/ / Language: Русский / Genre:child_prose / Series: Только для девчонок

День исполнения желаний

Елена Усачева

Новая повесть о школьниках Елены Усачевой. Озон представляет горячую новинку! Новые приключения пятикласницы Тани и её однокласников. Вот такой веселый декабрь получился у учеников пятого класса обыкновенной школы. А как еще может проходить этот самый загадочный месяц, когда вокруг снег и холод, когда солнце и не думает показываться из-за верхушек ближайших домов, когда тебе двенадцать лет, и вроде бы верить в чудеса уже не положено, но еще так хочется. Вы полагаете, это все выдумки? Оглянитесь вокруг. Подобные истории происходят постоянно. И, может быть, вон тот ушастый парень ждет не дождется, чтобы его расколдовали.

31.08.2008litres.rulitres-1683721.0

Елена Усачева

День исполнения желаний

Щелкунчик должен быть расколдован

Таня любила цветы, Терещенко их рвал. Таня была милой скромной девочкой, Терещенко слыл хулиганом и в зеркало заглядывал раз в неделю. Таня очень хотела, чтобы какой-нибудь волшебник взял однажды Терещенко и унес на необитаемый остров – видеть она его больше не могла. И волшебство произошло, правда, не совсем такое, о каком мечтала Таня.

глава 1

Где водятся волшебники

Эти события произошли в самом обыкновенном классе самой обыкновенной школы однажды в декабре.

Кому-то может показаться, что в этой истории многовато волшебства. Ну, какой, скажите на милость, Щелкунчик в двадцать первом веке? Откуда здесь взяться полчищам крыс?

Но не стоит забегать вперед. У каждого рассказа есть свое начало и, что вполне естественно, свой конец. А то, что он будет неожиданным не только для читателей, но и для главных героев, – в этом нет ничего странного. Кому нужна история, неспособная удивлять?

В этом году в школе на подоконниках буйно росли всевозможные азалии, антуриумы, ардизии и ахименесы. За окнами была зима, ветер подбрасывал вверх охапки снега, кружил его, швырял на крыши, иногда попадал в лица прохожих. Каждый день, чуть раньше остальных, в школу приходила Таня. Она поливала и опрыскивала все эти молочаи, фикусы, бальзамины.

Она любила цветы.

Могла часами рыхлить землю у суховатых декабристов, туголистых фиалок, хрупких фуксий, пахучих гиацинтов, неприхотливых гераней, темнолистых цикламенов. Понемногу из лейки вливать им под корни воду, а потом долго смотреть, как земля набухает и оседает, впитывая влагу.

Таня с трудом переносила как шум перемен, так и тягучую тишину уроков. Если бы все было по ее желанию, она бы провела жизнь в оранжерее и, возможно, со временем сама стала цветком. Вот было бы счастье!

Наверное, в прошлой жизни Таня была цветком, росла себе, не зная забот. Но сейчас она человек, и приходилось с этим как-то мириться.

Дома цветы держать ей не разрешали – у мамы была аллергия на пыльцу, и все Танины заверения, что никакая пыльца от комнатных растений не полетит, не действовали. К тому же у мамы было слабое сердце, ей нельзя волноваться, и Таня, чтобы лишний раз не спорить с ней, перенесла все свое богатство на школьные подоконники.

Бесконечный учебный день она не проживала, а пережидала. Пережидала крики и насмешки, пережидала непрекращающиеся задания и примеры, прыжки через «козла» на физкультуре и «ледовые побоища» в столовой за завтраком.

Все самое главное для нее начиналось после занятий.

Вместе с жизнерадостным звонком с уроков она выходила в коридор, пробиралась сквозь бушующий ураган рвущихся на свободу учеников и оказывалась около кабинета биологии.

– Таня? – знакомо спрашивала учительница по ботанике Нина Антоновна, на секунду отрываясь от журнала. – Проходи. Только кактус не поливай! Зимой у него период покоя!

Таня послушно кивала. Не глядя, совала портфель на первую парту и осторожно, чтобы не потревожить учительницу, шла к подоконникам.

Иногда Тане казалось, что цветы ее узнают. Что они начинают склоняться, как только она входит в класс, а декабрист даже поворачивает к ней цветочные головки. В ответ она тоже кивала цветам и неизменно здоровалась с каждым по имени.

– Здравствуй, фуксия! Здравствуй, герань!

– Здравствуй, здравствуй! – шелестели цветы.

Таня взяла палочку и начала осторожно рыхлить землю, чуть-чуть приподнимая листики.

На самом дальнем подоконнике – три горшка с узамбарской фиалкой: фиалка с сиреневыми цветочками, обыкновенными; с большими розовыми; с белыми мохнатыми цветками. Какие ей нравятся больше всего? Наверное, обыкновенные, с пятью лепестками и желтым приветливым глазком.

Тане всегда было легче общаться с простыми растениями. Она не очень любила слишком наглые хризантемы, всегда щедрые на цветы декабристы. Ей приятней было находиться рядом с геранью, с приветливо протягивающей свои дырявые листики-ладошки монстерой восхитительной.

Монстера росла в большой кадке в углу класса. Поливала ее Таня всегда последней. От прикосновения ладошки-листики у монстеры чуть подрагивали, словно приветствовали девочку. Каждый раз, когда Таня подходила к большой кадке, ей казалось, что за большим с прорезями листом она увидит какое-нибудь чудо. Среди толстых стволов заведется маленький народец. На гнутом стебле, как на лиане, будет качаться минипут,[1] который сообщит, что в Таню влюбился принц, но чтобы встретиться с ним, ей придется совершить множество подвигов. Еще ей хотелось увидеть там какую-нибудь зверушку. На самый крайний случай она бы согласилась на дождевого червяка.

Но уже на последнем шаге она понимала, что никого не встретит. По крайней мере сегодня. Тогда ей становилось немного грустно. Конечно, с растениями было хорошо, но что же это она все одна и одна, хоть бы завалящаяся фея прилетела, хоть бы какой самый последний волшебник заглянул.

Работа отвлекала ее от печальных мыслей.

Особенно от мыслей о Терещенко.

Терещенко был глуп. Глупее всех людей, каких только можно представить.

Терещенко был некрасив. И даже утверждение некоторых девчонок, что парню достаточно быть чуть красивее обезьяны, здесь не проходило. Коротко стриженный, с торчащими ушами, с большим ртом и тяжелым подбородком, Терещенко сложно было даже сравнить с обезьяной. Скорее всего, его далекими предками были инопланетяне, до того он был весь какой-то неправильный, словно собранный из частей от разных людей. В классе его никто не любил. А Таня не любила его в особенности, потому что Терещенко своими длинными граблями задевал стоящие на подоконниках цветы, а когда выдавалась свободная минута, отщипывал у них листочки.

И чаще всего доставалось именно сиреневой фиалке.

Куда бы Терещенко ни пересаживали, он почему-то неизменно оказывался в ряду около окна, а как доходило до урока биологии, неподалеку от него невероятным образом появлялся горшок с фиалкой. Его руки, готовые протянуться к чему угодно, тут же придвигали к себе цветок, а грязные пальцы с обкусанными ногтями и заусенцами начинали терзать первую жертву – зеленый толстомясый листок.

Тане с ее места не всегда было видно, что он там делает, но каким-то внутренним чутьем она понимала, что творится расправа над фиалкой. Тогда ей хотелось немедленно вскочить и опустить свой тяжелый портфель на плоский затылок с оттопыренными ушами, но она поднимала глаза на сосредоточенное лицо учительницы, которая долго и печально пыталась им что-то объяснить, и тут же успокаивалась. Ничего сделать нельзя. Ни встать, ни ударить, ни даже потребовать, чтобы он оставил цветок в покое.

И тогда Таня начинала думать, что Терещенко кто-то заколдовал, так было легче объяснить, почему он именно такой. Может быть, однажды, идя со своей мамой по рынку, Терещенко встретил злую волшебницу, попросившую помочь донести тяжелые сумки до ее замка? Или, сидя дома, слишком внимательно всматривался в холодное, занесенное снегом окно и не заметил, как ему в глаза посмотрела Снежная королева, после чего стал уродцем с оттопыренными ушами? Или, не разобравшись, сел во дворе играть в карты со злым волшебником, и тот в уплату долга забрал у него сердце, и Терещенко стал таким некрасивым и равнодушным? Нет, все было гораздо проще! Он разгрыз орех Кракатук и с двенадцатым ударом часов превратился в Щелкунчика, в самую настоящую куклу с деревянными ногами и руками, и где-то уже бродят полчища злобных крыс, мечтающих утащить его в свою норку и разорвать там на тысячу кусочков.

От фантазий Тане становилось легче, и она не так болезненно реагировала на «раны», нанесенные фиалкам бестолковым заколдованным Терещенко.

– Таня! – всегда не вовремя звала Нина Антоновна и начинала складывать тетрадки. На столе появлялась большая сумка, заглатывающая в свое жадное нутро столько всего, что, казалось, ее невозможно будет потом поднять. Но Нина Антоновна смело бралась за ручку и легкой походкой шла к двери.

Таня вытирала подоконник, вешала на батарею влажную тряпку, прятала за шкаф лейку и выходила в уже темный коридор. За спиной щелкал выключатель, хлопала дверь, поворачивался в замке ключ. Три магических действия отрезали Таню от мира цветов, и она оказывалась в сумраке действительности.

Куда же подевались все те принцы и волшебники, что когда-то бродили по горам и лесам? Почему раньше они встречались на каждом углу, а сейчас их и среди тысячи человек не увидишь? И самое главное – почему цветы не умеют говорить? Было бы так здорово поболтать с ними...

– Терещенко этот тупой какой-то... – заявила на очередной перемене Сонька Веревкина, прозванная за свой неуемный характер Сонька «Энерджайзер», и бухнулась на стул рядом с Таней.

Сидела Веревкина не здесь, а через проход около стены, и в среднем ряду ей вроде делать было нечего, но она приземлилась именно сюда и стала с грустью изучать рукав своего пиджака, где вместо положенных двух пуговиц осталась одна, и та болталась на тонкой ниточке. Вторая была выдрана, что называется, с мясом.

– Я ему говорю: «Отойди, дорогу загораживаешь!» – возмущенно выкрикивала Сонька «Энерджайзер», вертя оставшуюся пуговицу туда-сюда. – А он смотрит на меня как глухой. И зубы скалит. Я ему говорю: «Чего застыл? Чеши отсюда». А он – ноль внимания, фунт презрения. Может, его нам подменили?

– Непонятно, что в таком случае забрали, – пропыхтела «Данон», то есть Дарья Ходыкина, пытаясь маникюрными ножницами с одним обломанным лезвием отрезать задравшийся заусенец. Она была полной и неспешной, вероятно, поэтому все у нее получалось правильно – в отличие от резкой Сони Даша успевала подумать, что делает и зачем. – Если нам дали этого, то кому и зачем понадобился тот, кого забрали? Кажется, предыдущий был еще тупее. – И она посмотрела на свои растопыренные пальцы – перед этим она минут пять подпиливала ногти, придавая им модную форму.

– Нет, он точно глухой! – Сонька «Энерджайзер» оторвала болтавшуюся на ниточке пуговицу и изучила оставшуюся дырку – лохматилась она знатно. – Я говорю: «Сдвинься! Люди пройти не могут». А он – хвать меня за пиджак. Чуть не задушил! Вот, пуговицу оторвал.

И она показала одноклассницам помятый рукав.

– А мне кажется, его заколдовали, – вздохнула Таня и посмотрела в окно, где вихрились веселые снежинки – декабрь в этом году выдался снежным. Мело без остановки, словно неутомимые снежные тролли задались целью засыпать их город по верхушки самых высоких башен. Снега нападало столько, что качели у них во дворе, на которые раньше приходилось забираться, привстав на цыпочки, скребли по наметанному сугробу и каждое утро норовили спрятаться в нем, чтобы до весны уже больше не показываться. Исчезли под снегом лавочки и низенькие заборчики, маленькие кустики в школьном саду еле угадывались.

И чем больше падало снега, тем сильнее Таня любила своих питомцев на подоконниках. Ей казалось, что зимой они особенно беззащитны.

– Ты чего – дура? – Соня явно нехотя оторвалась от изучения причиненного ей Терещенко ущерба. – Мы что, в Средневековье, чтобы нас тут заколдовывали?

На уроках истории они проходили эпоху Средневековья, и учитель, высокий крупный Иван Борисович, с непонятным для всех азартом рассказывал, как убивали друг друга короли, как насылали порчи на соседей, как боролись с бесчисленными ведьмами.

– Почему в Средневековье могли заколдовывать, а сейчас нет? – дернула плечом Таня, не отрываясь от окна.

– И в Средневековье не могли, и сейчас не могут, – пропыхтела Дашка «Данон», полируя ногти до блеска. – Какие волшебники в двадцать первом веке?

– А откуда тогда взялись Гарри Поттер и Мефодий Буслаев? – не сдавалась Таня. – Я слышала, что в Хогвардсе можно учиться.

– Больная, что ли? – От удивления Соня на время забыла о своем расстройстве. – Это все сказки! Их люди придумали.

– Иван Борисович говорил, что ничего люди не придумывают, рассказывают только то, что было. – Таня смотрела на собеседниц и читала в их глазах одно недоверие. – Ну, что драконы из динозавров получились. Люди о них помнили и свои воспоминания передавали в сказках. Только со временем динозавр изменился, стал с тремя головами и с огнем из пасти. Вы где были-то? Он это всем говорил.

– Ну, ты сравнила, – снова принялась за свое дело – обработку ногтей – Ходыкина. – Ты прямо как маленькая. Еще скажи, что в Деда Мороза веришь и родители тебе его на 31 декабря заказывают.

– А как же мечты?

При этом вопросе Таня состроила такое выражение на лице, словно уже заранее была готова услышать, что дважды два – пять.

– Мечты иногда сбываются, – заговорщицким тоном сообщила она.

– Ну, сбываются, – хмыкнула Сонька «Энерджайзер», видимо, решив, что лучше уж она согласится, чем всю перемену они проспорят ни о чем.

Таня заулыбалась, расправила плечи и победно оглянулась. Ей даже показалось, что у них над головами зазвенели бубенчики, в воздухе взвихрились блестящие пылинки со стрекозиных крыльев крошечных фей.

– А иногда и не сбываются, – бухнула Дашка «Данон», и зарождающееся колдовство исчезло. – Моя мама говорит, – добавила она, пряча пилочку в футляр, – что главное волшебство в жизни – это любовь. Ты вообще когда-нибудь любила?

От неожиданного вопроса Таня поперхнулась и закашлялась. Как раз в это время в класс вошел Терещенко, уныло протопал между рядов, прополз вдоль парты и упал на стул. При этом все цветы на подоконниках вздрогнули.

Таня перебрала в голове всех, к кому можно было бы применить слово «любить».

Маму с папой, это понятно. Двоюродный брат Пашка? Хотя он уже взрослый и невероятно высокий. А когда пришел из армии, так его вообще узнать было нельзя – таким он стал здоровенным. Мишка в саду? Помнится, они даже «свадьбу» играли, стащили с окон занавески, укутали в них Таню, всучили Мишке букет одуванчиков и ходили вокруг беседки. Ох, и влетело им тогда. От тяжелой руки воспитательницы у Тани синяк на плече остался. А Мишка все на нее свалил, сказал, что это она придумала. Нет, это не любовь.

– Не любила, – качнула головой Таня и поджала губы, тем самым выражая сожаление от происходящего.

– Эх, мелюзга, – хихикнула Сонька «Энерджайзер». – Я уже сто раз влюблялась и даже целовалась неоднократно. Для меня влюбиться – раз плюнуть.

– Ну и влюбись, – фыркнула Дашка «Данон», и подруги уставились на Веревкину.

– Легко! – бросила Соня, как будто ей предложили на спор выпить три стакана компота. – В кого?

– В Терещенко и влюбись, – предложила Ходыкина, при этом на лице у нее не было ни злорадства, ни ехидства. Она была спокойна, видимо, ожидая, что Веревкина тут же откажется. Но Соня лишь губы поджала.

– Легко! – снова произнесла она. – Только время нужно. Спорю на что угодно, что в ближайшее время он мне подарит цветы.

– Я это вижу, – закатила глаза Даша. – Между ними вспыхивает пожар любви, и Терещенко из Щелкунчика превращается в принца.

– Почему из Щелкунчика? – удивленно вздернула брови Таня. Она сама не раз думала, что Терещенко очень похож на Щелкунчика, и ей сейчас было немножко обидно, что не она первая так его назвала. А еще – что именно Сонька пообещала влюбиться. Все-таки Терещенко в чем-то был ее личным противником. И если уж кому и надо было в него влюбляться, так это ей. Но при одной мысли о вредном однокласснике Тане становилось нехорошо, и она решила, что пусть уж он достанется Веревкиной, раз она так этого хочет. Невелика добыча.

– Ты посмотри на него, вылитый Щелкунчик! – вздохнула Ходыкина и снова провела пилочкой по ногтю.

Девчонки дружно посмотрели на Терещенко, уже пристроившегося ощипывать листочки у вьюна – тот имел смелость пустить веточки к партам учеников.

Первой фыркнула Сонька «Энерджайзер», следом засмеялась Дашка «Данон». За ними печально улыбнулась Таня.

Услышав смех, Терещенко нахмурился, рванул самый большой листочек и глянул на возмутителей спокойствия.

– Девчонки – дуры, – мрачно изрек он, чем вызвал у веселящихся одноклассниц новый приступ хохота.

– Сам ты!.. – сорвалась с места Таня, добежала до окна и схватила с подоконника цветок. – Пусти!

Застывший от изумления Терещенко так и сидел, вцепившись в кончик вьюна, отчего получилось, что они с Таней тянули несчастное растение каждый в свою сторону. Класс повскакивал с мест, наблюдая эту странную дуэль. От возмущения Таня не знала, что сказать, а Терещенко просто не понимал, что происходит.

– Ему же больно! – Таня не выдержала, в два шага преодолела разделяющее их расстояние и сильно толкнула одноклассника в плечо.

Терещенко взмахнул руками, растопырил пальцы, выпуская растение, и рухнул на стоящие за ним парты. Весь ряд с грохотом подвинулся, загремели, опрокидываясь, стулья. Кто-то вопил, отпрыгивая в сторону, кто-то, наоборот, рвался вперед, чтобы посмотреть. Началась куча-мала. Среди всеобщего беспорядка невозмутимым айсбергом возвышалась Таня с прижатым к груди отвоеванным вьюном.

Терещенко попробовал подняться, но завалившие его стулья сцепились друг с другом и так просто сбросить себя не давали. Так он и грохал ими какое-то время, пока не выполз на свободу.

– Дура! – выдохнул он, отбрасывая последний стул.

– Сам дурак! – вздернула вверх подбородок Таня.

– Ты его либо угробишь, либо расколдуешь, – прошептала у Тани за плечом Дашка Ходыкина. И тут зазвенел звонок.

глава 2

Верное средство расколдовать Щелкунчика

– Ну, и какие у нас есть средства облагородить нашего Щелкунчика?

Сонька «Энерджайзер» крутила перед собой оторванную пуговицу. Веселый кругляшок то вертелся на одном месте, то откатывался к горшку с вьюном, с которым Таня пока решила не расставаться, то норовил свалиться в сумку к Дашке «Данон» – Ходыкина накрасила ногти и теперь сидела, растопырив пальцы, ожидая, когда лак высохнет, поэтому не могла закрыть ее.

– Вы это серьезно? – распахнула глаза Дашка. Ходыкина уже три раза подправляла смазавшуюся красоту своих ногтей, поэтому сейчас предпочитала не шевелиться.

Шла перемена перед последним уроком, народ в основном топтался в кабинете, шум стоял сильный, поэтому на трех заговорщиц никто не обращал внимание. А тот, кого этот разговор непосредственно касался, сидел в конце класса, подальше от окна и цветов, и на скуле его набухал свеженький синяк.

– А если поможет? – Сонька так часто оглядывалась на Терещенко, что тот уже начал ерзать на стуле – подобное пристальное внимание ему было непривычно.

– Должно помочь! Другого выхода нет. – Таня придвинула к себе цветочный горшок, показывая этим, что ради своих ненаглядных цветочков она готова на все. – А что будем делать?

– Ну, что вы можете сделать? – дернула плечом Даша «Данон». – Взять его на перевоспитание? – И она повернулась к Веревкиной. Таня тоже вслед за ней посмотрела на Соню.

– Что вы на меня уставились? – вспылила «Энерджайзер». – Решайте, кто пойдет его целовать.

– Чего? – хором переспросили подруги.

– А вы как думали? – развела руками Сонька «Энерджайзер». – Золотой рыбки у нас нет. За щукой к проруби мы не пойдем. Остается – целовать, чтобы он из лягушки превратился в принца.

– Ты собиралась влюбляться, вот и тренируйся, – жестко произнесла Таня, уж очень ей хотелось как-нибудь поддеть подругу.

– Мало ли что я сказала! – легкомысленно махнула рукой Веревкина. – Может, я передумала? Меринова, тебе нужно, ты и целуй.

На Таниных щеках вспыхнул яркий румянец. Во-первых, по фамилии назвали, а она ее жуть как не любила. Во-вторых, послали целоваться с мальчиком. А она, стыдно сказать, последний раз это делала в детском саду все с тем же Мишкой.

– На него ничего не подействует, – вяло стала отпихиваться она от ответственного задания.

– Тогда ты иди, целуй! – весело посмотрела Сонька на Ходыкину.

У Даши от неожиданности дернулась рука, и на парте появился свежий след ярко-красного лака.

– Танька, давай, – мотнула она головой в сторону Тани. – Ты начала все это, тебе и целовать.

– Я начала? – обняла вьюн Таня. – Давайте я его лучше горшком стукну. Вдруг поможет?

Веревкина посмотрела на подруг негодующим взглядом, но одноклассницы только стыдливо потупились, давая понять, что ни с кем целоваться не будут.

– Так, – тяжело поднялась со своего места Сонька «Энерджайзер». – Учитесь, пока я жива. И не говорите потом, что я вам этого не показывала.

Она подлетела к своей парте, перешагнула через стул и стала тянуть к себе портфель. Зацепившись за ножку стола, портфель держался крепко. Веревкина дергала его и дергала, пока не опрокинулся стул, а парта не подпрыгнула.

Услышав знакомый звук падающей мебели, Терещенко втянул голову в плечи и зажмурился.

– Ну, и чего ты сидишь? – гаркнула у него над ухом Сонька «Энерджайзер». – Помоги достать.

Терещенко приоткрыл один глаз, покосился на одноклассницу и, с облегчением отметив, что опасности нет, вышел в проход.

– Дура, – хрипло выдавил он из себя. – Откуда тянешь?

Терещенко обошел парту, освободил застрявший портфель и ногой подпихнул его к стене, где цепляться было не за что. Он еще толком не успел выпрямиться, когда Веревкина резко приблизилась к нему, беззвучно чмокнула в щеку, прошептала: «Спасибо!» – и с победным видом шагнула к открывшим рот приятельницам.

От поцелуя Терещенко дернулся, словно к нему поднесли оголенный провод, вставленный в розетку, и схватился за щеку. Веревкиной уже давно и след простыл, а он все стоял, с удивлением глядя перед собой.

Народ продолжал бурлить и клокотать, не замечая, что в классе проходит очень важный эксперимент – превращение Терещенко в... Превращение Терещенко... Превращение...

Терещенко какое-то время постоял, чуть покачиваясь и ощупывая место поцелуя, а потом вдруг побрел вон из класса.

– И все? – ахнула Дашка «Данон». – А где же?... – Она повертела перед своим носом пальцами, подбирая слова – они не договорились, в кого конкретно должен был превратиться Терещенко после столь смелого поступка Веревкиной.

Таня стояла растерянная. Она ожидала увидеть как минимум картинку из мультфильма, где после смерти мышиного короля с Щелкунчика сваливалась деревянная оболочка, а под ней оказывался маленький худенький принц. Никакой оболочки с Терещенко не свалилось. Даже фейерверка не было, непременного атрибута всех превращений в кино.

– Не подействовало, – хрипло отозвалась Сонька, с остервенением вытирая губы платком. – Чем там Щелкунчика-то лечили? Орехом?

Досовещаться подруги не успели, потому что прозвенел звонок, и они разошлись по своим местам.

Таня осталась наедине со своими мыслями о том, что на Терещенко, судя по всему, было наложено очень сильное проклятье. Ей так и представлялось, что как только Соня поцелует Терещенко, он сразу же превратится в высокого блондина с голубыми глазами, волевым подбородком, румяными щеками и ростом не меньше, чем у ее двоюродного брата, когда тот вернулся из армии.

Ничего этого не произошло. Терещенко как был тощим уродцем, так им и остался. Было даже обидно, что все так получилось, ведь помимо нелюбви к цветам у Терещенко открылся еще один «талант» – обманывать ожидания.

Утром следующего дня первыми в классе, как всегда, появились хорошисты и отличники. Среди них затесалась пара троечников, всю ночь проспавших с надеждой, что успеют у кого-нибудь списать домашнюю по алгебре.

Сонька «Энерджайзер» влетела в кабинет маленьким ураганом и тут же подошла к недовольно сопящей Дашке «Данон». Та только что в честном бою отвоевала свою тетрадку от посягательств злобного троечника и теперь с подозрением оглядывалась вокруг, ожидая нового нападения.

– Гляди! – Сонька бухнула на парту сжатый кулак, выдержала секундную паузу, полагающуюся в таких случаях, и только потом раскрыла ладонь. По исписанной и исчерканной не одним поколением школьников столешнице покатился невероятно большой в необычайных загогулинках и складочках грецкий орех.

– Вы чего с Танькой, совсем головой поехали? – Даша сунула тетрадку себе под попу и взяла Сонькино приношение. – Вы хотите, чтобы он его разгрыз?

– Хочет расколдоваться – пускай грызет, – уверенно тряхнула кудряшками Веревкина. – Иначе я в него влюбляться отказываюсь.

– Какая же пасть должна быть, чтобы туда этот монстр влез?

Прищурив один глаз, Ходыкина изучила орех со всех сторон, потом открыла рот, но Сонькина добыча не помещалась между зубами.

– Что, не влезает? – опешила Сонька «Энерджайзер», как будто только что разглядев, какое чудовище принесла, и веселые огоньки в ее глазах потухли.

Даша скривилась.

– Представляю, как ты это добро в Терещенко впихнешь. – Для убедительности Ходыкина взвесила орех на ладони. – Сначала будешь ловить его, потом привязывать к стулу, насильно открывать ему рот... А уж как он его раскусывать станет, я даже подумать боюсь. Этот орех только молоток возьмет.

Но тут дверь открылась, и в кабинет робко вступил объект пристального внимания неугомонной троицы. Терещенко был в свежей рубашке, в отчищенном и отутюженном форменном пиджаке, чистые волосы у него топорщились, лицо было пунцовым, то ли от смущения, то ли от того, что его долго отдраивали.

Класс никак не отреагировал, хотя кто-нибудь и мог заметить, что Терещенко непривычно отмыт и заметно немят. Парни продолжали все так же громко что-то обсуждать, сидя на подоконнике и партах, девчонки рвали друг у друга модный журнал, особо прилежные не поднимали носа от учебников. Одни только Даша с Соней замерли, открыв рот. Орех из ослабевшей руки Ходыкиной выскользнул, стукнулся о парту и раскололся на две части. Внутри него оказалось сморщенное и почерневшее от старости ядро.

Терещенко пробрался к своему месту около окна и машинально дернул цветочный листок. На этот раз перед его носом оказался тонкий ветвящийся кустик с жесткими стеблями и широкими, насыщенного зеленого цвета листьями в белую крапинку. Заботливой Таниной рукой на табличке было выведено: «Драцена Годзефа». Кто такой Годзеф, что в его честь назвали драцену, никто не знал, поэтому тут же на табличке было приписано еще несколько не самых приличных слов.

Первой пришла в себя Дашка «Данон». Она кашлянула и цыкнула зубом.

– А орешек-то того... – хмыкнула она, накрашенным ногтем ковыряя подгнившее нутро несостоявшегося чуда. – Прикинь – сунули бы мы ему эту гадость, а он отравился бы да копыта отбросил. Вот и все превращения.

– Слушай, чего мы паримся? У него, может быть, сегодня день рождения? – вдруг облегченно вздохнула Сонька «Энерджайзер» и легким движением смахнула скорлупки на пол. – Все, никаких превращений – надоело!

Она уселась на свое место и, чтобы скрыть смущение, стала копаться в портфеле – в первую секунду она и правда подумала, что ее поцелуй подействовал и Терещенко превратился в прекрасного принца. Увлеченная своими мыслями, она не сразу заметила, как над одноклассником нависла страшная угроза. Пока он краснел и потел, от расстройства ощипывая несчастную драцену, к нему бесшумно подошла Таня.

У Тани много всего накопилось против Терещенко. Будь у нее в руке какое-нибудь оружие, она бы им непременно воспользовалась – проколола шпагой, стукнула дубинкой... а так она смогла только сжать кулачки и легонько толкнуть одноклассника в плечо.

– Прекрати! – прошипела она, глядя в стремительно бледнеющее некрасивое лицо. Как же она сейчас его ненавидела! Ненавидела всего – от торчащих волос на макушке до начищенных ботинок. – Убери свои поганые руки от цветов!

Терещенко нервно дернул головой и осторожно вытер пальцы о штаны.

– Наставила оранжерей, нормальным людям повернуться негде, – вступились за Терещенко сидящие на соседнем подоконнике.

– Достала уже со своим гербарием!

– Иди отсюда, цветочная фея!

И на бедную Таню посыпался град обидных насмешек и прозвищ. Все эти слова свистели над головой Терещенко, задевали за его оттопыренные уши, пригибали волосы на макушке, так что ему приходилось даже немного отклоняться, чтобы в него самого не попали все эти обвинения.

– Иди отсюда! – наконец не выдержал он и встал.

Больше Таня ничего не слышала. Она только видела, как локоть Терещенко совершил роковое движение и задел горшок с драценой. Цветок дрогнул, пятнистые листья затрепетали в воздухе, и он опрокинулся на подоконник. Таня прыгнула вперед, пытаясь спасти любимца, сбила Терещенко с ног и сама упала на пол, придавив собой незадачливого одноклассника.

– Гляди, целуются! – прокатилось по классу. – Тю, жених и невеста! Терещенко с Мериновой влюбились.

Таня тут же слетела с вяло копошащегося Терещенко и стала зло вытирать руки о платок, словно коснулась какой-нибудь гадости.

– Псих ненормальный, – прошипела она, переступила через поверженного противника и занялась цветком.

– Сама дура! – вяло отругивался Терещенко.

– Убью гада! – добавила она, когда последствия катастрофы были ликвидированы, а цветок подвязан к палочке. Терещенко между тем затер следы земли на белоснежных манжетах. – Я даже не знаю, что делать, – прошептала Таня, подсаживаясь к подругам так, чтобы больше не видеть уже осточертевшего одноклассника. – Его ничто не берет.

– Тут нужна квалифицированная помощь какого-нибудь опытного колдуна или ворожеи, – согласно закивала Веревкина, которой, видно, тоже перестала улыбаться мысль возиться с Терещенко.

– Представляю я этот институт чародейства и волшебства, – хихикнула Ходыкина.

– Ладно, попробуем еще раз, – вздохнула Таня, засовывая руку в карман, где у нее лежало «последнее верное средство».

глава 3

Волшебный орех Кракатук

Таня первая вызвалась идти в столовую готовить места к завтраку. Еще в начальной школе у них было заведено так: два человека за пять минут до звонка уходили с урока и без суеты и толкотни брали на весь класс еду, расставляли ее на столах, разливали чай. Ходить за завтраками любили девчонки, мальчики от этой обязанности бегали – им было неохота таскать подносы и возиться со стаканами.

В добровольцы-то Таня и напросилась. В этот раз давали булку с сосиской, а значит, надо было просто поставить подносы – с тридцатью булками и чаем.

Таня устроила подносы рядом, любовно поправила их и только потом оглянулась.

Столовая не радовала глаз цветами. Постоянная влажность и духота не способствовали привольной жизни растительности. На окнах вечно висел тюль, за которым угадывались силуэты занесенных снегом деревьев. Лишь над входом на кухню в специальной подставке пылилось пушистое растение с маленькими круглыми листиками на тоненьких стеблях, свисающих вниз.

«Хельксина Солейроля, – тут же всплыло в Таниной памяти. – Семейство крапивных. Родом из Аргентины».

Взгляд ее стал жестким. Чтобы оказаться здесь, хельксина проделала такой длинный путь! С берегов Южной Америки, через Атлантический океан приплыла сюда, из обычной крапивы превратилась в красивую декоративную... И все для того, чтобы погибнуть в руках корявого Терещенко. Ради всех комнатных растений, ради несчастной драцены, солейроли и тех цветов, что еще мог изуродовать этот ужасный человек, она должна была это сделать.

Таня, загородив подносы от мелькающей в раздаточном окне толстой поварихи, взяла одну булочку. Орехи у нее уже были подготовлены – фундук лежал в кармане. Правда, оставались небольшие сомнения, что волшебный орех Кракатук скорее все-таки похож на грецкий орех, чем на фундук. Но она никогда не видела, чтобы кто-нибудь зубами разгрызал скорлупу грецкого ореха. Фундук – да, но грецкий даже в рот не поместится. Его только щипцами и колоть. Терещенко хоть и дубина, но не железный. С грецким орехом не справится.

Таня вытащила из булки сосиску, отломила середину, с одной стороны дырку заткнула хвостиком от сосиски, с другой – пропихнула два ореха и заткнула их оставшейся частью сосиски. Внешне и не догадаешься, что кто-то в булке ковырялся.

Затрезвонивший звонок заставил Таню вздрогнуть. Она спешно сунула булку под салфетку в нижний ряд, чтобы ее не схватили в первую очередь, и упала на лавку.

Руки тряслись, словно вместо орехов Таня подсунула в булку мышьяк. Некстати вспомнился рассказ историка о пытках инквизиции, об охоте на ведьм и обо всяких других ужасах.

«Ничего не случится. Будет только лучше!» – мысленно уговаривала она себя.

По лестнице прокатились первые быстрые шаги, сверху донеслись крики. И вот уже вся школа ожила. Столовая мгновенно наполнилась народом. Таня встала перед двумя столами, занятыми ею для своего класса. Среди лиц замелькали знакомые, где-то в чем-то родные и в то же время ненавистные физиономии одноклассников.

Руки потянулись к подносу. Первый ряд булок расхватали моментально. Второй ряд пошел чуть медленнее.

Таня не успевала следить за лицами и руками. Вроде бы Терещенко еще не было. Но за него могли взять! Колосов или Сундуков прихватят за компанию и отнесут ему. А может, и не донесут. Съедят по дороге и только потом покрутят перед его носом огрызком сосиски.

Терещенко вообще мог не прийти в столовую. После борьбы за цветок вполне в его духе будет сбежать домой. Ему же невдомек, что в столовой его ждут. И с нетерпением!

Таня дернула к себе поднос, пытаясь приостановить бесконечное мельтешение рук. Салфетка съехала в сторону, обнажая последнюю булку. Таня потянулась ее взять. Но цепкие пальцы с траурной каемкой вокруг ногтя успели раньше.

Терещенко сначала схватил булку, поднес ее ко рту и только потом поднял глаза. Таня стояла, оторопело глядя на него, боялась вздохнуть, чтобы не спугнуть внезапную удачу.

– Чего, последняя, что ли? – хрипло спросил Терещенко, прожевывая первый кусок.

– Нет, всем хватило, – упавшим голосом отозвалась Таня, бессильно роняя руки вдоль тела.

Терещенко откусил второй раз. Во рту у него что-то хрустнуло, он выкатил глаза, попытался сглотнуть, захрипел, выронил булку и стал заваливаться на бок.

Время остановилось.

Чуть покачивалась потревоженная хельксина. Летящая по своим делам муха замерла, блестя бусинками глаз. Повариха, растопырив пальцы, застыла над подносом с булками. Терещенко с изумлением смотрел на Таню огромными, полными муки и слез глазами, рот у него был открыт, одной рукой он хватался за горло, а другую протягивал к ней, словно просил о помощи. Падающая булка, хранящая в себе тайну, второй орех, застыла в воздухе. Или уже без ореха? Потому что, вон, что-то круглое лежит на полу. Значит, он вывалился, и никто уже не догадается, что на самом деле произошло в столовой.

Среди этого остановившегося движения мелькнула быстрая тень. Сонька «Энерджайзер» подлетела к Терещенко и со всего маху стукнула его ладонью между лопаток.

Воздух дрогнул, подталкивая задумавшиеся секунды вперед, и все снова ожило.

Терещенко перестал хрипеть, странно дернулся и упал на лавку.

– Что это у меня? – пробормотал он, выплевывая на ладонь скорлупу от ореха. – А чего у всех-то было?

Вокруг столпился народ, загородив его от перепуганной Тани.

– Ну, ты совсем! – постучала по лбу Веревкина, останавливаясь рядом с приятельницей. – Он же так все зубы переломает.

– Что с ним? – жалобно пискнула Таня, в которой только сейчас стал просыпаться бешеный страх за этого дурака Терещенко.

– Подавился скорлупой, – прошипела Соня, потому что громко говорить было нельзя. Через столовую к ним шла повариха – поднявшийся шум выгнал ее из-за прилавка раздачи. Булка была обследована, а сам Терещенко отправлен в медпункт проверять зубы. Девчонки невольно потянулись следом.

– Ты бы это, поосторожней, – задумчиво произнесла Дашка «Данон», когда дверь медпункта за Терещенко закрылась. – Все-таки живой человек...

– Что? – После пережитого ужаса соображала Таня плохо.

– Будем действовать другими методами, – покачала головой Сонька «Энерджайзер» и с ногами полезла на лавку.

Над их головами висел электрический щиток, на дверце которого крепился знак «Не влезай – убьет!» с грозной желтой молнией. Табличку эту уже несколько раз отламывали, а потом возвращали обратно, поэтому к дверце она крепилась проволокой, которую легко можно было открутить, чем Веревкина и занялась.

Она все еще мучила жалобно скрипящую дверцу, когда дверь медпункта открылась и на ее пороге появилась Зиночка, а вернее Зинаида Павловна. Было этой Зинаиде Павловне 18 лет. Невысокий рост и хрупкое телосложение делали ее очень похожей на ребенка, поэтому в школе все, начиная с пятого класса, очень быстро полное имя медсестры Зинаида Павловна переделывали на ласковое Зиночка.

От столь внезапного появления нового действующего лица Соня покачнулась, на секунду повиснув на дверце щитка. Упрямая проволока не выдержала. Веревкина взмахнула оторванным знаком и рухнула с банкетки. Стоящие с другой стороны двери одноклассницы попятились.

– Ну, что я вам скажу, дорогие мои? – улыбнулась Зиночка, и на ее щечках появились веселые ямочки. – Жить ваш герой будет. Несколько дней посидит дома и...

– Почему это дома? – нахмурилась любительница справедливости Даша «Данон». – Всем учиться, а он дома?

– Вы не видели, чем он подавился? – Зиночка высоко задрала брови, при этом глаза у нее стали еще хитрее. – Что-то острое. У него поцарапано горло. Что у вас было на завтрак? – И она внимательно посмотрела на все еще сидящую на полу Соньку.

– Сосиска с булкой, – пролепетала Веревкина. – И чай, – поспешила добавить она, словно это могло оправдать ее нахождение вне лавочки.

– А он как будто съел целого ерша вместе с костями, – снова улыбнулась Зиночка. – Говорить ему пока нельзя. Ходят слухи, Веревкина, что это ты его спасла.

– Ой, да ладно, – Соня отмахнулась от медсестры оторванным знаком. – У меня папа так однажды подавился, и мы всей семьей стучали по его спине. А я с разбегу ему та-а-аак раз, – она впечатала свой кулак в раскрытую ладонь. Пример получился убедительный. – И все прошло.

– Ну да, – кивнула Зиночка, с опаской поглядывая на сжатые кулаки Веревкиной. – Синяк у него на спине хороший получится. Вы не видели, – спросила она, слегка поколебавшись, – он стакан не кусал? Странная какая-то у него царапина.

– А зубы у него целы? – привстала со своего места Ходыкина.

– Да, действительно, – качнула головой медсестра. – Если бы он кусал стакан, то переломал бы себе все зубы. А так – все на месте.

Девочки переглянулись.

– Щелкунчик, – одними губами произнесла Сонька «Энерджайзер». – Точно – он.

– Фантастика, – округлила рот Даша «Данон» и зачем-то провела ногтем большого пальца правой руки по горлу, словно собиралась в ближайшее время отрезать Терещенко голову и сдать ее на опыты.

– Его теперь в больницу увезут, да? – прошептала Таня, казалось, только сейчас оценившая всю глубину собственного падения. Как она могла так поступить с беззащитным одноклассником?

На пороге появился Терещенко. Был он бледен, глаза лихорадочно блестели, еще утром белоснежная рубашка превратилась в нечто жеваное и пыльное. Терещенко сумрачно изучил пол у себя под ногами, но прежде чем сделать шаг вперед, неожиданно посмотрел прямо в глаза Веревкиной.

В какую-то неуловимую долю секунды Таня заметила, что Терещенко как будто бы изменился. У него оказались длинные ресницы, мягкие вьющиеся волосы, аккуратные черты лица, печальный взгляд и удивительно изящные руки. Этими руками он почесал нос, звучно прогнал соплю и улыбнулся.

Таня пару раз моргнула, пока наваждение не покинуло ее окончательно.

Нет никакого колдовства, ей все только померещилось. Перед ней стоял все тот же Терещенко, лопоухий, большеротый, с крупным некрасиво выпирающим лбом и с зеленоватым налетом на пальцах, следами уничтоженных листьев.

– Спасибо, – хрипло выдавил из себя Терещенко, глядя только на Веревкину, и на негнущихся ногах пошагал прочь.

– Чего-то не действуют твои методы, – проворчала Дашка, вскидывая ремешок портфеля на плечо. – Щелкунчик-то он, конечно, Щелкунчик, зубы у него крепкие, но все остальное...

– Ну почему же не действуют? – загадочно произнесла Веревкина, обмахиваясь знаком. – Явный прогресс – он уже онемел. Еще чуть-чуть, и начнет покрываться деревянным налетом, потом заметно уменьшится, и к концу месяца мы его сможем повесить на новогоднюю елку. По закону жанра с двенадцатым ударом курантов он в кого-нибудь превратится.

– В крысу он у тебя превратится, – фыркнула Ходыкина. – Или в покойника.

Тане стало грустно. Нет, ей не было жалко глупого Терещенко, он слишком ужасен, чтобы вызывать какую-то другую эмоцию, кроме омерзения. Но ведь превратилось же чудовище в красавца-принца, когда ему признались в любви. Правда, чудовище при этом любило цветы, особенно аленькие, и вообще было не лишено чувства прекрасного. У Терещенко ни того, ни другого качества не замечалось.

Остаток дня прошел грустно. Уроки проплывали мимо Тани, знания даже не пытались проникнуть внутрь ее головы. Она все вспоминала и вспоминала слышанные и виденные истории, пытаясь понять, какая подходит лучше.

Она и после уроков об этом думала – пока собирала портфель, пока поднималась на четвертый этаж и входила в кабинет биологии.

Щелкунчик? Очень похоже. Но орех не подействовал. А может, это был не тот орех? Кракатук... Он, наверное, выглядит как-то по-другому. И наколдовать его должен Дроссельмейер. Где же его взять, этого магистра черных сил? А может, Аленький цветочек? Вроде годится! И все просто – найти нужный цветок среди ее богатства, расставленного на подоконниках в школе, – это не ждать, когда тебе на голову свалится колдун.

– Ты уж определись, – сопела Дашка «Данон», наводя порядок в своем пенале – сломанные карандаши она отбраковывала, какие-то пыталась точить, расписывала ручки, проверяла, сколько чернил где осталось. – Либо Щелкунчик, либо Чудовище. У каждого своя сказка, свои противники. У Щелкунчика крысы, а у Чудовища колдунья. А еще у него должен быть любимый цветок. Вряд ли Терещенко хоть что-нибудь любит.

«Да, цветок», – подумала Таня, принимаясь по новой рыхлить землю у декабриста. Взгляд ее упал на разлапистое растение.

Этот кактус всегда щедр был на цветы. В декабре, а потом и в апреле на его плоских мясистых стеблях появлялись острые розовые бутоны. Открывая поочередно маленькие лепестки, он распускал длинный многоступенчатый цветок, из серединки которого торчали желтые обвислые пыльники.

Последний месяц года для декабриста был особенно урожайный. Декабрь только начался, а декабрист уже вовсю цвел и, судя по набухшим бутонам, собирался заниматься этим веселым делом всю зиму.

Жаль, что декабрист нельзя назвать «аленьким цветочком». Он, конечно, был красив, и цветы у него блекло-розовые, но никак этот кактус не тянул на причастность к волшебству.

Таня последний раз ткнула палочкой под тугие стебли декабриста и перешла к другому горшку. От легкого прикосновения невысокий пушистый куст качнулся, оставляя на подоконнике два подвядших розовых цветка.

Или вот бегония.

«Begonia semperflorens», – машинально вспомнила Таня, то есть бегония вечноцветущая. А ведь аленький цветочек тоже был вечноцветущим. Рос себе и рос в саду Чудовища. И чахнуть стал только тогда, когда хозяин захандрил от тоски.

Таня повертела туда-сюда пушистый кустик с множеством небольших округлых листиков, из-под которых выглядывали рыхлые невзрачные метелки мелких розовых цветов. Она обобрала засохшие цветки, сорвала надломанные веточки.

Нет, этот тоже не сможет стать волшебным цветком. Такой загнется, никто и не заметит.

Таня скупо брызнула на бегонию воды из пульверизатора и отошла к другому подоконнику.

Не радовали ее сегодня цветы, совсем не радовали.

Кабинет биологии был отдан в полное распоряжение подругам. Нина Антоновна ушла, унеся свою фантастически огромную сумку. Ключ торчал в замке. Приятельницы могли здесь делать что угодно.

Хозяйственная Ходыкина тут же занялась наведением порядка в портфеле. Она уже перебрала все ручки и карандаши, на листочке рядом с ней росла горка опилок из точилки.

Веревкина, от старательности высунув язык, разукрашивала доску. На зеленом пространстве, где обычно царствовали научные названия и скучные формулы, теперь возвышался фантастический город, над которым печатными буквами было выведено: «Наш путь извилист, но перспективы светлые». По зеленому полю доски, усыпанному меловой крошкой, скакала парочка анимэшных героев – длинноногая глазастая девушка и то ли парень, то ли робот, затянутый в белесую броню.

«Как дети», – покачала головой Таня, возвращаясь к своим цветам. Она искренне считала, что ничего важнее красоты и природы быть не может, а все остальное, особенно Сонькино увлечение анимэ, сплошная глупость.

Таня повертела в пальцах палочку. Так она ничего и не придумала. Прошло уже два дня, завтра-послезавтра должен появиться Терещенко, а метод борьбы с ним все не выработан.

Она ткнула палочкой в высокий горшок, в середине которого возвышался коричневый бугорок верхней части луковицы. Из него торчало три узких листка. Цветок этот носил сложное имя гиппеаструм, но обычно его все называли амариллисом. Пока он не цвел, его и не замечали – скромные три-четыре листа, торчащие из земли, вот и все богатство. Но когда он зацветал...

О, цвел амариллис сказочно красиво! Сначала из центра цветка вырывалась вверх тонкая стрела, на кончике которой набухало два-три крупных бутона. Бутоны могли держаться неделю, а то и две. Это растение никогда не спешило. Оно долго хранило красоту при себе. Но в одну прекрасную ночь происходило чудо. Ломались невидимые замочки, и бутоны раскрывались, превращаясь в огромные ярко-красные цветы. Сутки цветок с удивлением смотрел вокруг, а на следующую ночь засыхал, обиженный на мир за его несовершенство.

В кабинете биологии амариллис жил второй год, но ни в первую весну, ни во вторую так и не зацвел. Таня уже и не расстраивалась, глядя на это растение. Не цветет и не цветет, хорошо хоть листья не вянут. А ведь именно он мог стать тем самым аленьким цветочком, что образумит нерадивого Терещенко.

– Зря мы к нему привязались. – Даша аккуратно сложила листочек с опилками и сунула в портфель. – Его надо просто пересадить от окна куда-нибудь к стенке, и никто больше твои цветы трогать не будет.

– Это слишком просто! – Веревкина забралась на стул, чтобы заштриховать верхнюю часть доски. – Пересадить его легче легкого, но это ничего не изменит. Для уничтожения цветов Терещенко не обязательно сидеть рядом с ними. Он им может наносить вред и на переменах.

Таня отодвинула амариллис в угол подоконника и с грустью посмотрела на улицу. Там шел снег, бесконечный печальный снег.

– Как же мы его пересадим? – спросила она, боясь представить, что должно произойти, чтобы Терещенко сдвинулся со своей любимой третьей парты около окна. Разве только потолок провалится на всех этажах как раз над этой партой.

– Это-то не проблема! – Сонька «Энерджайзер» спрыгнула со стула, хлопнула в ладоши, и вокруг нее завихрилось меловое облачко.

– Ну что вы все усложняете, – поморщилась Ходыкина, застегивая портфель. – Колдуны, волшебники, музыкальные магазинчики, говорящие мухи. Терещенко с первого класса такой пришибленный. Ничего в нем уже не изменишь. А ты, Веревкина, раз отказываешься в него влюбляться, так и скажи, что струсила. Нечего тут глупости говорить.

В ответ Соня только закатила глаза.

Подруги вышли из класса, даже не заметив, что очередные чудеса уже начались. Как только дверь за девушками закрылась, по классу пронесся легкий сквознячок. Он смахнул с подоконника увядший цветок бегонии и коснулся земли, в которой сидел амариллис. Внутри луковицы что-то еле слышно щелкнуло, и, раздвигая листья, наружу стал выбираться тонкий росток. Он уверенно прокладывал себе дорогу вверх, так что к утру между двумя скучными кожистыми листьями торчала уверенная зеленая стрелка цветоножки, на конце которой повис тугой зеленый бутон.

глава 4

Подарок для именинника

Время неумолимо отсчитывало часы уходящего года, заставляя людей внимательней вглядываться друг в друга. Ведь не зря же конец года называют «магическим». Должно, должно было что-то произойти. Деда Мороза, конечно, никто не ждал – не маленькие, чтобы в такие сказки верить. Но что-то волшебное вполне могло случиться. Новый год, елка, блестящие шары, шуршащая мишура, перемигивающиеся лампочки. И где-то там, под большими зелеными ветками, должен был открыться проход к чудесам.

Между тем чудеса происходили, но Таня, увлеченная своими размышлениями о том, как избавиться от Терещенко, их не замечала.

Цветок амариллиса, выбросивший небольшую стрелку, замер, выбирая удобный момент, чтобы открыться. Он терпеливо дождался, когда Терещенко придет в себя после злополучной истории с булкой и снова появится в школе.

Его приход никем особенно отмечен не был. Одноклассники уже давно забыли о том, что он поцарапал горло мягкой булкой! Это надо ухитриться!

Лицо Сони Веревкиной заметно изменилось, когда она увидела на пороге тощую фигуру. Она тут же стукнула локтем Дашу «Данон», которая была занята разукрашиванием тетрадки по русскому языку. Новые темы она обводила красным фломастером, правила брала в зеленые рамочки, а словарные слова подчеркивала двойной сиреневой линией. В тот момент, когда она как раз выделяла слово «парашют», ее и настиг локоть одноклассницы. Фломастер сделал причудливую дугу и зачеркнул полстрочки.

Ходыкина недовольно нахмурилась, грозно посмотрела на коварную подругу и только потом повернула голову в сторону двери.

Фломастер выпал из ослабевших пальцев.

– Вот это да! – прошептала Дашка.

Терещенко медленно крался вдоль доски к своей парте около окна. На нем были стильные штаны, модная яркая рубаха, а на шее красовался длинный красный шарф с кистями. Устроившись на своем законном месте, Терещенко озабоченно огляделся и в первую очередь слегка передвинул цветочные горшки. После этой перестановки амариллис, всегда стоящий в углу и не очень заметный среди других более пышных и красивых растений, «вышел» вперед.

Терещенко и оказался тем самым первым человеком, увидавшим таинственный росток. Он уже протянул к нему руку, собираясь, видимо, оторвать болтавшиеся бутоны. Однако в последний момент передумал и только щелкнул по тугому зеленому кокону.

– А что?... – начала Даша, но звонок на урок не дал ей договорить.

В классе на мгновение воцарился хаос – ученики метнулись к своим партам, не дожидаясь, когда из подсобной комнаты выйдет Нина Антоновна и наведет порядок.

Не прошло и минуты, как все сидели на своих стульях. Учительница по ботанике довольно покачала головой, поверх очков рассматривая лукавые рожицы. Но тут взгляд у нее стал серьезным.

В то время, когда все старательно рассаживались по местам, один человек делал прямо противоположное. Пару раз стукнув своей партой о спинки стульев сидящих перед ним, Терещенко выполз из-за столешницы и замер, ожидая, когда его заметят.

– Как твое горло? – вдруг вспомнила биологичка. – И где твоя школьная форма?

– У меня сегодня день рождения, – от волнения чересчур звонко выкрикнул Терещенко и стал с тем же старанием вытаскивать из-под парты пакет. – Можно я угощу всех конфетами?

Класс радостно загудел, со всех сторон на Терещенко посыпались поздравления. Наконец именинник справился с пакетом, бухнул его на парту и извлек оттуда две большие коробки конфет с танцующей балериной на крышке. Увидев такую роскошь, все довольно загомонили.

Терещенко поплелся по ряду, одаривая сладким угощением. На учительском столе он оставил небольшую коробочку и поспешил уйти, потому что Нина Антоновна начала его тут же хвалить и выражать надежду на то, что он станет лучше учиться. Сам он этого пообещать никак не мог, поэтому предпочел поскорее ретироваться.

Он прошел вдоль ряда парт, стоящих около окон, пролез за последними стульями среднего ряда и медленно двинулся по проходу к доске, раздавая конфеты тем, кому еще не досталось.

Около входной двери у стены стояла парта, за которой пристроились Ходыкина с Веревкиной. Это было самое удобное место – на перемену можно было рвануть первыми, и если вдруг опоздал, то есть некий шанс, что к своему месту тебе удастся проскочить незамеченным. Да и обзор со стороны учителя на эту парту был не самый лучший, так что сидящим за ней всегда удавалось списать.

Парта эта имела еще множество других достоинств, но все это сейчас, видимо, сильно смущало Терещенко, потому что чем ближе он к ней подходил, тем медленнее становились его шаги.

Получившие конфеты первыми и тут же проглотившие их с нетерпением следили за теми счастливцами, которым еще только предстояло отведать заветную сладость. Соня с Дашей тоже с интересом наблюдали за перемещением по классу уже второй коробки. Она быстро пустела, но глазастая Веревкина успела подсчитать, что при любом раскладе конфета им перепадет. Больше того, в коробке останется еще несколько штук. Впрочем, судьба оставшихся конфет ее не волновала. Слишком медленно передвигался Терещенко, и терпение ее уже подходило к концу.

– Сейчас упадет, – прокомментировала неспешное передвижение именинника по классу Даша.

Терещенко совершил странный маневр, обошел Таню и бухнул коробку на первую парту.

– Угощайтесь, – одними губами прошептал он и, не дожидаясь, когда Ходыкина дотянется до конфеты, придвинул коробку Соне. – Бери две, только быстро!

– Почему это ей две! – возмутились сзади. – А нам?

– Бери! – Терещенко встряхнул коробку, конфеты подпрыгнули, выпадая из своих ячеек.

Сонька «Энерджайзер» подняла на Терещенко лукавые глаза. Но разговаривать именинник с ней не собирался. Он быстро положил перед ней две конфеты и резко повернулся, заставляя толпившихся вокруг одноклассников отпрянуть.

– Эй, куда? Там еще осталось! – гудели вокруг особо голодные.

– Это все тебе! – Терещенко в два шага преодолел расстояние, отделявшее его от Тани, поставил коробку на уголок и опрокинул ее. Конфеты посыпались на исписанную поверхность парты. Две – ускакали на пол. Таня растерянно смотрела на такое богатство, не зная, как поступить.

– Ешь давай! – грубо подогнал ее Терещенко.

– Сам ешь! – вскочила Таня, и щеки ее запылали.

– Налетай! – грянуло над их головами, и к столу потянулись руки. Терещенко оттолкнули в сторону, чтобы не мешал. Тане тоже пришлось отступить, потому что кто-то нагло толкал ее под коленку, требуя сдвинуть ногу, – одна конфета упала далеко под парту.

– Ну и ладно, – буркнул Терещенко, захлопывая коробку. В сердцах он сорвал со своей шеи шарф и поплелся на свое место.

Ребята еще говорили ему какие-то хорошие слова, но он уже ничего не слышал. Усевшись на стул, он первым делом пододвинул к себе цветок и уже собрался произвести над ним экзекуцию, когда сверху из-под шторы на него свалился железный треугольник. Весело бряцая и позвякивая, он подпрыгивал на резиночке как раз напротив носа ошарашенного Терещенко.

На знаке была изображена черная стрела и крупно выведено: «Не влезай – убьет!»

Класс снова загомонил. Кто-то орал, что это подарок от Карлсона, кто-то зло ржал. Одна Веревкина довольно улыбалась. Это ведь она несколько дней назад «заминировала» несчастный куст бегонии, которой в неравной борьбе с Терещенко доставалось больше всего. После случая с конфетами, которые все достались не ей, а Тане, упавший знак выглядел особенно удачной шуткой.

Терещенко медленно отодвинулся от подоконника и уронил голову на сложенные на парте руки.

– Нет, ну он издевается! – бушевала потом на перемене Таня. – Ссыпал мне конфеты, как будто я... как будто я... – Она не нашла подходящих слов и махнула рукой. – Подавился бы он своими конфетами! Жалко только, что твой знак, Сонька, ему на темечко не свалился. Вот это было бы здорово!

– Я думала, что он тебе вообще конфет не даст, – философски изрекла Веревкина, тряпкой рисуя на исписанной доске вензелечки – урок биологии только что закончился, и у них еще было десять минут, чтобы обсудить случившееся. – Нет, я бы его за такое точно стукнула! Бросить конфеты на парту, да еще у всех на глазах...

– А мне кажется, у нас что-то получается, – Ходыкина, как всегда, была спокойна. – Конечно, до прекрасного принца ему далеко, но кое-какие изменения налицо. Умываться стал. Одеваться лучше. Конфетами угощает.

– Это у него сегодня праздник, – мрачно пробормотала Таня, которая после сорванного урока была сама не своя. – Завтра опять в своих ободранных кедах припрется.

– Нужны радикальные средства, – метнула тряпку в ложбинку для мела Веревкина. – Напугать его, что ли, чтобы он забыл, как его зовут, и начал новую жизнь?

Подружки довольно фыркнули.

– А что? – повернулась к ним Сонька «Энерджайзер». – Сколько фильмов было – героиня под машину попала, память как отрезало, и сразу же новым человеком стала. Ну, решайте, кто его будет под машину толкать?

– Не, – покачала головой Ходыкина. – Терещенко такой упертый, что машина не подойдет, нужен танк, а лучше сразу два самолета.

Таня отставила лейку и с тоской посмотрела в окно. Каким-то шестым чувством она понимала, что уже никакая техника им не поможет.

– Девочки, кого это вы так зверски лечите от забывчивости? – Из подсобки вышла Нина Антоновна с чучелом утки в руках. – Такие страсти и под Новый год. Кстати, что у вас с праздниками?

– А что у нас с праздниками? – машинально переспросила Даша «Данон» и только потом сообразила, что так разговаривать с учителями нельзя. – Ой, простите! У нас все в порядке с праздниками. Нам разрешили провести вечеринку в классе.

– А вы присоединяйтесь к вэшкам, – предложила Нина Антоновна. – Они массовика-затейника пригласили. Он их уже настроил на что-то грандиозное – делаются костюмы, распределяются роли, кукол каких-то в класс натащили. Я даже музыкальную шкатулку видела. Большую такую, с танцующей девочкой.

«Дроссельмейер!» – мысленно ахнула Таня и схватилась за мгновенно покрасневшие щеки.

– Меринова, у тебя все в порядке? – заметила Танино волнение учительница. – Давайте, давайте, поговорите со всеми и принимайте решение, а то опоздаете.

– Мы опоздаем? – сверкнула глазами Сонька «Энерджайзер». – Никогда!

Они пошли вон из класса. На пороге словно кто-то подтолкнул Таню в спину. Она обернулась, пробежала глазами по подоконникам и ахнула.

На фоне серого окна с его вечными зимними сумерками покачивался зеленый стебелек цветоножки амариллиса. А это значит – не сегодня завтра случится чудо, и цветок развернет свои яркие лепестки.

Дверь закрылась, больно стукнув Таню. Но даже это не вывело ее из задумчивости.

Это что же, чудеса на самом деле случаются? И если волшебный аленький цветочек распустится, да еще не в свое время, то Терещенко из Щелкунчика превратится... Ладно, пускай не в принца. Принц – это тоже не бог весть какой подарок, еще королевство начнет себе требовать и корону. Пусть он станет нормальным человеком, а не монстром с загребущими клешнями, в которые постоянно попадают невинные цветочки.

Значит, завтра?

– Нина Антоновна, – сорвалась с места Таня. – Скажите, пожалуйста, какие классы у вас завтра?

– Седьмые и девятые. – Учительница подняла голову от своих бесконечных тетрадок.

– Я к вам забегу перед уроками, мне одно дело сделать надо.

– Конечно, Танюша! Заходи, – кивнула Нина Антоновна, загадочно улыбаясь.

– Ты что это надумала? – спросили Таню приятельницы.

– Теперь у нас все получится, – торжественно сообщила Таня и, не удержавшись, тоненько взвизгнула.

глава 5

Аленький цветочек от принца на белом коне

Весь вечер Таня просидела, обложившись книгами. То ли от морозного воздуха, прорывающегося к ней в комнату из плохо прикрытой форточки, то ли от аромата свежесорванных еловых веточек, принесенных сегодня днем мамой, но у нее было твердое убеждение, что она стоит на пороге настоящего колдовства.

Во-первых, они успели договориться с классной руководительницей, и завтра у них состоится встреча с вэшками и Дроссельмейером, то есть с режиссером, который готовит новогодний праздник.

Во-вторых, должна начать действовать сила цветка. Недаром он решил распуститься на два месяца раньше. Было в этом что-то таинственное.

И, наконец, в-третьих, по всем книжкам выходило, что именно в такое неуютное время года и случается самое главное. Неприятности на Гарри Поттера сваливались, когда он оказывался в школе, а значит, это были осень-зима. Снежная королева, главный источник зла у Андерсена, тоже не из холодильника летом выходила. Назгулы и гоблины из «Властелина колец» – ночные жители. Всех их побеждали, и наступал день.

Так и здесь – они победят ту злую силу, что поселилась в Щелкунчике, и начнется новая эра.

От волнения, от сумасшедших мыслей, роящихся у нее в голове, Таня мало спала. Давно она не была такой счастливой. Загадочная улыбка, казалось, навсегда поселилась на ее губах.

Утром одной из первых она примчалась в школу. Двери еще были закрыты, и ей пришлось немного попрыгать на крыльце, пока часы не расщедрились на восемь ударов.

В раздевалке Таня сбросила шубку, сунула ноги в туфли и помчалась наверх.

Нина Антоновна, казалось, уже ждала ее. Дверь была распахнута. И первое, что бросалось в глаза в еще темном кабинете, – огромный красный цветок амариллиса. Он гордо вздернул вверх свою изящную головку и словно с удивлением оглядывался вокруг. Ему, наверное, было странно видеть пустой класс, темноту, ощущать декабрьский холод за окном.

– А-а-а, – вышла из подсобной комнаты Нина Антоновна. – Танечка, ты посмотри, какая у нас красота! Это ты уговорила его распуститься раньше времени?

Учительница щелкнула выключателем, и Таня зажмурилась – такой ослепительной красоты предстал перед ней этот цветок.

Если бы она была чудовищем, она бы тоже умерла за такую роскошь.

– Ты у нас сегодня именинница, поздравляю, – пропела Нина Антоновна, обнимая Таню за плечи. – Приходи после уроков, съедим по такому случаю шоколадку.

Они вместе вышли из класса, а в дверь навстречу им уже вбегали решительные семиклашки.

Таня медленно спустилась по ступенькам, прислушалась к себе. Да-да, все уже случилось, и она это чувствовала. Таня еще немного побродила по коридорам – ей так хотелось побыть одной, но школьная суета, настырная и бестолковая, погнала ее к кабинету истории.

В невероятно благостном настроении она вошла в класс. Здесь почему-то уже было много народа, словно не ей одной пять минут назад сторож отпер школу. Выходит, все тоже почувствовали, что сегодня должно случиться что-то очень важное, и пришли пораньше. И вели они себя тихо, будто знали: ждут, ждут их перемены.

Первым делом она выхватила взглядом сидящего около окна Терещенко. В этот раз на нем был форменный школьный костюмчик, недавно остриженные волосы топорщились ежиком, еще больше подчеркивая глобальный разворот ушей. Высокий лоб блестел. Лицо, которое до этого Тане казалось некрасивым, теперь было светлым, оно как бы лучилось изнутри.

Да, да, да! Вот оно – чудо!

Таня готова была запеть от восторга, но тут она заметила, что пальцы Терещенко находятся в постоянном движении, а между ними виднеется уже довольно измусоленный зеленый листок.

Таня помрачнела и повернулась к первой парте около стены, где сидели неразлучные подружки «Данон» и «Энерджайзер». Она уже собралась высказать им все, что думает об этом неисправимом Терещенко, когда перед ней предстала совершенно невероятная картина.

То, что она увидела, было не просто безобразным. Это было чудовищным!

На столе перед Соней лежал цветок амариллиса. Свежесорванный – он пах горькой травой, этот запах, как запах разрезанного огурца, лез во все щели, забивался во все носы. Сам цветок все с тем же удивлением смотрел перед собой, видимо, в который раз проклиная тот день и час, когда добрая рука Тани принесла горшок с единственным маленьким листиком в кабинет биологии.

– Откуда? – хрипло спросила Таня, с ужасом понимая, что не чувствует ни своего голоса, ни своих рук. Потому что ей очень хотелось поскорее взять цветок, вернуться во времени обратно и снова оказаться в кабинете биологии рядом с целым и невредимым амариллисом. Всего на каких-то пять минут назад, чтобы все стало так, как раньше.

Но ничего она сделать не могла.

Соня молча повернула к ней лежащую рядом с цветком записку: «Я тебя люблу. В.Т.»

Нет, нет, нет! Это не могло быть правдой! Она еще не проснулась. Все еще длится ночь, и она так устала ждать счастливого будущего, что задремала и сейчас откроет глаза.

Таня выскочила за дверь. Здесь ее накрыл звонок на урок. Вжимая голову в плечи, словно трели звонка тяжестью ложились на макушку, она бросилась на четвертый этаж, забыв постучать, дернула дверь, пробежала вдоль рядов к окну.

Кабинет биологии погас, не было здесь больше того ослепительного света, что горел совсем недавно. Три жестких длинных листика уныло торчали из горшка. Между ними виднелся пенек отрезанной цветоножки.

– Таня? – ахнула учительница, не сразу разобравшаяся, что за ураган примчался сорвать ей урок. – Таня! Ах! – Нина Антоновна тоже заметила пропажу.

– Я его убью! – Пальцы девочки сами собой сжались в кулаки.

Окружающее исчезло. Перед Таней возник узкий коридор, по бокам ограниченный непроницаемыми черными экранами. В этом коридоре ни в коем случае нельзя было стоять. Только бежать. Причем очень быстро.

И Таня побежала. Коридор вывел ее за дверь, провел по четырем лестничным пролетам и бросил к двери кабинета истории.

– Меринова!

Учитель истории пытался остановить Танин бег, но он не мог проникнуть за отделявшие ее от остального мира экраны.

Терещенко догадался, что всю свою мощь и ярость Таня собирается направить именно на него, поэтому заранее встал и прижался спиной к подоконнику.

– Я тебя убью! – выдохнула Таня, отшвыривая попадавшиеся ей на пути стулья и парты. – Это ты!

– Так я ж хотел... – пискнул Терещенко.

Деваться ему было некуда. Чтобы выбраться из своего межпартового заточения, ему пришлось бы поднять целый ряд. А никто вставать не собирался – все с любопытством смотрели, что же будет дальше. Идти вперед – но там была Таня. Даваться ей в руки без боя было схоже с самоубийством.

Как известно, безвыходных ситуаций не бывает. Вот и у Терещенко был выход. И находился он у него за спиной.

Первым делом Терещенко схватил цветочный горшок с геранью и бросил его в сторону Тани. Она перехватила цветок и поискала глазами, куда его можно пристроить. Это дало Терещенко время, чтобы взять второй горшок с мохнатыми фиалками и пустить его по парте. Третий горшок пошел следом. Больше ничего трогать не понадобилось – места на подоконнике оказалось достаточно, чтобы вскочить на него и с силой потянуть на себя оконную раму.

– Не подходи, а то выпрыгну! – тоненьким голоском воскликнул Терещенко, дергая непослушную раму – на зиму родители очень тщательно заклеивали окна, чтобы их бесценные чада учились в тепле.

– Прекратите, прекратите! – бросилась вперед Сонька «Энерджайзер».

– Эй, эй! – оживилась Ходыкина.

Дородный историк бросился к злополучному подоконнику. Достигнув цели, он схватил Терещенко в охапку и поставил его на пол.

– А у вас весело!

Голос, произнесший это, был негромкий. Но то ли в криках и воплях, заполнивших класс, наступила секундная пауза, то ли по какой другой причине, но услышали его все.

Таня еще держала в руках горшок, не зная, куда его поставить, историк ощупывал Терещенко, чтобы убедиться, что с ним ничего страшного не произошло, Соня и Даша тянули Таню каждая в свою сторону, остальные повернули головы к двери.

На пороге стоял невысокий сухонький старичок с морщинистым улыбчивым лицом, длинным тонким носом и маленькими цепкими глазками. Ни на ком эти глазки дольше секунды не остановились, но всем показалось, что он их запомнил на всю жизнь.

– Дурак! – Таня все еще силилась дотянуться до снятого с подоконника Терещенко, но только задела горшок с геранью, и он полетел на пол. Таня вскрикнула, потому что осколки от горшка больно резанули ее по ногам. Терещенко дернулся, пряча лицо в пиджаке учителя, словно горшок задел и его.

– Что репетируете? – Старичок стоял перед доской, заложив руки за спину, и чуть покачивался с носка на пятку.

– А вы кто? – Учитель истории выпустил Терещенко и одернул на себе пиджак. – У нас здесь идет реконструкция боев русских войск на Куликовом поле.

– Очень интересно, – мило улыбнулся старичок, и его сухое острое лицо сломалось сотней морщинок. – А я Дмитрий Юрьевич Дросин, режиссер. Ставлю новогодний праздник. Вот, пришел познакомиться. Мне сказали, что этот класс тоже хочет в нем участвовать.

– Конечно, хотим! – закричала Соня, оттаскивая упирающуюся подругу подальше от Терещенко. – А кого играть надо?

– Ну, я сначала с вами познакомлюсь, – старичок пристально посмотрел на Веревкину. – Кое с кем поговорю, и решим, что у нас получится. Я думаю поставить с вами небольшое представление. Чем-то это будет похоже на спектакль, всем дадут роли, но сюжет вы придумаете по ходу действия.

– Что это за игра такая? – нахмурилась Ходыкина, которая любила, чтобы все было по правилам.

– Игра по ролям, – еще шире улыбнулся ей старичок. – А я смотрю, вы любите играть.

И он повернулся к Терещенко.

– Ну что, согласны? – одарил он уже всех своей лучезарной улыбкой.

Класс дружно закричал: «Согласны!» – хотя никто не понял, что от них требуется. И только Таня среди всеобщего ликования была все такой же мрачной.

– Не буду я ни в какие игры играть! – Она вырвалась из рук Веревкиной и склонилась над разбитым горшком. Эмоции эмоциями, но цветку надо было помочь. Было видно, что ствол у растения неестественно вывернут, и означало это одно – герань безвозвратно погибла. – Мне вообще этот праздник не нужен, не верю я ни в какие чудеса!

– Вы в этом уверены? – Старичок, еще секунду назад стоявший около доски, был уже в центре класса. Таня ошарашенно посмотрела на него. В пылу битвы она забыла все свои мысли и предчувствия, посещавшие ее еще вчера. Щелкунчик, Дроссельмейер... Ей сейчас было не до этого.

– Уверена! – буркнула она, опуская голову, и тут же испуганно вскрикнула. Горшок лежал на боку с отколотым краем, из него высыпалось немного земли, но каких-либо серьезных повреждений у растения не имелось – ствол герани был ровный, листочки чуть припорошило землей.

Таня машинально схватилась за ногу. Она помнила, как острые осколки впились в лодыжку. Но в ноге не было даже следа боли. Да и какие осколки, если она была в джинсах.

Неужели ей все это приснилось?

– До свидания, милые мои, – пропел старичок. – Я к вам еще зайду.

Трясущимися руками Таня собрала рассыпавшуюся землю, сунула осколок от горшка в карман и пошла к своему месту.

– Так, продолжаем урок, – откашлялся историк, решивший, видимо, оставить инцидент без внимания. – Открывайте тетради, пишите тему.

Таня поставила перед собой цветок и спряталась за ним. Ей было стыдно, что она себя так повела. Но еще обидней было другое.

Ее никто не поддержал.

Если бы Сонька «Энерджайзер» швырнула злосчастный амариллис Терещенко в лицо, ей было бы спокойней. А так... Веревкина сидит в обнимку со своим подарком, даже банку с водой где-то раздобыла. И вид у нее при этом такой, словно не Щелкунчик-Терещенко ей этот цветок всучил, а сам принц Уэльский на белом коне прискакал со своих далеких островов и вручил ей его вместе с предложением руки и сердца.

Ходыкина молчит, даже отвернулась от Веревкиной, в тетрадку уставилась. Ее сейчас наверняка больше волнует, каким цветом новую тему написать – красным или зеленым.

Терещенко – так тот вообще делает вид, что ничего не произошло. Смотрит в окно, явно выбирая, в какой цветок вцепиться в первую очередь. И тоже ведь надулся, как индюк, словно Таня у него последний сухарик отобрала. А что она такого сделала? Да любой нормальный человек на ее месте вообще бы этого Терещенко убил, а она пальцем его не тронула! Вернее – не успела тронуть. А это все равно что и не трогала вовсе.

Прозвенел звонок, и Терещенко первым выскочил из класса. Тане же надо было еще поставить герань на место и придумать, чем заменить расколовшийся горшок. В сторону Сони она не смотрела – человек, принявший такой подарок, переставал для нее существовать.

– Таня, может быть, теперь ты объяснишь, что произошло? – Учитель истории медленно сворачивал карту. – Должен же я знать, из-за чего разбил себе руку.

– А вы разбили руку? – ахнула Таня, только сейчас понимая, как все-таки глупо поступила – устроила истерику, всех переполошила. – Иван Борисович, простите, пожалуйста, но этот Терещенко прямо монстр какой-то. Растения не любит, постоянно их уничтожает.

– Ну, хорошо. – Иван Борисович сел за стол и сложил перед собой руки, как примерный ученик. – Он не любит растения, а ты не любишь людей. В таком случае вы друг от друга ничем не отличаетесь.

– Почему это я не люблю людей? – изумилась Таня такому простому выводу. Что это ее последнее время постоянно про любовь спрашивают? – Я всех люблю, кроме Терещенко.

– Значит, если он не будет ощипывать твоих ненаглядных зеленых друзей, ты перестанешь его ненавидеть? – вернулся к своей мысли историк. Взрослые порой бывают ужасно настойчивыми.

– Мне бы только его расколдовать, – решительно сжала кулачки Таня. – Ой! – закрыла она рот ладошкой, словно выдала самую главную тайну своей жизни.

– Понятно, – вздохнул историк, складывая книжки на угол стола. – Но здесь все не так просто, как тебе кажется.

Это ей кажется? Это у нее глюки? Да Терещенко скоро всю растительность на земле переведет, вот тогда они и попрыгают, схватятся за голову, но уже поздно будет.

Перед уроком русского Таня поступила радикально. Пока Терещенко пропадал где-то в недрах школы, а молчащий звонок милостиво разрешал учащимся резвиться в коридорах, Таня вошла в класс русского языка и убрала стул из-за третьей парты около окна. Потом любовно расставила на подоконнике кактусы и, довольная своей работой, поволокла добычу вон из кабинета.

На русском со стульями была напряженка. Как-то лет сто назад проводили собрание, часть стульев вынесли в коридор, а когда вернули обратно, оказалось, что половина пропала. Словно в воздухе растворилась. На уроках стульев было впритык, только-только, поэтому исчезновение одного означало, что кто-то будет сидеть на полу. А скорее всего русичка просто выгонит его с урока. И тогда у Тани появится передышка на целых сорок пять минут. Средство, конечно, не самое действенное, но даже такая маленькая месть была бы ей приятна.

Не успела Таня устроиться на своем месте, как рядом с ней остановилась Ходыкина. Сначала она постучала ноготками по парте, привлекая Танино внимание, потом смахнула с крышки несуществующую пыль и, глядя куда-то мимо подруги, негромко произнесла:

– Цветок лежал на твоей парте.

– Что? – не поняла Таня.

– Его подарили тебе! – выдохнула Даша и, резко оттолкнувшись от парты, пошла по проходу. – А записку она сама написала.

– Что? – повторила Таня, всем корпусом поворачиваясь вслед ушедшей приятельнице, но Ходыкина уже сидела над своей тетрадкой, вертя в руках оранжевый фломастер – она готовилась к оформлению новой темы.

Рядом с Таней глухо стукнула банка, плеснулась вода.

– Ну, чья взяла? – Лицо Сони лучилось неземным удовольствием. – Я же говорила, что он мне будет цветы дарить.

– Отстань от меня, – прошипела Таня, роняя голову на согнутые руки. – Катись со своим цветком отсюда.

– Ой-ой! Подумаешь! – Веревкина вскинула подбородок. – Она еще и завидует.

– Чему завидовать? Он не твой! – Таня потянула банку к себе. – Не тебе его дарили.

– А ты докажи! – Сонька «Энерджайзер» дернула банку обратно к краю.

– Если влюбился, что же он не превращается ни в кого? – Банка снова переехала к Тане.

– А в кого он может превратиться? – Веревкина вцепилась в банку, от старания костяшки пальцев у нее побелели. – Он человек и никем другим быть не может!

– Никакой он не человек! Он Щелкунчик! – Таня по одному пальцу отрывала руку бывшей подруги от банки. – И его можно расколдовать!

– Дура ненормальная! – взвизгнула Соня, когда Танины ногти достигли своей цели. – Психованная!

Она дернула руками, освобождаясь от Таниной хватки. Банка опрокинулась на парту, залив водой тетради.

– А стул где? – вдруг раздался удивленный голос.

В класс вошла строгая учительница по русскому.

– Так, сели на места! Не стоим, не стоим, садимся. Меринова, хватит изображать из себя балерину, опусти руки. Терещенко, прохлопал стул – сиди на подоконнике.

И он действительно сел. Отодвинул один кактус в одну сторону, другой – в другую и укоренил свой тощий зад на широком насесте. При этом сумка бухнулась рядом с ним, опрокинув третий кактус.

Таня прекратила спасать добро от наводнения, швырнула тетрадку в лужу на парте и обреченно села. Бороться с неисправимым Терещенко и одновременно доказывать предательство подруги она не могла.

Про цветок больше никто не вспоминал. Он как упал на пол, так там и пролежал до конца учебного дня, пока его высохшие останки не вымела из-под парт уборщица.

Весь русский Таня просидела, не поднимая головы. Много хороших, правильных мыслей носилось в ее голове, но все они сейчас были бесполезны.

Спасение утопающего – дело рук самого утопающего. Не плюй в колодец, пригодится воды напиться. Впрочем, это уже из другой оперы. Но суть одна – нельзя спасти человека, который не желает быть спасенным. Нравится Терещенко быть таким уродом? Вот пускай и остается таким. Больше она трогать его не станет, близко не подойдет, хоть все цветы мира начнут падать ему на голову.

Она лишь сейчас поняла, что амариллис был сорван не просто так. Это была месть. Грязная глупая месть. Только человек, знающий, как сильно Таня любит цветы, мог сделать такое да еще подсунуть ей на парту. На, мол, любуйся. Будешь и дальше на меня наезжать, со всеми твоими цветами будет такое – их разобьют, растопчут, уничтожат.

Таня в очередной раз перебрала промокшие тетради, вытянула из-под обложки раскисший листок.

Все, она будет заниматься своими любимыми растениями и перестанет отвлекаться на всякую ерунду. Пропал амариллис – и ладно, в следующем году вырастет новый, и тогда она обнесет его колючей проволокой и подведет ток высокого напряжения, чтобы никакая мышь близко не подошла.

Таня провела ладонью по скукоженной страничке.

«10 заповедей кактусовода».

Ничего святого, все залили.

глава 6

Плющ ядовитый, мелкотравчатый

В самом мрачном расположении духа Таня пришла в столовую. На завтрак давали ненавистную ей пшенную кашу.

Нет, день сегодня явно не удался. Таня взяла тарелку, откопала среди залежей вилок ложку и уселась на лавку, тяжело положив локти на стол. Вокруг бурлила жизнь. Над головами пробегающих учеников покачивалась печальная хельксина.

Жалко, что цветы сами не могут дать сдачи. Оторвал листик – получай в лоб ядовитым соком.

Таня довольно фыркнула. Она представила, как высокая толстая береза изгибается, чтобы дать пинка хулигану, вырезавшему на ее стволе неприличное слово.

Хельксина странно дрогнула и закачалась сильнее.

А лучше устроить так: проходит под деревом злостный уничтожитель растений, а дерево ему – хлоп по макушке тяжелой дубиной. Вон у нас сколько деревьев, на всех хватит. Сразу же расхочется листья рвать и ветки ломать.

Мимо нее протопал Терещенко. Он нес пустую тарелку к столику для грязной посуды.

Вот бы сейчас упал на голову Терещенко цветочный горшок. Это была бы хорошая месть. Он – им. Они – ему. Все по-честному.

Хельксина опять качнулась, и стало видно, что кашпо, в котором стоит горшок, держится на честном слове, висит буквально на одной тонкой веревочке.

Ну, давай, падай!

Хельксина дернулась, под тяжестью горшка кашпо наклонилось.

– Венька, давай скорее! – позвали Терещенко от двери. Он сделал быстрые два шага и уже протянул руку, чтобы поставить тарелку на стол, как вдруг на то место, где он только что стоял, ухнулся тяжелый горшок. В столовой воцарилась секундная тишина, а потом все вокруг загомонило, закрутилось. Кто стоял близко к месту происшествия, отпрянули назад. Кто ничего не видел, рвались вперед. Одна Таня среди этого всеобщего водоворота стояла, упершись взглядом в болтающееся в воздухе пустое кашпо.

– Как интересно, – раздался рядом спокойный голос. – Висел, висел – и вдруг такое... Какая неожиданность!

Таня быстро повернулась. Рядом с ней стоял режиссер. Невысокий старичок, что приходил к ним на урок истории. В руках у него была тарелка с кашей, и он явно собирался сесть за Танин стол.

– Я смотрю, у тебя непростые отношения с цветами. – Старичок быстро устроился на шаткой лавке и окунул ложку в белесо-желтое месиво. – Они постоянно падают. И не жалко несчастные растения?

Обычно ученики ели быстро – зачерпывали по полной ложке, почти не жевали. Старичок вел себя аккуратно, набирал каши на кончик ложки, осторожно отправлял ее в рот. И при этом все время улыбался.

– Знаешь, кто ты?! – подскочила к столу Сонька «Энерджайзер» и нависла над подругой. – Знаешь? – Она сжимала кулаки, силясь подобрать верное слово, но у нее не получалось. – Он влюбился! Он там плачет! А ты со своими цветами совсем!.. Ему плохо!

Таня растерялась. Если бы на нее не смотрел так внимательно этот странный режиссер, она что-нибудь и ответила бы. А так она только хлопала глазами, не в силах выговорить ни слова.

– На себя посмотри! – выдохнула она наконец и отодвинулась по лавке к дальнему краю стола. – И что ты в эту любовь вцепилась, – пробормотала она смущенно. – Как помешались все на этой любви...

– Тебя саму расколдовывать надо! – выпалила Веревкина. – На, съешь, может, полегчает!

И она бросила на стол пару звонко цокнувших друг о друга грецких орехов.

– Какие у вас интересные игры!

Не успела Таня проводить взглядом пробирающуюся сквозь толпу подругу, как неприятный звук снова заставил ее вздрогнуть. Старик длинным тонким пальцем тыкал орех в шершавый бок. Таня голову готова была дать на отсечение, что при каждом прикосновении раздавался еле слышный звон.

– А знаешь, я хочу дать тебе роль в моей постановке. – Старик оторвался от изучения ореха и поднял глаза. – Приходи после занятий в актовый зал. Там будет репетиция. – Он поднялся. Его тарелки на столе уже не было. Может, он и вовсе не завтракал? – А орехи ешь. Очень полезная вещь.

Старик пошел из столовой, унося с собой крики и гомон. Ученики потянулись в коридор, оставив около входа на кухню толстую повариху, склонившуюся над упавшим горшком.

– Вот ведь, – всплеснула она руками. – Я бы свалилась с такой высоты – точно разбилась. А этому – ничего.

На непослушных ногах Таня вышла из-за стола. На полу стояла невредимая хельксина. Только горшок от падения немного треснул, и сухие листочки облетели.

– Чудеса, да и только, – вздохнула повариха, с трудом наклоняясь, чтобы поднять цветок. – Как не убило никого? Таким же по макушке – и все.

По спине Тани пробежали неприятные мурашки. И как она могла пожелать, чтобы на людей нападали деревья? Что это она стала такой жестокой?

Задумавшись, Таня повертела в руках два грецких ореха. Один неожиданно раскололся. На ладонь упало ядро. Целое, крупное.

– Чудеса, – кивнула Таня, отправляя очищенный орех в рот. И уже раскусив его, вспомнила слова старика о том, что есть орехи очень полезно.

Полезно, полезно...

«Что же теперь будет? – испуганно думала Таня, поднимаясь в класс. – В кого я превращусь?»

Весь урок Таня с испугом прислушивалась к своим ощущениям. Если бы старик не трогал орехов, она бы даже задумываться не стала – съела и съела. А теперь ей все казалось, что в организме у нее происходят какие-то необратимые процессы. Крылья вырастают, как у Дюймовочки, или ноги покрываются шерстью, как у хоббитов.

Оттого, что ее сейчас больше волновала она сама, чем судьба растений, Таня и не заметила, как сильно опечаленный последними событиями Терещенко обрывает листья на плюще. Внешне этот плющ был совершенно безобидным. Небольшие листочки кленовидной формы слегка подрагивали каждый раз, когда кто-нибудь касался этого сильно разросшегося растения. Плющ был очень цеплючий, так и норовил ухватиться за проходящего мимо. Плющ давно привык к тому, что его усики и листья все время обрывают, и даже, кажется, только пышнее становился от этого.

Терещенко мял в руках жестковатые листья и задумчиво глядел в окно, где отражался весь класс и в том числе Таня. Его длинные пальцы с обкусанными ногтями медленно пропитывались зеленым соком.

Когда учительница по географии в рассказе об Африке перешла от общих географических положений к народонаселению этого дивного континента, Терещенко громко цыкнул зубом, словно у него там что-то застряло – хотя что там могло застрять, на завтрак они ели одну кашу? – и полез пальцем в рот.

Учительница как раз говорила о пигмеях, использовавших в качестве оружия плевательные трубки, из которых выпускали стрелы с наконечниками, пропитанными ядом, когда Терещенко стал медленно подниматься, издавая горлом странные хрипящие звуки.

Заметив краем глаза это движение, Таня схватилась за голову и зажмурилась, только чтобы больше ничего не видеть и не слышать – это ведь она пожелала Терещенко зла, и вот ее желания каким-то таинственным образом начали исполняться.

Класс заволновался. Удивившись, что ее не слушают, учительница прервала свой красочный рассказ и оглядела учеников. Терещенко к тому времени уже сипел. Пальцами он царапал горло, издавая страшные звуки.

Над Таней снова застыла Веревкина.

– Ну что, добилась своего? – зло прошептала она. – Добилась?

– Это не я, – мотала головой Таня, не отрывая рук от ушей. – Не я!

Ребята потащили Терещенко на второй этаж, в медкабинет. Таня побрела следом за всеми.

– Ой, опять вы, – мило улыбнулась Зиночка. – Веня, что случилось?

Класс дружно столпился около двери, живо обсуждая, что же такое стряслось с одноклассником. Все сходились на том, что здесь без сглаза или еще какого колдовства не обошлось. С чего бы это вдруг на Терещенко неприятности стали сыпаться в таком количестве?

– Таня! А я тебя везде ищу.

Таня вздрогнула и на всякий случай втянула голову в плечи.

Но это была всего-навсего Нина Антоновна.

– А что это вы тут делаете?

Услышав, что Терещенко второй раз за последнюю неделю помирает, учительница решительно направилась в медпункт, оставив около Тани небольшой сверток.

Зиночка пробежала туда-сюда, на все вопросы учеников только отмахиваясь обеими руками. Прежде чем снова исчезнуть за дверью, она повернулась и, страшно округлив глаза, прошептала:

– Интоксикация!

Таня почувствовала, как у нее запершило в горле. Вспомнился вкус съеденного ореха. А Терещенко-то чем мог отравиться?

Она перебрала все события сегодняшнего дня.

В столовой кашей? Очень возможно, но тогда это было бы массовое отравление, ведь завтракала вся школа.

Чем-то, принесенным из дома? Да он ничего не ел, кроме собственных пальцев.

Собственных пальцев! Плющ! Он мял в руках плющ, а потом сок листьев с пальцев попал в рот. Каждый любитель цветов знает, что некоторые виды плющей ядовиты. Особенно этот. Он так и называется – «Плющ едкий». Таня об этом и на табличке написала: «Не трогать!»

Она вскочила и побежала к медпункту. Навстречу ей уже шла биологичка.

– Нина Антоновна! – закричала Таня. – Это плющ!

– Да-да, мы знаем, – обняла ее за плечи учительница. – Мы видели его руки. Так это был плющ? Очень интересно! Ну, вот видишь, а ты переживала, что растения не умеют защищаться. Очень даже умеют. Пойдем, я тебе покажу мой подарок.

Они вернулись к лавке, где стоял сверток. Учительница долго шуршала газетной бумагой, пока на свет не появился небольшой горшочек, в котором сидело растение, усыпанное вывернутыми наружу розовыми цветками.

– Цикламен! – ахнула Таня.

– Правильно, – кивнула Нина Антоновна. – Цикламен персидский, или альпийская фиалка. Еще его называют дряквой. Растение, которое цветет зимой! Рядом с обыкновенной фиалкой оно будет выглядеть великолепно. Ты не находишь?

Таня находила. Она слушала учительницу и со всем соглашалась. Но в то же время в душе у нее поднималось какое-то странное, незнакомое ей чувство. Она смотрела на цветок, крепче сжимала в ладонях горшок, и ей казалось, что она слышит, как бьется сердце растения. Оно было живое. Оно хотело цвести и радовать людей...

– Я сейчас, – пробормотала Таня, поднимаясь и передавая горшок учительнице. – Я сейчас подойду.

– Приходи после уроков, мы вместе его пересадим. – Улыбка на лице Нины Антоновны застыла. Она видела, что с ее любимой ученицей происходит что-то не то, но пока не могла понять что.

– Да-да, конечно, – машинально кивнула Таня, потому что мыслями она уже находилась очень далеко отсюда.

Ребята около медпункта снова забеспокоились, расступились, давая двери открыться.

Лицо Терещенко соперничало цветом с белым халатом Зиночки, но дышал он спокойно, хоть и держался за дверной косяк. Но это, видимо, скорее от страха, чем от последствий общения с ядовитым плющом.

– Ну, принимайте своего героя. – Зиночка как всегда, улыбалась и, предвосхищая неизбежные вопросы, пояснила: – Произошел отек тканей горла и пищевода, доступ кислорода в легкие был перекрыт, вот он и стал задыхаться. Отек я сняла антигистаминами. Если вы не накормите его еще чем-нибудь таким же, он будет жить.

И она почему-то посмотрела на перепуганную Таню, как будто именно она насильно впихивала в Терещенко листья плюща.

– Не накормим, – заверила ее Сонька «Энерджайзер» и подхватила Терещенко под локоть. – Я прослежу.

Веревкина уверенно поволокла несопротивляющегося одноклассника к лестнице. Таня вместе со всеми сделала несколько шагов следом. Она никак не могла оторвать взгляда от макушки Терещенко, от его топорщившихся во все стороны волос.

– Странно.

Даша стояла рядом и сосредоточенно ковыряла зубочисткой в зубах. Как будто они вместе с Терещенко на завтрак ели не кашу, а мясо.

– Чего это она в него так вцепилась? – Ходыкина вздохнула и, нахмурившись, стала изучать вынутую изо рта палочку. – И вообще, ты заметила, что твое колдовство больше подействовало не на него, а на нее? Из нормального человека превратилась в какую-то лягушку.

– Обратный эффект, – пробормотала Таня.

– В смысле, что если целуешь лягушку, то она превращается в человека, а если человека, то сам – в лягушку? – Даша округлила глаза. – Ого! Ни фига себе! То-то я смотрю, она какая-то странная последнее время. Знаешь, что я у нее видела в сумке? – Таня помотала головой, потому что даже представить не могла, что такого страшного могло лежать в сумке у Соньки «Энерджайзер», кроме нового учебника по литературе. – Розовую такую книжечку с интригующим названием «Я вас любил...».[2]

– Почему «любил»? – Таня перешла на шепот. Теперь они стали похожи на настоящих заговорщиков.

– А как же? – В замешательстве Ходыкина сунула зубочистку в карман.

– Почему в прошедшем времени? – уточнила Таня. – Почему не в настоящем? Надо же: «Я вас люблю».[3]

– Значит, уже не любит, – отрезала Даша. – С Сонькой ведь никогда ничего не понятно. А у тебя чего?

Таня пожала плечами – в ее жизни никогда не происходило ничего интересного, зачем спрашивать?

– Нина Антоновна цикламен купила. Всю зиму цвести будет, – пробормотала она и впервые внимательно посмотрела на Дашу. Та уже с увлечением откусывала топорщившийся заусенец. Таня и сама не заметила, как сунула руку в карман. Орех сам собой нырнул ей в ладонь. Решение пришло сразу, как только она почувствовала под пальцами шероховатую скорлупку, и, уже ни о чем не думая, она отдала Сонин подарок Даше. – Держи! Погрызи что-нибудь полезное, – пробормотала она, пряча глаза. – Для здоровья – в самый раз!

– Вы все в эти игрушки играете? – пренебрежительно хмыкнула Ходыкина. Она кинула вокруг себя оценивающий взгляд и остановила его на двери медкабинета. Даша вставила орех в щель между дверью и косяком и резко потянула за ручку. Раздался треск. Орех выпал из щели и покатился по полу. Дверь еще секунду постояла, раздумывая, обижаться ей на такое обращение сразу или немного погодя, и начала открываться на застывшую в немом удивлении Ходыкину. Даша попятилась, споткнулась о собственную ногу и упала, чудом не налетев на злополучный орех.

– А вообще странные дела творятся вокруг, – как ни в чем не бывало произнесла она, шмыгнув носом. – Все время что-то падает.

Таня уныло побрела по коридору, не раздумывая, прихватила оставленный Ниной Антоновной на лавке цикламен, прижала его к груди.

Она не стала заходить в кабинет биологии, чтобы проведать своих любимцев. И, конечно, совершенно забыла, что режиссер звал ее на репетицию.

Где-то внутри поселилось щемящее чувство одиночества – все разбрелись по своим делам, все были нужны. Одна она оказалась лишней.

глава 7

Тик-так, тук-тук

Наверное, события последних дней все-таки сказались на Таниных нервах, потому что до этого она никогда в школу не опаздывала.

Проснувшись утром следующего дня, она приятно потянулась, посмотрела в серое окно и опять закрыла глаза. Второй раз она проснулась, когда неутомимые стрелки молчащего сегодня будильника добежали до отметки девять часов.

Она снова потянулась, перевернулась на другой бок и стала лениво соображать, какой сегодня день недели – суббота или воскресенье. Если суббота, то можно проваляться в постели полдня – все дела сделаны вчера, поливать цветы не надо, а домашние задания подождут до воскресенья. Если воскресенье, то можно еще часик поспать и отправиться с мамой по магазинам. Был у них такой обычай – ходить в воскресенье утром за обновками. И хотя они себе ничего не покупали, но зато всегда с прогулки возвращались довольные.

Так Таня и лежала, медленно перекатывая в голове события последних дней, пока с ужасом не поняла, что сегодня четверг. Не суббота и не воскресенье, а самый настоящий будний день.

Таня пулей вылетела из кровати и заметалась по комнате. Как всегда в такие моменты, портфель оказался несложенным, блузка была мятой, а сапоги с вечера не чищены. Вдобавок ко всему добрая мама куда-то ушла, оставив на столе записку: «Приготовь завтрак сама, я спешу».

Эх, если бы знала дорогая мамочка, как спешит ее единственная дочка. Опаздывала она уже не на первый урок, а на второй. Ладно бы там была невинная биология или совсем уже никчемная физкультура. Нет, там был русский. И если она не придет на русский, то может сегодня вообще в школу не ходить, нечего ей там делать. А также во все последующие дни – пропуска без уважительной причины русичка ей не простит.

Таня бегала по комнате, собирая в портфель все учебники и тетради, что попадались ей под руку. Тетрадка по русскому, естественно, нашлась последней, погребенной под стопкой книжек. Джинсы, водолазка – и бегом в прихожую. Пуговица на шубке, конечно, не хотела застегиваться сразу. Ей сначала надо было повыпендриваться. Молнию на сапоге заело. Завязки у шапки запутались. Проклиная все на свете, Таня выбежала на улицу и на секунду застыла, зажмурившись, – такая нешуточная метель поднялась.

Таня запахнулась, подняла воротник и смело двинулась вперед. Порывы ветра толкали ее в плечи и в грудь, словно неведомая сила пыталась не пустить Таню в школу. У нее и правда появилась мысль сегодня никуда не ходить. Раз уж она проспала... Может, это знак свыше, что выходить из дома не стоит? Может, кто-то неведомый специально сделал так, чтобы она поспала подольше, помогая ей избежать большой беды?

Стоило Тане об этом подумать и остановиться, как снежный вихрь метнул ей в лицо горсть снежинок. Таня стерла варежкой с лица снег, упрямо мотнула головой и пошла дальше. Нет, она не из тех, кто отступает!

Таня преодолела последние метры до школьного забора, шагнула через калитку, и ветер неожиданно стих, словно его и не было. Мягкий снег сыпался пушистыми хлопьями.

Смена погоды была настолько внезапной, что Таня снова остановилась. Перед ней была белоснежная равнина школьного двора, на которой не было видно ни одного следа. Наверное, именно такое снежное безмолвие встретило Герду, когда она вступила во владения Снежной королевы.

Эту сказку Таня вспомнила некстати. Ей вдруг стало боязно делать первый шаг. А ну как это спокойствие обманчиво, и стоит только ступить на снег, как грянет гром, ударит молния и разверзнется земля.

Наверное, Таня еще долго простояла бы на краю площадки, борясь со своей нерешительностью, но до нее долетел далекой гул звонка, заставивший прийти в себя.

Какая Снежная королева? Какая гроза зимой?

Она ступила на снежное покрывало и – топ, топ, топ – заспешила к крыльцу.

Ладно, русичка иногда опаздывает. Будем надеяться, что задержится она и в этот раз.

Шубка, сапожки, шапку в рукав, поправить задник у туфли.

Задыхаясь от быстрого бега, Таня миновала второй этаж и уже подходила к третьему, когда перед ней, конечно же, возникло препятствие. А как же без него? Ведь она спешит, а значит, ее наверняка должен кто-то задержать.

– Что же ты, Таня, не пришла? – мягко поинтересовался режиссер, заставив собеседницу на секунду забыть, как дышать. Откуда он знает ее имя? Угадал? Сказали? – Подготовка уже вовсю идет, а тебя все нет и нет. Если ты не хочешь, то ладно. Но если ты...

– Вы же говорили, что ролей не будет, – попыталась улизнуть от слишком внимательного взгляда Таня.

– Не будет сценария, кто и что должен делать, а роли будут обязательно! – ласково улыбнулся старичок. Совсем как в столовой. Совсем как в тот первый день, когда он только появился в их классе. Ему бы сейчас длиннополый камзол, короткие панталоны, белые чулки, туфли с пряжкой и парик на голову – один в один Дроссельмейер получится.

Таня вгляделась в лицо режиссера. Как там он себя называл? Дмитрий Юрьевич? И фамилия у него была какая-то странная. Дровин, Дырявин...

– А как это у вас получилось, что цветок сначала был сломан, а потом оказался целым? – вдруг выпалила она. – И в столовой ничего не разбилось? Только горшок треснул. Это ваших рук дело!

– Нет, цветами я не занимаюсь, – покачал головой режиссер. – Просто все в жизни происходит так, как должно происходить. Да и ты не способна разбить цветок. Ты же их любишь?

И он вновь заглянул Тане в глаза. Она попятилась, поднимаясь на две ступеньки вверх.

Врет он все, никакой он не режиссер. Он специально сюда пришел, чтобы пакость какую-нибудь сделать. И откуда он знает, что Таня любит цветы? Кто ему мог об этом сказать?

– Я приду, – пискнула Таня, по стенке пробираясь мимо старичка. – После занятий и приду.

– Обязательно приходи. – Добрыми внимательными глазами старичок смотрел вслед Тане. – Мы будем ждать.

Фу, как неприятно!

Таня даже плечами передернула, так ей не нравилось, что этот режиссер к ней прицепился. Но тут все посторонние мысли выветрились у нее из головы, потому что она добралась до кабинета русского языка, а там, судя по звукам, урок уже был в самом разгаре.

Она чуть приоткрыла дверь. Русичка стояла около своего стола и что-то вычитывала в книжке, лежащей перед ней.

– А пример на это правило мы приведем такой, – наконец произнесла она и повернулась к доске.

Таня протиснулась в дверь и на четвереньках шмыгнула в проход между партами. Перешептывающийся до этого класс замолчал, с любопытством наблюдая за тем, как далеко Тане удастся пробраться.

Она была почти около своего места, когда решил сработать извечный «закон подлости». Ремешком от портфеля она зацепилась за парту и с грохотом сдвинула ее за собой.

– Меринова, кончай играть в разведчика, – не поворачивая головы, произнесла учительница, – садись на свое место, а после урока не забудь дать мне дневник.

Мысленно Таня выругалась и только потом выпрямилась. По классу прокатились довольные смешки. Это было особенно обидно. Ведь она почти дошла, и хотя бы из солидарности народ мог бы и помолчать. Да и вообще – кто такая эта русичка, чтобы выставлять ее на посмешище?

– Надо было вдоль стены идти, – прошептала Даша, не отрываясь от своего любимого занятия – она разукрашивала разноцветными фломастерами тему урока и правила. – Там бы тебя Сонька прикрыла.

– Ага, прикрыла бы она! – фыркнула Таня и со злобой глянула на первую парту, где вместо Ходыкиной теперь сидел Терещенко. Видимо, Сонька «Энерджайзер» решила взяться за него всерьез и не мытьем, так катаньем заставить его влюбиться. Ну и себя поднатаскать заодно. Вот-вот, все по песне получается: «Я его слепила из того, что было. А потом, что было, то и полюбила».

– Ну и чего ты их глазами сверлишь? Дырку проглядишь, – недовольно покачала головой Ходыкина, меняя фломастер с синего на зеленый. – Все равно она не победит. Она же танк, в нее влюбиться нельзя.

– Много ты знаешь, в кого влюбиться можно, – отодвинулась от всезнающей Ходыкиной Таня.

– А ты вообще «Щелкунчика»-то читала? – Даша «Данон» с любовью посмотрела на результат своих стараний – выглядело это как фейерверк в новогоднюю ночь – за красным, синим и зеленым цветом не видно было самого правила. – Я прочитала. И знаешь, что там написано?

– Что победила дружба, – вздохнула Таня.

– Нет. Что Щелкунчика спасла любовь. – Даша стала убирать фломастеры в коробку. – Мыши заколдовали его при условии, что спасти его сможет только тот, кто влюбится в этого уродца. Мари была первая, кто пожалел Щелкунчика. А когда она узнала его историю, то жалость переросла в любовь. Тебе Терещенко жалко?

Таня глянула на оттопыренные уши Терещенко и прислушалась к своим ощущениям. Жалостью там и не пахло. Хотя могло и шевельнуться что-то похожее, ведь за последнее время с ним произошло столько трагических событий, что не пожалеть его мог только твердокаменный человек.

– В том-то все и дело, – задумчиво пробормотала Ходыкина, готовясь писать новое правило. – Не сможешь ты никого расколдовать, потому что не умеешь любить.

Таня пару раз хлопнула ресницами, силясь понять, ей ли это говорят. Кто не любил? Она не любила? Да как Ходыкина смеет так даже думать! Влюбленней ее человека не найдешь! Все цветы об этом знают, одна «Данон» не в курсе.

– Веревкина может сколько угодно его целовать, – продолжала философствовать Ходыкина. – Но пока она не вложит в свой поцелуй хотя бы немного любви, все, пиши пропало, он так и останется замарашкой. Даже еще сильнее заколдуется.

Таня с сомнением посмотрела на согнутую спину Терещенко и на Соньку, уверенно подсматривающую ему в тетрадку.

Вроде бы Танины попытки расколдовать Терещенко действовали – одеваться он стал лучше, начал причесываться и умываться. Но уши, лоб и большой рот – все это осталось при нем. Ну, как в такого можно влюбиться?

– С чего надо начать? – мрачно спросила Таня, копаясь в своей сумке в поисках тетрадки по русскому.

– Представь, что он цветок и за ним нужно ухаживать, – изрекла Даша, после некоторого колебания.

– Поливать, что ли? – ужаснулась Таня, пытаясь представить, сколько леек воды надо будет вылить на голову Терещенко, чтобы он начал цвести.

– Ага, – хихикнула Ходыкина. – Удобрения подкладывать и сухие листья обрезать. Дура! Внимание проявлять!

– Спрашивать его о погоде, что ли, и хорошо ли он сегодня спал? – проявила Таня глубину своих познаний в этой области.

– Для начала можно и это, а потом и до других тем доберетесь, – заверила ее Даша.

Таня снова посмотрела на согнутую тощую спину Терещенко и вздохнула – работы впереди предстояло много. Но ради цветов она готова была рискнуть.

Как узнать пристрастия парня? Проследить за ним и выяснить, что он делает с бо€льшей охотой. Других способов пока не придумали. Ведь что Таня знала про Терещенко? Ничего. Ни кто его родители, ни чем он увлекается (если вообще такой человек способен был чем-то увлечься), ни какие книжки он любит, прочитал он хотя бы «Мефодия Буслаева» или на худой конец «Гарри Поттера»?

Уже через два дня слежки Таня знала о Терещенко все. Куда ходит, чем занимается, даже что любит и не любит есть. Оказалось, что булкам с сосиской он предпочитает какао с джемом, вместо каши ест хлеб с маслом, а в чай кладет три ложки сахара. Когда читает книжку, в задумчивости закручивает нижнюю кромку листа, а когда перелистывает страницы, то поддевает верхний уголок. Оттопыренные уши его самого страшно смущают, и иногда на переменах он бегает в туалет и там, стоя перед зеркалом, старательно прижимает свои «локаторы» к голове. После чего весь следующий урок он сидит красный, как помидор, а уши его при этом горят ярче, чем светофор на перекрестке. Прежде чем сдать листочек с самостоятельной или контрольной, он долго мусолит уголок работы, отщипывая от нее по крупинке – его ответы в стопке легко угадываются. В обложке дневника он хранит старые, затертые наклейки с Человеком-пауком. После уроков он долго слоняется по школе, зависая то в компьютерном классе, то в спортзале, а то и поднимаясь на пятый этаж, в актовый зал, где уже какой день готовится новогоднее действо для всей их параллели. Ходит Терещенко в темно-серой куртке с таким мохнатым мехом на капюшоне, что из-под него не видно лица. Когда идет по улице, то руки обычно держит в карманах. На уроках сидит, сильно пригнувшись к парте, отчего кажется еще более сутулым. По школе ходит согнувшись, как будто постоянно ожидает удара сзади.

Терещенко в конце концов почувствовал, что за ним следят. А когда понял, что это Таня, совсем покой потерял. Теперь на уроках он сидел вполоборота, чтобы не подставлять пристальному взгляду одноклассницы спину. Прежде чем войти в столовую, сначала оглядывался, даже принюхивался и только потом вбегал внутрь. При этом он старательно за метр обходил вернувшийся на свое место цветок хельксины, а полученную порцию еды сперва долго изучал, тыкая в нее вилкой, и лишь потом ел. Он отказывался от булок и подозрительных каш, перейдя на запакованные джемы и надежный хлеб с маслом. Он уже собрался отловить Таню где-нибудь под лестницей и высказать ей все, что он о ней думает, но сделать это ему помешал один странный случай.

Собрав почти все сведения о Терещенко, Таня отважилась на самую крайнюю меру – она решила сходить на репетицию. Ведь Терещенко там появляется!..

Идти не хотелось страшно. Спросить у вэшек, что у них там происходит, Таня не догадалась, а потому в решающий день какое-то время шаталась по четвертому этажу, набираясь храбрости. Но чем больше она вышагивала по пустому коридору, тем страшнее ей становилось. Почему-то представлялась жуткая картинка из фильма ужасов с ведьмами и восставшими мертвецами, прыгающими вокруг бурлящего котла.

Она до того себя накрутила, что почувствовала слабость в ногах. Ну вот, не хватало ей еще грохнуться прямо на пороге!

Дверь со стороны зрительного зала оказалась запертой, поэтому Тане пришлось обойти по четвертому этажу и снова подняться на пятый. За кулисами было темно. Таня запуталась в занавесе, под ногой что-то хрустнуло.

– Стой! – услышала она рядом. – Не шевелись!

Говорил режиссер. Только голос у него был не мягкий и доверительный, а жесткий и уверенный.

– Замри! Так... Хорошо! – Режиссер словно видел Танину растерянность, ее желание немедленно дать деру. – Вот... Замечательно. А теперь – лицо.

Таня мгновенно вспотела, пытаясь представить, что же хотят сделать с ее лицом.

– Серьезней лицо! Руки согни!

Таня попыталась согнуть руки, не удержалась, повалилась на пол и, увлекая за собой половину кулис, выкатилась к краю сцены. Здесь на лавочках сидел почти весь класс «В» и изумленно смотрел на Таню.

– А вот и наша Снежная королева, – всплеснул руками режиссер, отходя от мальчишки, устроившегося на невероятно высоком стуле. – А это будет твой Кай. – Он кивнул в сторону мальчишки. – Он уже умеет «замерзать». Ну-ка, Кай, замерзни!

Ерзающий перед этим на стуле мальчишка замер, уперев руки в бока и насупив брови. Таня потерла ушибленный бок и мысленно обругала себя последними словами. Где были ее мозги, когда она из себя статую в шторе изображала?

Заметив, что Таня недобро поглядывает вокруг, режиссер захлопал в ладоши.

– Так! Ладно! Перерыв. – Он поднял глаза вверх, что-то подсчитывая. – Жду вас через десять минут.

Вэшки радостно загалдели, разбегаясь по залу. На ком-то из них уже были костюмы – тяжелые серые балахоны, высокие цилиндры, смешные панталоны. В углу сцены было свалено с десяток игрушек, около них возились девчонки.

– Хорошо, что ты пришла. – Режиссер улыбнулся знакомой добродушной улыбкой. – Честно говоря, я никого никогда так не уговаривал, как тебя.

Таня хотела сказать, что она не к нему пришла и не на репетицию, что она выслеживает таким образом одного человека, но произнести все это не успела.

Старик наклонился к ней, протягивая руку. Она подняла свою руку в ответ, думая, что он хочет ей помочь. В ладонь ей легло что-то холодное и твердое. От неожиданности Таня вскрикнула.

– Что это? – Ноги спружинили, рывком поднимая ее с пола.

– Это будет твоя волшебная палочка, – захихикал старик. – Включи ее.

Из железной ручки торчала белая резиновая кнопка, Таня на нее нажала. По тросточке побежали разноцветные огоньки.

– Это же обыкновенная игрушка, – прошептала она, чувствуя, как на нее всей тяжестью наваливается обида вселенских масштабов – заманили, посмеялись да еще игрушки всякие подсовывают. Совсем совести нет!

– Ну, ну, ну, – продолжал ласково улыбаться режиссер. – В умелых руках любой предмет может стать волшебным. Ну-ка, пожелай что-нибудь!

Таня махнула палкой, собираясь пожелать что-нибудь необычайное – дождь прямо тут, в зале, или мгновенное цветение кактусов по всей школе. Четко сформулировать желание она не успела, потому что воздух дрогнул от внезапных звуков тяжелого рока.

– Санька, уши откручу! – крикнул за кулисы режиссер, и музыка замолчала. – Ну что же, для начала нормально. – И старик прошел по сцене, довольно потирая руки.

Не в силах вынести все это, Таня опустилась на лавку. Она никак не могла прийти в себя – помимо кактусов и дождя у нее действительно была мысль о музыке.

– А как вы все это делаете? – пролепетала она, на всякий случай откладывая палочку в сторону.

– Что? – задумчиво пробормотал режиссер. – Ах, это? Там батарейки стоят.

– А крысы у вас тоже на батарейках будут? – прошептала Таня, чувствуя, что от всего случившегося у нее уже голова идет кругом.

– Какие крысы? – нахмурился режиссер.

– Те, что прибегут за Щелкунчиком?

Губы режиссера тронула еле заметная усмешка. Он уже не был похож на доброго старика. В лице его появилось что-то злое, черты обострились.

– Ах ты бедная глупенькая девочка, – прошептал он, медленно подходя к Тане. Он протянул ей руку, и рука эта вдруг превратилась в тонкую черную воронью лапу с согнутыми пальцами и острыми когтями. – Куда тебя занесло? – Полы пиджака распахнулись, выпуская шелестящие крылья. Хотя вполне возможно, что Тане все это только почудилось, потому что на сцене стоял полумрак, свет был только над зрительным залом, поэтому крылья ей могли и померещиться. Зато она отчетливо услышала слова:

– Ходит маятник со скрипом. Меньше стука – вот в чем штука. Трик-и-трак! Всегда и впредь должен маятник скрипеть, песни петь. А когда пробьет звонок: бим-и-бом! – подходит срок. Не пугайся, мой дружок. Бьют часы и в срок и кстати, на погибель мышьей рати, а потом слетит сова – раз-и-два и раз-и-два! Бьют часы, коль срок им выпал. Ходит маятник со скрипом. Меньше стука – вот в чем штука. Тик-и-так и трик-и-трак![4]

Глаза режиссера превратились в черные бусинки, лицо обросло перьями, голова уменьшилась, из клюва вырвалось возмущенное «Каррр!», и, шелестя крыльями, ворон взметнулся к потолку.

Таня опрокинулась на спину, зажмуриваясь и закрывая лицо руками. А где-то под потолком настойчиво кричал ворон: «Прочь! Прочь!»

Таня чувствовала, как проваливается в пропасть, и ее уже ничто не могло спасти. Даже если она попытается выбраться оттуда, ее заклюет эта мерзкая птица.

глава 8

Следы на снегу

– Таня! Таня! – звал настойчивый голос.

Открывать глаза не хотелось. Хотелось спать, спать, спать. Лет двести спать, пока не примчится прекрасный принц на белом коне...

Стоп! Какой принц?

– Ну что же ты? – дернули ее за плечи, и Таня наконец очнулась.

Вокруг нее было много народа. Так много, что в какой-то момент ей показалось – кислорода на всех не хватит, они задохнутся!

Первый, кого она толком рассмотрела, оказался почему-то Терещенко. За его спиной стоял взволнованный режиссер.

– Дроссельмейер! – воскликнула Таня, вскакивая. – Дроссельмейер! Это все он!

– Какие странные фантазии у девочки, – нахмурился режиссер и озабоченно оглянулся. – Ну-ка, все живо по домам! – замахал он руками на столпившихся вэшек. – Завтра продолжим. Время у нас еще есть. Живо, живо! – Он снова повернулся к Тане: – Как ты себя чувствуешь?

Таня ошарашенно оглянулась. Она сидела на сцене. Рядом лежала оборванная штора. Что же это выходит? Она только что вошла, запуталась в занавесе, упала, ударилась, и все это – и ворон, и Дроссельмейер – ей приснилось?

– Вставай, – Терещенко схватил ее за локоть и грубо дернул вверх. – Чего валяешься?

– Зачем ты сюда приперся? – отпихнула его от себя Таня. – Тебя никто не звал.

– Это тебя никто не звал, а я на репетицию, – огрызнулся Терещенко.

«Я выбрал тебя и еще одного человека из класса...» – вспомнила она слова режиссера в столовой в тот злополучный день, когда на Терещенко свалилась хельксина.

– Это ты чего сюда завалилась? – продолжал бухтеть Терещенко. – Запуталась в занавесе, начала орать. Дмитрий Юрьевич тебя вытаскивает, а ты отбиваешься от него и все что-то про Щелкунчика кричишь. У нас не Щелкунчик, у нас Снежная королева.

– Ну что? Как ты? – Выпроводив вэшек, режиссер вернулся на сцену и с сочувствием посмотрел на Таню. – Надо же, я впервые встречаю такую богатую фантазию! Кто бы мог подумать! И давно у тебя это?

– Что «это»? – насупилась Таня, борясь с сильным желанием спрятаться за спину Терещенко, чтобы эти внимательные глаза не смотрели на нее так пристально.

– Ах, Таня, тяжело тебе придется, – покачал головой режиссер. – Тебе дано больше, чем мне и всем нам. Ты, как настоящая принцесса, правишь прекрасным, светлым царством собственной фантазии. Много придется тебе вытерпеть, ведь мышиный король подстерегает тебя на всех путях и дорогах.

На этих словах Таня попятилась. Она голову могла дать на отсечение, но режиссер вновь говорил словами Дроссельмейера из сказки. Ей даже показалось, что в полумраке сцены у режиссера не хватает одного глаза. Вместо него – черная повязка, которую искусно скрывает белый парик...

Но Терещенко заговорил, и наваждение исчезло.

– Ее чего, проводить?

– Да, проводи, – задумчиво отозвался режиссер. – Посмотри, чтобы она благополучно добралась до дома. Такие фантазии неизвестно куда могут завести.

Всю дорогу до дома они молчали. Таня чувствовала, что надо говорить, что надо как-то объяснить свое странное поведение, но сил на разговор уже не было. Это сколько всего нужно сказать, чтобы он понял.

– Ты это... – Они стояли около Таниного подъезда, Терещенко мрачно смотрел себе под ноги. – Это... – тужился он выдавить из себя еще хотя бы пару слов. – Это... не переживай. И это... завтра приходи. Это... все будет хорошо.

Он облегченно вздохнул, словно выполнил невероятно ответственное задание, и потопал обратно к школе.

Терещенко уходил, спотыкаясь о сугробы, нелепо размахивая руками, норовя завалиться то на один бок, то на другой, и это было до того трогательно, что Таня чуть не расплакалась.

Надо же, вызвался ее проводить, ничего плохого не сказал, наоборот, пожелал ей удачи. Странный какой сегодня день. Никто на нее не ругался, а она и штору порвала, и на режиссера накричала. И Терещенко этот...

Не чувствуя под собою ног от усталости, Таня побрела к своей квартире.

На следующий день в школу она не пошла.

Уже к вечеру у Тани поднялась высокая температура. Ни врач, ни мама не могли понять, что с ней происходит. Она не кашляла, не чихала, у нее не болело горло, не был заложен нос. Она либо спала, либо лежала, плавая в температурном бреду.

Но прошло два дня. Потом еще два дня. Таня открыла глаза и поняла, что выздоровела. Она словно отоспалась, пришла в себя, руки и ноги требовали движения. Она прошлась по квартире и вдруг увидела здесь то, что, казалось, никогда не могла увидеть. На кухонном подоконнике полыхал ярко-розовый цикламен, тот самый, что подарила ей Нина Антоновна, когда Терещенко наглотался сока плюща. Таня тогда была так поражена случившимся, что, забывшись, принесла цветок домой. Удивительно, как мама его еще не выбросила, с нее бы сталось отправить такую красоту на помойку.

Таня стояла рядом с цветком и чувствовала, как просыпается после долгой спячки, и ей вдруг страшно захотелось увидеть своих питомцев. Как там они? Их поливают? Следят, чтобы на листья не падал прямой солнечный свет? Проветривают помещение? Рыхлят почву? Не льют ли на фиалки воду сверху, это так вредно для них? Соблюдают ли для кактуса период покоя?

Таня бродила по квартире, борясь с сильным желанием сейчас же собраться и выйти на улицу. Через час она поняла, что борьба эта бессмысленна, и пошла переодеваться.

Время было самое удобное – уроки закончились, и в школе, кроме учителей, никого быть не должно. На улице был приятный морозец, снег искрился в свете фонарей, даже машины по дорогам двигались бесшумно.

Таня решила не обходить школу кругом, а пошла через задние ворота, мимо «кладбища» старых парт и стульев. Было тревожно идти через эту глухомань, но еще с утра в Таниной душе поселился веселый колокольчик, возвещавший о том, что все будет хорошо.

Она удобней перехватила укутанный в толстую бумагу цикламен и шагнула на темный школьный двор. Сердце тревожно стукнуло, заставляя сильнее прижать к себе пакет с цветком.

«Как бы не замерз!» – мелькнуло у нее в голове. Больше она ни о чем подумать не успела, потому что совсем рядом, за тонкой стенкой из пустых ящиков, непонятно как и непонятно зачем здесь набросанных, раздались голоса.

– Ну, давай! Чего упрямишься?

Таня втянула голову в плечи и зажмурилась.

– Шевелись, мелкий!

Она еще успела удивиться, почему это к ней обращаются в мужском роде, когда одновременно послышалось сразу несколько голосов:

– Так! Ты сдвинешься с места или я тебя в сугроб закатаю?!

– Да чего с ним возиться? Сейчас послушаем, звонко ли он поет!

– Ай! Не надо! Уй! Мама!

Таня широко распахнула глаза. Голос кричавшего неожиданно оказался знакомым.

Она осторожно выглянула из-за коробок, и рот ее непроизвольно открылся. К ней спиной стояло трое здоровенных парней в черных куртках. А перед ними на снегу сидел... Терещенко. Вернее, даже не сидел, а извивался, пытаясь запустить руку за воротник. Видимо, один из высоченных гоблинов засунул ему за шиворот снега, и теперь Терещенко его оттуда вытряхивал.

– Давай сам, а то ведь мы поможем.

– Не надо! – шмыгал носом Терещенко. – У меня, это, нет ничего.

– А зачем тогда бежал? – Голос первого говорившего был равнодушным, словно он уже сто раз проворачивал подобную штуку и знал заранее, чем все дело кончится. – Давай, не заставляй взрослых дядь ждать. Чего там у тебя?

От Терещенко они скорее всего хотели денег. Вряд ли им понадобились учебники и изгрызенные карандаши.

Очень хотелось сбежать. Пока не заметили, отползти в сторону и ходко, ходко отправиться восвояси. Но что-то Таню заставляло стоять на месте, ожидая, что будет дальше.

Терещенко канючил, парни наступали. Таня шевельнулась, чувствуя, что замерзает, и вдруг поняла, что в руках у нее что-то зажато.

Цикламен!

Выручай, дорогой!

Решение пришло молниеносно, она даже толком обдумать его не успела. С громким визгом она выскочила из-за коробок.

– Крыса! Крыса!

Сверток с цветком полетел в сторону, а сама Таня зашлась в новом приступе визга.

– Крыса!

Парни, как по команде, повернулись туда, куда показывала непонятно откуда взявшаяся девчонка.

– Бежим!

Таня дернула опешившего Терещенко и первые два шага протащила за собой, но потом он встал на ноги, и они уже вдвоем бросились в глубь коробок.

– Куда? – Это был опять первый говоривший, но теперь в его голосе звучало удивление.

Только упершись в тупик, Таня поняла, что в панике побежала не туда. Вслепую она тыкалась в коробки и парты. А за спиной у нее все громыхало и сыпалось. Вслед им неслась ругань – взрослые парни очухались и бросились в погоню. Коробки с треском ломались. С грохотом опрокидывались парты.

Таня перелезла через сугроб и оказалась на свободе. Первым делом она помогла бежавшему следом Терещенко, подхватила его портфель и выскочила на дорожку.

Оставляя за собой треск, крики и ругань, они неслись к центральному подъезду.

«Где они тебя нашли?» – хотела спросить Таня, но ледяной воздух, с трудом проникающий ей в легкие, перехватил горло. – «Какого лешего тебя туда понесло?» – хотелось крикнуть ей, но она смогла только уцепиться за воротник куртки Терещенко и, поскользнувшись, повиснуть на нем.

– Отойди! – от школы к ним неслась Веревкина. – Не трогай его!

Таня закашлялась и наконец встала на трясущиеся ноги, едва переводя дыхание.

– Ты чего в него вцепилась? – бушевала Сонька «Энерджайзер». – Венечка, она тебя обидела? – склонилась Веревкина над согнувшимся в три погибели Терещенко. Тот вяло качнул головой. – Тебе же сказали – отвали от него! Чего? Совсем глухая? Пойдем, Венечка.

Она его почти увела, когда Терещенко оглянулся, махнул рукой: «Спасибо!»

Таня побежала обратно.

– Дроссельмейер, помоги! – шептала она по привычке, пробираясь по развалившимся ящикам и партам. Конечно, никаких гоблинов там уже не было. Они тоже были не дураки, чтобы сидеть и ждать, когда придет завхоз и повесит на них весь разгром. А еще она понимала, что так просто эта история не закончится. Что даже если эти гоблины случайно натолкнулись на Терещенко и решили потрясти его на предмет денег, то уж Тане ее выходку с крысой они не простят.

Цветок нашелся под коробками и партами. Видимо, именно это его и спасло: коробки легли так, что цикламен оказался как будто в домике, прикрытый сверху картонной крышей.

– Помоги, помоги, помоги! – шептала Таня, стряхивая снег с обертки. Затаив дыхание, она осторожно развернула газету.

Сначала она увидела присыпанные землей цветки с вывернутыми розовыми лепестками, потом обнажившиеся корни, пару сломанных листьев. Остальное все было живо. Таня сунула цветок обратно в газету и вдруг заплакала. Надрывные всхлипывания рвали ее грудь. Она плакала, размазывая слезы по щекам, чувствуя, как эти самые щеки неприятно покалывает морозный воздух.

Что с ней произошло, почему ей вдруг стало так грустно? Она и сама не знала. Вместе с всхлипываниями из нее что-то выходило. Фантазии, мечты? А может, это она так взрослела? Ведь спасти друга штука серьезная, такие поступки бесследно не проходят. И сейчас, сидя за коробками на заднем дворе школы, она как будто прощалась с выдуманными ею же сказками. Щелкунчик, мышиный король, Дроссельмейер, Мари – все они уходили от нее. Уходили, чтобы уже не вернуться никогда... Где-то вдалеке за воротами скрипел снег под ногами пешеходов, шуршали по дорогам колеса машин...

Кого она расколдовала? Щелкунчика? А может, себя? И это на нее сейчас действовали чары волшебного ореха Кракатука? Или запах потревоженного цикламена так кружил ей голову?

Наплакавшись вволю, она поднялась, запаковала многострадальный цветок, спрятала его за пазухой и вновь вернулась к центральному входу. Таня вздохнула и медленно поднялась по ступенькам крыльца.

А может, ей все это только кажется? И ничего не было? Она никому не помогла?

Как же все запутано в этих сказках!

глава 9

Десять заповедей кактусовода

Главная заповедь кактусовода гласит – дайте своему любимцу период покоя. У себя в пустыне кактус растет не постоянно. В самую засушливую пору он как бы засыпает, перестает питаться, расти и вообще не подает признаков жизни. Вот и кактусу на подоконнике тоже надо дать отдохнуть. Перед этим где-то за месяц сократить полив, убрать с подоконника, а потом и вовсе спрятать в темное место. Кактусисты-любители не всегда знают об этом, и в зимний период, когда кактусы обычно «спят», убивают их постоянным поливом.

Вот и Таня как будто впала в спячку. Она одиноко бродила по коридорам школы, старательно избегая сталкиваться с Ходыкиной и особенно с Веревкиной. Потому что где Даша, там и Соня. А рядом с Соней теперь постоянно был Терещенко. Веревкина взяла незадачливого Щелкунчика под свое покровительство. От такой заботы Терещенко стал еще более задумчивым и бледным. Это даже Зиночка заметила. Пробегая как-то мимо по своим делам, она поинтересовалась, все ли у него хорошо. Терещенко вяло кивнул и побрел следом за Сонькой «Энерджайзер».

«Как веревкой привязанный», – мелькнуло в голове у Тани, и она отвернулась.

Идею расколдовать непутевого Терещенко пришлось забросить в дальний угол. Она даже смотреть на него перестала – раз он теперь не сидел рядом с окном, то и цветам урона не наносил. Соня же лично следила, чтобы он больше не трогал не только ядовитых растений, но и вообще никаких цветов. При этом было видно, что Терещенко от такого внимания плохо, что он и рад бы сбежать, но гнев Веревкиной его пугает. Еще Терещенко пару раз пытался заговорить с Таней, но дойти до нее не успевал. Стоило ему только повернуться к ней, как между ними тут же появлялось непреодолимое препятствие в виде Веревкиной.

Тане же было все равно. Мирная жизнь ее ненаглядных цветов была восстановлена, она снова часами ухаживала за флоксами, геранью и фиалками.

Их дружная компания незаметно развалилась – Веревкина неусыпно блюла Терещенко, а Ходыкина была настолько занята своими неотложными делами – парикмахерская, спортзал, бассейн, выполнение очередной самостоятельной, – что отвлекать ее было даже как-то неудобно. Нина Антоновна заболела, поэтому после уроков в классе Таня теперь пребывала в одиночестве.

Вот и сейчас она была одна. Думала о цветах, о грядущих праздниках и немного о Терещенко. Мысли ее прервала внезапно распахнувшаяся дверь.

– А почему одна? – произнес знакомый равнодушный голос, и Танина голова начала непроизвольна втягиваться в плечи. – А где Нина?

Говоривший не узнал Таню и вообще на нее не смотрел. Его гораздо больше интересовал пустой учительский стол, за которым он ожидал увидеть биологичку, но никого не нашел.

– А чего она велела прийти после уроков? – тянул детина, оглядываясь, как будто первый раз был в этом кабинете. – Дня три назад и сказала: приходи, мол, дело есть... Ну, я пришел...

– Нина Антоновна заболела, – пискнула Таня, очень надеясь, что гоблин уйдет. Ему ведь учительница была нужна. А раз ее нет, так и ему здесь делать нечего.

– А ты кто? – Казалось, парень только-только заметил Таню.

Таня не стала отвечать, только с удвоенным старанием начала рыхлить землю у амариллиса.

– Ну-ка, чего там у тебя? – Гоблин прошел через класс, задевая руками парты. Таня перестала дышать. – Цветочками балуешься?

Таня воткнула палочку в землю и попятилась.

– А ну, стой! – нахмурился детина, видимо, начиная сопоставлять недавние события с тем, что сейчас было перед ним. – Это ты у нас любительница цветов?

– Крыса! – заверещала Таня, надеясь, что детина второй раз купится на один и тот же прием. Парень и правда оглянулся, но при этом не ослабил железной хватки, он успел вцепиться в Танино плечо.

– Ну, это понятно, – хмыкнул гоблин и довольно осклабился. – А у вас с ним что, любовь, что ли? – Лицо у него было невероятно довольное. – Ну что же, пострадай за свою любовь.

Он оттолкнул Таню от себя, сгреб со стола ключ и ленивой походкой направился к двери.

– Ну что, поиграем в игру «Сижу за решеткой в темнице сырой»? – Детина покрутил на пальце связку. – А ключ как назло потеряется.

– Пусти! – ринулась к нему по проходу Таня, но парень захлопнул дверь. Повернулся в замке ключ.

– Потерялся! – крикнул в замочную скважину детина, и Таня зажмурилась. Ну почему, почему она положила ключ на стол? Почему она сразу не заперлась изнутри?

– Откройте! – забарабанила она по деревянной двери. – Выпустите!

Ответом ей была тишина. Наверняка в школе кто-нибудь был – последние дни четверти всегда вынуждают двоечников и троечников вспоминать об учебе, а учителей засиживаться с контрольными и самостоятельными допоздна. Но сейчас четвертый этаж словно вымер. А если этот гад додумался закрыть двери в коридор? Ой, мамочки! Тогда ее уже точно никто не услышит.

– Э-ге-гей! Люди! – ударилась она в дверь всем телом. – Кто-нибудь! Ау!

Таня испуганно закрыла себе рот рукой. Что это она кричит, словно заблудилась в лесу? Еще за сумасшедшую примут. Она же не в чащобе, здесь диких зверей нет. Чего она так всполошилась? Ее кто-нибудь выпустит. Ведь должна прийти уборщица подметать кабинеты? Или сторож с вечерней проверкой?

А если не пойдет?

Таня снова подняла руку.

Нет-нет, ей нельзя тут оставаться. Этот парень ведь не совсем дурак, он должен понимать, что просто так человека бросать в закрытом кабинете нельзя.

Она с силой опустила кулак на дверь. Что-то не получалось у нее успокоиться – по всему выходило, что сидеть ей здесь до завтрашнего утра. Что будет с мамой за эту ночь волнений и поисков, даже страшно было подумать.

Таня разбежалась и плечом врезалась в дверь. Та покачнулась, не более. Таня билась и билась, пока не поняла, что толку не будет никакого – дверь держалась прочно.

Тогда она бросилась к окну. Надо позвать на помощь! Люди услышат ее крики и придут. Но как назло внизу на площадке не было ни души. Ко всем неприятностям еще и ветер поднялся, взвихрил снежинки. В вечном сумраке зимы вообще было непонятно, идет ли кто-нибудь внизу или там по-прежнему никого.

– Помогите! – на всякий случай крикнула Таня и отпрянула назад, потому что ветер, словно издеваясь, бросил ей в лицо пригоршню снега. – Помогите! – настойчиво звала Таня, чувствуя, как стремительно сипнет голос.

Она утомленно сползла с подоконника.

– Дроссельмейер, помоги! – как заклинание произнесла она и тут вспомнила. Актовый зал находится прямо над ней, там должна идти репетиция. И если она не может докричаться ни до кого, кто находится внизу, то, может, ей удастся привлечь внимание тех, кто сверху? Она принесла швабру, залезла на парту и попробовала ударить по потолку. На голову посыпалась известка, швабра вырвалась из рук и ускакала по проходу.

– Да помогите же мне кто-нибудь! – расстроенно топнула ногой Таня и спрыгнула с парты. Пол дрогнул.

А что внизу? Информатика? Там до вечера толпится народ. Таня начала прыгать. Грохот должен привлечь внимание!

Она прыгала и прыгала, пока не оттопала себе все ноги, но снизу никто не подавал признаков жизни.

В какую-то секунду Тане пришло в голову устроить пожар. Ведь должна сработать сигнализация, а потом на огонь быстрее сбегутся люди, чем на крики о помощи. Она уже и штору присмотрела, с которой начнет грандиозное огненное шоу, но в последний момент остановилась. А что, если штора вспыхнет, а заметят это не сразу? Пока люди сообразят, что к чему, пока поднимутся, пока найдут ключ или выломают дверь, Таня уже сгорит тут вместе с лабораторным скелетом и заспиртованными рыбками. Последним аргументом против поджога было отсутствие спичек.

Еще одним вариантом был потоп. Но результатов все равно пришлось бы ждать до утра – пока это в кабинете информатики разглядят, что у них все компьютеры в луже плавают, пока сообразят, откуда на них пролилось столько воды, пока поднимутся наверх...

Нет, выбраться Тане отсюда надо было как можно быстрее. И ведь как назло не было телефона. Сейчас бы один звонок, и Таня была бы уже на свободе.

И вот тогда ее охватило настоящее отчаяние. Острое, жгучее, вышибающее слезу безбрежное отчаяние.

Ей надо, надо, надо выйти отсюда! Ее ждет мама, ее ждут книжки по садоводству. Ей вообще не улыбается перспектива провести ночь в школе. А вдруг тут привидения? А вдруг проведшие здесь ночь становятся вампирами? А вдруг по ночной школе инопланетяне бегают!

– Ой, мамочки! – взвилась Таня, снова бросаясь к двери. – Я не хочу тут оставаться! Выпустите меня!

Когда за спиной послышалось движение, Таня подумала, что от страха она сошла с ума и ей теперь чудятся самые настоящие глюки. Шум в подсобном помещении повторился, там что-то упало и разбилось, а потом прозвучали шаги.

Самые настоящие шаги. Не кошачьи и не мышиные, а вполне человеческие. Или не совсем человеческие?

Таня застыла, с ужасом глядя на дверь подсобной комнаты. Когда она открылась, Таня уже приготовилась увидеть на пороге как минимум динозавра.

Но это оказался всего-навсего Терещенко.

– Захлопнулась, что ли? – хмуро поинтересовался он и, позевывая, прошел к выходу. – Так это легко.

Дверь была двустворчатая, одна ее половина запиралась на ключ, а вторая к полу и потолку крепилась здоровенными шпингалетами. Терещенко дернул один шпингалет, потом встал на цыпочки, поддел другой шпингалет, толкнул створки, и те послушно открылись.

От удивления, от невероятности происходящего Таня подумала, что сейчас окончательно сойдет с ума. Но тот же Терещенко не дал ей это сделать.

– А ты чего тут? – спросил он, зябко обхватывая себя руками.

Первым Таниным побуждением было выбежать в коридор и в ближайшую неделю вообще не показываться в школе. Она даже из класса вышла, но любопытство заставило ее вернуться.

– А ты чего? – насупившись, спросила она. – Я дверь открывала, тебя здесь не было.

– Это я ее закрыл, – вздохнул Терещенко, взбираясь на парту. – При помощи линейки. Подсовываешь линейку под нижний шпингалет, соединяешь две створки, выдергиваешь линейку, шпингалет падает, и дверь как будто закрыта.

– А зачем? – До Тани только-только начало доходить, что ничего сверхъестественного в появлении Терещенко нет, и ей даже стало немного обидно. До последнего она верила в существование чуда.

– Родичи ключи от квартиры не дают, вот мне и приходится их ждать до семи вечера, – вздохнул Терещенко. – Окрестные магазины я уже видеть не могу. Думал, в спортзале отсиживаться, но там Витек со своей компанией стали деньги с меня требовать. – Таня понимающе кивнула. Оказывается, у этого детины имя человеческое есть, а так не скажешь. – Я и залез сюда. В подсобку забрался и, наверное, уснул. Кто тебя тут закрыл?

– Твой Витек! – подбоченилась Таня, поняв, что весь свой гнев и испуг можно сейчас вылить на сонную голову Терещенко.

– Ну и дура, – вяло кивнул Терещенко. – Могла бы сразу меня разбудить, а не прыгать по партам, – он зевнул. – Я бы тебе открыл.

От неожиданности такого заявления Таня застыла с открытым ртом. Она тут бегала, шумела, а он даже не подумал проснуться. Дрых себе, и хоть бы что.

Таня снова посмотрела на Терещенко. До чего же он сейчас был забавен. Сонный, с неизвестно откуда взявшимся пером в волосах, с красными оттопыренными ушами, с большим ртом и искусанными губами.

Что бы ни происходило, он оставался все таким же. И даже страшно подумать, что было бы, если бы он был другим. Не Щелкунчиком, а каким-нибудь надменным принцем или бессердечным Каем. И как же здорово, что у Терещенко оттопырены уши и сквозь них просвечивает яркая лампочка.

От внезапно переполнивших ее чувств Таня стремительно потянулась к однокласснику и звонко чмокнула его в щеку. Таниной решимости, наверное, хватило бы и на вторую щеку. Но тут Терещенко словно проснулся. Он качнулся назад, ударился затылком об удачно подвернувшуюся стену и всхлипнул.

– Ты чего? – испуганно пробормотал Терещенко, слегка касаясь щеки кончиками пальцев, а потом вдруг начал сосредоточенно тереть место неожиданного поцелуя.

– Терещенко, ты – супер! – выкрикнула Таня и, подхватив свой портфель, помчалась к лестнице.

Ей очень хотелось тут же остановиться и с шумом выдохнуть воздух, чтобы убедиться, что все, случившееся с ней, произошло на самом деле. Что это она, Таня Меринова, прыгает и скачет как сумасшедшая, готовая обнимать и целовать весь мир.

эпилог

Наверное, на этом сказка и заканчивается. Но как говорит народная мудрость: где кончается сказка, там начинается чистая правда. Пусть спокойно спят скептики и циники, утверждающие, что чудес на свете не бывает. Для них ни один волшебник даже пальцем не пошевелит. Волшебники дружат только с теми, кто в них верит, и только для таких людей совершают самые настоящие чудеса.

Танин поцелуй растопил лед в сердце Терещенко. На следующий день он явился в школу в начищенных ботинках, с вымытыми ушами и с волосами, уложенными гелем. В класс он вошел уверенной походкой и сразу направился к своей недавно покинутой третьей парте около окна, поправил на подоконнике цветы и стал выкладывать на парту учебники.

Никогда до этого он таким не был. Откуда только взялась вся эта уверенность и сила. Он даже спину выпрямил и оказался высоким парнем с широкими плечами. А когда вот так зачесал волосы, то и лоб уже не выглядел таким уж большим, и подбородок не казался тяжелым. А когда он улыбался, то вообще этих дефектов словно и не было, даже уши становились меньше.

Первой пришла в себя Сонька «Энерджайзер». Она закрыла рот и осторожно отодвинула от себя тетрадки. Даша «Данон» щелкнула крышкой компактной пудры, в зеркальце которой только что смотрелась, и сглотнула. Ей сразу же захотелось пить, но еще больше ей захотелось взять стакан воды и вылить его себе на голову. Она даже дернула рукой, словно этот стакан уже стоял около нее.

Таня с лейкой в руках медленно двигалась вдоль ряда. Напротив стола учителя цветы уже были политы. Теперь ей надо было поднять Терещенко и добраться до цветов рядом с ним. Обычно при этом происходила короткая перепалка. Но тут Терещенко вскочил, набрал в грудь побольше воздуха и выпалил:

– Давай помогу!

От этих слов Таня чуть не выронила лейку.

– Да, у меня тут еще кое-что есть! – вспомнил Терещенко, ставя выхваченную у Тани лейку на парту. Рядом он бухнул портфель, долго в нем копался, а потом извлек на свет небольшой прозрачный пакет, сквозь который проглядывало нечто зеленое. – Смотри, что завалялось у меня дома! – После долгой борьбы с тугим узлом Терещенко вытащил сильно помятый цветок фиалки в маленьком треснувшем горшке. После такой зверской транспортировки половина земли из горшка высыпалась, и вообще несчастная фиалка выглядела так, будто побывала под обвалом.

В любой другой ситуации, да хотя бы два дня назад, Терещенко получил бы от Тани хороший подзатыльник, да еще она и обругала бы его. Но сейчас Таня только умильно сложила руки на груди и вздохнула.

– Какая прелесть! – вырвалось у нее. – Узамбарская фиалка!

Раньше Таня и подозревать не могла, что в ее душе кроются такие чувства. Она считала себя выше всей этой сопливой сентиментальности, но сейчас эмоции просто рвались у нее из груди.

Она одним движением смахнула в горшок высыпавшуюся землю, встряхнула цветок, освобождая его от соринок, отщипнула сломанный листочек и заговорщицким тоном произнесла:

– Его нельзя поливать сверху. Только снизу, на корень. Если вода попадает на листья, они портятся.

И подтолкнула к Терещенко стоящую неподалеку лейку.

Еще вчера Терещенко послал бы Таню с ее лейкой и цветком куда подальше. Но сейчас он сосредоточенно сдвинул брови, двумя руками поднял лейку, как будто там было воды как минимум полведра, и по капле стал вливать живительную влагу под осунувшиеся листочки.

Класс вокруг них продолжал бурлить и носиться по рядам. Ребятам не было дела до тех чудес, что происходили у них буквально под носом. И только Соня Веревкина все перекладывала и перекладывала тетрадки на своей парте, а Даша Ходыкина в задумчивости щелкала замочком на компактной пудре.

Здесь в нашей истории можно поставить точку, но мы этого не сделаем. Это в сказках все заканчивается свадьбой или финальным поцелуем героев. На самом деле у Тани и Терещенко впереди было много всего. И в первую очередь им еще придется научиться ладить друг с другом. И пускай поначалу их любовь будет не совсем настоящая, а как будто понарошку, но классу к восьмому, а может, и к седьмому, они влюбятся уже всерьез и надолго. Пока же им понадобится сила и терпение, чтобы совместно отбивать атаки наглого Витька, ухаживать за цветами, придумывать, куда деваться Терещенко, пока его родичи пропадают на работе.

А ведь у них впереди еще новогодний спектакль! Настойчивый режиссер все-таки уговорит Таню прийти к ним на репетицию, а потом затащит и весь класс, так что во время праздничной вечеринки по школе будет носиться толпа пятиклашек – одни будут искать замок Снежной королевы, другие расколдовывать Снегурочку, третьи отвоевывать карту острова сокровищ. Поначалу режиссер хотел доверить Тане роль Снежной королевы, уж больно холодной и неприступной она показалась ему в первый момент. Но когда он увидел сияющую Таню на репетиции, то понял, что никакой «лед» такого не выдержит, и доверил ей роль потерявшейся Снегурочки. Таня же предложила взять Терещенко на роль Щелкунчика. И хотя режиссер не думал использовать эту сказку, все-таки согласился, что она сюда очень подойдет, и предводителем мышей назначил Веревкину.

Даша Ходыкина закончила четверть на одни пятерки и уехала на новогодние каникулы с родителями отдыхать в Норвегию. Соня Веревкина какое-то время сильно расстраивалась, что их компания развалилась и что ей так и не удалось из Терещенко сделать человека. Но она решила, что вокруг достаточно материала для выполнения задуманного и обратила свой взгляд на Вовку Репина, тощего длинного пацана, сидящего на первой парте в среднем ряду. Он всегда пользовался тем, что взгляд учителя проскакивал первые две парты, поэтому постоянно читал книжки или играл в компьютерную игру. Короче, всем нашлось занятие.

Вот такой веселый декабрь получился у учеников пятого класса обыкновенной школы. А как еще может проходить этот самый загадочный месяц, когда вокруг снег и холод, когда солнце и не думает показываться из-за верхушек ближайших домов, когда тебе двенадцать лет, и вроде бы верить в чудеса уже не положено, но еще так хочется.

Вы полагаете, это все выдумки? Оглянитесь вокруг. Подобные истории происходят постоянно. И, может быть, вон тот ушастый парень ждет не дождется, чтобы его расколдовали.