянула на их сцепленные руки.

– Я тоже так думаю. Может, именно поэтому Эдвина и держала Ханну в ежовых рукавицах. – Она посмотрела на него. – И все же с ней было весело.

– Да, детям. – Он не добавил, что иногда самые порочные преступники, с которыми он встречался во время репортерской работы, могли очаровать даже фонарный столб. – Она и сама была как ребенок, – продолжил Брэнд.

Когда Марион заговорила, в ее голосе чувствовалась дрожь.

– Вы думаете, Ханна покончила с собой? Ведь она вернулась в Лонгбери запятнанной.

– Да нет! – твердо отозвался он. – Во-первых, люди, которые совершают самоубийство, всегда оставляют записку, а во-вторых, эта тайна еще не разгадана, если вспомнить, что кто-то приставил пистолет к вашей голове и прострелил мне бедро.

– Тогда зачем вы сказали миссис Лав о самоубийстве?

– Потому что, услышав слово «убийство», люди пугаются и не хотят говорить из боязни опорочить невиновного.

Восхищение вспыхнуло в ее глазах.

– Это было очень умно.

– Ну да, а как же?

Марион засмеялась, но ее улыбка вскоре погасла.

– Не слишком-то мы продвинулась, а, Брэнд?

– Ну, я бы этого не сказал. Мы знаем, что в Лонгбери был некто, кого Ханна называла любимым.

– А что, если он был плодом ее воображения? Брэнд покачал головой:

– Она не придумывала мужчин. Она водила их за нос. Возможно, этот ее возлюбленный оказался не таким всепрощающим, как мистер Робсон. Будем надеяться, что она и ему писала письма и что он сохранил их. Возможно, это те самые письма, за которыми охотится наш взломщик.

– А может, она убежала с ним? – высказала предположение Марион.

– Не оставив записки? – Брэнд замолчал, мысленно пытаясь придать обрывочным сведениям о Ханне хоть какую-то видимость порядка. – Нет, – в конце концов проговорил он. – Ханна играла на публику. Она бы оставила записку.

– Да, – медленно согласилась Марион. – Думаю, и в этом вы правы. Но как мы найдем этого человека через столько лет?

– Мы будем делать то, что делает любой хороший газетчик: задавать вопросы, но очень осмотрительно. И потом, я еще не оставил надежды на возвращение вашей памяти. Я, разумеется, не жду, что вы вспомните все в строгой последовательности, но любая мелочь может оказаться решающей. А теперь не могли бы мы ненадолго забыть о Ханне и полюбоваться видами Брайтона?

Он опустил окно картеры. Поначалу Марион никак не могла оторваться от мыслей о Ханне, но когда они приехали на площадь и она увидела Павильон – летнюю резиденцию принца-регента, у нее захватило дух. Она никогда не видела ничего подобного. Огромный купол конюшен, возвышающийся над резиденцией принца, казалось, сошел со страниц какой-нибудь арабской сказки.

Она была заинтригована магазинами, удивлена толпами модно одетых леди и джентльменов, прогуливающихся по тенистым улицам Брайтона, и испытала благоговейный трепет перед дамами, которые управляли своими высокими фаэтонами как заправские кучера.

Она с улыбкой повернулась к Брэнду.

– Это напоминает Лондон, только здесь намного свободнее и веселее.

– Это потому, что принц-регент сейчас в резиденции. Когда он вернется в Лондон, Брайтон превратится в почти такой же сонный провинциальный городишко, как и Лонгбери.

Брэнд с удовольствием наблюдал за Марион. Он вспомнил, что она не была представлена ко двору и не посещала балы и вечера. Всю жизнь она провела в глуши и последние несколько лет всю себя посвящала воспитанию двух младших сестер.

Чего-то недоставало, какого-то маленького фрагмента картины. Марион не была стеснительной старой девой, какой казалась на первый взгляд. Если бы она захотела провести сезон в Лондоне – а какая девушка не хочет? – кузина Фанни с превеликой радостью организовала бы это для нее.

Так что же он упустил? Что она от него скрывает?

Сразу же на ум пришла мысль о ее бывшем поклоннике. Что сделал этот подонок, почему она так сторонится мужчин? Соблазнил ее, а потом бросил?

Марион вдруг охнула и откинулась на скамью.

– Марион, что случилось? – Он вскочил.

– Мой левый глаз! – вскрикнула она. – В него попала песчинка или камешек, не знаю, но ужасно больно.

– Не трите глаза, – строго велел Брэнд. – Откройте их пошире. Я вытащу соринку. Вот так. Расслабьтесь.

– Легко вам говорить, – проворчала она и шмыгнула носом.

– Я вижу ее. Не шевелитесь. – Носовым платком он осторожно и быстро удалил соринку. – Ну вот и все.

Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох:

– Как хорошо. – Затем с улыбкой посмотрела на него: – Спасибо.

Он был заворожен ее длинными ресницами, околдован улыбкой в ее глазах – в этих лучистых глазах, которые удерживали его в плену, не давая отвести взгляд. Он почувствовал, как изменилось ее дыхание, увидел, как приоткрылись губы.

– Брэнд? – пробормотала она.

Она, конечно, не могла представить, что творится с ним, когда в ее глазах появляется это хрупкое, волнующее выражение. Он знал, что может сейчас все, вот только не знал, будет ли это разумно. Ему не хотелось, чтобы она считала его еще одним Дэвидом Керром.

Он склонился над ней так, что его губы оказались в каком-нибудь дюйме от ее губ.

– Ты снова играешь с огнем, Марион, – пробормотал он.

Огромным усилием воли он оттолкнулся от скамьи и сел рядом с ней. Он дал себе несколько мгновений перевести дух, потом повернулся и посмотрел на нее. Пряди светлых волос выбились из шпилек и обрамляли лицо в восхитительном беспорядке, лицо разрумянилось, а эти прелестные серые глаза смотрели на него так, словно он ей совсем не нравился.

Как ни странно, этот сердитый взгляд лишь добавлял ей привлекательности. Он никогда не видел, чтобы она злилась на кого-то другого.

Подавав усмешку, он сказал:

– Вы уже второй раз соблазняете меня в движущейся карете. Вы опасная женщина, леди Марион Дейн. В следующий раз…

– В следующий раз я позабочусь, чтобы со мной была дуэнья!

Он вскинул брови.

– А это заставит вас вести себя прилично?

Она удивила его, положив ладонь на его бедро. Ее пальцы касались раны не слишком больно, но достаточно, чтобы донести свою мысль. Она улыбнулась, глядя в его глаза.

– Надеюсь на это, потому что иначе вам снова потребуются услуги доктора Хардкасла.

Она убрала руку и огляделась в поисках своей шляпы. Пока она быстрыми, ловкими движениями завязывала ленточки под подбородком, он поймал себя на том, что улыбается, и ему пришло в голову, что рядом с Марион улыбаться входит у него в привычку.

Где-то он это уже слышал.

Она подняла брови, царственная, повелительная, ставящая его на место.

– Вы собирались показать мне город. Это все, что здесь есть?

Глава 15

Марион одевалась для приема с особой тщательностью. Новый корсет сжимал талию и приподнимал грудь, придавая фигуре модный силуэт. Платье она уже надевала раньше, но только однажды, ибо это было платье для особых случаев и тончайший газ поверх лавандовой ткани чрезвычайно шел к ее серым глазам и светлым волосам.

Но самый большой восторг вызывали у нее новые туфли. Это были вечерние лодочки лавандового шелка. Эш Денисон нашел их для нее в магазине на Шип-стрит, когда она сказала ему, что ей нечего надеть. То, что туфли жали в пальцах и в них было трудно ходить, ничуть не уменьшало ее радости.

Мысль о леди Веронике и красотках, разгуливавших под руку с Брэндом на сельском празднике, поддерживала в ней желание выглядеть как можно лучше. Миссис Чандос тоже будет там, как и, несомненно, мисс Лейси, мисс Берд и мисс Стед. Марион – невеста Брэнда, и хотя это только притворство, игра, она хотела, чтобы Брэнду было чем гордиться.

Мысль об игре заставила ее вспомнить Ханну, и она вздохнула.

– Извините, миледи. – Дорис, ее служанка, отложила щетку, которой расчесывала маленькие завитки и пряди волос, обрамляющие лицо Марион. – Я сделала вам больно?

– Вовсе нет. – Она улыбнулась Дорис. – Я пыталась сосредоточиться на дыхании. Может, чуть-чуть ослабить корсет?

Дорис, который было никак не больше восемнадцати, покачала головой:

– Нет, если только вы не собираетесь надеть другое платье. Талия очень узкая.

– Мм, – пробормотала Марион, – я и забыла, что за женское тщеславие надо платить.

– Мне подобрать другое платье?

– Разумеется, нет! – Марион поднялась и оглядела себя в зеркале. Ее глаза, казалось, отражали лавандовый цвет платья; кожа выглядела нежнее. Аметистовые сережки-капельки, ее единственное украшение, идеально дополняли локоны, обрамляющие лицо. А талия была настолько тонкой, что могла уместиться в мужских ладонях. – Меня удар хватит, если ты попробуешь забрать у меня это платье, – сказала она.

Дорис засмеялась.

– Вы выглядите прелестно, миледи. Уверена, что мистер Гамильтон весь вечер не сможет оторвать от вас глаз.

Марион не хотелось разочаровывать служанку, но она-то знала, что Брэнду будет не до нее. На этом приеме не должно быть танцев. Это политическое собрание единомышленников, и Брэнд окажется в самой гуще событий.

Она как раз натягивала длинные белые перчатки, когда в комнату вошел Брэнд. Он смотрел на часы:

– Мы опаздываем. Марион изобразила улыбку.

– И вы тоже неплохо выглядите, – сказала она.

По правде говоря, он выглядел великолепно в темном облегающем сюртуке, а крошечный шрам под бровью придавал ему вид этакого повесы.

Когда он посмотрел на нее, то не улыбнулся, не проронил ни слова. У него был такой вид, словно из него вышибли весь дух, и это было самым лучшим комплиментом.

– Дорис, – сказала Марион, – если заскучаешь, спускайся вниз в комнаты миссис Бартон. – Миссис Бартон была женой управляющего. – Она говорила, что ей одиноко по вечерам и она была бы рада компании.

– Спасибо, миледи. Я так и сделаю, когда закончу.

– И не жди меня. Я вполне способна сама о себе позаботиться.

Марион взяла свою лавандовую сумочку, накинула на плечи газовый шарф и выплыла из комнаты.

Брэнд подсадил ее в карету, и Марион увидела, что он слегка хмурится.

– Вы выглядите прелестно, – сказал он, – и я уверен, что все мужчины будут завидовать мне, но вы же не сможете ходить в этих туфлях. Они неудобные. Еще есть время переобуться.

Ну вот. А она-то надеялась поразить его.

Марион повернула голову и надменно вскинула бровь.

– Я открою вам маленький секрет, Брэнд. Женщины наряжаются не для того, чтобы доставить удовольствие мужчинам, а для того, чтобы произвести впечатление на других женщин. Всем дамам на сегодняшнем приеме будет наплевать на то, что мои туфли непрактичные. Им до смерти захочется узнать, где я купила их.

– А где вы их купили? Она пожала плечами:

– Не знаю. Эш раздобыл их для меня. Похоже, он прекрасно разбирается в женской моде.

Брэнд откинулся на сиденье.

– Эш, – пробормотал он. – Мне бы следовало догадаться.

Хоув-холл располагался в восточной части Брайтона, и к нему вела длинная аллея вязов, образующих шатер над головами. Дом был построен в неоклассическом стиле и чем-то напоминал Марион дом в Озерном крае, который после папиной смерти перешел к ее кузену, только больше и напыщеннее. Было и еще одно отличие. Их дом постепенно ветшал по мере того, как отцовский капитал истощался. Здесь же, совершенно очевидно, не было недостатка в деньгах.

Поднимаясь по каменной лестнице парадного входа, они слышали гомон голосов, заглушающий звуки оркестра. Люди были повсюду – на лестнице, в холле, в большой гостиной, – и лакеи в ливреях и напудренных париках неслышно скользили среди них, разливая шампанское в бокалы на длинных ножках.

– Даже если половина из этих людей виги, – сказала Марион Брэнду на ухо, – я не удивлюсь, если вы вырвете место у тори на дополнительных выборах.

– Если бы! Нет, это в основном приспешники или самозванцы. Знаете, они клянутся в своей искренней преданности только до тех пор, пока вино льется рекой. Когда винный поток иссякает, они испаряются.

– И это вас не беспокоит?

– Не я плачу за вино.

– Циник, – пробормотала она, но глаза ее улыбались. Он положил ее ладонь на свою руку.

– Идемте, я представлю вас. – Его голос сделался серьезным. – Помните, никто здесь не хочет, чтобы я выиграл. Если кто-то станет делать оскорбительные замечания, пропускайте их мимо ушей. Такова природа политики.

Марион не могла представить, чтобы Брэнд Гамильтон пропустил оскорбление мимо ушей. Он человек не вспыльчивый, но гордый. Или, возможно, просто чувствительный.

– Почему вы такая серьезная? Она разгладила лоб.

– Не думаю, – игриво заметила Марион, – что вы заполучили этот шрам над глазом, пропуская оскорбления мимо ушей.

Он потрепал ее по руке.

– Это было во времена моего дуэлянтства. Сейчас я полностью исправился.

– Брэнд! – послышался возглас, заставивший их остановиться.

Миссис Чандос, потрясающая в облегающем красном шелке, улыбнулась Брэнду, а затем обратила всю силу своей улыбки на Марион.

– Леди Марион, – сказала она с легким наклоном головы, – я только что услышала новость. Знай я, что этот старый холостяк, – взмахом руки она указала на Брэнда, – на брачном рынке, я бы ухватила его, пока у меня еще был шанс.

Это была шутка, и они засмеялись, хотя смех Марион был несколько натянутым. Брэнд по-прежнему на брачном рынке, только миссис Чандос об этом не знает.

Миссис Чандос оглядела толпу.

– Сегодня здесь будет несколько разбитых сердец, что неудивительно.

– Амелия всегда преувеличивает, – сказал Брэнд, слегка ослабив пальцем воротник.

Марион улыбнулась.

– Леди Марион Дейн, – задумчиво проговорила миссис Чандос. – Вы не родственница Морли Дейна, который недавно унаследовал титул своего дяди?

– Морли – мой кузен. Улыбка миссис Чандос погасла.

– Какая жалость, что вы не родились мальчиком!

– Только не для меня. – Брэнд обнял Марион за плечи и привлек к себе. – Вы забываете, Амелия. Марион – моя невеста.

– Как глупо с моей стороны, – хихикнула миссис Чандос. – Я только имела в виду, что леди Марион не может унаследовать титул и земли. Не важно, зато у нее есть имя. Леди Марион Дейн – это что-то да значит.

Ее болтовня была прервана одним из молодых джентльменов, который увел ее прочь.

Последовало молчание, затем Марион сказала:

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, но лицо этого джентльмена кажется знакомым. Не он ли спас вас от миссис Чандос на сельском празднике?

Брэнд кивнул.

– Томми Раддл. Он всегда готов услужить друзьям. Кроме того, я думаю, он неравнодушен к Амелии. Она, конечно, глупая женщина, но не злая. Сердце у нее на месте.

– И что это означает?

– Что она виг, разумеется.

Марион рассмеялась, но не могла не думать о словах Амелии.

Все было так, как она и предполагала. Вскоре Брэнда окружили избиратели и сторонники, желающие переговорить с ним наедине. Взмахом руки Марион отпустила его.

Ноги уже болели немилосердно, и единственное, чего ей хотелось, – это отыскать спокойное местечко, где она могла бы снять туфли и размять сдавленные пальцы.

На галерее она столкнулась лицом к лицу с леди Вероникой. Марион не имела ничего против девушки, которая казалась уверенной и надменной. Марион не видела, чтобы леди Вероника с кем-то общалась.

Девушка стояла у балюстрады и отпивала по глотку шампанское. Марион соображала, что бы такое сказать, когда леди Вероника заговорила.

– Я зеленею от зависти, – сказала она. – Где вы достали такие изумительные туфли?

Марион была абсолютно покорена. Приподняв подол, она посмотрела на свои туфли. Они и в самом деле были изумительны.

Она печально улыбнулась:

– Завтра у меня будут мозоли на пальцах.

– Малая цена за совершенство.

– Да, пожалуй. – Как ни странно, пальцы уже так не болели, как несколько минут назад. – Лорд Денисон нашел их для меня. Какой-то магазин на Шип-стрит.

Леди Вероника поманила лакея с подносом, взялау него бокал и протянула Марион:

– За что мы выпьем?

– За нас, – изрекла Марион, – потому что… ну, без нас где бы были наши мужчины?

Этот бойкий ответ возымел на ее собеседницу странное действие. Ее нижняя губа задрожала, глаза впились в глаза Марион.

– Легко вам говорить. Вы не страдаете нервами. Я наблюдала за вами последние полчаса. Вы нравитесь людям. Я же как рыба, выброшенная из воды. Папа говорит, что я совсем не помогаю Эллиоту, что я, в сущности, помеха. Он говорит, что Эллиот проиграет выборы из-за меня. Но чем больше папа отчитывает меня, тем скованнее я становлюсь.

Марион взглянула на свои туфли, недоумевая, как разговор принял такой причудливый оборот, затем посмотрела на бокал леди Вероники.

– Вы думаете, я слишком много выпила? – спросила леди Вероника, догадавшись о мыслях Марион. – Я сваляла дурака?

Марион покачала головой.

– Я думаю, это ваш отец свалял дурака. Разумеется, вы чувствуете себя не в своей тарелке. Я тоже. Это потому, что мы новички в этой игре. Чем больше практикуешься, тем раскованнее себя чувствуешь.

– Я видела вас. Вы выглядели так, словно все это доставляет вам удовольствие.

– Посмотрите на меня, Вероника, – велела Марион. – Вы можете сказать, что у меня адски болят ноги?

У леди Вероники вырвался смешок.

– Нет. Я вас поняла.

– Хорошо. – Марион поставила бокал на столик. – Давайте забудем о моих ногах. Идемте пообщаемся с гостями вашего отца и покажем им свой характер.

– Ой, не знаю. Я не готова.

– Мы будем вместе.

– Вы меня не оставите?

– Не оставлю, – пообещала Марион.

Во время ужина она наконец-то дала отдых своим бедным ногам. Хотя Марион почти не видела Брэнда, она чувствовала себя раскованной и счастливой. Вечер проходил лучше, чем она ожидала. Она сама проявила себя лучше, чем ожидала, и за это надо было благодарить леди Веронику. После своих смелых слов насчет характера ей ничего не оставалось, как быть хорошим примером.

Застенчивость леди Вероники постепенно прошла, и сейчас они с Этти Монтит отправились рука об руку на поиски лорда Денисона, чтобы узнать у него название того магазина, где он купил изумительные туфли для Марион.

– Судя по улыбке, ты довольна собой. – Брэнд поставил перед ней тарелку, наполненную деликатесами. – Или выпила слишком много шампанского.

– Я довольна собой, – отозвалась она, – потому что мои новые туфли стали предметом зависти всех присутствующих дам. И сейчас леди Вероника и старшая дочь Монтитов отправились на поиски Эша, чтобы узнать, где он купил мне туфли.

Она обвела взглядом длинную галерею, которая служила на этом приеме в качестве обеденной комнаты, но не смогла отыскать Эша в этом море лиц.

Брэнд усмехнулся:

– Здесь ты Эша не найдешь. Последний раз, когда я видел его, какая-то весьма напористая леди вела его в глубь оранжереи.

– Но ведь в оранжерее нет света. Зачем они пошли туда?

Он вскинул брови.

– Воспользуйся своим воображением.

До нее дошло. Эш никогда не проявлял ни малейшего интереса к политике и тем не менее принял приглашение на прием лорда Хоува. Разумеется, за этим стоит женщина! Всем известна репутация Эша, и никто его за это не осуждает.

Но ведь это респектабельное мероприятие, здесь нет ни оперных певичек, ни актрис.

Она наклонилась к Брэнду и прошептала:

– А кто эта леди?

– Я не выдаю чужих секретов. – Он лениво улыбнулся. Эта улыбка рассердила ее.

– Если это служанка…

– Не глупи. Эш никогда не воспользуется беззащитностью девушки, кем бы она ни была. Ты что, не слышала? Он был с леди.

– Значит, она замужем? Его глаза лукаво блеснули.

– Мои уста запечатаны.

Марион посмотрела на свою тарелку и выбрала еще одну тартинку.

– Миссис Милфорд вдова, не так ли?

– Что? – В его голосе послышался испуг.

– Миссис Милфорд, ну, та леди, которая наступила мне на ногу на балу у Фанни.

– Я знаю, кто такая миссис Милфорд! – Вздохнув, он взял ее за руку. – Она вдова. Но это не важно. Женщины никогда не играли важной роли в моей жизни. До сих пор.

Его большой палец обводил линии ее ладони, и Марион не знала, то ли от тепла прикосновения, то ли от его слов у нее перехватило дыхание: «До сих пор».

Его глаза удерживали ее взгляд.

– Я покончил с прошлым и начинаю с чистого листа. – Он помолчал, затем продолжил: – Ты можешь сказать то же самое?

Марион хотела сказать «да», но не могла заставить себя солгать.

– Нет, – ответила она, пока смелость не покинула ее. – Не думаю, что смогу когда-либо избавиться от прошлого.

– Дэвид?

– Да. Дэвид Керр.

– Что произошло, Марион? Неужели ты не можешь мне рассказать?

Она выдавила улыбку.

– Мы не по-настоящему помолвлены, Брэнд, поэтому ты не имеешь права задавать мне этот вопрос. И не думай, что я рассчитываю на предложение о браке. Сейчас неподходящее время и место, чтобы говорить об этом.

– А когда будет подходящее время?

Она не могла вынести его взгляда и отвела глаза.

– Не знаю, – она. – Может быть… – и покачала головой, – не знаю.

Его лицо исказилось, и он отпустил ее руку.

– Прошу прощения. – Он встал. – Думаю, мне нужно что-нибудь покрепче, чем шампанское.

Не успела она понять, что Брэнд имел в виду, как он отодвинул свой стул и покинул ее.

Глядя ему вслед, она чувствовала в душе опустошенность. Правильный поступок не должен причинять такие страдания. А правильно ли она поступает? Нужно подумать.

Марион взглянула на свою тарелку и отодвинула ее в сторону. У нее пропал аппетит.

– Марион!

– Брэнд? – Она с улыбкой подняла глаза.

Но мужчина, склонившийся над ее рукой, был не Брэнд. Это был человек, которого она ненавидела и боялась больше всех, человек, которого она последний раз видела в книжном магазине Хэтчарда на Пиккадилли, которому отдала материнские изумруды – единственную ценную вещь, остававшуюся у нее, чтоб заплатить за молчание.

Его губы шевелились, но она не слышала ни слова – из-за шума в ушах. Кровь ударила ей в голову, и перед глазами все поплыло.

– Ну и ну, – произнес ненавистный голос. – Вижу, ты не ожидала увидеть меня.

Его нестерпимая самоуверенность подействовала на нее успокаивающе, и Марион глубоко вздохнула, чтобы овладеть собой. Посмотрев на него, она не стала скрывать свою ненависть. У него хватило здравомыслия отступить на шаг от стола.

– Все, что я хочу, – любезно проговорил он, – это перекинуться словечком с тобой наедине. Почему бы нам не пойти в сад?

Приятный голос, приятная улыбка, приятная внешность – таков был Дэвид. Ей хотелось плюнуть в него.

Она поднялась. Он предложил ей руку, но Марион отшатнулась. Она прошла мимо него без единого слова и направилась к лестнице.

С каменным лицом Брэнд вырвался из толпы доброжелателей, заставив кое-кого удивленно вскинуть брови. Это был прежний Брэнд, неприступный, с суровым лицом.

– Нервы, чему тут удивляться, – заметил один пожилой джентльмен, обращаясь к своему соседу. – Напряжение в ожидании окончательного решения дает о себе знать.

– Надеюсь, что дело только в этом, – последовал ответ, – потому что я уже отдал за него свой голос.

Брэнд направился прямиком к библиотеке, где хозяин, как он знал, держит свой лучший бренди. Там уже собралась небольшая группа джентльменов, они курили сигары и без стеснения угощались отличной выпивкой из графинов, стоявших на буфете.

Брэнд небрежно ответил на их попытки втянуть его в разговор и, налив себе щедрую порцию бренди, извинился и прошел на террасу.

Там Эш и нашел его несколько минут спустя.

– Чего такой хмурый?

– Марион! – коротко ответил Брэнд. – Послушай, я лучше вернусь, пока она не подумала, что я бросил ее.

– А, милые бранятся. Я думал, что ваша помолвка ненастоящая.

Брэнд пожалел, что упомянул имя Марион. Он не намерен объясняться. Эша хлебом не корми, дай только поиздеваться над друзьями, которые свернули с пути истинного и дали женщине настолько вскружить им голову, что они готовы пройти весь длинный, длинный путь до алтаря. И возможно, Эш прав. Возможно, он потерял голову. То он взлетает вверх, то кубарем скатывается вниз. А призрак ее прошлой любви всегда стоит между ними.

С него довольно. Он ухаживал за ней с терпением святого, черт побери. Он прекрасно знал, она держит его на расстоянии не потому, что считает недостойным себя. И знал, что легко мог бы затащить ее в постель. Но Дэвид Керр? Разве можно бороться с тенью?

Он взглянул на Эша и обнаружил, что приятель наблюдает за ним с задумчивым выражением лица.

– Мне надо вернуться, – сказал Брэнд и твердо сжал губы.

Эш ухмыльнулся и положил руку ему на плечо:

– Поздно. Леди уже ушла с другим джентльменом. Не зыркай на меня. Все вполне невинно. Они гуляют по саду. Они знали друг друга в Кесвике, полагаю, хотя последние несколько лет он фермерствовал в Канаде.

– Его имя?

Сталь в голосе Брэнда стерла усмешку с лица Эша.

– Дэвид Керр.

Брэнд не успел ничего сказать, потому что подошел хозяин.

– Собрание вот-вот начнется, – сказал лорд Хоув. – Идемте, Брэнд. Мы собираемся в библиотеке. – Он нахмурился, заметив выражение лица Брэнда. – Вы ведь не забыли про собрание?

– Конечно, нет, – ответил Брэнд и беспомощно взглянул на Эша.

– Я найду леди Марион, – сказал Эш, правильно истолковав этот взгляд, – и принесу ей твои извинения. – Брэнд продолжал стоять в нерешительности, и Эш добавил: – Предоставь все мне.

Глава 16

Ее потрясение начало проходить, и к щекам вернулся румянец. Вместе с румянцем пришла решимость покончить с Дэвидом раз и навсегда. Она не может всю жизнь бояться, гадая, где и когда он появится и что сделает. Она обманывала себя, веря, что на этот раз освободится от него. Он никогда ее не отпустит.

Пусть скажет, что хотел, но это будет последний раз.

Сад был освещен фонарями. Она намеренно шла впереди, словно этот небольшой акт пренебрежения придавал ей больше уверенности. Она отвела Дэвида как можно дальше от дома, от любопытных глаз, но главное – от Брэнда.

У края озера был пирс с привязанной к нему лодкой. Здесь Марион повернулась лицом к тому, которого, как ей казалось, она когда-то любила. Тогда она считала его красивым, внимательным, истинным джентльменом, олицетворением девичьих грез. Теперь она видела в нем воплощение дьявола.

– Говори, что собирался сказать, и покончим с этим. Он покачал головой:

– Марион, Марион, разве так приветствуют старого друга?

Она ответила на вопрос, которого он не задавал:

– На этот раз удача тебе изменила, старый друг. Сундук пуст.

Он улыбнулся и почесал подбородок.

– Я не прошу у тебя денег. Я думаю, ты могла бы представить меня своему будущему мужу, ну, знаешь, чтобы он нашел для меня доходное местечко на одном из своих предприятий.

Ее руки сжались в кулаки. Она прекрасно знала, что работа – последнее, что у него на уме. Он упомянул имя Брэнда вскользь, но она поняла. Она привыкла к его манере ходить вокруг да около. Он никогда не признается в шантаже.

– Я не имею влияния на мистера Гамильтона, – сказала она.

Он озадаченно сдвинул брови, словно она говорила на иностранном языке, затем снова улыбнулся, как улыбается взрослый непослушному ребенку.

– Ты недооцениваешь себя, Марион. Весь вечер я присматривался и прислушивался. Я слышал, что этот брак с графской дочерью – то есть с тобой – значительно повышает шансы мистера Гамильтона выиграть на выборах.

Он замолчал, чтобы поправить манжеты сорочки, затем легко продолжил:

– У него впереди светлое будущее, он далеко пойдет. Не удивлюсь, если когда-нибудь он станет премьер-министром. Во всяком случае, я слышал такие предположения.

В ответ на ее молчание его любезные манеры испарились, а голос стал острым как бритва.

– Что, по-твоему, случится с этим светлым будущим, если станет известно, что леди, на которой он собирается жениться, не имеет права на титул, как, впрочем, и ее сестры, потому что их родители не были женаты?

– Они были женаты! Он театрально вздохнул:

– Если они были женаты, докажи это.

Она упрямо смотрела на него, ничего не говоря.

– Не можешь, не так ли? А если они были женаты, это было двоеженство. Твои папаша с мамашей создали семью, когда его первая жена еще была жива. Тебе было семь лет, когда леди Пенрит умерла, Марион. Настоящая леди Пенрит. Значит, ты… – Он огляделся, чтобы убедиться, что они одни, затем вновь повернулся к ней со сконфуженной улыбкой. – Я не назову это слово. Это было бы не по-джентльменски. Не унывай! Подумай, как тебе повезло. Как только ты выйдешь замуж за Гамильтона, у тебя будет денег столько, сколько ты и не мечтала иметь. Подумай, что ты могла бы сделать для своих сестер. Неужели мое молчание ничего не стоит?

Марион тяжело и часто дышала.

– Я уже заплатила за твое молчание, и не один раз, а дважды. Изумрудов моей матери хватит.

– Марион, я получил за них жалкие гроши.

Разум Марион метался в поисках выхода, но она понимала, что его нет. Ее отец заплатил этому человеку за его молчание, а когда деньги кончились, он пришел снова. Когда отец умер, платить стала она. У нее больше нечего дать ему, а если бы и было, это избавило бы ее от него лишь на время.

Ее надежды на будущее с Брэндом не столько разбились, сколько растворились в потоке непролитых слез. Она твердила себе, что надежды были скорее мечтами. В глубине души она всегда боялась, что однажды родительская тайна будет раскрыта, если не Дэвидом Керром, то кем-то другим.

А сегодня она поняла, что Брэнд должен быть в парламенте. Именно там создаются и изменяются законы. Он всей душой предан борьбе с несправедливостью, которая отделяет богатых от бедных, привилегированных от непривилегированных. Он не думает о светлом будущем для себя. Он хочет служить людям.

Брак с ней станет ему помехой. Разве не это слово использовала леди Вероника?

Она почувствовала, как рука Керра обхватила ее плечо, и подняла глаза. Самодовольная ухмылка играла на губах Дэвида.

– Так-то лучше, – сказал он. – Вижу, ты начинаешь понимать. Поверь мне, Марион, ты очень скоро будешь вить из Гамильтона веревки. Он по уши влюблен в тебя. Все так говорят.

Каждое слово вонзалось в ее сердце, словно осколок стекла. Каждой клеточкой своего женского существа она знала, чувствовала, что дорога Брэнду так же, как и он дорог ей. Но для Дэвида все это означало лишь слабость, которую он может использовать в своих целях.

Она прожила последние несколько лет, заботясь о своей семье, делая все, что в ее силах, стремясь, чтобы их жизнь была благополучной и безопасной. И вот когда она думала, что добилась своего, прошлое вновь настигло ее.

Вынести это – выше ее сил.

Марион сжала руку в кулак и, сама не успев понять, что делает, ударила Керра. Удар пришелся в губы, и, взвыв от боли, Дэвид отскочил назад, отскочил слишком далеко, на самый край пристани. Взмахи руками не помогли ему удержать равновесие, и в следующую секунду он плюхнулся в озеро.

– Ты сломала мне зуб, – зашипел он, отплевываясь. – Ты не имела права пускать в ход кулаки!

От его слов она взорвалась:

– И ты смеешь говорить мне это после того, как напал на меня в Лондоне?

Он перестал отплевываться.

– О чем ты говоришь? Я не нападал на тебя.

– Не лги мне, Дэвид! Кто же тогда напал на меня в-Воксхолл-Гарденз? Кто толкнул меня с лестницы в Королевском театре? Я же могла сломать шею.

Он пытался выбраться на пристань, но мокрая, тяжелая одежда сводила его попытки на нет.

– Это абсурд. Если бы ты сломала шею, какая мне выгода? Дай мне руку и помоги вылезти отсюда, пока я не утонул.

– Размечтался! – Она отошла назад, чтобы он не ухватил ее за ногу. – Ты позаботился, чтобы кто-то задержал мое падение и не дал разбиться насмерть!

Керр заморгал.

– О чем ты, черт возьми, говоришь?

Его невинный взгляд был почти убедительным – почти, но не совсем.

– И не забывай про записки, которые ты оставлял.

– Какие записки?

– «Молчание – золото», «спящего пса не буди». Это освежает твою память?

– Нет! Но если то, что ты говоришь, правда, значит, кто-то пытается напугать тебя. Теперь ты мне дашь руку?

– Мне плевать, если ты утонешь! – Она круто развернулась и пошла прочь.

– Куда это ты собралась?

– Сказать мистеру Гамильтону, что я не выйду за него замуж.

– Я тебе не верю! Ни одна женщина в здравом уме не упустит Гамильтона. Марион, вернись! Ты еще пожалеешь об этом! Клянусь, я заставлю тебя пожалеть об этом!

Она слышала, как он чертыхался и ругался. Несмотря на свои смелые слова, ей совсем не хотелось видеть сейчас Брэнда. Как и вести вежливую беседу с совершенно чужими людьми.

Все кончено. Правда откроется, и ей больше не нужно будет бояться Дэвида Керра.

Приблизившись к дому, она замедлила шаги. Она не готова ни с кем встречаться. Оглядевшись, Марион свернула с дорожки и направилась к каменной скамье, скрытой под низко свисающими ветками ракитника. Ужин, вероятно, закончился, потому что люди начали выходить из дома, чтобы полюбоваться садом. Марион отодвинулась подальше, надеясь, что ее никто не заметит.

В горле стоял ком, который она никак не могла проглотить. Мозг отказывался думать. Даже чувства замерзли.

Чья-то тень заслонила ей свет, и, подняв глаза, она увидела лорда Денисона.

– Где, черт возьми, вы были? – сердито начал он, затем, приглядевшись к ней, осекся. – Что случилось, Марион? У вас такой вид, словно вы встретили привидение.

Ее апатия пройдет, непременно пройдет, но в данную минуту ей хотелось, чтоб ее оставили в покое.

– Я хочу домой, – сказала она. – Я имею в виду в отель. Вы можете устроить это, Эш?

Его глаза смягчились, как и голос.

– Давайте я приведу Брэнда. Он сейчас на собрании, но я знаю, он хочет лично убедиться, что с вами все в порядке.

– Нет, – сказала Марион, – не нужно. Просто у меня болит голова. Я почувствую себя лучше после хорошего сна.

Он посмотрел на нее испытующе, затем кивнул:

– Вы можете поехать в моей карете. Я скажу Брэнду, что у вас разболелась голова.

– Спасибо.

Марион чувствовала себя совершенно разбитой, пока они шли к подъездной аллее, где стояла карета Эша, и не заметила взгляда, который кучер бросил на своего хозяина, зато Эш заметил. Хокинс ожидал увидеть другую леди, а не невесту лучшего друга.

Эш осадил кучера ледяным взглядом. Как будто лорд Денисон мог опуститься до мелкой интрижки с респектабельной дамой, не говоря уже о невесте лучшего друга! Его репутация повесы чересчур преувеличена. У него все-таки есть совесть.

Одно слово на ухо Хокинсу поставило кучера на место, и тот заулыбался во весь рот, когда Эш подсадил Марион в карету и захлопнул дверцу.

– Я скажу Брэнду, что вы уехали домой лечить головную боль, – сказал он.

– Спасибо.

Ему не хотелось отпускать ее. Она казалась… отрешенной, разбитой. Что, черт побери, сказал или сделал Керр? Что так расстроило ее?

Все тем же мягким голосом он предложил:

– Я поеду с вами, чтобы убедиться, что вы прибудете домой в целости и сохранности.

Она печально улыбнулась:

– Спасибо вам, Эш, но в этом нет необходимости. С вами я буду вынуждена поддерживать разговор. – Она дотронулась рукой до лба. – Вы понимаете?

– Понимаю. – Затем Эш обратился к Хокинсу: – Я сам доберусь домой. Убедись, что служанка леди Марион на месте, пусть позаботится о хозяйке.

– Слушаюсь, милорд.

Как только карета тронулась, Эш пошел туда, где нашел Марион. Когда он заметил ее, она шла со стороны озера. С ней никого не было.

Где же тогда Дэвид Керр?

Он ускорил шаг, почти не надеясь найти Керра, но когда приблизился к озеру, увидел группу джентльменов, которые, пыхтя и отдуваясь, тащили кого-то из воды.

Дэвид Керр.

Эш ринулся вперед и тут же взял дело в свои руки.

– Мой дорогой мистер Керр. Я предупреждал лорда Хоува, что нужно отгораживать веревкой эту дорожку после наступления темноты. Это опасное место. Вы же могли утонуть.

– Да тут глубины всего четыре фута, – хмыкнул кто-то позади Эша.

Дэвид Керр быстро заморгал.

– Лорд Денисон? Пожалуйста, скажите этим джентльменам, что я имею полное право находиться здесь. Похоже, они думают, что я самозванец.

Эш бросил суровый взгляд на компанию.

– Мистер Керр мой друг. Надо продолжать? Кое-кто заворчал, однако все удалились.

– Мой дорогой, вы дрожите. – Эш говорил со всей любезностью, однако настроен был отнюдь нелюбезно. Он был уверен, что загнанный взгляд на лице Марион – дело рук Керра, и ему хотелось схватить подлеца за горло и выжать из него правду. – Давайте достанем вам сухую одежду, – сказал он, – а потом поговорим.

Мокрый насквозь Керр, казалось, вспомнил о достоинстве и с трудом поднялся.

– То, что я хочу сказать, – торжественно проговорил он, – предназначено только для ушей мистера Гамильтона.

– Рад это слышать, потому что знаю, мистер Гамильтон тоже хочет вам кое-что сказать. Но вначале вам надо переодеться.

Брэнд был слишком встревожен, чтобы внимательно слушать выступающих. Кандидатов было шесть, но к тому времени, когда собрание подошло к концу, четверо сняли свои кандидатуры, остались только Эллиот и Брэнд. Лорд Хоув держал речь, и пока он говорил, Брэнд думал о Марион, пытаясь понять, почему она пошла с Дэвидом Керром, с человеком, который ее бросил.

Он ревновал, конечно же, ревновал и чувствовал себя несправедливо оскорбленным. До сегодняшнего дня он считал, что Марион всецело предана ему, но теперь сомневался и гадал, знает ли ее вообще.

Он нелегко заводил дружбу и был весьма избирателен. Большинство друзей он приобрел в школе и университете. Он не был общителен, как Эш, да и не хотел быть таким. Он не судил о людях по внешнему виду, он не спеша оценивал их, пока не убеждался, что они достойны доверия.

Все изменилось, когда леди Марион Дейн направила на него один из своих холодных взглядов, и он осознал, что это его оценивают. Новизна такого положения пленила его. Марион пленила. И чем дольше она удерживала его на расстоянии, тем больше росла в нем решимость проникнуть за маску сдержанности, которую она использовала в качестве щита.

И у него получилось, с одной значительной оговоркой: Дэвид Керр. Почему она отказывается говорить о мужчине, который для нее якобы ничего не значит? И что он здесь делает?

Он все еще предавался мрачным размышлениям о Дэвиде Керре, когда звуки аплодисментов вернули его к действительности. Все смотрели на него и выходили вперед, чтобы поздравить. Пока он витал в облаках, Эллиот Койн, видимо, решил отдать ему свои голоса, и Брэнд выиграл назначение.

Как только позволили приличия, он сбежал. Эш ждал его у лестницы.

– Я нашел ее, – сразу сказал он, – и Дэвида Керра. Нет, они были не вместе, хотя у меня нет сомнений, что они поссорились. Я отправил Марион в отель в своей карете.

Когда они вышли из дома, Эш коротко поведал о том, что произошло, пока Брэнд был на собрании.

– Происходит что-то странное. Марион казалась… подавленной… разбитой, я не знаю, как еще это описать, а Керр… – Эш пожал плечами, подыскивая слова. – Керр полон чувства собственного достоинства, словно это он пострадавшая сторона. Я чувствую, что он из-за чего-то злорадствует. В любом случае он, похоже, испытал облегчение, услышав, что Марион уехала в отель, а ты еще на собрании. Думаю, он хочет поведать тебе свою версию событий до того, как это сделает она. Он ждет в твоей карете. Я подумал, ты захочешь убить сразу двух зайцев – выслушать его и вернуться в отель.

Брэнд ускорил шаги, но Эш схватил его за руку.

– Послушай меня! – резко бросил он. – Если ты ворвешься в карету, готовый расквасить Керру физиономию, ты никогда от него ничего не добьешься. Пусть тобой управляет разум, а не сердце. Подумай о Марион.

Брэнд резко выдернул руку.

– Я думаю о Марион, черт побери!

– Нет, не думаешь! Ты думаешь об удовлетворении, которое получишь, набив ему морду. Ради Бога, выясни вначале, что он знает.

Брэнд постоял, тяжело и часто дыша, потом кивнул:

– Ты прав. Я буду кротким как ягненок – а потом убью его.

Эш рассмеялся. Без сомнения, он думал о том, что еще один его друг-холостяк сбился с истинного пути. Если так и дальше пойдет, Эш Денисон останется последним холостяком. Что ж такого интригующего в браке, что он сеет такую смуту в стане его друзей?

Ему нравится Марион, действительно нравится, и многие другие женщины тоже, но холостяцкая жизнь ему нравится больше.

Весело насвистывая, он возвращался к дому, но резко остановился, когда леди Гризельда Снид налетела на него с перекошенным от ярости лицом. Он слегка попятился.

– Вы знаете, где я была, Эш?

Лорд Денисон поморщился. Он забыл о ней, устраивая дела Брэнда.

– В оранжерее?

– Куда вы должны были прийти и забрать меня, когда ваша карета будет готова! Вы обещали встретиться там со мной после ужина!

– Ах, моя карета… – Он улыбнулся обезоруживающей улыбкой, которая всегда заставляла женщину забыть о ее праведном гневе. – Мне пришлось предложить ее занемогшей леди. Видите ли, Гризельда…

Он не договорил, потому что леди залепила ему такую пощечину, от которой у него зубы клацнули.

– Ты… ты подлец и распутник! – заявила она и гордо удалилась.

Эш прижал ладонь к пылающей челюсти и подумал, что пройдет немало времени, прежде чем он вновь сможет свистеть.

Брэнд был рад полумраку в карете, собеседник не мог видеть убийственную ярость в его глазах. Он пытался придерживаться совета Эша и думать только о том, что лучше для Марион.

Эш оказался прав: у Керра был вид человека, с которым обошлись несправедливо. «Пострадавшая сторона», – как сказал Эш.

– Правильно ли я понял, – осведомился Брэнд, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, – вы говорите, что Марион напала на вас?

Керр вздохнул.

– Знаете, когда-то мы были помолвлены, но я разорвал помолвку, потому что Марион оказалась слишком непредсказуемой. Она ужасно вспыльчивая. Не было никакого повода нападать на меня. Она выбила мне зуб.

Как можно терпеливее Брэнд заметил:

– И все же для такого удара должна быть причина. – Он не удержался, чтобы не добавить: – Я знаю, это не из-за того, что вы разорвали помолвку. Марион не держит зла. Так что же произошло?

– Я расскажу вам, что произошло. – Голос Керра частично утратил спокойствие. – Она обвинила меня в нападении на нее в Воксхолл-Гарденз и в том, что я якобы толкнул ее с лестницы в Королевском театре! Когда я сказал, что ни при чем, она набросилась на меня и столкнула с пристани.

Брэнд откинулся назад. Он уже понимал, что все три нападения на Марион связаны с тайной исчезновения Ханны. На мгновение он представил, что за всем этим стоит Керр, однако это не соответствовало тому впечатлению, которое сложилось у него об этом человеке, – хныкающий слизняк. Тому типу в коттедже не откажешь в присутствии духа. Кроме того, Керр не знал о Ханне и ее письмах. Или знал?

Керр с жаром продолжал:

– Скорее она сама заплатила бы какому-нибудь разбойнику, чтоб он напал на меня.

– А почему, мистер Керр?

Дэвид Керр выпрямился и вздернул подбородок.

– Потому что я знаю нечто, что может погубить ее. – Он длинно выдохнул. – Потому-то я и решил поговорить с ней сегодня. Когда я узнал, что она помолвлена с вами, человеком с великим будущим в политике, то понял, что больше не могу молчать. Если вы женитесь на Марион, ваша карьера будет погублена.

– В самом деле? Керр кивнул.

– Что ж, не останавливайтесь. Что вы знаете о Марион?

Брэнд не испытывал угрызений совести, вмешиваясь в дела Марион. Что касалось ее, касалось и его. По крайней мере это Керр верно заметил.

Теперь у Керра был такой вид, словно его терзают сомнения. Он промокнул лоб сложенным платком.

– Мне очень неприятно говорить вам, мистер Гамильтон, но вас ввели в заблуждение. Видите ли, – последовала короткая пауза. – Родители Марион никогда не были женаты, поэтому они с сестрами… э-э… незаконнорожденные.

Это было не то, что Брэнд ожидал услышать, и он не смог скрыть своего потрясения.

Керр улыбнулся, страшно довольный произведенным эффектом.

– Это правда, и я могу это доказать. Ни Марион, ни ее сестры не имеют права на титул леди.

Именно эта самодовольная улыбка вывела Брэнда из ступора. Он изо всех сил напрягся, чтобы сдержаться и не стереть эту улыбочку с физиономии Керра. Он должен сохранять спокойствие, если хочет выяснить все до конца.

– И вы говорите, Марион знает об этом? Керр закивал головой и быстро добавил:

– Не я сообщил ей об этом. Думаю, она давно знала. Возможно, родители рассказали ей, когда я разорвал помолвку.

– Я разочарован в Марион, – ровно проговорил Брэнд. – Она должна была сказать мне. – И он не покривил душой.

– Именно об этом я ей и говорил. – Керр закивал головой. – Полагаю, она боялась, что вы тоже разорвете помолвку. Брак с богатым человеком, таким как вы, мистер Гамильтон, должно быть, весьма соблазнителен.

Брэнд начинал читать между строк. Намек был тонкий, но он был. От Керра можно откупиться, если дать хорошую цену.

– Вы упоминали доказательства?

– Приходские записи. Видите ли, мой отец занимался организацией похорон настоящей жены лорда Пенрита.

Отец был викарием. Бедная леди умерла, когда Марион было семь лет. В приходской книге она записана как миссис Роуз Дейн, урожденная Селлерз. Это, кстати, ее настоящее имя, но она была леди Пенрит.

Дэвид Керр – сын викария? Его бедный отец, должно быть, переворачивается в гробу. Пытаясь скрыть свое презрение, Брэнд поинтересовался:

– Где это было, и почему она не жила со своим мужем?

– Она была душевнобольной, и ее упрятали в лечебницу. Как пастору, моему отцу приходилось бывать там. Он говорил, что ум бедняжки миссис Дейн настолько помрачился, что она воображает себл леди Пенрит.

– Где находилась лечебница?

– В приходе Лонсдейла, возле Берика. Лечебница была упразднена много лет назад, и все записи перешли к моему отцу. – Его улыбка была почти извиняющейся. – А когда отец умер, записи перешли ко мне.

– Приходские записи можно подделать.

– Это не все. У меня имеется письмо, написанное моему отцу отцом Марион, в котором он благодарит его за отпевание бедной почившей кузины, миссис Роуз Дейн. На самом деле у лорда Пенрита не было кузин с таким именем.

Брэнд недоверчиво хмыкнул.

– Откуда вам это известно?

Самодовольная улыбочка вновь вернулась налицо Керра.

– Я счел своей святой обязанностью выяснить это.

– Когда были помолвлены с Марион?

– Естественно. Мужчине необходимо знать как можно больше о родственниках своей будущей жены, не так ли?

Так же учтиво Брэнд заметил:

– Мистер Керр, доказательства, которые вы имеете, в лучшем случае неубедительны. Сомневаюсь, что они представляют собой какую-то ценность.

– Письмо франкировано, – торопливо продолжил Керр, – поэтому подпись лорда Пенрита имеется снаружи, а его герб – внутри.

– Уверен, умный адвокат сможет доказать, что это подделка. Возможно, кто-то вознамерился опорочить графа.

Ему явно не удалось поколебать уверенность Керра, потому что самодовольная улыбочка не дрогнула. Голос Керра понизился до доверительного шепота:

– Покажите мне свидетельство, которое доказывает, что лорд Пенрит был женат на матери Марион. Такового нет. О, я знаю, Марион утверждает, что они были женаты, но если и так, это двоеженство. Не думаю, что граф был настолько глуп, чтобы пойти на преступление, а? Нет. Мать Марион была любовницей лорда Пенрита, это ясно как божий день.

Брэнд сложил пальцы домиком и немного помолчал, формулируя свой ответ.

– Я думаю, вы знаете, мистер Керр, что я очень привязан к Марион. То, что ее родители не были женаты, ровным счетом ничего для меня не значит. Ни для кого не секрет, что я тоже не могу похвастаться своим происхождением. Однако я сделаю все необходимое, чтобы спасти Марион и ее сестер от позора. – Он сглотнул желчь, подступившую к горлу. – Скажите, что я должен сделать, чтобы убедить вас забыть о миссис Роуз Дейн из Лонсдейлского прихода?

Керр гордо выпрямился.

– Вы видите перед собой джентльмена, – сказал он, – для которого наступили трудные времена. Если я не расплачусь с кредиторами, то могу оказаться в долговой тюрьме. Мои друзья делают все возможное, чтобы помочь мне, но долги изрядные. Мне неприятно просить вас о помощи, но если б вы сочли для себя возможным дать мне денег, чтобы расплатиться с долгами, я был бы очень благодарен.

– Насколько благодарен?

– Тайна Марион умерла бы вместе со мной. Брэнд поднял брови.

– Перестаньте, мистер Керр, этого, разумеется, мало. Я бы не достиг теперешнего положения, если бы имел привычку покупать кота в мешке. Во-первых, я желаю посмотреть на ваши доказательства, и, если они не поддельные, вы передадите мне их в обмен на деньги.

Керр прикинулся растерянным, словно его честность подверглась сомнению, и покачал головой:

– Боюсь, я не могу этого сделать. Доказательства – моя страховка. Я не дурак. Если со мной что-то случится, мое заявление вместе с доказательствами окажется в руках поверенного, и он будет знать, как действовать дальше.

Брэнд рассмеялся.

– Тогда все, что я могу сказать, – валяйте, вершите свое зло. Я возьму Марион такой, какая она есть.

Керр вытаращил глаза.

– А как же ваша политическая карьера?

– Я и не такие трудности преодолевал. Однако я по-прежнему желал бы избавить Марион от неприятностей, но на моих условиях.

После этого торг стал серьезным, но в одном Брэнд не собирался отступать: он покупает доказательства вместе с молчанием Керра. Однако в мыслях он уже разрабатывал план, как наказать гаденыша. В этой истории имеются огромные пробелы, которые еще предстоит заполнить. Брэнд пока воздерживался от угроз, потому что Керр все еще мог причинить вред Марион. Но как только опасность минует, тут же последует возмездие. А пока все, что ему нужно от Марион, – это несколько прямых ответов.

Глава 17

Марион лежала поверх покрывала, полностью одетая, и слушала равномерный стук дождевых капель, стекающих с карниза и шлепающих по крыше центрального гостиничного портала. Она ждала, когда вернется горничная с кувшином горячей воды для умывания и стаканом бренди для притупления чувств.

Теперь Марион понимала притягательную силу бренди. Забвение – вот чего ей хотелось.

Поскольку ее попытки не думать о своих бедах оказались неудачными, она заставила себя подняться и встать с кровати. Огонь в камине не горел, потому что на дворе стоял июнь, начало лета, и только дряхлые старики не стыдились зажигать огонь. Все остальные дрожали молча. Англичанам приятно думать, что они крепкая нация.

И ей нравилось так думать о себе: крепкая, умелая, владеющая ситуацией. Как ни странно, мысль о том, чтобы рассказать Брэнду о своих родителях, страшила ее далеко не так сильно, как мысль о том, чтобы рассказать это сестрам. Он всю жизнь страдал от пятна на своем рождении, он поймет. Но сестры будут потрясены до глубины души. Их благополучная, спокойная жизнь разлетится вдребезги. Они сделаются объектами любопытства, презрения и насмешек.

Марион пыталась мысленно прорепетировать слова утешения, но единственное, что ей пришло в голову: они не сделали ничего дурного, и им нечего стыдиться. Легко сказать, но когда на них начнут указывать пальцами – а это неизбежно, – они все разделят родительский позор.

О Господи, зачем она решилась провести сезон в Лондоне? Как могла положиться на слово Дэвида Керра? Как могла позволить себе обручиться с Брэндом? Раньше они с сестрами были никому не известными провинциалками, теперь же весь свет знает о них.

И это все ее вина.

Марион вновь охватила дрожь. Она долго со злостью смотрела на холодный камин, затем решительно взяла свечу с каминной полки и поднесла ее к щепкам. Когда огонь разгорелся, Марион вызывающе кивнула. Да, она слабая, но никто не увидит.

Тихий стук в дверь заставил ее поднять голову. Наконец-то вернулась горничная.

Однако, когда Марион открыла дверь, на пороге стояла не Дорис, а Брэнд. На какой-то безумный миг ей почудилось, что он вышел прямо из ее грез: темные волосы, растрепавшиеся на ветру, блестят от дождя, сюртук распахнут, а шейный платок сбился набок. Но ее приковали глаза, голубые глаза, в которых ярко горело какое-то сильное чувство.

Он все знал.

Ей хотелось его уважения и восхищения, а не жалости. Один его взгляд, слово могут прорвать плотину сдерживаемых эмоций. Завтра она бы встретилась с ним, но не сегодня.

– Тебе… – Марион прокашлялась, – тебе лучше уйти. Люди подумают лишнее.

– Сегодня я встречался с твоим старым другом, – сказал он. – С Дэвидом Керром, поэтому я уже знаю худшее. – Он помолчал, затем продолжил тем же любезным тоном: – Я встретил горничную на лестнице и велел ей идти спать.

Чуть заметно улыбаясь, он вошел в комнату и ногой захлопнул дверь.

– Что мне делать с этим?

В одной руке он держал кувшин, а в другой стакан с бренди. Обеспокоенно изучая его, Марион поняла, что он настроен воинственно. Неужели он не видит, что она измучилась за последний час – разбитые надежды, страдания, страх немедленного разоблачения? Она ожидала утешения, сочувствия, чего угодно, но не этого холодного, властного голоса, спрашивающего, куда поставить бренди и кувшин с водой.

Она не хотела жалости, но несправедливость его бесчувственного поведения начинала раздражать.

– Бренди дай мне, – проговорила она голосом, холодным как лед, – а кувшин можешь поставить в умывальник.

Он подал ей стакан и поставил кувшин в раковину. Затем велел:

– Пей бренди.

Осторожно поглядывая на него, Марион сделала один глоток. От огненной жидкости в носу приятно. защипало, и долгожданное тепло растеклось по телу. Она сделала еще глоток, и еще, и еще, надеясь оттянуть неизбежный момент, когда ей придется защищаться.

Больше Марион не могла пить. Она не привыкла к крепким напиткам. Еще глоток, и она подавится.

Словно прочитав ее мысли, Брэнд забрал стакан и поставил на каминную полку.

– Пока хватит, – сказал. – Лучше? Она кивнула.

– Хорошо. – Его улыбка испарилась, а голос стал резким. – Знаешь ли ты, что заставила меня пережить, и не только за последние часы, но и за последние недели?

В течение последнего получаса его эмоции круто повернули от ярости на наглость Керра к чувству предательства со стороны Марион. Он повез Керра к гостинице и решил, что прогулка пешком до отеля «Замок» даст ему время поразмыслить над тем, что делать дальше. Мыслей было много, но они постоянно возвращались к неизбежному выводу: Марион не доверяет ему.

– Что ты пережил? Нет, постой-ка…

– Дэвид Керр! – Его голос драматически возвысился. Он отвернулся от нее и начал мерить шагами комнату. – Когда ты назвала его имя в театре, я подумал, что ты боишься его.

– Я и…

– Но позже я стал думать, что ты все еще любишь его. – Он перестал ходить и пригвоздил ее взглядом. – Ты так и сказала. Забуду ли я когда-нибудь эти слова? «В глубине души я, наверное, все еще люблю его».

Она презрительно фыркнула, но это, похоже, лишь еще больше рассердило его.

– Откуда мне было знать? – возмутился он. – Когда я приближался к тебе, ты меня отталкивала.

Его гнев расшевелил сильные чувства и в ней.

– Для твоей же пользы! – закричала она.

Он рассмеялся, но это был безрадостный смех.

– Я позволял тебе отталкивать меня, потому что думал, что Керр соблазнил тебя или, хуже того, изнасиловал.

Она сдавленно ахнула.

– Я держал себя в руках, боясь напугать тебя. Не хотел, чтобы ты подумала, что я грубое животное, думающее лишь о собственном удовольствии. Я терпеливо ждал, когда ты сама проявишь инициативу. И что я получал за это? Холодный душ.

Это заставило ее задуматься. По ее мнению, она отвечала на его поцелуи с такой страстью, которой сама от себя не ожидала.

Задетая, она парировала:

– Ты ждал, когда я проявлю инициативу? Вот это новость!

– Назови хоть один раз, когда это было не так! – Он сделал длинный, успокаивающий вдох. – Я думал… бог знает, что я думал. Может, у тебя есть тайный ребенок, которого ты прячешь в глуши Озерного края?

Она опешила:

– Тайный ребенок? Хорошего же ты мнения обо мне!

– Ну, очень скоро я отбросил эту мысль. Я был уверен, что твой отец вышиб бы мозги Керру, если б он тебя обесчестил.

– Я была сдержанна. Я не хотела и не нуждалась в близком друге, чтобы делиться своими секретами. Если ты разговаривал с Дэвидом, то знаешь почему!

Он схватил стакан с бренди, залпом допил его и со стуком поставил обратно. Его голос был резок.

– Мы же с тобой друзья, ближе, чем друзья. Кто бы смог помочь тебе лучше, чем я? Думаешь, ты единственная, чьи родители не были женаты? Ты должна была довериться мне.

Скажи он эти слова другим тоном, она бы восприняла их иначе, но он нападал на нее, и Марион инстинктивно вздернула подбородок.

– Я должна была довериться тебе?

– Именно, черт возьми.

– Как ты доверился мне?

– Какого дьявола?

Его насупленные брови не испугали ее. Она помахала указательным пальцем у него перед носом.

– Если я сдержанна, то ты как кусок гранита. Узнать у тебя что-то – все равно что пытаться выжать информацию из камня. Если бы мне нужно было написать книгу о тебе, я бы уложилась в два-три предложения. – Она изменила голос, словно читала его биографию: – «Мистер Гамильтон, незаконнорожденный сын герцога, воспитывался дедушкой по материнской линии в непосредственной близости от герцогского особняка» – и понимай это как хочешь! – Марион вновь вернулась к распевному тону: – «Его отец, герцог, заплатил за обучение сына и позаботился, чтобы мистер Гамильтон преуспел на любом поприще, которое пожелает избрать. Он настаивал, чтобы его сын носил фамилию Фицалан. Но отец с сыном так никогда и не примирились. Никто не знает почему».

Она замолчала и скупо улыбнулась:

– Понимаешь, что я имею в виду? Я знаю о тебе несколько фактов, но ты никогда ни о чем не рассказываешь.

– Это не в моих привычках.

– Понимаю. Ну так и не в моих тоже. Взгляд его был суровым и напряженным.

– Ты должна была рассказать мне о Керре. Она сделала нетерпеливый жест рукой.

– Я не видела смысла. Я считала, что решила проблему и что больше никогда о нем не услышу.

Это было не совсем правдой. Она надеялась, что больше никогда о нем не услышит.

Выражение его лица оставалось упрямым, и она не понимала, почему пытается оправдаться – разве только потому, что дорожит его мнением.

– Послушай, – сказала она, – а что, если бы ты оказался прав насчет тайного ребенка? Что, если бы я пришла к тебе и сказала, что Дэвид шантажирует меня из-за этого? Что бы ты сделал?

– Это гипотетический вопрос.

– Видишь? Ты не знаешь. Стоит ли удивляться, что я боялась довериться?

– Марион, – мягко проговорил он, – я думал, ты знаешь меня лучше. Разумеется, я знаю, что бы сделал. Я бы признал ребенка своим. Мы бы поженились и стали для него семьей. – Его руки легли ей на плечи. – Это в том случае, если бы ты согласилась выйти за меня. – Он внимательно вглядывался в ее глаза. – Так ребенок есть, Марион? Ты это пытаешься мне сказать?

У нее перехватило дыхание. Глядя в его глаза, она приоткрыла губы, но не смогла вымолвить ни слова. Голос изменил ей. Мозг, однако, был кристально ясен. Он говорил абсолютно серьезно.

И Марион охватило раскаяние. Какой черт дернул ляпнуть про его детство! Он был одиноким маленьким мальчиком, росшим в тени двух злейших врагов, поэтому не обнажал душу даже перед самыми близкими людьми. В этом не было нужды. Он не дал своему горькому прошлому поглотить себя, но оно сделало из него человека, и он дорог ей именно такой.

Хотя горло сдавило, она заставила себя заговорить:

– До самой смерти я не забуду, что ты сказал мне эти слова. Брэнд, нет никакого ребенка. – Она печально усмехнулась. – Ты был прав, а я ошибалась. Мне следовало довериться тебе.

Он продолжал смотреть на нее с тем же серьезным выражением, ничего не говоря. Она коснулась ладонью его щеки.

– Нет никакого тайного ребенка, – мягко проговорила она. – Клянусь.

Он улыбнулся. Она почувствовала обжигающие слезы, и пронзительная нежность разлилась по телу. Нет ничего, что этот мужчина не сделал бы, чтоб защитить ее. Не думая о последствиях, она привстала на цыпочки и поцеловала его.

Хотя прикосновение ее губ было мягче мягкого, волна желания с головой накрыла его, вызвав дрожь. Он не знал, что делать со своими руками, не знал, что делать со своим желанием.

Он никогда не считал себя импульсивным любовником, скорее, образцом сдержанности. И именно когда он больше всего нуждался в этой сдержанности, она не хотела поспешить на выручку. Секунды шли, а он все боролся с природой. Мысль о Марион помогла ему обрести самообладание, в котором он нуждался. Она была не в себе. Было бы неправильно воспользоваться ею в момент слабости.

Она чуть-чуть отодвинулась, чтобы взглянуть на него.

– Я думаю, – сказала она, – одному из нас лучше запереть дверь.

Понимает ли она, что говорит? Он заглянул глубоко в ее глаза, и то, что там увидел, заставило его позабыть обо всем на свете. Она была полностью, всецело его. Эта смелая, чудесная девушка предлагала ему всю себя без остатка.

Он заколебался, и Марион поняла, что не позволит его совести встать на пути того, чего она желает всем сердцем. Она не знала, что принесет завтра. Стыд? Сердечную боль? Унижение сочувствующих взглядов? Что бы ни ожидало ее, это все будет завтра. Сегодня же она принадлежит Брэнду.

Марион заперла дверь. Он, сложив руки на груди, смотрел на нее с улыбкой.

Эта насмешливость больше не действовала на нее, она знала, что он использует ее как последнюю защиту.

– Марион, – сказал он, – я польщен. Ужасно польщен, но сомневаюсь, что ты хорошо подумала.

– Я хорошо подумала и делаю именно то, что делаю всегда.

– И что же?

– Беру инициативу на себя.

Медленно, чувственно, в шуршании юбок она двинулась к нему и остановилась, когда они оказались лицом к лицу.

– Хватит разговоров.

– Марион, – произнес он, но больше ничего не успел сказать.

С нетерпеливым возгласом она обвила его рукой за шею и заглушила слова пылким поцелуем. Брэнд слабо вскинул руки в безмолвном протесте. Замер во власти сильнейших эмоций. Она единственная женщина, которую он по-настоящему любил, и сейчас она мягкая, женственная и податливая. У него не было ни малейшего шанса.

Крепко удерживая его голову обеими руками, она раздвинула его губы кончиком языка. Его тихий стон пустил ее сердце в бешеныйхалоп.

Поцелуи становились более горячими, более влажными, более безудержными. Он обхватил ее и крепко прижал к себе.

Впервые в жизни Марион почувствовала доказательство мужского желания. Она была в смятении. Несмотря на свои смелые слова насчет инициативы, Марион не знала, что делать дальше.

Брэнд почувствовал перемену в ней, но не знал, сможет ли теперь остановиться. Так долго он мечтал о том, как займется с ней любовью! Он обуздывал свои фантазии, потому что Марион – благовоспитанная, утонченная девушка, с которой следует обращаться со всей бережностью.

А теперь его восхищали ее страсть и нечто большее, но будь он проклят, если знал, что это. И Брэнд был абсолютно уверен, что с ней происходит то же самое.

Они так похожи – оба немного побиты жизнью, но тем не менее борцы. Вот только в последнее время Марион получила от жизни больше ударов, чем могла вынести.

Может, она передумала? Он легко мог соблазнить ее, но это казалось ему неправильным – не здесь, в номере oтеля, в чужой постели, без кольца на пальце. Когда все эти детали будут улажены, тогда она и будет его. И ему не придется ждать долго. Если получить специальную лицензию, они могли бы пожениться уже в конце недели.

Он отстранил ее:

– Я пойму, если ты передумала.

В ее голосе послышались нотки удивления:

– Я не передумала. Просто в голове у меня пусто. Поцелуи – это все, что я знаю. – Она отвела глаза и затеребила лацканы его сюртука. – Если ты не возьмешь инициативу на себя, я так на всю жизнь и останусь девственницей.

Уголки ее губ приподнялись кверху, и она неуверенно взглянула на него.

Его добрые намерения тихо испарились. Он всего лишь мужчина, в конце концов, не святой. Брэнд обнял ее за плечи и сцепил пальцы за спиной.

– Печальный удел, который тебе не грозит, если я возьмусь за дело.

Она рассмеялась.

– Начнем с того, – сказал он, – что избавимся от этой неуклюжей одежды. Она просто мешает. – Он снял с себя сюртук и бросил его на стул, затем проделал то же самое с шейным платком. – Теперь твоя очередь.

Марион пожалела, что не дала горничной переодеть себя ко сну. Казалось таким распутством снимать с себя одежду у него на глазах. Щекам стало горячо. Марион едва не застонала при мысли о корсете. Как она снимет его? Даже горничная с трудом его расшнуровывает.

Нашла время стесняться! Что-нибудь придумает.

Она послала ему ясный, ровный взгляд.

– Тебе придется помочь мне с пуговицами. – И повернулась спиной.

Ее смущенный румянец восхитителен, подумал он и бережно прикоснулся к пуговицам. Однако когда края платья разошлись и обнажилось вначале одно, затем второе изящное плечико, он не смог удержаться и начал целовать ее тело. Ее цветочный аромат наполнил рот, ноздри, горло, легкие. Брэнд стиснул зубы, стараясь помнить о ее невинности.

Марион было трудно дышать. Эти томные прикосновения и влажные поцелуи оказывали на нее странное воздействие. Мышцы размягчались, кости таяли, и становилось все труднее держать голову. Еще минута, и она растворится, исчезнет.

Брэнд расстегнул все пуговицы до единой. Когда же платье соскользнуло к ногам, он, к своему отчаянию, обнаружил еще один барьер. Она была затянута в корсет!

Он торжественно распустил шнуровку, стащил корсет через голову и отшвырнул его прочь. Теперь она осталась в сорочке, панталонах и белых шелковых чулках. Дразняще.

Он слегка удивился, когда она отошла от него, но, как оказалось, только затем, чтобы поднять свою одежду и повесить на стул. Присев на край кровати, она заметила:

– Похоже, ты хорошо знаком с предметами женского туалета.

– Что?

Он все еще наслаждался восхитительной картиной: Марион в нижнем белье. Шелковая сорочка была практически прозрачной, открывая ее роскошные изгибы и плавные контуры.

Она вздернула подбородок, и этот незаметный жест привлек его внимание.

– Ты что-то хочешь сказать? – осторожно спросил он.

– Горничная снимает мой корсет с большим трудом, чем ты.

Он склонил голову набок.

– Марион, ты дуешься?

Когда она сердито взглянула на него, он рассмеялся и сел с ней рядом. Взяв ее руку, поднес к своим губам и поцеловал ладонь.

– Одному из нас лучше иметь небольшой опыт, – заметил он, – иначе получится, что слепой ведет слепого.

Ее подбородок чуть-чуть опустился.

– Небольшой?

Вот уж эту дискуссию он не имел ни малейшего намерения продолжать.

– Меньше, чем небольшой, – пробормотал он у ее губ. – Крошечный, малюсенький, мизерный…

Он опустил Марион на кровать и почувствовал ее улыбку, когда губы коснулись губ, но улыбка стала дрожащей, как только он обхватил ладонью грудь. Он подвинул сорочку, чтобы обнажить грудь – вольность, о которой Брэнд мог лишь мечтать. Он так долго хотел ее.

Опершись на локоть, он залюбовался ею. Ее глаза блестели. Что-то неистовое зашевелилось внутри его, что-то первобытное в своей природе. Она доверчиво взглянула на него.

– Раздень меня, – попросил он.

Марион потянулась к пуговицам рубашки, и, пока расстегивала их одну за другой, дыхание ееучастилось, стало слышнее. Она не понимала, чему он улыбается.

Он стащил рубашку через голову и бросил ее на пол, затем снова вытянулся рядом с ней. К его крайнему удовольствию, она не отвела глаз и не застеснялась, а широко расставленными пальцами дотронулась до его груди.

Марион же была одновременно зачарована и заинтригована. Мускулы, которые он скрывал под своей великолепной одеждой, бугрились под ее прикосновением. Грудь вздымалась и опадала с каждым резким вздохом. Это был сильный и властный самец, которого она каким-то чудом приручила. Эта мысль смиряла ее.

Она потянулась к нему.

– Люби меня, Брэнд. Люби меня.

– О да, – хрипло прошептал он, прежде чем накрыть ее губы своими.

Сквозь ткань сорочки и панталон он целовал ее груди, пупок, живот. Его ласки становились все интимнее, все настойчивее, и она следовала за ним, возвращая поцелуй за поцелуй, прикосновение за прикосновение. Она была слишком погружена в ощущения, чтобы беспокоиться о скромности, когда он снял с нее вначале чулки, затем сорочку и панталоны, слишком захвачена моментом, чтобы удивляться собственной смелости, когда помогала ему избавиться от одежды.

Он говорил ей, что она создана для этого, создана для любви. Она говорила ему, что он слишком медлит. Он поймал ее на слове.

Дыхание болезненно заклокотало в его груди, когда он раздвинул ей бедра. В сотый раз напомнив себе, что она девственница и что он должен быть нежен, он вошел в нее медленно, давая время привыкнуть к вторжению.

Она ахнула и стала тугой, как тетива лука. Через пару мгновений, с полувздохом, полустоном, Марион расслабилась под ним.

– Это было не так уж и плохо, – пробормотала она. Первая и последняя девственница, пообещал он себе, он не сможет пройти через это еще раз. Он отступил и прорвался сквозь последний барьер, погрузившись полностью, и Марион резко дернулась под ним. Слезы боли стояли у нее в глазах. Капли испарины усеивали его лоб. Когда она издала нерешительный смешок, узел напряжения в его груди тихо распустился.

– Больше не будет боли, – пообещал он у ее губ.

– Ты должен был сказать мне.

– Откуда я мог знать? Ты единственная девственница… – Он осекся, испугавшись.

Она не обиделась, совсем напротив. Удовольствие расцвело на ее щеках, и она обняла его.

– А ты мой единственный возлюбленный.

Глаза в глаза, улыбаясь, они двигались вместе в идеальном ритме. Постепенно улыбки исчезли, движения становились все быстрее. Ее тело задрожало. Он спрятал лицо у нее в волосах. Она достигла пика и рассыпалась на тысячи осколков, Брэнд лишь мгновением позже последовал за ней.

Потрясенная, слабая, как котенок, Марион, издавая мурлыкающие звуки, расслабилась под ним. К тому времени, когда Брэнд накрыл их одеялом, она уже погрузилась в сон.

Глава 18

Снаружи было все еще темно. Дождь прекратился. Свет свечи мерцал у нее в ресницах. Марион просыпалась медленно, но резко вздрогнула, когда вспомнила, что на ней нет ни нитки. Приподнявшись, она уставилась на Брэнда, сидящего у маленького полированного столика и потягивающего вино.

– Итак, ты проснулась, – сказал Брэнд. – Я принес бутылку вина из бара и два стакана. – Он встал и подошел к кровати. На нем была рубашка и бриджи, что ставило Марион, на ее взгляд, в невыгодное положение. Ухватившись за одеяло, она скромно потянула его на себя, чтобы прикрыть грудь.

В его глазах мерцала улыбка.

– Надень халат. Нам нужно о многом поговорить, но мы сделаем это за стаканом вина и подальше от соблазнов постели.

– Спасибо, – вот все, что она могла сказать, ибо чувствовала себя неловко. Она не могла совместить ту необузданную женщину, которая соблазнила его в этой самой постели какой-нибудь час назад, со сдержанной девушкой, которую знала.

Вздохнув, он накрыл ее губы в медленном, убедительном поцелуе.

– Скажи мне, что не жалеешь о том, что было между нами, – сказал он.

Его неуверенность обратила ее неловкость в бегство. Она улыбнулась:

– Это самое чудесное из всего, что было в моей жизни, поэтому не говори мне о сожалениях.

Он снова поцеловал ее, на этот раз долго и крепко. Когда она ответила с не меньшим пылом, он отстранился и выгнул бровь.

– Если мы не уйдем с этой кровати, то я не успею и глазом моргнуть, как ты опять меня соблазнишь, надевай халат, а я пока разведу огонь.

Надевая халат и завязывая пояс, Марион наблюдала, как он хлопочет у камина. «Я люблю его», – подумала она. Это не удивило и не испугало ее, она давно это знала, но только сейчас осмелилась признаться себе самой. Может, он и не рыцарь в сверкающих доспехах, но он подходит ей. Марион надеялась, что и она подходит ему.

Тень легла ей на сердце, но она стряхнула ее. Ничто не затмит ее счастья, не сегодня.

Он походил на большого кота, сытого и довольного. Интересно, подумала Марион, она тоже так выглядит?

– Я забыл сказать тебе, – проговорил Брэнд. – Я выиграл назначение от своей партии. Буду баллотироваться на дополнительных выборах.

Его слова ошеломили ее.

– Ты говорил, что у тебя всего лишь ничтожный шанс выиграть назначение.

– Похоже, я ошибался. Другие кандидаты сняли свои кандидатуры. Они не смогли заполучить достаточной поддержки и поступили по-джентльменски, не дожидаясь голосования.

Теперь Марион поняла, почему он выглядел таким довольным. Он только что одержал огромную победу. Ей надо бы радоваться за него, а не пребывать в растерянности, но она этого никак не ожидала, ведь Эллиот Койн был фаворитом.

Выдавив улыбку, она сказала:

– Это великолепно. Какие у тебя шансы победить на выборах?

– Не слишком высокие.

– А что думает лорд Хоув?

Брэнд сделал глоток вина и усмехнулся:

– О, он считает, что ничто не может остановить моего наступательного движения. Я в полосе везения.

Она постаралась, чтобы ее улыбка не дрогнула.

– Давай выпьем за это. Они чокнулись и выпили.

Голова была полна мыслей о значении возможной победы Брэнда на выборах, поэтому она пропустила его следующие слова. Счастье оказалось недолговечным.

Теплая рука Брэнда накрыла ее ладонь.

– Нет нужды выглядеть такой удрученной. Мне сразу следовало сказать тебе, что он больше никогда не посмеет шантажировать тебя.

– Что?

– Дэвид Керр. Я пришел к тебе в номер для того, чтобы поговорить о Керре. Он думает, я покупаю у него доказательства. У меня же другие планы на Дэвида Керра. Но пусть тебя это не волнует. Ты в безопасности, Марион. Ты и твои сестры в безопасности. Это все, что тебе нужно знать.

Она откинулась на спинку стула и уставилась на него огромными, непонимающими глазами. Теперь он полностью завладел ее вниманием.

– Ты не знаешь Дэвида. Тебя обманывает его внешность. Он скользкий и коварный как змея. Ты будешь думать, что расправился с ним, но он выскользнет у тебя из рук и ужалит, когда ты меньше всего будешь ожидать.

Брэнд коротко рассмеялся.

– Я вырву у него жало, Марион. А пока мы заключили сделку. Я покупаю не только его молчание, но и имеющиеся у него доказательства.

Марион не поверила своим ушам.

– Ты собираешься заплатить ему? Какой от этого прок? Он снова придет и потребует денег.

– Он не сможет шантажировать, если я заберу доказательства, которые он грозится использовать против тебя.

– Ты уверен, что получишь все доказательства?

– Это не имеет значения. – Он печально улыбнулся. – Видишь ли, Марион, я не такой хороший, каким ты меня считаешь. Когда приходится иметь дело с мерзавцем, я могу быть самым злым и мстительным ублюдком на земле, в буквальном смысле.

Он ожидал, что его маленькая шутка вызовет у нее улыбку. Вместо этого она вырвала свою руку.

– Марион, что я такого сказал?

– Ты ведь не думаешь вызвать его на дуэль?

– Нет. Это противозаконно, и мои коллеги могут не одобрить этого. Но я обещаю тебе, что Керр получит по заслугам.

Это будет в некотором роде отсрочка, но и только. Даже если Брэнд обезвредит Дэвида, этого будет недостаточно. Если кто-нибудь решит узнать подноготную сестер Дейн, правда выйдет наружу.

Не об этом ли она твердила себе с тех пор, как подняла глаза и увидела Дэвида сегодня вечером? Правда выйдет наружу, и что тогда скажут коллеги Брэнда?

– Марион, – мягко проговорил он, – было бы хорошо, если б я знал все о твоих родителях. Ты не хочешь мне рассказать?

Марион знала: хочет она или нет, Брэнд будет настаивать до тех пор, пока все не узнает, так что чем скорее она сделает это, тем лучше.

– Я даже не знаю, с чего начать. Он сжал ее руку.

– Расскажи, когда ты впервые узнала, что твой отец… не был женат на матери. Не торопись.

Она довольно долго молчала, уставившись в бокал, затем заговорила:

– Мне рассказала мама. Ей дали большую дозу морфия. Это было перед самой смертью. – Она сглотнула. – Мама сказала, что ужасно виновата перед леди Пенрит и еще больше виновата перед собственными дочерьми. Она хотела, чтобы я простила ее. – Марион взглянула на Брэнда. – Я не помню все, что она говорила. Как только в комнату входил отец, она успокаивалась. Они очень сильно любили друг друга.

Марион вздохнула.

– Я побоялась заговорить об этом с отцом. Он достаточно настрадался, и я тешила себя надеждой, что мама просто бредила. Я опоздала с расспросами. У отца случился удар. – Марион издала возглас сожаления. – Когда он умер, я перерыла все его бумаги, надеясь найти записи, свидетельство о браке, какое-нибудь доказательство того, что мои родители были женаты. Ничего не было. Тогда я порадовалась, что в нашей семье нет сыновей, чтобы наследовать титул. Благодарение Господу за кузена Морли! – Она заглянула в глаза Брэнда. – Я думала, что мы счастливо отделались, и вот тогда-то пришло письмо моему отцу от Дэвида Керра. Он не знал, что отец умер, но у меня не осталось ни малейших сомнений в том, что произошло несколько лет назад, когда он разорвал нашу помолвку. Единственное, что его интересовало, – это деньги и шантаж. – Сейчас я не могу поверить, что когда-то была влюблена в такого мерзавца. – Она сделала глоток вина, даже не почувствовав его вкуса. – Я так страдала, когда он уехал из Кесвика. Мне потребовалось немало времени, чтобы пережить это. Но это оказалось ничто по сравнению с тем, что я почувствовала, когда он вернулся в мою жизнь, требуя денег за свое молчание. Я с ума сходила, не зная, что делать и куда обратиться. Мои родители, отец… – Она покачала головой. – Мы все еще были в трауре, и мои сестры нуждались в безопасности и покое, поэтому я сделала то, что делал отец. Хотя нам самим едва хватало на жизнь, я откупилась от него.

Брэнд почувствовал, что его рука сжимается в кулак. Он не хотел прерывать поток ее мыслей и отвлекать своим гневом. Одно он знал наверняка: Дэвид Керр однажды пожалеет о том дне, когда впервые услышал о леди Марион Дейн.

– Что было дальше, Марион?

Она посмотрела на него пустым взглядом, словно забыла, что он здесь, и ему пришлось повторить вопрос.

– Вскоре после этого умерла тетя Эдвина. Помню, я ощутила чувство вины, потому что ее наследство явилось для нас спасением и дало надежду. Мы отправились в Лондон на время сезона. Ты можешь представить, какой дурой я была?! Я думала, что рассчиталась с Дэвидом, но он объявился в Лондоне и снова потребовал денег. – Огонь вспыхнул в ее глазах, а голос стал тверже. – Я больше не собиралась поддаваться на его шантаж, но тут на меня напали в Воксхолле, а потом в театре. Что я могла сделать? Я испугалась, что он начнет преследовать и моих сестер, поэтому согласилась встретиться с ним в книжном магазине Хэчарда и отдала ему единственную ценную вещь, которая у меня оставалась, – мамины изумруды. Я знала, что они стоят очень дорого, но он сказал, что получил за них гроши.

– Он отрицает, что имеет какое-то отношение к нападениям на тебя, – заметил Брэнд.

Ее смех был пропитан сарказмом:

– О, ну еще бы. Тогда как ты объяснишь записки, которые он оставлял после каждого нападения? «Спящего пса не буди», «Молчание – золото»? Это Дэвид их послал.

Брэнд не стал спорить. Они вернутся к запискам позже, когда восстановят все остальное, пункт за пунктом.

– Расскажи мне о первой жене своего отца, – попросил он.

– О настоящей жене моего отца? – с горечью отозвалась она. – Никто в Кесвике не знал ее. Наша семья переехала в Кесвик из Лидса. Все знали, что отец был раньше женат, но считали его вдовцом.

– А ты знала, что он раньше был женат? Ты тоже думала, что он вдовец?

– Да, но он никогда не говорил о… своей первой жене. Все, что мне известно, я узнала от Фанни, а она верит тому, что ей сказали: мой отец был вдовцом, когда женился на моей матери. «Бедняжка Роуз, – бывало, говорила она, – перед смертью ее пришлось поместить в сумасшедший дом».

– Керр сказал мне, что тебе было семь лет, когда умерла первая жена твоего отца.

– Да? Полагаю, он узнал это по дате ее смерти в приходских записях. Мне известно лишь то, что я родилась задолго до того, как она умерла. О чем ты думаешь?

– Я пытаюсь поставить себя на место твоего отца. Пусть для тебя я уже не мог бы ничего исправить, но уж точно позаботился бы, чтобы остальные дети были законными. На его месте я бы женился на твоей матери. Так поступил бы любой здравомыслящий человек.

– Да, я тоже об этом думала, но доказательств нет. Я пересмотрела все отцовские бумаги. Я сходила к поверенному и поинтересовалась, не давал ли ему отец что-нибудь на хранение. Нет ничего.

– Однако ты утверждала, что твои родители женаты. Надежда в ее глазах погасла.

– Это была бравада, я выдавала желаемое за действительное, основываясь лишь на том, что мама в отдельной коробке хранила платье, завернутое в бумагу. Она говорила, что это ее свадебное платье, что дочери наденут его, когда будут выходить замуж. – Марион отхлебнула вина. – Бедная мама. Печально, правда? Я начинаю понимать, как тяжело, должно быть, давался ей этот обман.

А он начинал понимать, почему Марион отказывалась от светского сезона в Лондоне и представления ко двору. Ее отец виноват в этом.

– Думаю, ты ошибаешься, Марион, – тихо сказал он. – Думаю, твои родители все же были женаты. Не знаю, что сталось с их свидетельством о браке, но полагаю, что знаю, где они обвенчались. Где-то неподалеку. Нет, не в Лонгбери. Имя твоей матери здесь слишком хорошо известно. В одном из других приходов.

Она прижала руку ко лбу.

– Не понимаю как…

– Нет, выслушай меня. Тебе было семь лет, когда твой отец стал вдовцом и смог жениться на твоей маме. Именно тогда вы приезжали навестить тетю Эдвину.

– Ты забываешь одну вещь: отец не приезжал в Лонгбери. Они с тетей не ладили.

– Возможно, он оставался в Брайтоне. – Брэнд вскинул руки, когда она начала возражать. – Хорошо, я слишком увлекся, но все равно считаю, что они были женаты. Ты была единственным ребенком. Твой отец имел титул и состояние. Он наверняка хотел сына.

В ее голосе прозвучали резкие нотки:

– Если это действительно так, значит, поделом, что родились еще две дочери! – Она покачала головой. – Прекрасное мнение у тебя, должно быть, сложилось о моих родителях. Но они были хорошими. Их уважали в Кесвике. Они не жили на широкую ногу и всегда помогали тем, кто нуждался. Мы были счастливой семьей. Несмотря ни на что, мы были счастливой семьей. – Ее голос дрогнул. – Я не имею права судить их.

Он потянулся через стол и взял ее за руку.

– Я знаю, что они были хорошими людьми.

– Откуда ты можешь знать?

– Я знаю тебя и твоих сестер. Вы бы не были такими, какие вы есть, если бы вас не воспитывали хорошие родители. Потому-то я и убежден, что ваши родители исправили ошибку лри первой же возможности.

– Тогда где их брачное свидетельство?

– Не знаю, но думаю, можно отыскать его. Ты никогда не обращалась ни в какие епархии, чтобы посмотреть епископские копии?

– Нет, а что это?

– Церковно-приходские записи, которые священники ежегодно отсылают епископам. Не обязательно объезжать все церкви. Все, что тебе нужно знать, – это год, в котором брак имел место, и приход. Любой клерк может просмотреть эти сведения.

– Неужели все так просто? Брэнд потер подбородок.

– Я не сказал, что это просто. Нам нужно знать, к какому епископу обратиться и в каком году был заключен брак. На это потребуется время. Утром я первым делом разошлю нарочных.

– А что ты собираешься делать с Дэвидом Керром? Его улыбка была демонической.

– Мистер Керр попадет в собственную ловушку. Она округлила глаза.

– Каким образом?

– Это ты подала мне идею. Нет, я не расскажу тебе ничего, пока не запушу механизм в действие, но вначале заплачу ему за так называемые доказательства.

– Должна предупредить тебя, они подлинные.

– Я и не сомневался, но они не здесь. Когда Керр заберет их у своего поверенного, мы встретимся, чтобы окончательно обговорить условия. А до этого у меня будет время подготовить небольшой сюрприз для мистера Керра.

Он вновь наполнил их бокалы, подождал, пока она сделает глоток, затем продолжил:

– Давай вернемся к тем запискам. Ты полагала, что это дело рук Керра.

– Не лично его, естественно, он не стал бы заниматься грязной работой. Но мог нанять кого-то для этой цели.

– Я в этом не уверен. Думаю, записки подбрасывал тот человек, который напал на тебя в коттедже.

Она уставилась на него, на несколько долгих мгновений буквально онемев, затем ее прорвало:

– Но это значит, что он последовал за мной из Лондона в Лонгбери, не так ли?

– Не знаю. Но в одном уверен: не Дэвид Керр стоит за этими нападениями. Он шантажист, Марион, а шантажисты не подвергают своих жертв риску. Кто-то боится, что ты вспомнишь, что произошло в ту ночь, когда исчезла Ханна. Эти записки – предостережение, имеющее целью продемонстрировать, насколько ты уязвима.

– Тогда почему не убить меня? Зачем щадить? Брэнд покачал головой:

– Понятия не имею. Но все равно не вздумай предпринимать расследование в одиночку. Давай действовать осторожно.

Марион усмехнулась:

– Какое расследование? Об исчезновении Ханны? Но я же ничего не знаю, ничего не помню, и, честно говоря, сейчас все, о чем я могу думать, – это мои собственные неприятности, а не загадка двадцатилетней давности.

Марион поднялась и заходила по комнате. Когда она остановилась у камина и уставилась на огонь, Брэнд тоже поднялся и встал рядом.

Медленно повернув к себе ее лицо, он приподнял Марион за подбородок и прижался к губам в легчайшем поцелуе.

– Послушай меня, Марион. Я имел дело с более прожженными негодяями, чем Дэвид Керр. Я низвергал министров. Я разорял корыстных землевладельцев и закрывал рудники капиталистов, которые богатели за счет эксплуатации детского труда. Я не всегда действовал честными методами, я играл по их правилам и готов сделать это снова.

Поскольку это ее явно не убедило, Брэнд взял Марион за плечи и тихонько встряхнул.

– Дэвид Керр – слизняк, паразит, и я раздавлю его каблуком.

Голос вернулся к ней:

– Хотела бы я, чтоб это было так! Я бы сама давно пристрелила его, да не умею пользоваться оружием.

– Я тебя научу.

– Это неразумно. Женщин тоже вешают за убийство, а что тогда будет с Эмили и Фебой?

Он привлек ее к себе, и Марион придвинулась ближе, ища убежища в тепле его тела. Никогда она не чувствовала себя такой защищенной, но понимала, что это ненадолго. Даже если он обезвредит Дэвида, найдется кто-нибудь другой, кто займет место Керра, кто узнает, что была только одна леди Пенрит. Она всегда будет оглядываться через плечо, не зная, когда упадет топор. И он упадет не только на нее. Брэнд потеряет гораздо больше, чем она.

Он упорно трудился, чтобы достичь того, чего достиг, преодолевал множество препятствий. Она не х