/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary / Series: Рассказы

Суп гороховый и блинчики с вареньем

Эмиль Брагинский

«… Женино меню было всегда одинаковым – суп гороховый и блинчики с вареньем, чаще всего с вишневым. Еда всегда была баснословно вкусной. У знакомых мужчин Женя проходила под кодовым названием: «Суп с блинчиками». Было еще кое-что, на третье. Желающему остаться на ночь Женя, как в старинном анекдоте, не могла отказать только в двух случаях: когда ее очень об этом просили или когда видела, что человеку очень надо. Раздеваясь, Женя всегда повторяла одно и то же: – Эту идею – суп гороховый и блинчики – я перехватила в Швеции, когда была там в туристической поездке. Они там это едят каждый четверг. Отвернитесь! У меня грудь не такая, чтоб на нее глядеть на свету! Разумеется, никто, кроме редких идиотов, не отворачивался. Великолепная грудь была главным Жениным достоинством. …»

Эмиль Брагинский Московские каникулы: сборник Азбука Санкт-Петербург 1998 5-7684-0619-0

Эмиль Вениаминович Брагинский

Суп гороховый и блинчики с вареньем

Женя моталась по оптовым рынкам в поисках лущеного гороха. Женя объясняла друзьям, что обычный горох – порядочная гадость, сколько его ни вари, все равно он на зубах жесткий и кожица чувствуется, а лущеный горох – совсем другое дело. При варке лущеный горох становится мягким, даже нежным, а главное, от него живот не пучит. Этим традиционным заявлением Женя обычно озадачивала тех из гостей, кто посещал Женю впервые, а кто не впервые, те делали вид, что прежде никогда не слыхивали подобной сентенции. Женино меню было всегда одинаковым – суп гороховый и блинчики с вареньем, чаще всего с вишневым. Еда всегда была баснословно вкусной. У знакомых мужчин Женя проходила под кодовым названием: «Суп с блинчиками». Было еще кое-что, на третье. Желающему остаться на ночь Женя, как в старинном анекдоте, не могла отказать только в двух случаях: когда ее очень об этом просили или когда видела, что человеку очень надо.

Раздеваясь, Женя всегда повторяла одно и то же:

– Эту идею – суп гороховый и блинчики – я перехватила в Швеции, когда была там в туристической поездке. Они там это едят каждый четверг. Отвернитесь! У меня грудь не такая, чтоб на нее глядеть на свету!

Разумеется, никто, кроме редких идиотов, не отворачивался.

Великолепная грудь была главным Жениным достоинством.

Женю любили все. Действительно, что может быть на свете лучше женщины, у которой однокомнатная квартира и нету мужа, которая накормит и с которой можно запросто переспать. Правда вот выпивку надо приносить с собой. Женя повторяла, что на горох зарабатывает, а на выпивку – увы!

Существовало, однако, одно неудобство. Всех полюбовников Женя впускала вечером не раньше семи, а выпроваживала аж в шесть часов утра, и ни минутой позже.

Жизнью Женя определенно была довольна. Никогда и ни на что не жаловалась. И даже мало разговаривала. Идеальная женщина! Чем она зарабатывала – никто не знал. За попытку оставить денежное вознаграждение Женя спускала с лестницы.

Первым заметил внезапное исчезновение Жени Дмитрий Дробилин, бухгалтер коммерческой фирмы по торговле сантехникой «Лунный свет», самый постоянный из всех постоянных посетителей Жени. Он звонил по телефону: утром звонил, днем, вечером, даже ночью названивал – никакого ответа. Дробилин не поленился, съездил к Жене, вдруг телефон не работает. Дверь не открыли. Дробилин забеспокоился. Связался по телефону со своими сокамерниками, так он именовал других Жениных друзей. До коммерческой структуры Дробилин служил бухгалтером в тюрьме. Теперь взволновались друзья. Жизнь без Жени, казалось, теряла всяческий смысл. Дмитрий Дробилин мерил нервными шагами уютную холостяцкую квартиру и ругал Женю нехорошими словами. Обзванивать морги было занятием бессмысленным. Никто из сокамерников толком не знал фамилии Жени. Кажется, Филатова. Нет, не Филатова, но похоже. На самом деле фамилия Жени была Филаретова. Дробилин даже пошел на расходы. Купил конверт, написал Жене письмо, в котором умолял позвонить сразу, как объявится, и присовокупил к этому цветок – махровую хризантему, еще раз направился к Жене, конверт кинул в домовой почтовый ящик на первом этаже, а хризантему умудрился как-то воткнуть стеблем в замочную скважину Жениной квартиры, не подумав, на нерве, что кто-нибудь непременно на нее позарится.

Для Дробилина купить конверт и хризантему было подвигом. Он был, по его собственным словам, жмот-эгоист: деньги можно и нужно тратить только на себя. Дмитрий шутил: «Я задавлюсь за любую купюру, будь это даже сторублевка, а за один доллар любого прирежу!» Дробилин и не женился, чтобы не содержать жену, а бесплатная Женя – это предел мечтаний!

Женя тем временем вышла из пассажирского поезда, из купейного вагона номер восемь, на платформу города Самары. Хлесткий холодный дождь усердно поливал платформу. Пассажиры, вобрав головы в плечи, торопились как можно скорее покинуть вокзал. Только Женя, тоже втянув голову в плечи и съежившись, замерла у восьмого вагона, чемодан она держала в руке, боялась поставить на мокрый асфальт, и с надеждой глядела туда, откуда появлялись встречающие. Но Женю никто не встречал. Она дождалась, чтоб платформа совсем опустела, поездной состав тоже тронулся прочь со станции. И только тогда Женя понуро поплелась в вокзальное здание. Здесь она измученно опустилась на свободный стул и тотчас услышала:

– А ну отсядьте! С вас же на меня течет!

Женя послушно отсела, благо свободных мест было предостаточно. Светло-серая куртка Жени насквозь промокла, зонтик Женя забыла дома. С платка, которым она прикрыла голову, капало, с куртки лилось, хорошо лилось, у ног образовалась лужа. Женю уже бил легкий озноб – то ли от дождя, то ли от отчаяния.

– Куртку-то снимите, здесь тепло. Я ее у себя просушу! – Возле Жени возник бармен, покинувший винно-водочный пост.

Женя подняла глаза. Бармен был молод и огненно-рыж. Глаз имел хитрый, пронзительный.

– А вдруг вы ее мне не отдадите? – сказала Женя, снимая куртку.

– Чушь! – отозвался бармен, принимая куртку, и понес ее в свой «офис».

Возвратился буквально через минуту, неся бокал с чем-то явно горячительным и хот-дог – горячую собаку, а попросту – булку с засунутой внутрь горячей сосиской.

– Выпейте! – скомандовал бармен. – Вам надо!

– А почему вы вдруг обо мне заботитесь? – насторожилась Женя. – Хотя я как женщина подавляющему большинству мужчин нравлюсь!

– Вы милая! – сказал бармен.

– Да, я хорошенькая! – Женя взяла бокал, выпила и… внутри у нее все вспыхнуло и загорелось адским пламенем, из глаз прозрачными бусинами посыпались слезы, дыхание остановилось.

Бармен спокойно ждал, чтоб Женя очухалась.

– Ну как? – спросил он, когда Женя начала приходить в себя. – Я вас избавил от воспаления легких?

– Вы меня отравили! – с трудом произнесла Женя и, против собственной воли, улыбнулась.

– Это самогон! – разъяснил бармен. – Его гонит геолог, она кандидат наук.

– Питейных наук! – пошутила Женя. – А вы доктор наук, да?

– Нет, – серьезно ответил бармен, – у меня звания нету, не успел защититься, хотя аспирантуру закончил, я философ.

– Геолог гонит, философ продает! – развеселилась Женя. – Вот эпоха, все почему-то хотят нормально жить, а раньше думали, что живут нормально. Налейте мне еще этой пакости, я заплачу!

– Нельзя! – отказал рыжий философ. – Вас развезет!

– А он подлец, верно? – поделилась горем Женя. С первым встречным открыть душу всегда проще простого. – Вызвал, встретить обещал, и – прокол, сижу тут мокрая с вами и самогоном!

– Вы его адрес знаете или телефон?

– Конечно, знаю. Но не имею права его закладывать – у него жена!

Бармен подумал:

– Я заканчиваю в половине второго. Потом можно будет…

Женя не дала договорить:

– Нет и нет! Я строгих моральных устоев. Я тут на стуле ночь перекукую, а утром уеду обратно в Москву. Если Василий не пришел, значит, ему нельзя прийти.

Бармен вздохнул:

– Счастливый этот Василий! У меня плед имеется. Я принесу. И пересядьте вон на скамейку, там и прилечь можно, только чемодан поставьте под голову, а на него подушку, она у меня тоже есть.

– Спасибо, – искренне поблагодарила Женя, – только вы с работы уйдете, утренний поезд рано, как я вам верну плед и подушку?

– А вы закиньте их за стойку бара! – Рыжий бармен беззаботно махнул рукой. – Может, и не пропадут!

На круглых вокзальных часах было четыре часа девятнадцать минут, когда кто-то робко тронул Женино плечо, и Женя, которой снился парк и в парке пруд, на пруду утки, дернула плечом и снова стала глядеть на уток. Однако ее опять потревожили. Женя, не открывая глаз, спросила:

– Ну кто там еще? Человек спит! У меня во сне утки!

Мужчина был среднего роста, в прозрачных роговых очках, на голове черная кожимитовая кепка, как у московского мэра Лужкова. Лицо у него, не у Лужкова, конечно, а у мужчины, имело выражение встревоженное:

– Женя, хорошая моя, единственная моя, прости!

Женя открыла глаза, засветилась счастливой улыбкой и сказала:

– Ну уж не единственная!

– Да, – признал мужчина, – такая моя судьба – мыкаться с двумя! Я ее провожал на аэродроме. Погода такая – никак не давали вылет. Она улетела во Владивосток!

– Не хочу про нее! – Женя напряглась и села. – Васек-Василек!

– Женя-Пельменя!

Василий пристроился рядом. Крепко обнял Женю, а потом они начали целоваться. Женщина, лежавшая напротив и не умевшая спать на вокзале на деревянной скамье, передернулась от отвращения.

– Не молодые уже. А тоже лижутся! Какая гадость!

– Уйдем! – сказала Женя. – Здесь нас не понимают! Только плед и подушку надо закинуть за стойку.

Василий повез Женю к себе, благо жена отбыла далеко, на Дальний Восток, и не могла вернуться внезапно, что вообще-то свойственно женам. Жил Василий в самом центре Самары, неподалеку от знаменитого драматического театра, на Вилоновской улице.

– А дочь-то где? – забеспокоилась Женя, увидев, куда ее доставил Василий.

– У бабушки. Она в английскую школу ходит, а это как раз в бабушкином дворе.

Вошли в квартиру и в коридоре опять начали целоваться. А потом Василий отодвинул Женю и сказал:

– Все-таки я самый на земле несчастный. Я тебя без памяти люблю и ее тоже, и тоже без памяти! Хотя ты хорошая, добрая, а она – стерва!

– О жене нехорошо так говорить! – пожурила Женя. Они уже перешли в комнату и сели на диване рядышком.

– Она стерва! – упрямо повторил Василий. – Орущая, скандальная!

– Тихая стерва еще хуже! – мудро заметила Женя. – Хотя во мне тоже недостатков с перебором. К примеру – безотказная я, без этого не могу!

– Ты не виновата, – убежденно произнес Василий, – это у тебя такое душевное устройство!

– Лучше бы у меня не было этого душевного устройства! – вздохнула Женя.

– Мне дочь моя говорит…

– Настя, – с грустной усмешкой перебила Женя. – Думаешь, я не помню, как ее зовут?

– Она мне на днях говорит: «Фазер, у тебя тухлый вид. Тебе надо оттянуться!»

– Не поняла! – Женя даже лоб сморщила, пытаясь понять.

– Ну, надо расслабиться, найти свой чилл-аут! – продолжал Василий. – Сейчас я все переведу. Я от нее научился понимать их англо-птичий язык. Чилл-аут – это комната на дискотеке, где как раз и можно расслабиться, ну, выпить, с кем-то полежать или просто полежать, одному…

– Вот ты и вызвал меня, чтобы со мной иметь этот чилл-аут?

– Да! – искренне признался Василий. – С тобой у меня внутри тишина и счастье. Ты – это подарок судьбы!

– И я тебя, двоеженца, люблю! – созналась Женя. – Я ведь тебе тоже жена, хоть мы с тобой и не расписаны?

– Это, конечно, полное безобразие, что нельзя быть с двумя расписанным. – Василий прижался к любимой. – Конечно, ты мне тоже жена, Женя-Пельменя!

Заснули они, как молодожены или любовники, только под утро. Жене опять снился пруд, на этот раз по пруду плавали гуси, и на перьях одного из гусей был укреплен плакат: «Чилл-аут». Английское слово было написано крупными русскими буквами.

Василий проснулся первым. Встал осторожно, чтобы не разбудить Женю, на цыпочках покинул комнату. Когда Женя очнулась ото сна, завтрак был уже готов и по квартире плыл запах кофе.

За завтраком Василий расспрашивал Женю про ее нынешнее житье, и Женя охотно рассказывала:

– Ты помнишь – квартирка у меня нестандартная, ее ведь архитектор для себя проектировал, возможность была, это ведь чердак! Потом архитектор подался в Штаты, мне на радость. Так вот я в прошлом году тоже ее переоборудовала. Объединила чулан и часть коридора, купила и загнала туда три здоровенных морозильника. Это мой бизнес.

– При чем тут бизнес?

– У нас возле дома уличный рынок, их теперь в Москве навалом. Торговцы скоропортящимся товаром до семи вечера сдают мне продукты на хранение, а с семи утра могут их получить!

– Здорово! – оценил Василий. – И много ты назарабатывала?

– Много! И отложила на серый или черный день аж десять тысяч.

– Долларов? – ахнул Василий.

– Только у меня эти доллары украли!

На лице Василия появилась мука.

– И главное, – продолжала Женя, – я знаю, кто это сделал!

– Кто? – прохрипел Василий.

– Один из моих хахалей. Он не ворюга, нет. Он жуткий жила, таких скупердяев свет не видал. Добрался случайно до денег, тут его от волнения зашкалило, и он не удержался!

– Ты его прижучила?

– Конечно нет. Как я докажу?

– Ты уверена, что именно он?

– Вне сомнений!

– Допивай кофе! – распорядился Василий. – И пошли к Леве. Сегодня понедельник, в театре репетиций нет!

– Да безнадежно это… – сказала Женя. – Он их давно либо вложил во что-нибудь, либо перепрятал.

– Лева придумает! – Василий поднялся. – Да не тяни ты, сколько можно есть!

Артист драматического театра Лев Милешин жил в коммунальной квартире. Дверь Василию и Жене открыла соседка:

– Жить нельзя! Вы слышите?

По квартире разносился «Турецкий марш» Моцарта.

– Это искусство! – заступился за друга Василий. – А искусство надо уважать!

Соседка обиделась:

– Вы меня искусству не учите, я сама оттуда! Я парикмахер!

Василий и Женя вошли в Левину комнату на цыпочках, чтобы не мешать хозяевам музицировать.

Артист и его жена, Тася, играли на пианино в четыре руки, точнее сказать, в две руки. Лева играл правой рукой мелодию, а Тася левой рукой аккомпанировала. Правая была у нее занята, правой она обнимала мужа за талию, точнее, за часть широченной талии, зато Лева левой рукой запросто обхватывал талию жены целиком. Так что вполне можно сказать, что играли они все-таки в четыре руки.

Василий и Женя терпеливо ждали, чтобы марш закончился.

Когда музыка стихла, Лева на вращающейся круглой табуретке повернулся к гостям. Женя про себя подумала, как это хлипкая табуретка выдерживает его могучее, тяжелое тело. Лева действительно был громаден. Он погладил себя по внушительному брюшку:

– Все растет он, пузан-барабан! Ну, рассказывайте!

Женя начала рассказывать, но Лева ее перебил:

– С подробностями! Мне нужны подробности!

– Хорошо, – согласилась Женя, – только подробности неприличные. Мой импортный диван состоит из отдельных подушек, прижатых друг к другу. Диван широкий, подушек два ряда. Если перевернуть подушки, то можно увидеть, что там на каждой есть молния. Вот я и запихнула в одну из них мои деньги… В общем, ночевал у меня один бухгалтер, человек приличный…

– Это я чувствую, что приличный! – сыронизировал Лева, а его жена, Тася, которая, как всегда, с восторгом глядела на мужа снизу вверх, подхохотнула.

– Приличный! – упрямо повторила Женя. – Как-то среди ночи мне постучала Анна Ивановна…

– Это еще кто стучится по ночам? – спросил Лева.

– Она одинокая, старая, она в соседней квартире, говорит, что помирает, ну я всполошилась, вызвала «скорую», ее уложила в постель, дала нитроглицерин, ей сердце прихватывало, пока отсутствовала – бухгалтер…

– Произвел бухгалтерскую ревизию! – подытожил рассказ Василий.

– А что Анна Ивановна? – вмешалась сердобольная Тася, и Женя поглядела на нее с признательностью:

– Спасли ее. Она мне потом пирог испекла с яблоками.

– Сколько заплатили за пирог? – спросил Лева.

– Десять тысяч долларов! – шепотом произнесла Женя.

Лева встал с табуретки и прошелся по комнате:

– Таких диких денег я никогда не видал и, соответственно, не держал в руках! Вы уверены, Женя, что это именно бухгалтер?

Женя молча кивнула.

– Я решил! – сразу сказал Лева. – Два свободных дня выкрою. Есть у меня парочка дней, когда ни спектаклей, ни репетиций. Но вот денег на дорогу нет!

– Достанем! – Василий обрадовался. – Деньги на билеты достанем. Видишь, Женя, я тебе говорил, что Лева тебя спасет!

Женя была настроена не столь оптимистично:

– Бухгалтер ни за что не отдаст, а насчет физического воздействия – тут я категорически против!

– Есть психологическое воздействие, оно сильнее! – заверил Лева.

Женя провела в Самаре еще двое суток. Днем безо всякого смысла они мотались с Василием по всему городу, а ночи… что ночи, каждая ночь вдвоем была хороша.

Потом был поезд, четырехместное купе. Лева без музыкального сопровождения напевал старинные романсы. Четвертым в купе ехал молоденький лейтенант, ему так нравилось, как поет Лева, что он, стоило Леве закончить очередной романс, приговаривал:

– Ай, едрит твою четверть! Это полный отпад! Вы артист?

Лева делал хитрые глаза и вспоминал про соседку:

– Я не артист, я парикмахер!

– Не верю! – качал головой лейтенант.

У лейтенанта была нижняя полка, а у остальных два верхних места и только одно нижнее. Женя сразу же решила, что его займет Лева. Тот попытался было проявить джентльменство и уступить Жене, но она решительно пресекла это неискреннее предложение:

– Во-первых, вам вовсе не хочется лезть на верхотуру, а я обожаю, а во-вторых, есть опасения, что вас верхняя полка не выдержит.

Ночью Жене не спалось. Ей почему-то стало обидно, что Василий безмятежно дрыхнет, она вытянула руку и в темноте добралась до Васиного плеча.

– Ты почему не спишь? – шепотом спросил Вася.

– А ты?

– Никак не могу заснуть. Из-за тебя!

Женя счастливо заулыбалась:

– Я-то думала… ладно, выйдем в коридор, постоим?

– Идея! – поддержал Василий и спустил с полки голые ноги.

– Ты только надень на себя что-нибудь! – дала указание Женя. – Простудишься! И главное, тихо, чтобы не разбудить!

– Когда Лева спит, – прошептал Василий, – его терактом не разбудишь, а лейтенант молоденький, в этом возрасте спят убойно!

Спускаясь вниз, Женя звякнула чем-то, испуганно сжалась, но, кажется, обошлось, никого из спящих не потревожила.

В коридоре стали у окна, обнявшись, и Женя опять предупредила:

– Ты, Вася, на этот металлический прут, на котором занавески, не очень-то опирайся, он выскакивает.

Смотрели в окно, поезд мчался сквозь темноту, в которой вдруг появлялись огоньки, они моргали или, быть может, подмаргивали друг другу, переговаривались.

А в купе Леву они, конечно же, разбудили. Он включил маленькую лампочку над головой и недовольно вздохнул.

– Он что, с бабой едет? – послышался голос лейтенанта.

– Во-первых, не баба, а женщина, – резко ответствовал Лева, – а во-вторых, это жена!

Лева, как самый близкий друг Василия, был полностью в курсе его сердечных дел.

– Только женился?

– Нет, – возразил Лева, – уже лет десять, не меньше.

– Чего ж он тогда с ней сюсюкает? – поразился лейтенант. – И смотрит на нее как кот на сало?

– Любовь! – нежно произнес артист Лева.

– Через десять-то лет, не верю! – Лейтенант не верил сегодня уже во второй раз.

– Знаешь, – говорил в коридоре Василий, – ты, Женя, мне снишься четко – через день! Точнее, через ночь!

– А почему не каждую ночь?

– Не знаю, каждую не получается. И всегда ты в моем сне голая!

– Стою, сижу, танцую? – делово поинтересовалась Женя.

– Идешь ко мне навстречу, и обязательно голышом! – повторил Василий.

– И после этого ты, – вспыхнула Женя, – с ней…

– Никогда! – Василий даже обиделся. – Клянусь! Как тебе могло прийти такое в голову!

– Прости! – повинилась Женя. – Но ты от меня обратно в Самару уедешь?

– Уеду!

– Это ужасно!

– Это хуже чем ужасно! – сказал Василий.

Потом они долго стояли молча.

Вдруг Женя сказала:

– Это замечательно, что меня ограбили!

Василий от изумления не нашелся, что возразить.

В этот момент появился заспанный мужчина в мятом халате. Он неуклюже протиснулся между стенкой купе и любовной парой, толкнув при этом Женю.

– Извините, – буркнул заспанный, – приспичило.

– Да ладно, – отозвалась Женя, – дело житейское…

Заспанный проследовал дальше по коридору.

– Мне повезло, что меня ограбили! – повторила Женя, на этот раз Василий раскрыл было рот, желая что-то сказать, но его опередил стон, точнее, не стон, а вопль:

– Мерзавцы! – Заспанный появился снова. – Они заперли туалет!

– Значит, открыт в другом конце! – Женя проявила знание железнодорожной жизни. – Один туалет мыть легче, чем два!

– А мне на их туалетные трудности.. – завелся заспанный, но Женя его строго одернула:

– Тихо! Люди спят!

– Зато я не сплю! У меня простата! Я за ночь раз пять встаю!

Женя внимательно поглядела на страдальца:

– У вас простата, а вы пьете!

– Пью! – со вздохом признал заспанный и похлопал Василия по плечу: – Ты ее слушайся, она у тебя умная!

– А ты давай, шагай по своим делам! – огрызнулся Василий. – А то не ровен час…

Когда остались вдвоем, Женя повторила в третий раз и снова от души:

– Это грандиозно, что меня обокрали!

– Но почему?

– Потому что иначе мы бы не стояли с тобой вот здесь, в коридоре скорого поезда, в этой дивной ночи, не смотрели бы в окно, в которое ничего не видно!

– Так-то так, – кивнул Василий и крепче прижал Женю к себе, – но все-таки лучше, если бы мы здесь стояли, а тебя при этом не ограбили!

– Да, – перебила Женя, – но я вижу в окне, как ты уезжаешь в эту чертову Самару, и мне хочется плакать…

Звонок в квартиру бухгалтера Дробилина раздался рано утром.

Дробилин собирался на работу и, естественно, никого не ждал. Прежде чем отворить входную дверь, осторожно поглядел в дверной глазок и обнаружил Женю.

На сердце у Дробилина сразу стало тепло. Такого светлого подарка он не ожидал.

Дробилин поспешно открыл, но поспешно – это слишком сильно сказано. Чтобы открыть дверь, надо было справиться с четырьмя замками, из которых один заедал всегда, а другой – в зависимости от собственного замочного настроения.

– Я была тронута, – сказала Женя, входя, – письмо и плюс к письму – засохший цветок, как в девятнадцатом веке, это так сентиментально, странно только, что цветок никто не украл.

Счастливый хозяин собирался закрыть за Женей дверь, но в дверь уже протискивались двое. Один, здоровенный, без затруднений отодвинул Дробилина в сторону, а вслед за богатырем проследовал второй, помельче, но тоже не хрупкий.

– Я с друзьями! – пояснила Женя. – Чего ты всполошился, Дима, они безобидные. И, как ты, тоже любят меня!

– Значит, вас зовут Дмитрием? – переспросил Лева.

– Да, – не стал отрицать Дробилин. – Вы садитесь, пожалуйста!

Лева, однако, не сел, а роскошным, превосходно поставленным басом, продекламировал:

Тень Грозного меня усыновила,
Димитрием из гроба нарекла,

– и, уже угрожающе, закончил:

Вокруг меня народы возмутила.

Женя весело продолжила:

– А мы – это народы, которые, как сказал Лева, возмутились!

– Это не я сказал, это Пушкин. «Борис Годунов», – уточнил Лева. – Ночная сцена в саду. Марина Мнишек и Самозванец, то есть Лжедмитрий. Вы тоже Лже-дмитрий!

Бухгалтер растерянно огляделся по сторонам. Он понял, что происходит что-то неладное и для него неприятное, но что именно, не понимал.

– Выпить у меня, разумеется, есть. Но с закуской… И главное, мне уже пора на работу!

– С утра не принимаем! – прогрохотал Лева. – Не за тем пришли! А работа обождет!

– Мы не за тем! – первый раз подал голос Василий.

А Женя сказала совсем нежно, совсем по-домашнему, ласково:

– Димочка, отдай, пожалуйста, десять тысяч долларов! Ну пожалуйста! И поскорее. А то ты действительно опоздаешь на работу! – Она оглядела партнеров: – Я ведь вежливо попросила?

– Тактично! – кивнул Василий.

Бухгалтер побагровел, губы скривил в насмешливой улыбке:

– Вот ты чем стала промышлять, Женечка, рэкетом! Но я, увы, не из робких, десяти тысяч баксов у меня не было и нет…

– Плохо, сыне, плохо, – голосом бродяги Варлаама загнусавил Лева, – ныне христиане стали скупы, деньгу любят, деньгу прячут. Это опять «Борис Годунов». Сцена в корчме.

Бухгалтер на самом деле держался на удивление смело:

– Вы меня Пушкиным не запугаете! Сейчас я позвоню, вызову милицию!

Направился к телефону, стал набирать номер, никто не мешал. А Женя даже одобрила:

– Давай сюда милицию, мне эта мысль нравится. Пусть с собакой придут. Говорят, что есть у них собаки, натасканные деньги искать!

Дробилин положил трубку, сообразив, что в общем-то вызывать милицию глупо:

– Господа! У меня в офисе встанет вся работа, я ведь должен подписывать денежные документы. Я сам люблю розыгрыши, но все должно иметь пределы!

– Звучит разумно! – одобрила Женя, но в ее одобрении отчетливо звучала издевка.

– Минуточку, – повеселел Лева, – зачем нам милицейская собака, когда есть Кокин. Дмитрий Самозванец, вы знакомы с моим другом Степаном Кокиным, это известный циркач?

– Я устал! – Бухгалтер тяжело опустился на стул. – Я позвоню в офис и предупрежу…

– Звони! – разрешила Женя. – Можешь даже рассказать правду!

А Лева распахнул оконные створки, высунулся и заорал что было сил:

– Кокин, на манеж! – И, аккуратно прикрыв окно, оборотился к хозяину: – Вам повезло! Кокин, надо же какое совпадение, оказался тут как тут!

– Идите к черту! – зло откликнулся Дробилин, а в трубку сказал: – Маша, это ты?.. Да-да, я еще дома. Пусть Сергиенко подписывает вместо меня… Да, сердце пошаливает… да ничего, без паники… да, врача вызвал…

– Врачи уже здесь! – безжалостно констатировала Женя.

Василий же возился с замками, пытаясь отпереть входную дверь.

– Без меня не отопрете! – хитро улыбнулся Дробилин.

– Нет таких крепостей, – отвечал Василий, – которые большевики не могли бы взять!

– То-то я вижу, что вы большевики! – заметил бухгалтер.

– Сейчас – да! – согласился Василий, открывая входную дверь. – Привет, Кокин!

Кокин не вошел, влетел в комнату – из-под широкополой велюровой шляпы выбивались белесые космы. Шляпа была зеленой, велюровый пиджак красным, брюки, тоже велюровые, желтыми, а тупорылые ботинки вовсе голубыми.

– Вас по телевизору показывали, – заулыбался хозяин дома, он проявлял редкое самообладание, – у вас еще собака прыгала на огромную высоту, отталкиваясь всеми четырьмя лапами!

– Лайт! – позвал Кокин. Голос у него, как у многих клоунов, был теноровый.

В комнату вбежала дворняга, обаяшка с висячими желтыми ушами, белая с редкими желтыми пятнами, ростом с небольшую овчарку.

– Этот человек мне нравится! – высказалась Женя.

Лайт услышал, подошел к ней, положил голову на колени и уставился на нее грустными коричневыми глазами.

– Спасибо, Степан, что откликнулся на нашу просьбу! – поблагодарил Лева. – Гонорар тебе будет выплачен по достижении цели. Приступай!

– Лайт, приступаем! – сказал Кокин.

Собака покинула Женю и стала ждать распоряжений.

– Покажите собаке доллар! – попросил циркач.

– У меня есть! – Василий полез в карман. – Только не один, а пять долларов!

– Годится! – Кокин принял у Василия зеленую бумажку и дал понюхать псу. – Ищи доллары, родной!

Лайт понюхать-то валюту понюхал, однако с места не двинулся.

– Он не хочет искать доллары, – усмехнулся Дробилин, – потому что единственный из вас умный и чует, что их здесь нет!

– Ясно, – сказал Кокин, – он привык работать под музыку. Музыка есть?

– Я спою! – сразу предложил Лева.

– Не надо! – мгновенно отреагировал клоун. Он увидел приемник, включил. Послышалась музыка.

– Чайковский. Первый концерт для фортепиано с оркестром! – проявил эрудицию Лева.

– Прекрасно, – сказал Кокин, – моя собака любит классическую музыку.

– Значит, я тоже собака! – вставила Женя. – Я тоже люблю классическую.

А Лайт встрепенулся, пышный белый хвост поднялся над спиной, пес втянул ноздрями воздух и побежал по комнате, закрутился по ней, нюхая, нюхая, нюхая. Все наблюдали за ним с нескрываемым интересом. Дробилин по-прежнему не проявлял ни малейшего беспокойства. Вдруг Лайт, оттолкнувшись от паркета всеми четырьмя лапами, взвился в воздух и с силой вонзился черным кончиком носа в репродукцию картины К. Ф. Юона «Раскрытое окно», опустился на пол, вновь подпрыгнул и на этот раз уткнулся в обрамленную фотографию двух стареньких людей, должно быть родителей Дробилина. На этот раз перестарался, потому что фотография с треском упала, стекло из нее выпало и раскололось, рамочка развалилась и… по полу весело разлетелись сотенные долларовые бумажки.

– Каков твой гонорар, Степан Кокин? – спросил Лева.

– Триста.

Лева нагнулся, отсчитал требуемую сумму и вручил циркачу.

– А гонорар собаке? – Женя полезла в холодильник, извлекла из него сардельку и протянула псу. Тот не побрезговал.

– Всего хорошего! – попрощался Кокин.

– Спасибо вам большое! – Все ж таки оставалось непонятным, как это Дробилин продолжал сохранять хладнокровие. Он проводил Кокина и его собаку, аккуратно запер за ними дверь. – Эти триста, Женя, вычтешь из твоих десяти тысяч. Конечно, я их у тебя не брал, но десять тысяч долларов не такая уж большая сумма!

– Да, конечно, это мелочевка! – вставил Лева. – Сейчас мы поснимаем все ваши картины, а рамы переломаем!

В комнате по стенам было развешано множество картин, и все в рамах.

– Конечно, Дима, мы так и сделаем! – весело произнесла Женя.

Настроение у нее явно повысилось.

– Женя, – попросил Дробилин, – возьми в ванной, в углу, совок, и там же маленькая метелка, подбери стекло, пожалуйста, а вы, господин артист, вы здесь самый крупный, снимите со стены вон тот натюрморт! Банкам – что коммерческим, что государственным – я не доверяю!

– Я бы перенял ваш опыт, – вздохнул Лева, – но мне нечего прятать!

– А я сквалыга. – Дробилина потянуло на полную откровенность. Потеря десяти тысяч была ведь для него трагедией. – Мне нравится копить, и, знаете, я готов вас всех поубивать!

– Меня тоже? – Женя подбирала с пола кусочки стекла.

– Тебя тоже!

– А сколько у вас всего припрятано? – поинтересовался Василий.

– Много денег не бывает! – Дробилин вздохнул.

Натюрморт был снят, Дробилин вынул пачку купюр, она лежала между холстом и задней стенкой. Вытащил из нее три стодолларовых бумажки, а остальные протянул Жене.

– Задали вы мне задачу, господа, теперь придется все перепрятывать. Это, я вам доложу, задача!

– Жизнь хороша и она же удивительна! – Женя расстегнула кофточку и положила девять тысяч семьсот долларов под лифчик. – Дима, привет, только ты, пожалуйста, больше ко мне не приходи!

– А как же суп гороховый? – заставил себя пошутить Дима Дробилин.

– Перебьешься! – Женя направилась к выходу, а за нею потянулись Василий и Лева.

– Вы бы хоть попрощались для приличия! – крикнул им вдогонку Дробилин.

– Иди ты знаешь куда, ворюга! – И Василий сообщил точный адрес, куда ему следует идти.

Исполнив долг, Василий и Лева поторопились на аэродром, а Женя – обратно, в свою пустую квартиру. Первое, что она сделала, так это перевернула диванную подушку, там, на задней стороне, видна была молния. Женя расстегнула молнию, засунула в глубь потайного кармана девять тысяч семьсот долларов, застегнула молнию, перевернула подушку и… заплакала. Плакала она потому, что Василий умчался в Самару вот так вот сразу, лучше бы не приезжал, плевала она на доллары.

Буквально назавтра к Жене повалили соскучившиеся по ней ее друзья-клиенты. Их было немного, человека три, ну четыре. Женя покорно варила суп гороховый и жарила на подсолнечном масле блинчики. Так же покорно кто-то из гостей задерживался у Жени строго до семи часов утра. Словом, все вернулось на круги своя.

Василий часто звонил из Самары. Иногда за свой счет, а чаще ловчил, звонил с хлебозавода, где работал главным инженером-технологом. Эти разговоры он часто обрывал чем-нибудь вроде: «Значит, о поставках мы с вами договорились». И телефон смолкал. Василий рассказывал Жене обо всем. О дочери Насте, какие отметки она получила, и какую очередную гадость сделала Насте математичка. Посвящал Женю в заводские дела, как задерживал доставку муки какой-то элеватор, или сообщал про то, что по его, Василия, рецепту завод начал выпускать новый сорт хлеба. А если точнее, то Василий вычитал этот рецепт в старинной книге, купленной по случаю на книжном развале. Он докладывал Жене даже про жену, про то, что у нее на правой ноге между мизинцем и указательным пальцем выросла мозоль. Она побывала у мозольного оператора, стало еще хуже. И его законная жена ходит теперь в офис так: на одной ноге туфля, на другой мягкая тапочка.

Все рассказы Василия, во всех подробностях, а кое-что Женя даже присочиняла для убедительности и для эффекта, Женя пересказывала своим трем или четырем ухажерам. Те всячески изображали, что все это им крайне интересно, а на самом деле думали совсем о другом. Общеизвестно, о чем постоянно думают мужчины.

Как-то один из них принес Жене щенка. Был он забавной масти – мордочка четко разделена пополам на черную сторону и на белую. А сам весь белый, с черной грудкой. Даритель сказал, что нашел щенка в подземном переходе.

Женя испуганно спросила:

– А какая вырастет собака – большая или маленькая?

Ответ был уклончивым:

– Это как получится…

Женя, конечно, оставила щенка, сразу же привязалась к нему, и теперь друзья-клиенты, помимо рассказов о жизни дорогого Василия, должны были выслушивать подробный отчет о жизни щенка: как он поел, как он гулял, как делал малые или большие дела, тоже с подробностями.

Женя долго размышляла, как назвать щенка. Наконец придумала:

– Вася!

Один любимый Вася в Самаре, другой любимый Вася в Москве. Вася из Самары, услышав новость, вздрогнул, но спорить не стал. Даже изобразил радость.

Как-то, совершенно неожиданно для Жени, объявился Дима Дробилин. В руке он держал махровую гвоздику.

Когда Женя отворила входную дверь, то долго смотрела на незваного гостя и молчала.

– Понимаешь, Женя, я ведь не нарочно украл, я случайно нащупал что-то в подушке, сразу догадался, что это, и действовал, как во сне, – чуть ли не плакал Дима.

– Деньги опять там же! – сказала Женя.

– Я больше не буду щупать! Клянусь! – пообещал Дима. – Я ведь переживаю, я ведь теперь только со снотворным сплю.

– По мне сохнешь?

– Нет, по десяти тысячам. Надо было их лучше спрятать! Но по тебе я тоже скучаю!

– Спасибо за откровенность! – И Женя, добрейшая Женя, впустила бухгалтера.

Пришла зима. Несимпатичная зима, чересчур теплая. Снег не успевал выпасть, как сразу же таял, превращаясь в черную жижу. Черную потому, что по всей Москве, где разрешено и где не разрешено тоже, мчались автомобили, ухудшая всеобщую экологическую обстановку. Щенок Вася рос, обещая стать собакой внушительного размера. Когда Женя спала одна, щенок забирался к ней в постель. Когда оставались на ночь друзья, щенок презрительно фыркал и уходил ложиться на подстилку в кухне.

Однажды среди ночи раздался в квартире Жени пронзительный звонок. Женя проснулась и, как была голая, испуганно вскочила. Бухгалтер тоже проснулся и пробурчал что-то вроде:

– Кого это черт по ночам носит?

А щенок, которому по собачьим правилам полагалось проснуться первым, безмятежно спал и видел во сне телячью косточку.

– Кто там? – осторожно спросила Женя.

И услышала голос, который прямиком ворвался в ее сердце;

– Это я!

Женя поспешно открыла дверь, руки у Жени дрожали:

– Что случилось, Вася?

Василий вошел, поставил на пол чемодан и уткнулся лицом в Женину грудь.

– У тебя нос холодный, как у моей собаки! – прошептала Женя.

– Я к тебе насовсем! – прошептал Василий, не отрываясь от Жениного тела.

Женя, обессиленная, упала в кресло:

– Ты ушел от жены?

– Да ты что! – Вася скинул теплую куртку. – Я бы не посмел. Она меня выгнала. Понимаешь, она подкупила мою секретаршу, ну, на заводе, и та записывала все мои телефонные разговоры с тобой.

– Извините, – сказал бухгалтер, натягивая одеяло под самое горло, зато его голые серые пятки выползли наружу, – извините, но я здесь!

– Ты зачем пустила этого негодяя? – строго, уже по-хозяйски, воскликнул Василий.

– По глупости! – повинилась Женя. – Дима, уходи немедленно и больше не появляйся!

Приказ Василия был короче:

– Пошел вон, пока тебе морду не набили!

Дима Дробилин изловчился, схватил со стула одежду, вскочил, прикрываясь ею, и выбежал, вернулся, подобрал ботинки и снова исчез в коридоре.

– А как же дочь, – спросила Женя, – Настенька как же?

– С матерью осталась, ничего не попишешь! Мне без тебя хреново, Женя!

Хлопнула дверь, это ушел бухгалтер. И наконец в комнате появился щенок. Обнюхал незнакомца, а затем лизнул ему руку.

– Признал! – обрадовалась Женя.

– Ты накинь на себя что-нибудь, – заботливо посоветовал Василий. – А то в комнате прохладно. Работу я в Москве найду, не проблема, меня давно один хлебозавод переманивает, мой сорт выпекать.

Василий приласкал щенка:

– Значит, теперь у тебя в доме два Васи! – И с ходу сочинил: – Два Васи жизнь красят!

– А вдруг вы помиритесь? – Женя все еще не верила в произошедшее.

– Все! С этим все! Нету ее и не было никогда! – Василий сказал это так громко, что щенок в испуге кинулся под диван.

– Похоже, я счастлива… – Женя говорила, наоборот, очень тихо. – Но я развратная баба, почти проститутка, я только что денег не брала ни разу, как ты можешь меня любить?

– Когда любят – не думают, что, почему, любят и точка, вернее, восклицательный знак! – философски заметил Василий. – Я прямиком с аэродрома, в самолете ничем не кормили, есть хочу.

Женя аж подпрыгнула в кресле:

– Суп гороховый…

– Из лущеного гороха, – продолжил Василий.

– И блинчики, – встряла Женя.

– С вареньем! – закончил Василий.

Но Женя, она уже укуталась в халат, оставила последнее слово за собой:

– Варенье – брусника с клюквенной добавкой! – Если счастье может быть написано на лице, то сейчас оно было на Женином лице написано.

Василий и Женя, обнявшись, направились на кухню. Щенок вылез из-под дивана и составил им компанию.

Поужинав, Василий принял с дороги душ, Женя полезла туда же. Потом они, естественно, легли спать вдвоем.

Но вот что удивительно: щенок великим собачьи чутьем уловил, что это уже не гость, а хозяин и если он, щенок, сейчас же не заявит свои права, то после будет уже поздно, – щенок прыгнул в постель и улегся у хозяев в ногах. Никто его не прогнал. Счастливых стало трое.