/ Language: Русский / Genre:russian_contemporary / Series: ЖЖизнь

От ЖЖизни к жизни

Евгений Гришковец

Это четвёртая книга, основанная на интернет-дневнике Евгения Гришковца. Половина её пришлась на страницу в лайвджорнале, половина – дневник на собственном сайте odnovremenno.com. В книгу также вошли рассказ «Ангина», эссе про водку и эссе о шампанском.

От жжизни к жизни. Махаон, Азбука-Аттикус Москва 2012 978-5-389-03327-6 © Евгений Гришковец, 2012 © Серж Савоствянов, обложка, 2012 © ООО «Издателвская Группа «Азбука-Аттикус», 2012 Machaon®

Евгений Гришковец

От жжизни к жизни

Перед вами книга, в которой содержатся довольно драматические переживания, сомнения и решения. Я перечитал свои дневниковые записи, которые вошли в эту книгу, и во всех подробностях вспомнил те дни и бессонные ночи, когда принималось решение о покидании живого журнала и расставании с активной интернет-жизнью. Это было очень непростое решение. Я чувствовал невыносимую усталость и в то же время сильнейшую привязанность к тем людям, которые писали мне, к той моментальной реакции на любое брошенное мною в интернет слово, но мои сомнения по поводу нужности обратной связи с читателями росли и крепли. В конце концов я понял всю опасность и вред зависимости от быстрой реакции на сказанное в интернете, жестокость и злоба ранили не меньше, чем благодушие и похвалы. В итоге я твёрдо решил закрыть свой блог в живом журнале…

Но за те годы, пока тот блог существовал, я открыл радость написания публицистики, я понял, что не могу и не хочу расставаться с возможностью её писать. И тогда я продолжил вести дневник, но уже как исключительно литературно-публицистический, решительно отказавшись от всякой интерактивности. Я отношусь к своему новому дневнику как к некой стенгазете, как к некоему отрывному календарю, который сам для себя завёл и сам наполняю содержанием. Мой дневник и сейчас можно прочитать в интернете, но он находится на тихих его окраинах, очень далеко от бурлящей блогосферы. То, что я пишу в нём, стало много спокойнее, взвешеннее и при этом, как ни странно, – гораздо более открытым. Изменение интересов, настроений, стиля и отношения к дневниковым записям вы отлично увидите, если прочитаете книгу от начала до конца. В этой книге есть хоть и лирический, но довольно острый сюжет и очень непростая фабула.

Ваш Гришковец

1 ноября

На днях на кинофестивале в Киеве был показан наш фильм «Сатисфакция». Это не первый кинофестиваль, в котором приняла участие наша картина, но она впервые была показана публике без кого-то из авторов: никто не смог поехать. Мы волновались… Как она без нас? Но из сообщений сюда, из телефонных звонков знакомых и других независимых источников мы знаем, что картину приняли очень хорошо. Это радует: всё-таки Киев – во всех смыслах значительный город.

«Сатисфакция» так или иначе будет жить своей жизнью, надо готовиться и внутренне к этому привыкать: выход фильма в прокат неизбежен, а после всё будет зависеть от зрителей, от их желания или нежелания смотреть наше кино.

Мы планировали это событие на начало декабря: хорошее, приятное время для просмотра такого фильма, как наш. Но в декабре, по прогнозам, выходит новый фильм Вуди Аллена. А мы понимаем, что аудитории любимого и прекрасного Вуди Аллена и наша совпадают. (Простите мне такую дерзость. Кстати, и в Лондоне, и в Париже, и в Берлине публика находила между нами некое сходство. И ещё: я живу в городе Калининграде, который некогда назывался Кёнигсбергом, а настоящая фамилия Вуди Аллена, да будет вам известно, Кёнигсберг.) Не хочется делить с любимым классиком и без того немногочисленную публику (скромная, застенчивая улыбка с опущенным взором).

Наш фильм выйдет в конце января, одновременно с ним начнётся прокат «Лучшего фильма 3», а такое соседство нам, наоборот, на руку (улыбка с зубами).

7 ноября мы покажем «Сатисфакцию» в Иркутске, и её смогут посмотреть все принимавшие участие в съёмках – от тех, кто нас кормил, до ассистентов оператора… да и сам оператор наконец посмотрит.

И уж 7-го придётся признаться тем, кто помогал, что некоторые фрагменты с их участием или снятые с их помощью в фильм не вошли. Дальше тянуть нельзя… А я ведь ещё не сообщил Георгию Накашидзе, что его чудесный эпизод тоже не вошёл в картину. Он замечательно сыграл, отработал четыре трудных съёмочных дня. Он очень готовился и старался произносить свой текст с наименьшим акцентом. Мы с таким трудом выбили для него визу… А эпизод не вошёл. И хоть он получил огромное удовольствие от Байкала, от работы с нами – да и гонорар получил, – то, что в фильме нет его эпизода, очень и очень огорчит его чувствительные душу и сердце. Как ему сообщить, даже не знаю. (Ну вот и сообщил: мне известно, что в Тбилиси мой жж читают.)

Для сцены, в которой снимался Георгий, один очень приятный человек и его очаровательная жена совершенно бескорыстно пустили съёмочную бригаду на четыре дня в свой дом. Я писал об этом в дневнике съёмок. Это был гражданский подвиг. Дом буквально содрогался от работы киношников, мы у них вытоптали газон… А сцена в фильм не вошла. Правда, хозяин не так давно стал мэром Иркутска и, надеюсь, философски отнесётся к тому, что его дом в фильме не появится и газон погиб зря… Не будет прекрасно сыгранных сцен на стройке, не будет большой сцены в офисе. Много чего не вошло в фильм, и мне придётся об этом сообщать людям, когда приеду в Иркутск. Зато кино получилось. Я надеюсь, те, кто помогал, но остался за кадром, порадуются этому…

Когда я в первый раз услышал песню Земфиры про девочку, живущую в сети… Эта песня так тронула меня, и она была настолько своевременна и точна, что я тут же захотел откликнуться на неё каким-то сугубо мужским художественным высказыванием. Но долгое время не знал, каким образом, в каком виде и какими словами это сделать. И вот наконец, спустя время, нашлись слова, а у Максима Сергеева появились такая мелодия и такой трек, что всё тут же сошлось. Хорошо, что прошло много времени после моего первого порыва. Эта тема так долго варилась в голове, что далеко ушла от изначального замысла. Да и Максим Сергеев вырос как музыкант, и только законченный сноб или идиот, отрицающий очевидное, может обвинить музыку Максима и звучание «Бигуди» во вторичности.

9 ноября

Только что вернулся в Москву. В Иркутске было яркое осеннее солнце с кристально-чистым небом, а к Москве наш самолёт с трудом пробился сквозь низкую облачность, которая почти лежит на земле. Зато в столице тепло.

Трудно дались короткие сибирские гастроли – не по причине сложности исполнения спектаклей и концертов, а из-за плотного и концентрированного общения. Чувствую, что переобщался (улыбка). Давно не виделся с красноярскими друзьями, а ещё с теми, с кем работал над фильмом в Иркутске. Многое накопилось… Да что там… выпили нормально, и в Красноярске, и в Иркутске.

Можете себе представить, с каким волнением, трепетом, а главное – перегретым ожиданием смотрели фильм «Сатисфакция» люди, которые над ним работали и с августа прошлого года ждали результата, не увидев ни одной рабочей версии. Их волнение было особенным. Они, конечно, очень хотели, чтобы кино получилось: это был непростой труд, и потом, в зале рядом с ними сидели друзья, родственники, знакомые… С какой же радостью и гордостью они вышли по окончании фильма к экрану и получили свои заслуженные аплодисменты, для кого-то первые в жизни. Дважды зал большого кинотеатра «Баргузин» был заполнен до отказа. И, понятное дело, так могло быть всю неделю. Здорово! Иркутяне смотрели фильм с пристрастием, да и вообще, иркутяне – не самые щедрые на смех и яркое выражение чувств люди.

Ещё одно важное для меня и «Бигуди» событие произошло в Красноярске: мы впервые сыграли концерт в театральном зале, в котором у публики не было возможности танцевать, курить и выпивать. Наше волнение перед концертом было связано в основном с тем, что мы не имели подобного опыта и сильно сомневались, что нам удастся удержать внимание слушателей… Но концерт получился удивительно хорошим. Мы намерены были играть не больше часа сорока, и то – в лучшем случае, а играли два часа десять минут, и публика не хотела нас отпускать. В театре удалось отстроить очень хороший звук и добиться выразительной световой картины. Поэтому мы решили продолжать это дело, а значит, города, которые мы ещё не посещали, смогут нас увидеть и услышать.

12 ноября

Более-менее пришёл в себя после концерта, который получился мощным, и исполнители (то есть все мы) это почувствовали – с большим профессиональным удовлетворением. Клуб «Арена» весьма недёшево оснащён. Хотя, конечно, не совсем нашего профиля, то есть более роковый, что ли (улыбка).

До нас на этой сцене выступала группа «ДДТ». На них набилось более четырёх с половиной тысяч человек, и все сказали, что это был грандиозный концерт. Мне показывали видео, снятое на мобильный. Даже такое видео впечатлило. Одно слово: мощно!

В связи с этим хочу высказаться по одному сильно взволновавшему меня поводу. Догадываюсь, что в очередной раз буду «дедушкой на последушках», потому что тема наверняка активно обсуждалась в сети и, возможно, уже подзабылась. Но ряд последних событий не оставляет мне возможности промолчать.

Какое-то время назад мне дали ссылку на видео новой песни группы «Ленинград» про Химкинский лес. Я прослушал её несколько раз, и меня тогда же подмывало высказаться, но я не хотел своим высказыванием привлекать к ней дополнительное внимание, думал, пройдёт более-менее незамеченной. Прежнего доверия и любви возродившейся группе уже не вернуть, так что нечего реагировать на провокацию. Но сегодня поинтересовался и обнаружил, что видео посмотрели уже более полумиллиона человек, то есть, видимо, все, кто хотел. Теперь можно высказаться.

Песня вышла по горячим следам известных событий и явилась громким заявлением о возрождении «Ленинграда»… Думаю, она в своём роде беспрецедентна: такого рода пасквилей и доносов один музыкант на другого прежде не делал. Во всяком случае, я не припомню. И это донос не власть предержащим, не некоей идеологической машине, а публике.

После разговора Шевчука с премьер-министром я дал ему свою оценку, за что был многими осуждён и отвергнут (улыбка). Я по-прежнему так считаю. Я называл слова и поступки Юрия Юлиановича неумными, безответственными, неосмысленными, нецивилизованными, по сути проигрышными, но ни секунды не сомневался в его искренности. Шнур же обвинил его в том, что всё сделанное было не чем иным, как пиаром. И свои обвинения высказал не в эмоциональном порыве, не частным образом, даже не в интервью и не в дискуссии, – он оформил своё высказывание в виде песни. То есть мы не можем допустить того, что это высказывание сорвалось у него с языка необдуманно. Он песню написал! То есть он её писал, репетировал, записывал, сводил… И утвердил видео, которое сопровождает сие музыкальное творение.

У меня не укладывается в голове, что это сделано именно им, потому что это очень похоже на заказуху… Но я не могу и не буду делать таких сильных предположений. Что им двигало – не знаю. Но он не мог не понимать, что песня будет иметь некие скандальные, а не художественные последствия.

Его поступок вдвойне отвратителен ещё и потому, что он совершён в то время, когда разгул пошлости в культуре, демагогии во власти и тяжёлой апатии в жизни страны достиг небывалых масштабов. Шнур совершил непростительное. И если теперь он понимает, что сделал ошибку, ему нужно об этом сообщить тем, кто слушал и его, и Шевчука. Хотя, боюсь, на ошибку его поступок не похож.

Зато он весьма символичен. Этот поступок как бы сообщает: нет и никогда уже не будет того искреннего, безбашенно-смелого, весёлого и отчаянного хулигана. Нет автора и музыканта, который в, казалось бы, предельно грубой форме избегал пошлости. Нет человека, который как будто был привит от всего буржуазного и от жажды наживы. Нет и не будет человека, в отношении которого не было сомнений, что он такой же в жизни, какой в своих песнях. Я помню, как он приехал в Калининград, чтобы сыграть концерт на «Вагонке», в очень старом и любимом всеми клубе. Он приехал один, с гитарой, пьяный и со сломанной правой рукой. Рука была в грязном гипсе. Концерт он играл, выпив ещё, и музицировал, конечно, условно, но не было в зале ни одного человека, даже из тех, кто пришёл с сильнейшим предубеждением, кто бы ему тогда не поверил и кто не был бы счастлив.

Когда Шнур писал свою песню про Химкинский лес, ему всё-таки следовало вспомнить не поддающиеся подсчёту корпоративные концерты, которые он отлабал, перевалив за пик славы. И он ведь по-прежнему их лабает, оставаясь одним из самых дорогих корпоративщиков, в то время как Шевчук под закуску не играет. Творчество Шнура давно стало перпендикулярно его способу жизни, а точнее – способу заработка на жизнь. И я бы не сказал об этом ни слова, потому что это его личное дело, но он бросил обвинение в неискренности своему коллеге на глазах у публики. Это ужасно, и этому нет оправдания. А если кто-то думает, что это шутка или пародия, то мне кажется, то есть я уверен, что так не шутят и так не пародируют.

Мы видели за последние десять лет столько перерожденцев, столько продавшихся и уничтоживших самих себя музыкантов, артистов и прочих, что удивляться вроде не приходится. Но то, что сделал Шнур, слишком символично, так как, казалось, свободнее, чем он, быть невозможно. К сожалению, а точнее к несчастью, когда поэту нечего сказать, он переходит на личности…

А я скоро пойду играть свой старый-престарый спектакль «Как я съел собаку», который за десять лет изменился, но в сторону простоты и жёсткости. Тот матросик, что выходит на сцену в этом спектакле… именно он во многом удерживает меня от постыдных поступков.

15 ноября

Несколько дней нахожусь под сильным впечатлением от содеянного… Но обо всём по порядку.

12 октября я играл спектакль «Дредноуты» в Астане, а после, в небольшом зале одного из кинотеатров, показывал друзьям и знакомым «Сатисфакцию». Я уже рассказывал, что И октября всё в той же Астане ко мне на спектакль пришли премьер-министр Казахстана и целый ряд крупных чиновников. Обошлось не без курьёзов, но в общем и целом всё закончилось хорошо. Так вот, и 12-го числа многие крупные руководители страны тоже пришли на спектакль, а потом, прознав про закрытый показ, изъявили желание его посетить. Но речь не о фильме.

Показ прошёл хорошо, после просмотра у многих возникли ко мне вопросы, на которые я отвечал… И в ходе этих разговоров мне сказали, что один из присутствующих – человек, должность и обязанности которого аналогичны должности и обязанностям нашего Суркова. Меня к нему подвели и представили…

Я увидел человека, скорее всего, моложе меня… высокого, худощавого, в элегантном и идеально сидящем костюме… Возможно, именно это меня и сподвигло, и я заговорил с ним о том, что лайвджорнал закрыт для Казахстана, и закрыт уже давненько. Мне было легко об этом говорить, потому что никакой моей собственной корысти здесь не было…

Я сказал, что в общем и целом знаю причины, по которым был закрыт лайвджорнал, сказал, что, на мой взгляд, они уже неактуальны, и я сожалею о том, что многие мои знакомые, да и не знакомые мне граждане Казахстана не имеют возможности свободного участия в жизни жж – существенного ресурса, куда помимо меня пишут значимые люди, общение с которыми столь важно для многих… Я сказал, что возвращение жж на казахскую территорию будет радостью и проявлением современного и открытого сознания.

Я был внимательно выслушан, и мне было обещано, что в этом вопросе разберутся, поскольку он действительно требует выяснения и разбирательства, и также мне сказали, что долго тянуть с ответом не будут… А через две недели мне сообщили, что вопрос будет так или иначе решён к концу ноября – началу декабря.

И вот уже пятые сутки жж открыт для Казахстана!!! (Широкая, счастливая улыбка.)

Я очень рад тому, что тот человек сдержал данное слово, и сказанное мной не было забыто… Но самое главное – что слово художника ещё что-то значит в сегодняшнем мире. Я редко бываю доволен собой. Но вот уже несколько дней, по описанному мной поводу, очень собой доволен. Ура!

Приятно ощущать значение и силу некоего художественного слова, сценического и экранного образа. Значит, в кино и спектакле сыграл хорошо (улыбка). Если бы сыграл плохо, вряд ли состоялся бы этот разговор, вряд ли кто-нибудь стал бы меня слушать… И хорошо, что должность писателя в России и, как выясняется, в Казахстане – должность значительная… То есть писатель все ещё больше, чем писатель.

Простите моё хвастовство, но уж больно распирает…

17 ноября

Спасибо тем, кто поблагодарил меня за «миссию» в Казахстане (улыбка). Приятно, что выражали благодарность и люди, живущие далеко не в Казахстане – в буквальном смысле далеко. Ну и повылезали, конечно, недоверчивые, злобные, всезнающие, скучные, занудливые, законспирированные в глубинах интернета борцы за общую справедливость. Читал я их злобные «укусы» и думал: «Ну что за жизнь у людей! Это ж как невыносимо им видеть чужую радость. Причём по любому поводу. Этакие маленькие злобные дети…»

А я повторю: мне приятно и радостно было узнать, что удалось повлиять на ситуацию. И если мне посчастливилось хоть немного ускорить процесс, а я вас уверяю, так оно и было, – это уже хорошо. Уж поверьте, такими вещами не шутят. К тому же, прежде чем написать, я деликатно поинтересовался, могу ли рассказать об этом здесь. Мало ли! Может быть, участникам истории это неприятно.

Сравнение моей ситуации и разговора Юрия Юлиановича с Путиным неуместно. Во-первых, крупный чиновник другого государства знал, как меня зовут, купил билет на мой спектакль, пришёл, по сути дела, ко мне и сам изъявил желание познакомиться. В том, что ситуация с закрытием жж в отдельно взятой стране случилась, мало хорошего. Но у меня была нормальная и внятная возможность не в унизительной, не в наглой, не в дерзкой, а именно в доброжелательной обстановке попробовать изменить ситуацию. Потому что, если бы это было иначе, ситуацию можно было лишь ухудшить, нарваться на жёсткость, непонимание или решительный отказ, что всегда тяжело и унизительно… Так что не мешайте радоваться. Оставьте свои глубокие познания жизни, политической ситуации, свои злобу и недоверие самим себе. А мне, наивному и хвастливому, позвольте радоваться чему хочу.

Я вернулся домой. В Калининграде с раннего утра дождь, дождь и дождь. Серый, безрадостный и какой-то уж очень осенний. В такой дождь нет ожидания, что вот он закончится – и снова будет ясное небо и тёплый, тихий вечер. Сегодняшний дождь сулит лишь короткую передышку, за которой снова будет дождь. А где-то уже снег, снег и снег…

Этот дождь так подчёркивает тишину, тепло и то бесценное, из чего состоит дом. Под словом «дом» я подразумеваю всё, из чего состоит жизнь в том месте, которое я называю домом. Когда говорю, что вернулся домой, я подразумеваю не каменное сооружение и даже не квадратные метры.

А ни с чем не сравнимый запах, моих самых родных людей, тусклый, но приятный свет, который приходится включать ещё до полудня в пасмурный, дождливый день… Особый порядок вещей, который постоянно нарушают дети, устраивая беспорядок, который оказывается самым важным порядком… Всё это и есть мой дом. Именно и прежде всего про это могу сказать, и не только сказать, но даже подумать: «Вот! Это моё!»

20 ноября

Тихая унылая суббота. Вроде с утра было сухо, а теперь опять дождь, дождь и дождь. Дома настоящий лазарет – все болеют. Все! Даже собака. Кто-то уже выкарабкивается, кто-то только захворал, а кто-то в самом разгаре. Сопли, разговоры в нос, кашель со всех сторон, на кухонном столе – целая аптека… Ингаляции, сморкания, капли и уколы. Даже удивительно, как такой маленький ребёнок может производить такое количество соплей. И хоть опыт большой, но всё равно болеющие дети – это всегда новые переживания и страхи.

Дольше всех держался мопс Лёва. Но и он вчера закашлял и кашлял всю ночь почти без перерыва. Свозили к ветеринару, диагностировали вирусную инфекцию со странным для человека названием – «питомниковый кашель». Спорить мы не стали, у нас действительно питомник – кашляющих и сморкающихся людей. Укололи собаку и, несмотря на совершенно собачий диагноз, прописали ему человеческий «Доктор Мом»: зелёный сладкий сироп. Ему нравится.

А я уже устал оттого, что из-за хвори и насморка не чувствую вкуса еды… Вот такая суббота.

Постригся сегодня. Это всегда добавляет мне сил и настроения. Но даже в привычной и практически любимой парикмахерской было совсем тихо, прохладно, то есть прохладнее, чем надо, и сонно. У меня за спиной администратор по телефону принимала заказы. За те сорок минут, пока со мной работала мастер, я услышал, что люди уже заказывают время на конец декабря, готовясь к Новому году. Во как!

В гостиной Саша монотонно терзает пианино: с сентября он ходит в музыкальную школу. Наташа в музыкальную школу не ходила, зато долго пела в фольклорном ансамбле. Саша тоже очень прилично поёт. Судя по громкости, Маша (младшая) тоже споёт нам, и ещё как!

Летом Саша изъявил желание поучиться музыке. На вопрос, на каком инструменте хотел бы играть, он подумал и мечтательно ответил: «На дудочке». Бедный парень, хотел играть на дудочке – теперь терзает пианино и изучает сольфеджио. Мне так было стыдно перед ним за обман и коварство! Но у него вроде получается, и хоть ему многое даётся не без слёз, учительница утверждает, что у него явные способности. А услышав по радио какую-то песню в моём исполнении с «Бигуди», она удостоверилась, что Саша поёт намного лучше, чем его папа…

И всё равно дома очень хорошо! Надо успеть за три дня подлечиться – и на гастроли…

22 ноября

Несколько дней занимались формированием графика на первое полугодие грядущего года – сложное и муторное дело. Нужно согласовать с разными городами сроки, продумать маршруты, выяснить, свободны ли на те или иные даты театры, а также уточнить, можно ли в тех театрах поставить декорацию спектакля «+1» или «По По». Также необходимо рассчитать способ и время доставки декорации до того или иного города, и чтобы декорация потом успела доехать до следующего пункта или обратно в Москву. Целый ряд городов, которые давно ждут спектаклей, останутся ждать. Не получается, не хватает времени… Но уже скоро будем рассчитывать и планировать осень.

Раньше, то есть ещё два года назад, я мог играть гастрольные туры по три недели, и мне хватало недели, чтобы восстановиться и продолжить работу. Но в какой-то момент я почувствовал, что три недели подряд мне уже не по силам. Теперь выезды стали двухнедельными, после чего пять-семь дней дома.

Мне осталось два дня, а дальше ждёт плотный тур по Украине, который начнётся с Житомира. Я никогда там не был. Единственное, что знаю про город, – это что у одной дамы, которая решила отправиться туда поездом, по дороге пропала маленькая собачка, при этом остальной багаж дошёл в целости и сохранности (улыбка).

Сегодня прожил хороший длинный воскресный день, который был наполнен приятными, казалось бы, мелкими, но по ощущениям существенными событиями… Встретился с братом Лёшей (моим родным братом, который моложе меня на двадцать лет), подарил давно уже купленный для себя галстук. Галстук классный! Но я так и не научился завязывать галстуки и в последний раз надевал галстук на венчание, восемнадцать лет назад (причём тот галстук я одолжил). Не было ситуаций, причин и хоть каких-то оснований начать носить одежду, которая непременно требует галстука. Даже в фильме «Сатисфакция» мой персонаж в костюме и рубашке, но галстука нет. А Алёше пригодится: он на работу ходит при галстуке. Менеджер! Но талантливый (во всяком случае, так говорят).

Ещё повстречался с родителями, с которыми вижусь нечасто. Подарил отцу рубашку, которая очень ему к лицу. Тоже покупал себе, но понял, что отцу она больше подойдет. Так и получилось. У нас с отцом уже давно один и тот же размер рубашек.

И вот недавно вернулся из кинотеатра… Посмотрели с дочерью фильм «Три дня на побег» с Расселом Кроу. Давненько мы с ней не делали традиционных, сугубо наших выходов в кино. То у неё много уроков, то не было меня, то решительно нечего смотреть. Наташа нарядно оделась… И мы оба, счастливые, оправились в кино. Про фильм ничего не знали, но Рассел Кроу был весомым аргументом. Взял средний сладкий поп-корн, Наташе – колу, а себе – ром с колой. Получили большое удовольствие. Давненько не испытывал такого сочувствия к персонажу и даже страха за него. Хорошая, умная, напряжённая история. Не более, но и никак не менее. Много отличных эпизодов и эпизодических ролей. Крайне рекомендую. Если любите напряжённые детективные и весьма волнительные картины – посмотрите. Ситуация, конечно, в фильме малоправдоподобная, но уж больно здорово снято. Да и герой такой, что ему всё время хочется сказать: «Молодец!» Я же ему сочувствовал вдвойне, поскольку он – преподаватель литературы, а стало быть, филолог, то есть коллега. Кроу, как всегда, весьма убедителен. В общем, идите, не пожалеете. Главное только из какой-нибудь статейки или анонса не узнать, чем дело кончится… А то будет неинтересно.

Во время фильма мы с Наташей вздрагивали в одних местах, в какие-то особо приятные моменты переглядывались да и улыбались одновременно. Какая она уже взрослая! Совсем барышня.

За последнюю поездку накопилось много гневных и даже желчных соображений… Когда летел домой, был уверен, что непременно по этим поводам выскажусь… Но что-то не хочу, вообще не хочу, – потому что отчётливо вижу, как домашние мелочи, хвори, заботы и совсем маленькие радости приобретают в тихие, затяжные выходные совершенно иные качество и масштаб. Масштаб самых важных событий.

23 ноября

У нас готова ещё одна, восьмая песня из альбома «Радио для одного» – «Верить». Мне она особенно дорога: с неё работа над альбомом и началась. Когда Максим Сергеев показал мне записанную им в домашних условиях мелодию, я тут же отреагировал на неё текстом.

«Радио для одного» – наш четвёртый альбом. Мы работаем вместе уже восемь лет. За это время через коллектив «Бигуди» прошло много музыкантов. От первого состава остался один Максим Сергеев, который, по сути, «Бигуди» и есть. Мы начинали робко, в маленьких клубах, где собирались едва сто человек. К тому времени я уже был весьма известен, но перед началом концерта подолгу извинялся и объяснял, что петь я не буду, петь не умею, что у нас будет непесенный концерт.

Мы скромничали и говорили о своих работах как о музыкальных, ставя слово «музыка» в кавычки. Для нас был удивительным выход сначала первого, а потом второго альбомов. Я помню, что говорили программные директора некоторых радиостанций. В частности радио «Максимум»: «Этого бормотания на радио никогда не будет». Что ж, мы не спорили и полагали, что наша деятельность действительно «неформат».

И всё же продолжали работать. Играли концерты… Калининградские ребята, которые попробовали гастрольной и практически профессиональной музыкальной жизни… этой жизни не выдержали и вернулись не только в Калининград, но и в свою прежнюю жизнь. Максима же Сергеева было уже не остановить. Альбом «Секунда» был выпущен совсем с другими музыкантами. С момента выхода альбома «Секунда» мы уже без всяких стеснений и ложной скромности называли наши произведения песнями. Мы решились играть большие концерты, наши песни зазвучали по радио… И вот выходит новый, самый короткий и при этом самый плотный и изощрённый наш альбом.

Раньше на вопрос о том, понимаем ли мы, что стали авторами некоего нового жанра, я отвечал: «Ну что вы! Мы в своей работе ориентировались на альбом “Париж” Малькольма МакЛарена, а также на отдельные произведения Б. Лурмана и группы “Стренглерс”. А ещё лично мне очень нравятся два альбома Хвоста с “Аукцыоном”…» Сейчас я могу спокойно и уверенно сказать: такого ещё никто не делал. Подчёркиваю: никто и нигде! Было много отдельных опытов у разных музыкантов и авторов. Опытов, на которые можно сослаться и с которыми можно нас сравнить, но никто не сделал последовательно четырёх альбомов, никто не продемонстрировал столь явного и осмысленного развития. К тому же всё это время мы наращивали и расширяли нашу аудиторию, играя большое количество концертов, и добились изрядного исполнительского мастерства, какого в начале пути у нас не было. Кто бы теперь ни попробовал делать нечто подобное, неизбежно попадёт в сравнительный ряд с нами, а не наоборот (улыбка).

Альбом «Радио для одного» я ощущаю как значительное личное достижение и с огромной радостью и удовлетворением вижу очередной шаг в развитии и росте музыканта и композитора Максима Сергеева, который в новом альбоме проявляется как подлинный мелодист, весьма оснащённый и изощрённый аранжировщик, очень современный музыкант и превосходный вокалист с прекрасным вкусом, обаянием и редким для нашего контекста не только голосом, но и способом его подачи.

26 ноября

28 ноября, в воскресенье, в 16 часов, то есть буквально на днях, в книжном магазине «Читай-город» в Киеве, в двух шагах от театра имени Леси Украинки, состоится первая моя автограф-сессия по случаю выхода книги «Сатисфакция». Удивительным и странным образом это снова происходит в Киеве. Не знаю почему, но мне это особенно приятно.

Книжка собралась хорошая, именно собралась, не написалась. В неё вошли доселе не напечатанные, а только размещённые в интернете пьесы «Осада» и «Дом», впервые опубликован монолог, точнее, текст спектакля «+1», полный изначальный сценарий фильма «Сатисфакция» и тексты трёх альбомов проекта «Гришковец и “Бигуди”» – «Петь», «Секунда» и «Радио для одного». Все эти тексты представляют собой, по сути, совсем маленькие или вовсе не маленькие драматургические произведения, то есть они предназначены не столько для чтения, сколько для исполнения в театре, кино или с музыкой. Вот и собрался сборник. Мне он очень нравится, особенно оформление (улыбка).

Самый удивительный, переживший множество приключений – текст пьесы «Осада». Судите сами: спектакль «Осада» в кемеровском театре «Ложа» я сделал в 1994 году. Пьеса была мной разработана, но не записана. Я хотел, чтобы актёры усваивали свои роли на слух, свободно их присваивали и могли с известной вольностью интерпретировать. Спектакль получился настолько хорошим, что продержался дольше остальных в репертуаре маленького кемеровского театрика и практически в неизменном виде был легко перенесён и поставлен на сцене МХТ имени Чехова семь лет назад. И до сих пор с аншлагом идёт и, надеюсь, будет идти.

Надо отдать должное Олегу Павловичу Табакову: он согласился на мою постановку в его театре, не имея возможности прочитать пьесу… потому что пьесы как таковой не было. Но тем же самым способом, как некогда в Кемерово, я поставил спектакль в МХТ всего за тридцать репетиций. Текст столь легко и даже с радостью был присвоен актёрами, что они сами этому удивились. Спектакль вышел, шёл, шёл, но пьесы так и не было. Мне редко удавалось его смотреть и давать актёрам указания, а они в своих импровизациях частенько уходили далеко от первоначального замысла. Короче, возникла потребность зафиксировать текст.

Спектакль записали на диктофон, запись расшифровали, я её отредактировал, и теперь, спустя шестнадцать лет после первой премьеры «Осады», пьесу можно прочесть. Невероятной её особенностью является то, что всех актёров, которые участвовали в кемеровском спектакле и сейчас в двух составах играют в Москве, можно с полным правом назвать соавторами текста. Все они, кто больше, кто меньше, вносили в неё свою интонацию или свойственные только им слова и словечки, то есть за шестнадцать лет жизни спектакля «Осада» у меня было четырнадцать соавторов.

«Дом» уже почти год идёт в театре «Школа современной пьесы», и главную роль в одном из составов играет Александр Гордон – неожиданно, порой парадоксально, но очень искренне. Сценарий «Сатисфакции» мне самому интересно было перечитать спустя почти два года после написания. Фильм получился полуторачасовым, а сценарий мы написали практически для двухсерийной картины. В общем, книжка любопытная. Хорошо, что мы успели выпустить её до Нового года. Люблю подводить итоги. Люблю, чтобы к какой-то дате, какому-то рубежу всё было подчищено и разложено, чтобы в делах и в комнате был порядок. Книжка «Сатисфакция» – это и наведение порядка, и подведение некоторых итогов.

А Серж Савостьянов так оформил книгу, что она вполне годится для небольшого рождественского или новогоднего подарка (хитрая улыбка одними глазами).

28 ноября

Погода в Киеве отвратительная, ночью был мокрый снег. Не дождалась меня погода, про которую так много говорили: она действительно была очень тёплой, мне даже подарили душистую вербу, которая запуталась во временах года. А ещё подарили маленькую невесомую коробочку, и я в гастрольной суете открыл её только сегодня утром, то есть через два дня – и обнаружил живую бабочку. Там же была инструкция: бабочку следует кормить сахарным сиропом или специальным мёдом. Носился по гостинице, искал еду для бабочки, потом пытался её кормить. Даже не знаю, поела она или нет. Теперь надо её пристроить в надёжные руки, поскольку в Днепропетровск я её, конечно, не повезу. В инструкции написано, что при правильном уходе она может прожить десять дней. Аккуратнее надо с такими подарками.

Двадцать четвёртого сыграл спектакль в Житомире. Мне всегда нравилось слово «Житомир». В нём слышится провинция в самом лучшем смысле этого слова. В нём чувствуется что-то уездное, тихое, сердобольное, домашнее… Недаром Лариосик из булгаковской «Белой гвардии», этот трогательный, симпатичный и чувствительный юноша, приехал в Киев из Житомира. Житомиряне (именно так себя именуют жители Житомира) даже поставили памятник Лариосику…

Жителей в Житомире всего около трёхсот тысяч, а театр как раз немаленький, более восьмисот мест. Но театр был полон, атмосфера в зале сложилась тёплая, чувствовалось, что люди давно ждали. О Житомире остались самые приятные и какие-то уютные впечатления. И хотя город не блещет красотой, а о древней его истории здесь мало что напоминает, течёт в нём жизнь неспешная, но настоящая.

Два дня назад побывал в селе Сиволож Черниговской губернии. В начале двадцатого века мой прадед, Василий Петрович Гришковец, будучи ещё совсем юным, вместе с родителями, братьями и сёстрами покинул село и отправился на заработки в Алтайскую губернию, откуда уже один, без родственников, перебрался в Анжеро-Судженск, где работал на шахте и встретил мою прабабушку Таисию Петровну Шарапову, и уже вместе они переехали в Щегловск, ныне Кемерово. Дед мой родился в девятнадцатом году, а прадед умер в двадцатом. Так что я практически ничего не знаю о том, какой он был человек. Но село, откуда происходят мой род и моя фамилия, мне очень хотелось посетить.

В Черниговском архиве сведения о Гришковцах, моих предках, начинаются с 1763 года. Практически все мужчины в роду были казаками, многие участвовали в разных военных кампаниях…

Добирались мы из Киева до Сиволожа довольно долго. Друзья для такой поездки выделили мне ни много ни мало «Хаммер», и хорошо сделали, потому что от трассы до села дорога либо плохая, либо условная. Друзья также успели предупредить о моём приезде сельское руководство, и от трассы нас сопровождал сельский руководитель (не могу понять, какая у него должность), без которого мы вряд ли нашли бы Сиволож.

На меня, конечно, сильное впечатление произвела поездка. Село печальное, совсем не похожее на зажиточные южноукраинские деревни. Дома, заборы, подворья – всё напоминает сибирские поселения. Такие же небольшие пятистенки, такая же форма окон и крыш, только старенькие заборы покрашены в более весёлые цвета. Многие дома если и не брошены, то находятся в совсем уж плачевном состоянии. Живёт здесь 721 человек, а в сельской школе всего 55 учеников, в том числе дети из соседней деревни. Но Гришковцов в селе много (улыбка).

Говорят в Сиволожах на украинском языке, точнее на суржике, потому что грамматика ближе к русской. То есть я понимал Гришковцов вполне свободно, а вообще-то, когда говорят на правильном украинском, понимаю мало. В центре села сохранилась старинная церковная ограда – единственное, что осталось от прежних времён. Деревянной церкви, которая раньше стояла за этой оградой, давно нет. На её месте двухэтажная школа – пожалуй, самое чистое и аккуратное строение во всём селе. Возле школы меня встречали дети с воздушными шариками и хлебом-солью, их, видимо, долго продержали на улице, и они были замёрзшие и явно недоумевающие: кто это приехал? Хотя, как выяснилось позже, после того как мои друзья сообщили сельскому руководству о моём визите, разговоров в селе было много, и некоторые даже посмотрели в интернете, что я за гусь (улыбка). А я не знал, что меня будут встречать, и приехал без подарков. Ужасно неудобно, но я как-нибудь это исправлю.

Побывал в сельской библиотеке, в нетопленом деревянном доме, где даже портрет Тараса Шевченко выглядел каким-то замёрзшим. В библиотеке, мне сказали, шесть тысяч книг, но судя по полкам у входа, на которых стоят самые популярные, и в украинской глубинке победили Донцова с Марининой.

Машина, на которой я приехал, произвела большее впечатление на селян, чем я сам. Они над ней посмеивались или сдержанно улыбались, глядя как на диковинку. Меня провезли по всему селу, показали дома и дворы, в которых живут Гришковцы. Ехал мимо мужик на телеге, мне сказали: «Вон тоже Гришковец». Я впервые общался с однофамильцами… и конечно же, многие из них приходятся мне дальними-дальними родственниками.

Когда стемнело, меня пригласили отужинать. Маленький банкет состоялся в крошечном кабинете довольно большой сельской столовой. Почему в кабинете? Да просто это единственное отапливаемое помещение. Накормили обильно, пили отличную самогонку. Уезжал из Сиволожей хмельной, растерянный, запутавшийся в ощущениях и переживаниях и уверенный, что непременно приеду ещё и хочу приехать с детьми. Не знаю почему. Время в Сиволожах остановилось где-то между 1975-м и 1985 годами.

Вокруг села бесконечные идеально ровные поля и огромные лесные угодья. Пейзаж очень похож на алтайские и притомские привычные с детства виды. Может, именно поэтому мои предки остановились там. Кто знает.

1 декабря

Диктую по телефону из Днепропетровска. Через полчаса на сцену, а завтра – в Донецк. Это будет четвёртая географическая точка в моём украинском путешествии. Чувствую, как сильно изменилось настроение в стране по сравнению с прошлым годом. Чувствую, но сформулировать пока не могу. К тому же в разных городах настроения разные, в целом много ворчат, но тоже везде по-разному. Единственное, могу сказать, ворчать стали тише. Ощущается какое-то затишье, несмотря на палатки на майдане. Все как будто не спешат с выводами о том, что ждёт страну в ближайшем будущем. Предположения, однако, делают неутешительные.

Но пока всё-таки не могу понять общей атмосферы. Впереди Донецк, Мариуполь и Одесса, может, удастся сформулировать то, что пока только ощущается.

Хочу сказать о песне, которая называется «Радио для тебя». Когда Максим показал мне музыку и я услышал, как он спел и какие слова написал, я какое-то время даже не знал, как к нему обращаться, – так меня поразили мелодия и звучание, которого он добился.

Это моя самая любимая песня из «Радио для одного», и она будет последней в альбоме. А заключительные в ней слова наилучшим образом завершают нашу новую работу. Серж Савостьянов сделал прекрасное оформление. Ещё одно произведение начинает свою жизнь уже отдельно от нас…

7 декабря

Вчера перед вылетом из Одессы выпил в аэропорту бутылочку «Боржоми». Пил и думал, что в ближайшие несколько месяцев мне не удастся ощутить знакомый с детства и в детстве нелюбимый, а потом накрепко полюбившийся вкус. Почти две недели украинских гастролей каждый день пил «Боржоми» и каждый раз посылал мысленные проклятия всем, из-за кого я не могу пить столь привычную и родную воду в своей стране.

Самым важным событием прошедших гастролей ощущаю спектакль, сыгранный в Мариуполе. Этот город для меня накрепко связан с детством. Там жила бабушка, и многие мои летние каникулы проходили в Мариуполе, который тогда назывался Жданов. Бабушка жила на Гавани – в частном секторе, простиравшемся вдоль моря от рыбозавода до железнодорожного депо. Дома на Гавани были в основном убогие, а в море можно было войти без опасения покалечить ноги о трубы, обломки и арматуру лишь в немногих местах, которые с большой натяжкой можно было назвать пляжами… Морская вода содержала всевозможные стоки гигантских металлургических комбинатов, а в реке Кальмиус (которую местные упорно называют Кальмус) строго-настрого запрещали купаться и рыбу из неё есть – тоже… От рыбозавода регулярно долетали ужасные запахи, а «Азовсталь» и завод Ильича накрывали город сажей и ядовитым дымом… И всё равно для меня это был город у моря, то есть тёплый, южный, наполненный летними радостями и приключениями. Я любил Жданов. Каждую весну считал дни до того, когда из ещё не согретой летним солнцем Сибири поеду к бабушке.

Последнее своё школьное лето я провёл в Жданове в 1983-м и с тех пор до позапрошлого года ни разу здесь не бывал. Почти два года назад я приехал уже в Мариуполь и понял, что Жданов и Мариуполь – совсем разные города. В Жданове было много роз, он был довольно чистым, по нему ездили новые чехословацкие троллейбусы, а бордюры и деревья были побелены. Мариуполь же – мрачный город. Если помните, в знаменитом фильме «Маленькая Вера» фигурирует некий мрачный, беспросветный промышленный город у моря. Так вот, фильм снимался в Мариуполе. Когда смотрел, удивлялся, как можно было так запечатлеть город, в котором я видел столько радостного…

Я опасался, что в Мариуполе не найдётся достаточно зрителей, которые захотят посмотреть мой спектакль, опасался напряжённой атмосферы в зале, опасался, что очевидно трудная жизнь, какой живёт город, не позволит людям найти силы для художественных впечатлений…

Я сильно волновался перед спектаклем ещё и потому, что в Ждановском драмтеатре часто бывал ещё ребёнком, а потом мальчишкой. И даже смотрел там спектакли кемеровского театра имени Луначарского, который приезжал на Азовское море на гастроли… Волнение напрасным не бывает. Видимо, оно придало спектаклю особое звучание. И может быть, именно поэтому он прошёл на удивительной ноте. Я видел много наполненных слезами глаз да и сам едва удерживался от слёз.

Довольно долго добирался потом до Донецка. Выпил с другом водки и поехал. Виталик – единственный оставшийся в моей жизни человек из того моего детства. Мы долго переписывались, и в детские годы, и даже когда служили, он – в армии, я – на флоте, обменивались редкими, но какими-то важными письмами. Когда мы были далеко, он частенько помогал бабушке…

Он, конечно, ждал моего приезда. Жена наготовила еды, два уже взрослых сына нарядно оделись. Я понимаю, для него мой приезд – весьма значительное и даже волнующее событие. Он почти нигде не побывал, всю жизнь работал на заводе Ильича… А посидеть мы смогли недолго, потому что вечером опустился такой туман, какой я видел только на Дальнем Востоке да и то всего несколько раз. Были опасения, что закроют трассу. Пришлось ехать… И вот остались в памяти быстрые, краткие тосты, торопливые слова, которые так хотел сказать Виталик, но от волнения и спешки, видимо, сказал не то, не так или вовсе не сказал… Долго я ехал сквозь туман, хмелел от выпитого на посошок, потом, наоборот, трезвел… А вокруг был туман, туман… «Вот так и живём, так и живём. В тумане да на ощупь», – бормотал я сам себе, досадуя на обстоятельства и сердясь на себя за то, что не смог уделить достаточно времени тому, кто этого больше всего хотел… Да и сам я хотел того же.

Сейчас я дома. Завтра на день в Москву, потом опять домой. То есть туман не рассеивается (улыбка).

9 декабря

Всё! Сегодня твёрдо решил дать себе установку, что Новый год уже скоро: ощущения каникул, праздника, Рождества, подведения итогов года нет и в помине.

За трое суток пять авиаперелётов. Везде слякоть, низкое небо, грязные машины, согбенные пешеходы. А подлетал сегодня к Калининграду – увидел покрытый льдом и снегом залив, лёд весь в страшных трещинах… но при этом зрелище прекрасное! Город засыпан свежим снегом, и хотя бы пару дней за окнами будет ощущение абсолютной чистоты.

Сегодня Машеньке десять месяцев. Результаты её жизнедеятельности впечатляют. Шутка ли! Шесть зубов, очень быстрое ползание, стремительное заползание по лестнице, понимание работы телевизионных пультов, назначения телефонов и кнопок, внятные несколько слов… То есть человек хоть не прямоходящий, но разумный. А самое главное – часто весёлый.

Снег её очень заинтересовал, она его сегодня впервые потрогала, и он её озадачил. А вот Наташу снег в своё время разочаровал и даже обидел. Приблизительно в этом же возрасте мы катали её в коляске по бульвару Строителей в Кемерово после сильного снегопада. Был идеальный зимний вечер, градусов семь мороза, ни ветерка, и в свете фонарей новенькие сугробы мерцали и были неодолимо притягательны. Наташа тянулась к ним, и мы дали ей потрогать снег рукой в рукавичке, но это её не устраивало. Мы поняли, что она хочет взять его голой рукой, и предоставили ей такую возможность. Она сунула руку в сугроб, схватила снег и сжала в кулачок. Повисла трёхсекундная пауза, потом она повернула к нам удивлённое и обиженное лицо, в глазах было написано недоумение: мол, как такое дивное и нежное на вид нечто может быть таким обидно холодным, колючим и мокрым? Ещё через пару секунд она низким голосом завыла и заплакала. А пальцы на руке растопырила и трясла, стараясь стряхнуть неприятное ощущение…

Надо будоражить в себе предвкушение Нового года. Пора уже подумать об украшении или начать украшать дом. В городах Украины, особенно в Киеве, рождественско-новогодних украшений уже гораздо больше, чем в Москве и в целом в России. Да и сами они словно наряднее и изящнее, что ли. Как это объяснить? Не знаю. Но украинцы уж точно умеют и любят вкусно и обильно поесть, повеселиться, по-пижонски одеться, отпраздновать что-нибудь с особым размахом, спеть и сплясать… На наших просторах даже песни чаще всего печальные, бесконечно длинные, про тяжёлую жизнь, да и многие на один мотив. А украинские песни по большей части удивительно мелодичны, напевны, разнообразны, дают возможность поющему продемонстрировать силу и красоту голоса и, как правило, бессмысленны и жизнерадостны…

Дома, давно, когда были живы бабушки и дед, за столом пелись и тягучие русские песни, и, конечно, не знающая границ украинская песня про то, как девушка парню назначает свидание всю неделю и никогда не приходит…

Хочется, чтобы после такого тяжёлого года праздники получились… В маленьком магазинчике напротив нашего дома новогоднюю гирлянду и снеговика с лампочками не убирают круглый год. Думаю, до августа им лень его убирать, а в августе они решают: зачем убирать, Новый год уже скоро…

Надо думать о подарках, составить список, кому что купить. По возможности закончить дела, чтобы незаконченные не помешали ощущению праздника. Хочется навести порядок в делах и на рабочем столе, записать на листочек всё сделанное за прошедший год. И чтобы список состоял более чем из трёх пунктов (улыбка).

Максим Сергеев написал песню на стихотворение Уильяма Блейка, которая тоже вошла в «Радио для одного». Концепция нашего самого цельного альбома, в котором в нескольких песнях присутствуют как русские, так и английские тексты, рифмующиеся между собой или абсолютно контрапунктные, пришла мне в голову благодаря этой песне. Когда я ставлю её друзьям, они не могут понять, что это «Бигуди». Делают предположения о том, что она из нового альбома того или иного любимого ими исполнитея. Забавно! Мне и самому не верится, что нам удалось записать такой замечательный альбом. И этот альбом я точно включу в список главных итогов уходящего года. Хотя самый главный для нашей семьи итог сегодня впервые потрогал снег (улыбка).

14 декабря

Наш дом засыпало снегом. Кажется, дом даже чуть просел и покряхтывает под его тяжестью. Мансардные окна невозможно открыть, и свет сквозь них едва пробивается. А снег за окном всё падает и падает, причём отвесно. ТИШИНА! Тихо и прекрасно… Вот не нужно было бы ещё выходить из дома, ездить в магазин, отправлять детей в школу, делать хоть какие-то дела… Потому что это только в нашем квартальчике тихо и красиво. Чуть в сторону – и тут тебе практически транспортный коллапс в городе, не готовом к таким снежным испытаниям.

Всегда с наслаждением читал у Туве Янсон про засыпаемый снегом Муми Дол, где и когда все дела могут затихнуть до весны, потому что все дела сосредоточены в доме.

Поэтому Муми Тролль мог уснуть до весны, не беспокоясь, что пропустит что-то важное. Прекрасное и, может быть, самое ценное ощущение – это что в твоём доме, в твоём окружении и в твоём, как бы то ни было, вполне ограниченном мире происходит всё самое главное…

Недавно перестал существовать русский «Newsweek». Закрыли по причине убыточности. То есть, проще сказать, его мало читали, и он плохо продавался. Я страшно удивлён, потому что практически все мои знакомые, приятели или просто приятные мне люди читали NW. Нам нравился журнал, мы обсуждали отдельные статьи, мы к нему привыкли. Никаких других еженедельников я не читал, и у меня было ощущение, что NW — самый популярный и востребованный. А его – бабах! – и закрыли. Оказывается, никакой он не популярный, а совсем наоборот. И значит, узок наш круг, «страшно далеки» мы от народа. Меня буквально потрясло закрытие NW именно осознанием узости наших рядов…

Здорово было бы, если бы снег шёл и шёл, и не нужно было бы платить за газ, за свет, и в доме не было бы телевизора и других источников информации, а книг в доме было бы без счёта, еда в холодильнике не иссякала, все были бы здоровы, и не было бы никаких причин выходить из дома, а если бы кто и постучал в дверь, то только друзья, с целыми сугробами снега на шапках и плечах, друзья, которые принесли бы не новости, а гостинцы…

Можно ездить по городам, играть спектакли в переполненных залах, что со мной и происходит в течение последних лет, и думать, что все зрители именно такие, какие приходят ко мне на спектакль. Хорошо бы поменьше знать…

Вот уже почти год я так или иначе занимаюсь судьбой нашей картины «Сатисфакция» и страшно от этого устал. Писать сценарии и снимать кино – это счастье, но продвижение фильма на экраны – это горе. Я никогда ещё не встречался с таким тотальным равнодушием, никогда не видел в таком количестве людей, которым безразлично то, чем они занимаются. Наша картина нравилась и нравится многим из них. Её с удовольствием смотрели, рекомендовали друзьям, просили устраивать закрытые показы, но сделать так, чтобы фильм дошёл до зрителя, чтобы картину увидели другие люди… Палец о палец не захотели ударить. Любя хорошее кино, они прокатывают и даже продюсируют заведомую дрянь, про которую и сами не хотят говорить. Многие из них симпатичны и приятны, но совершенно, абсолютно равнодушны… Я смотрел на них и думал: «Как же так?! Когда мне что-то нравится, я спешу поскорее сообщить об этом, купить пару десятков книжек или дисков и подарить друзьям. Я уж точно никогда в жизни не предложу кому-то того, что мне не нравится. Скорее наоборот, постараюсь предостеречь. Как они могут?! Это же их жизнь и профессия!»

Лучше не знать и не ведать о том, что самыми главными и желанными музыкантами и исполнителями в стране являются так называемые «шансонье» и что мои театральные залы – лишь капля в море по сравнению с тем, за что зрители платят деньги. На февральские концерты Стаса Михайлова и Григория Лепса билеты давно раскуплены. И не в скромные театры, а во дворцы спорта. А билеты там стоят столько… По какому бы областному центру я ни ехал, везде на афишах читаю: Жека, Майданов, Бутырка…

Недавно был на гастролях в Иркутске, и мои спектакли совпали с концертами Лепса. Знакомый попросил меня достать на него билеты. Я удивился, мол, я-то как могу это сделать?! На что этот далёкий от искусства человек ответил, разведя руками: «Ну как же, вы ведь там все вместе!» Где «там», я уточнять не стал.

Зато сам он уточнил, что идти на Лепса не хочется, но надо, потому что там будут все. Под словом «все», видимо, подразумевались и губернатор, и прочие, и прочие.

Да, на концерты этих исполнителей ходят уездные чиновники всех уровней. Ходят семьями, гордо сидят на лучших местах, а в одном городе, не буду говорить, в каком, областной министр культуры сам распределял между городской и областной администрацией места на концерт Стаса Михайлова и переживал, что билетов не хватит.

Я его спросил: что, все чиновники вот так, открыто, ходят на эти концерты? Он ответил: разумеется. А на мой вопрос, неужели министр культуры тоже посещает такие мероприятия, даже обиделся. Я был настолько обескуражен, что не удержался и сказал: «Значит, в секс-шоп вы ходите тайком, стараетесь, чтобы народ и избиратели не заметили, а тут наоборот…»

Пошлости всегда было больше. Наглость всегда одерживала позиционные, а то и значительные победы. Но сейчас наглость и пошлость в нашем культурном пространстве не только правят бал, но и дают балы. Вот-вот они закатят по всей стране рождественские и новогодние концерты, корпоративы, балы и празднества, не обойдут даже детские утренники и мероприятия… Ужас! Попустительство! Безумие в условиях полнейшей апатии! И нет ни людей, которые могли бы объединить усилия, ни даже ясного, сильного и значительного голоса, который прозвучал бы в противовес всей этой пошлости. Сейчас в нашей стране не стыдно! Не стыдно творить пошлость и эту пошлость потреблять. Нет людей, присутствие которых пробуждало бы чувство стыда. Не стыдно лгать с любых сцен и трибун, не стыдно тем, кто любит и знает хорошее кино, делать при этом заведомую дрянь, не стыдно тем, кто некогда демонстрировал прекрасное чувство юмора и вкус, выступать с пошлыми гэгами, от которых самим тошно и над которыми они сами никогда не посмеются, не стыдно людям с консерваторским образованием и оперной карьерой выступать со жлобами и для жлобов… Ничего не стыдно.

А дома очень хорошо! Снег падает. Скоро дочь вернётся из школы, сын – из детского сада, а младшая проснётся, и в этом близком кругу мы друг для друга самые важные и самые прекрасные. Вот только невозможно этим ограничиться. Пошлость прорвётся, просочится. Невозможно усидеть в тепле, в тихом, укрытом снегом доме. Что принесёт дочь из школы, какие разговоры с одноклассниками? Какую песню с сыном разучит воспитательница? Мне уже довелось слышать в его исполнении песни перечисленных мною выше персонажей.

Отсидеться не удастся. Будем что-то делать, внятно сознавая тщетность усилий, узость нашего круга и хоть и нестройные, но стойкие наши ряды (улыбка). Я в общем-то только и умею что играть спектакли, писать книжки да исполнять песни, которые даже и не песни (улыбка).

Завтра выйдет наш альбом, и его наконец-то можно будет послушать целиком. Нам с нашими концертами стадионов не собрать. Но когда мы встретимся с вами, вы из зрительного зала, а я со сцены… хотя бы на пару часов мы создадим друг у друга ощущение, что мы не одиноки, нас много, и на нашем рубеже пошлость не пройдёт.

15 декабря

За окном совершенно брейгелевский пейзаж. Воздух настолько неподвижен, а снежинки настолько идеальные и лёгкие, что периодически забывают падать и летят вверх, кружатся возле окон, останавливая время. А в морозном небе появился розовый оттенок. Красота! Умиротворение! Совсем не хочется не то что улетать в Москву, но и из дома выходить. А придётся сделать и то и другое.

Очень позабавили меня комментарии к предыдущему посту. Мол, всё правильно пишете, вот только Лепса не трогайте. Он всё-таки такой, но не такой. Звучит мило и в то же время грустно. Но не хочу об этом, сегодня – не хочу.

Сегодня наш фильм «Сатисфакция» получил прокатную лицензию. По условиям такой лицензии, одну копию нашей картины мы должны отдать в Госфильмофонд. Меня это по-детски радует. Наше кино легло на полки истории, на бесконечные полки великого и ужасного Госфильмофонда. Будет теперь там лежать среди… даже страшно назвать эти имена (улыбка).

А вот с аудиокнигой, точнее, с радиомоноспектаклем «Реки», который в работе более полутора лет, всё печально и туманно. Радиоспектакль готов, хоть сейчас в печать, но в нём использовано довольно много симфонической музыки. И для того чтобы оплатить авторские права, нужно около двадцати пяти тысяч долларов, а этих денег нет. Точнее, их можно было бы где-то взять, или одолжить, или заплатить самим, но ясно, что при сегодняшнем порядке вещей эти деньги никогда не вернутся. Запись тут же уйдёт в интернет, и её будут качать бесплатно. Вот мы и пришли к тому, что все те, кто хоть раз что-то качал бесплатно, уже начал сам себя обворовывать. Ровно по этой же причине не делается и, может быть, никогда не будет сделана видеоверсия спектакля «+1», – если только какой-то сказочный спонсор не захочет сделать всем нам дорогой подарок.

А сегодня, 15 декабря, скорее всего, пока только в столице, – уже можно купить наш новый альбом «Радио для одного». Он очень долго сочинялся, записывался и сводился. Долго шёл тщательный отбор текстов и мелодий. В итоге в него вошла едва треть материала, который был в работе. И альбом получился лаконичным, выверенным и, с моей точки зрения, безупречным. Как же я хочу подержать его в руках!..

Даже его оформление впервые вызвало в нашем коллективе серьёзные споры, и от первоначального эскиза, предложенного Сержем Савостьяновым, мало что осталось. А подготовленное им окончательное оформление вообще было отвергнуто. Раньше такого не случалось, и это говорит о том, что все, кто участвовал в работе над альбомом, отнеслись к нему с особым волнением и трепетом.

И главное: сегодня, 15 декабря, у Лены, моей жены, день рождения. Я редко бываю в этот день дома, но сегодня мне удалось первым её поздравить. Правда, праздничного ужина не получится. Мне надо улетать… Лену поздравят кумовья (крёстные). Благодаря тому, что детей у нас трое… значит, и крёстных довольно много. Вечером, когда улечу, Лена хочет пойти с детьми гулять на покрытое льдом и снегом маленькое озеро рядом с домом… Лена умеет устраивать тихие праздники.

На днях случился курьёзный эпизод. Лена зарегистрирована в одной из социальных сетей, общается там со знакомыми. Так вот, один из Евгениев Гришковцов предложил ей дружить. По-моему забавно! Уверен, что липовые Киркоровы, Хабенские и Ксении Собчак предлагают дружить друг другу. Но чтобы некий липовый персонаж предлагал дружбу жене оригинала – думаю, это прецедент!

17 декабря

Вчера играл в Москве свой самый первый и самый знаменитый моноспектакль «Как я съел собаку». Играл его под сильным и тяжёлым впечатлением от увиденных фрагментов самого массового и долгого моноспектакля, который, думаю, многие посмотрели. Я не смог, не хватило времени. Да и сил, боюсь, тоже не хватило бы… хотя зрелище, а самое главное – содержание было завораживающим своей жутью. Это кошмар. Другими словами своё впечатление выразить не могу…

Вчера повстречались после спектакля со старинным другом Алексом Дубасом. Алекс, человек мягкий, старающийся быть по возможности улыбчивым, на этот раз выглядел подавленным и усталым, признался, что не понимает, о чём говорить в эфире, ведь очевидно, что эфир будет заполнен комментариями по поводу особо ужасных высказываний нашего премьер-министра. При этом легко было предвидеть все варианты таких комментариев. Скучно, грустно и тоскливо. Говорили мы о том, что нет ощущения предела. Вроде бы предел давно должен наступить, но премьер-министр вновь заявил, что предела нет и не видно… Посмеялись приведённой им цитате из любимого фильма «Вор должен сидеть в тюрьме»: Владимир Владимирович, видимо, забыл, что Глеб Жеглов сказал эту сакраментальную фразу после того, как сам подсунул кошелёк вору в карман. Кошелёк был украден вором, но подсунул-то его тот самый герой, которого процитировал наш премьер-министр. Оговорочка, как говорится…

Много Путин сказал фраз, которые будоражат воображение даже не дерзостью, а какой-то уверенной в себе и при этом лютой злобой. Особенно, конечно, – высказывание про интеллигенцию. Давненько такого не звучало на русском языке.

Но вот что я понимаю в связи с прошедшими в Москве событиями и интонацией, с какой говорил самый властный человек в нашей стране. Эти события, эти беспорядки показали, что по-настоящему отлаженных и мощных механизмов руководства страной у руководства страны нет. В частности, нет столь мощных рычагов, чтобы осуществлять цензуру, о которой так много говорится. Зато на фоне всего этого отчётливо видна та действительно мощная самоцензура, которая давно включилась и действительно здорово работает. Эта самоцензура моментально дошла до отдалённейших уголков страны и коснулась даже заводских многотиражек. Вот за что стыдно, и вот по какой причине власть позволяет себе столь откровенные и дерзкие высказывания.

Сегодня сыграем последний в Москве в уходящем году концерт. Будем говорить со сцены о любви, надежде и об улучшении настроения… А что ещё делать? Я уже говорил, что ничего другого не умею. Ну а тем, кто на концерт попасть не сможет, сообщаю, что наш новый альбом я уже держал в руках. Он отлично записан и сведён; выглядит очень красиво, если приобретёте – не пожалеете.

Недавно давал интервью одному журналу, и оно получилось, как мне кажется, занятным. Думаю, это сможет хотя бы ненадолго отвлечь от грустных мыслей и переживаний, от которых так трудно скрыться на огромной территории нашей любимой страны.

Когда я говорю о французских женщинах, в голове сразу возникает образ женщины за сорок. Иногда сильно за сорок. Юных красивых женщин в Париже вы не увидите. Об этом нужно забыть раз и навсегда. Нужно ехать к университету, чтобы посмотреть на юных. Молодых в основном видишь в мотоциклетных шлемах, на мотороллере. Это, наверное, красиво, но лучше бы они шлемы не снимали. Под ними что-то ненакрашенное, кудрявое, но очаровательное, замотанное шарфом, в свитере непонятного размера, с сумкой через плечо… Одна коллега-парижанка, много старше меня, объяснила: «А зачем мне было до 30 лет делать макияж? Укладывать волосы, интересоваться, какой салон хороший, какой – не очень. Я и так была молодая, даже конопатая. На 20 кило толще – такая пышка, но я всегда могла найти себе любые приключения».

Мне очень нравится парижское утро, когда парижанка выходит из дома в Шестнадцатом районе или Сен-Дени. Смотришь на эту женщину: где она делала укладку – непонятно. Идёт озабоченно, вся в себе. Не смотрит по сторонам. За ней легкий шлейф аромата, соответствующего времени года. Зная московский контекст, думаешь, сейчас она чуть-чуть пройдёт, и там её будет ждать машина с водителем. Он выйдет, откроет дверцу… Но она подходит к какому-нибудь маленькому «Пежо» или «Ситроену», немножко поцарапанному и помятому, не последней модели. В нём небрежно набросаны журналы, свёртки, газеты. Садится в машину – и поехала. И она прекрасна. У неё, возможно, взрослый сын. Такой, судя по её виду, неожиданно взрослый. Любимый внук или несколько внуков. Она очень весёлая, но не самая заботливая бабушка – у неё всегда какие-то дела в её конторке, или галерее, или маленьком магазинчике, или маленькой театральной кассе. Но обязательно что-то маленькое и такое же очаровательное, как она сама. У неё очаровательная квартирка – чистая, но неряшливая. Там, может быть, слишком много всего накопилось, и всё набросано, новые шторы куплены, а старые ещё не сняты. Она сразу начинает с тобой общаться, глядя куда-то в сторону, параллельно говоря по телефону. Она предлагает тебе сесть, тут же наливает кофе, хриплым из-за курения и вечных разговоров голосом что-то кому-то объясняет и при этом делает в твою сторону извиняющиеся глаза и какой-нибудь очаровательный жест. Равно как она не сняла старые шторы, а новые уже повесила, у неё есть новый друг, а со старым она ещё не рассталась. У них чудесные отношения. Они могут вместе ужинать. Я видел и довольно крепкие парижские семьи, но это, скорее, редкость. При всём том дети, друзья… А она юна. Постоянно разговаривает, курит, ругается, открыв окно, с таксистами, много смеётся, пьёт вино. Она всё время в общении. Не кокетничает, нет, это другое. У нас если женщина улыбается незнакомому мужчине у лифта, это будет воспринято либо как сумасшествие, либо как команда к действию. А там она со всеми так разговаривает: с продавцом в лавке, где покупает кофе или фрукты, в любимом кафе, где каждое утро пьёт кофе или обедает. Она разговаривает громко. Вспомните, в парижских кафе никогда нет музыки. Там музыка не нужна, там шум голосов. Там нужно перекрикивать друг друга, и громкость постоянно повышается. И это здорово. Это лучшая музыка Парижа. Француженка всё время с чем-то борется. Когда в ресторанах можно было курить, парижанки возмущались, что всё прокурено, хотя сами курили. Теперь, когда это запретили, говорят: «Господи, нам приходится ходить на улицу курить! И потом, в кафе не стало нашего любимого запаха. Теперь пахнет моющими средствами и кухней!» Они всё время как на картине Делакруа, где женщина с полуобнажённой грудью на баррикадах. У них всё так. Это чудо какое-то, а не женщины. Я уж не говорю о пожилых привлекательных женщинах, каких у нас почти нет. Парижанки никогда не машут на себя рукой. А у нас так много женщин, махнувших на себя рукой, в любом возрасте, что это просто национальная катастрофа. Жизнестойкости в наших женщина хне меньше, но выглядят они иначе. Ведь и у парижанок, у которых взрослые дети, старый друг и новый друг, жизнь не сахар. Французские мужчины, может быть, выглядят получше, получше умеют себя вести, но не лучше наших. Ещё более жадные, ещё более капризные, ещё более эгоистичные, въедливые и ревнивые. Наши женщины, видимо, более жизнестойкие. Но не выглядят француженки пожилыми после того, как жизнь их стукнула. У них, наверное, это традиция – не махнуть на себя рукой. А у нас женщина, хорошо выглядящая после пятидесяти, либо совершает подвиг, либо, по мнению окружающих, вульгарна. Француженки возраст не скрывают и не демонстрируют. Они всё-таки исходят из того, что лучше быть откровенной женщиной, которая отлично выглядит в свои пятьдесят, чем плохо выглядящей в тридцать. Они с возрастом не расстаются.

20 декабря

Попрощался до следующего года со своей московской публикой. Пожелал хороших праздников, по возможности безмятежных оставшихся дней уходящего года. Он стремительно заканчивается, и мне осталось сыграть один спектакль в Кишинёве и традиционный рождественский концерт в Калининграде. Сейчас еду по стоящей колом заснеженной Москве в аэропорт. Машины похожи на сугробы, а сугробы – на машины. Завтра у меня спектакль в Кишинёве. Никогда ни в Молдавии, ни в Республике Молдова не был, соответственно, и в Кишиневе буду в первый раз. Никакого представления о том, что меня ждёт в этом городе, не имею. Знаю только, что буду играть в оперном театре и что зал будет полон.

Предлагаю небольшой текст, который недавно написал. Друзья попросили что-то написать про шампанское, если я его, конечно, люблю… А шампанское я люблю. По-моему, получилось лихо. Полагаю, этот текст способен усилить новогоднее настроение. Вы читайте, а я полетел.

Предвкушение

Понятное дело, что в России, для русского человека шампанское имеет особое значение и смысл. Шампанское для нас не то же самое, что во Франции и для француза, который его придумал.

В самой бутылке шампанского, в её форме уже содержится ощущение и главное предвкушение события – не проходного, не повседневного, а чудесного, радостного, такого, что не каждый день бывает. Шампанское каждый день и не пьют… Ну а те, кто пьёт шампанское каждый день… это в нашем сознании дивные, счастливые, роскошные люди, чья жизнь – праздник и безмятежность.

Покупка бутылки шампанского – очень мужское событие, в котором чаще всего есть надежда и предвкушение. Именно надежда и предвкушение! Вот мужчина покупает бутылку шампанского – что он купит следом? Цветы! Если не купил их прежде.

Каждый покупающий шампанское мужчина, как только берёт бутылку за обёрнутое фольгой длинное горло, чувствует себя немножко гусаром, чувствует свою общность с теми усачами, которые открывали бутылки саблей, выиграв очередной бой у отступающих французов.

Каждый мужчина чувствует гордость, когда, открывая бутылку шампанского, видит испуганные лица дам и барышень, которые даже повизгивают в ожидании хлопка… А он открывает бутылку бесшумно, выпустив дымок. Ему аплодируют, а он посматривает на одну даму и чувствует, как его акции растут, надежда переходит в уверенность, а предвкушение – в ожидание…

В шампанском всегда есть романтика или хотя бы претензия на романтику. Трудно представить себе компанию друзей, которые покупают втроём штук десять бутылок шампанского и идут домой к четвёртому смотреть футбол. Шампанское предполагает женское общество и женское же участие.

Предвкушение!!! С шампанским связано столько предвкушения!

Нет гонщика, который не предвкушал бы шампанского на победном пьедестале. Бутылка шампанского, разбиваемая о борт нового корабля перед спуском его на воду, – это предвкушение долгой и удачливой судьбы судна.

И наша российская обязательная новогодняя бутылка шампанского – это предвкушение хорошего или хотя бы неплохого наступающего года, надежда на благополучие, а если повезёт – на радость…

Надежда на радость! Что может быть лучше?

Вкус

Часто можно услышать: «Ой, я шампанское не люблю! Мне чего-нибудь покрепче». Произносящий такую фразу полагает, что тем самым подчёркивает свои мужественность и опыт. Мол, шампанское – это шипучка и баловство.

Когда слышу такое, всегда сомневаюсь в том, что говоривший понимает вообще хоть что-нибудь в питии. В водке, коньяке или виски.

Как можно не любить шампанское? Только не зная его. Точно так же, как можно не любить оперу, ни разу в опере не побывав, или не любить поэзию, выучив пару стихов в школе.

Шампанское требует внимательного изучения, постижения, если хотите. Невозможно полюбить шампанское, не выпив его много в течение долгого времени. Нужно уловить его вкус. А понять его невозможно! Шампанское – не ребус и не математическая задача. Его можно полюбить или не полюбить.

Вкус шампанского открывается вместе с любовью и чувствованием момента жизни. Необходимо любить и чувствовать летний воздух и морской ветер. Тогда шампанское будет как глубокий вдох. Или любить сухой, морозный, яркий день – и тогда глоток шампанского в тёплом доме зимой напомнит студёный горный воздух или неподвижный зимний воздух в сосновом лесу.

Или когда ты смотришь, глотая шампанское, в прекрасные глаза, вкус шампанского – это вкус желанного и ожидаемого поцелуя.

Вкус шампанского то ясен, то неуловим, но это всегда вкус радости. Именно радости мы от шампанского и ждём.

Для безрадостного человека или человека в безрадостном состоянии шампанское чаще всего просто кислятина. И спорить с ним по поводу вкуса этого напитка бесполезно.

Послевкусие

Шампанское, как всё прекрасное, весьма коварно. В послевкусии само шампанское, как правило, не виновато. Послевкусие – это, в случае с шампанским, чаще всего результат правильного или неправильного его употребления и даже поведения.

Иногда достаточно одного бокала изумительного шампанского между многочисленными порциями отличного виски или превосходной водки, чтобы послевкусие было в целом чудовищным. Но вспоминаться будет именно шампанское, а не виски с водкой, и ему же будут пенять за послевкусие.

Так после вечера, когда не хватило остроумия, галантности, умения поддержать разговор, умения танцевать или смелости и решительности в конце концов… Послевкусие остаётся в виде стыда. Стыдно. Ты же весь вечер пил шампанское. И она пила… Шампанское помогало… Придавало красноречия, галантности, смелости… обволакивало её… А ты чего-то где-то упустил. Подвёл шампанское, которое напрасно постаралось. Стыдно-то прежде всего перед ним.

Если пил шампанское без радости, из несоответствующей посуды, пил много и без всякой цели – шампанское отомстит.

Но если ты слушал дивную музыку с шампанским – оно только улучшило и слух, и звучание.

Если ты был в ударе и хорош, оно делало тебя ещё лучше.

Много прекрасных вариантов послевкусий у шампанского. Но самое лучшее – это когда после вечера с шампанским ты просыпаешься с ясной головой, вспоминаешь о том, что было, с улыбкой и с радостью думаешь о том, что в холодильнике осталась непочатая бутылка любимого шампанского – потому что ничего другого не хочется.

24 декабря

Калининград встретил горами снега и дождём. Гололёд такой, что ездить по городу… В общем, лучше от езды воздержаться. Вот такая прибалтийская зима.

И Кишинёв тоже встретил меня, засыпанный снегом, в свете раннего золотого заката. Видимость была хорошая. Подлетая к столице Молдовы, я не ожидал увидеть белоснежные поля. Хотел посмотреть на город сверху, но он далековато от аэропорта, и самолёт заходил с такой стороны, что представления о размерах Кишинёва составить не удалось. Белые снега под крылом самолёта аккуратно расчерчены, то есть конфигурация и геометрия полей хорошо видна. И виноградники видны. Красивые поля. Красивая геометрия, не похожая на российскую разметку.

Как уже писал, я прилетел в Кишинёв впервые. Наш самолёт сел, стал подруливать к зданию аэропорта, и я увидел на нём надпись: «CHISHINAU». Не сразу сообразил, что это, собственно, и есть настоящее название города, который, сколько себя помним, мы называем Кишинёв.

Снег Кишинёву категорически не идёт. Во всяком случае, свежий снег я не застал, а застал его уже талым, потемневшим и грязным вдоль дорог. В городе жуткие пробки, в центре – кварталы невысоких домов, много улиц с односторонним движением. Все пространства забиты припаркованными автомобилями. Снег сильно усложнил и усугубил транспортные проблемы, так что от желания покататься по вечернему городу сразу пришлось отказаться. В целом он плохо освещён, лишь на нескольких центральных улицах горят фонари и есть признаки праздничной иллюминации.

Мне очень понравилось в Кишинёве! Я не ожидал того, что так проникнусь… и так почувствую этот совершенно не знакомый мне город. Никакого уровня ожиданий у меня не было. Я не знал ни мифов, ни литературных образов, связанных с ним, никто мне ничего толком про него не рассказывал…

Целенаправленно посмотреть город не удалось, а проезжая по улицам, ничего особенного в архитектурном смысле я не увидел. Есть улицы и районы с девятиэтажками, точно такими же, в какой я жил в Кемерово. И если бы не южные деревья, то в каких-то районах Кишинёв не отличить от Барнаула или Перми. Есть кварталы, похожие на Одессу, есть места, которые похожи на Краснодар. Уверен, что есть и совершенно своеобразные, сугубо кишинёвские места. Но не убираемый и грязный снег мешал рассмотреть эти индивидуальные черты.

И всё же что-то очень особенное, трудно формулируемое я почувствовал. А главное – встретился и познакомился с людьми, которые меня принимали, их друзьями, приятелями, знакомыми. Было много разговоров. Для такого короткого визита даже очень много.

Спектакль в оперном театре прошёл прекрасно. Театр большой, так называемый «тысячник», был полон. Как только я вышел на сцену, стало понятно, что здесь ждали, что театр в Кишинёве любят и скучают по нему. Вообще там по многому скучают…

В долгих разговорах, которые уходили далеко за полночь, сильнее всего почувствовалось то, что все говорили об ушедшем и, по мнению моих собеседников, безвозвратно утраченном городе, о том Кишинёве, который они страшно любят и который скорее вспоминают, чем живут в нём сейчас. Мои новые знакомые вспоминали разъехавшихся по миру друзей, с грустью рассказывали городские истории и мифы, от которых остались только тени, потому что нет участников этих мифов и историй, да и город изменился до неузнаваемости.

Многие из тех, с кем удалось пообщаться, поездили по миру, пожили в разных странах и имеют румынские паспорта, но всё же вернулись обратно и, судя по всему, без особых иллюзий и ложного патриотизма намерены жить в Кишинёве. Сколько же в них подлинной и проверенной любви к родному городу! Далеко не везде можно такое встретить. В российской провинции этого очень мало. Такую любовь я встречал в Одессе, Севастополе, Тбилиси, а в наших уральских, сибирских, дальневосточных городах чаще можно встретиться с желанием уехать как можно скорее и как можно дальше. Я сам это пережил и отлично знаю, о чём говорю.

Кишинёв, видимо, утратил прежнюю лёгкость, прежние блеск и очарование. Найдёт ли он себя в трудные времена? Сможет ли занять какое-то своеобразное и неповторимое место в изменившихся условиях? На этот счёт и у пожилых, и даже у молодых жителей молдавской столицы больше пессимизма, чем оптимизма.

Но как же вкусно можно в Кишинёве поесть! Сугубо национальных молдавских блюд немного. Главное, конечно, – мамалыга и куриный суп, который мало чем отличается от привычного нам куриного супа с лапшой, только в молдавской кухне в него добавляют кислый квас. Есть что-то похожее на люля-кебаб, только молдавские колбаски делаются не на шампуре, а на гриле, и они коротенькие. Всё остальное имеет прямые аналоги в украинской, или кавказской, или каких-то других кухнях. Просто в Кишинёве всё это очень вкусно готовят!

Вино мы пили исключительно молдавское, и теперь могу сказать, что моё пренебрежительное отношение к молдавскому вину закончилось раз и навсегда. То, что у нас продаётся под названием «молдавские вина», не имеет никакого отношения к тому, что пьют в Молдове. Там, очевидно, научились здорово бутилировать вина и добились превосходных результатов в изготовлении самих вин. Они довольно простые, недорогие, но настоящие!

Я очень хочу приехать в Кишинёв осенью, спланировать приезд так, чтобы был хотя бы один, а лучше – два свободных дня, чтобы увидеть город, и выехать из него, и закрепить едва осознанные ощущения, и пережить новые. Хочу найти отчётливое место в своей собственной душевной географии для тронувшего меня неведомого, увиденного буквально одним глазком города.

Когда улетал из Кишинёва, местные прогнозы обещали потепление и более соответствующую этому южному городу погоду.

25 декабря

В Калининграде падает совершенно рождественский снег, которого и без того так много, что если бы вид за окном был открыткой или рождественской картинкой, можно было бы сказать, что художник со снегом переборщил.

Нынче ночью сыграем в самом старом клубе и одной из первых дискотек СССР, в легендарной «Вагонке» (ДК Вагоностроительного завода) традиционный, завершающий год концерт. Когда-то в этих стенах я познакомился с Максимом Сергеевым и группой «Бигуди» в первом её составе. Было какое-то весёлое мероприятие, играла первоклассная музыка, за пультами стояли два молодых, забавно одетых парня в очках, а рядом флегматично играл на гитаре очень похожий на скандинава гитарист. Мне сказали, что это группа «Бигуди», и мы познакомились.

Если бы я знал тогда, что это знакомство полностью изменит жизнь Максима Сергеева, разрушит небольшую, но весёлую компанию «Бигуди» в том её составе… Если бы я знал, что второй, полностью калининградский состав группы, участвовавший в записи нашего второго альбома, попробует гастрольной жизни с переездами и неустроенностью, жизни, когда то есть концерты, а то их подолгу нет, а главное – сделает тяжкий выбор между такой профессиональной, кочевой, без внятных перспектив деятельностью и калининградской осёдлой и упорядоченной жизнью… Если бы я знал тогда, что только Максим Сергеев решится расстаться с прежней работой в университете, периодическими диджействованиями и редкими концертами в тихом и уютном Калининграде и ступит на страшно нервное, рискованное и временами нищенское и голодное поле профессиональной музыкальной деятельности… Если бы я знал, что и первому, и второму составу, и нынешнему третьему во главе с Максимом будет суждено все эти годы ощущать обидное невнимание к их музыке, пренебрежительное отношение к тому, что они делали и делают, музыкальных критиков, что им будет суждено, в основном несправедливо, оставаться в тени моих текстов, которые никогда бы не появились без музыки Максима Сергеева и «Бигуди»… Если бы я знал, сколько переживаний, разрывов отношений, сколько, казалось бы, маленьких, но для отдельного человека глобальных трагедий и даже сломанных крыльев повлечёт за собой наше знакомство с ребятами, ничего не знающими о том мире, в котором я к тому моменту уже пожил и немало испытал… Если бы я это знал заранее, возможно, я не подошёл бы и не познакомился. А если бы этого не случилось, на две-три семьи было бы больше и на несколько рождённых детей – тоже.

И в то же время я держу в руках наш новый альбом «Радио для одного», выдающийся результат нашей совместной работы. Какие-то наши совместные песни разошлись на цитаты, какая-то музыка Максима Сергеева с наших альбомов крутится в качестве заставок на региональных теле– и радиоканалах, какая-то звучит в кино. Мы сыграли множество концертов… Трудно теперь сказать, надо было тогда знакомиться или нет. Я не знаю, и, наверное, никто не знает…

27 декабря

После калининградского концерта, то есть вчера, музыканты группы «Бигуди» не смогли вернуться в Москву. И Москва не принимала, да и Калининград не отпускал. Снег сыпал весь день и почти до утра. Хорошо, что я переехал в Калининград из Сибири не в этом году, а то не увидел бы смысла сюда переезжать. Хотя сегодня были мороз и солнце, а около четырёх после полудня почти закатное солнце падало в окна лучами цвета розоватого золота, золота, из которого были сделаны обручальные кольца наших бабушек.

Сегодня я не вышел из дома: весь день размышлял и продолжаю размышлять об итогах года… Наконец-то после длительной и напряжённой работы навалилась та самая тишина, когда молчащие телефоны вызывают смутную тревогу. Ничего, за посленовогодние дни я к ней привыкну…

Главный результат именно 2010 года для всего нашего семейства и для меня лично – рождение дочери Маши, которая в данный момент очень быстро ползает и уже занимается тем, чем хочет. Сын в этом году пошёл в музыкальную школу (в сентябре) и сегодня на концерте сыграл на фортепиано «В лесу родилась ёлочка» и про Дедушку Мороза. Он уже знает ноты, и в этом космически опережает в своём развитии отца, который их не знает совсем… А вот прочие результаты года меня не радуют. Точнее, не радует то, что многое не удалось довести до результата, или результаты дались какими-то нечеловеческими усилиями.

В уходящем году я закончил и выпустил только книжку «А……а», и нам удалось успеть с альбомом «Радио для одного». Аудиокнига «Реки» и в этом году не вышла; фильм «Сатисфакция» тоже перевалился с выходом на экран в наступающий год. С его премьеры, по сути, новый год для меня и начнётся. А так хотелось показать его ещё осенью… В уходящем году я и весь коллектив, который со мной работает, навсегда простились со спектаклем «Планета» и даже раздали желающим декорации и реквизит. В этом году я ни разу не сыграл «ОдноврЕмЕнно». Спектакль нужно переделывать, нужно делать тщательную новую редакцию, а фактически – заново переписывать. Но я не знаю, с чего начать, с какого конца приступить. И ещё нужно найти время и освободить голову именно для этой работы. А у меня всё не получается, хотя я люблю этот спектакль и не хочу с ним расставаться. В этом году вышла книга «Сатисфакция». Книга удачная, хорошо собранная, и при том, что в неё вошли тексты разных лет, крепкая и цельная. Правда, я не могу подкрепить свои слова профессиональными высказываниями коллег и критиков, потому что ни на эту книгу, ни на «А…..а» ни одной рецензии не было.

Два с половиной года назад я купил в Калининграде дом. Собственно, процесс покупки дома подробно и весьма документально воспроизведён в пьесе «Дом», которая вошла в книжку «Сатисфакция». Только в пьесе непонятно, купил ли герой дом, а мне всё же удалось его купить (улыбка). Этим поступком я вполне внятно сам себе сказал, что из Калининграда не уеду. Это очень типичный немецкий дом 1934 года постройки, похожий на тот, в каком жил Штирлиц в Бабельсберге. Только в раскрашенной версии «Семнадцати мгновений» у Штирлица дом терракотового цвета – это характерная раскраска домов того периода. А наш дом был изначально покрашен в светло-серый цвет. Он – памятник архитектуры, и я к этому отнёсся с большим вниманием и даже трепетом. Восстанавливаю дом в точности таким, каким он был построен, воспроизводя все возможные и известные его детали. А он пострадал и от английских бомбардировок, и от уличных боёв, но сильнее всего – от проживания в нём двух советских семей, которые закладывали окна кирпичом, разбирали лестницы, захламляли подвалы, закрашивали паркет жуткой краской, пристраивали к дому приземистые строения, перегораживали, разбивали на мелкие комнатушки, возводя кривые стены… Мы приступили к реконструкции 1 апреля 2009 года. Очень хотели въехать в него в августе нынешнего года, потом в октябре, потом в ноябре, потом мечтали нарядить в нём ёлку и отпраздновать Новый год… Но не хватило сил, средств, времени, воли. Надеемся теперь въехать туда всей нашей весёлой, шумной компанией в апреле…

Сильно досадую, что не удастся, как обычно зимой, поработать, не отрываясь от письменного стола. Основные свои литературные тексты я писал в январе и феврале. А тут придётся 10 января стартовать из дома, чтобы проехать по стране с премьерой нашего фильма. Хорошее дело и приятные встречи. Но дела, намеченные в уходящем году, наползают на новые планы и мешают их осуществлению. А я так не привык, раздражаюсь: люблю в делах порядок…

Много сыграно концертов и спектаклей… Но в этом году они давались труднее обычного, и я понимаю почему. Общее настроение в стране таково, что оно само и является той тяжестью, тем препятствием, с которым нужно справиться во время спектакля или концерта не только мне, но и зрителям. Отсюда и ощущение, что если результаты и были, они дались такими усилиями и таким преодолением, что и не кажутся результатами. Трудное подведение итогов, непраздничное.

Вот уже третий день не удаётся поставить ёлку. Но ничего, несколько дней в запасе есть, мы успеем подготовить себе праздничное настроение (улыбка).

Слушал я нашего президента, когда он встречался с руководителями телеканалов, а сегодня слушал его выступление на Госсовете… Тоже человек подводит итоги! Впервые наблюдал его и слушал с сочувствием. Я понял, что могу ему сочувствовать, потому что в это же самое время пытался подводить собственные итоги. Подводил свои, слушал президента и осознавал, что наши итоги ни в чём не совпадают. Ни капельки! А как они могут совпасть? Мы ведь с ним живём в разных странах! Он видит и ощущает одну страну – а я вижу и знаю другую.

А посочувствовал я по той причине, что увидел совершенно одинокую и почти трагическую фигуру. Видно же по Дмитрию Анатольевичу, что когда-то он был весёлым компанейским парнем из хорошей семьи, слушал хорошую музыку, смотрел хорошее кино, был студентом, потом сам преподавал в высшей школе. Я даже доподлинно знаю, что он неплохой педагог. У него наверняка был интересный круг общения, он многим нравился. Причём тем, кому хотел нравиться. А теперь он оказался, видимо, в удивительной для себя ситуации, когда ему приходится, в основном, общаться с людьми, которые ему не нравятся, а он не нравится им. Таких было сегодня большинство за огромным столом во время его выступления.

Он старается быть современным, ему хочется быть передовым человеком, он хочет по-прежнему нравиться тем, кому когда-то нравился, с кем он когда-то жил и работал…

Но им и таким, как они, он уже не нравится. Пользование твиттером, увлечение передовыми технологиями уже вызывают недоумение, недоверие, а то и усмешку, как и привнесённое им слово «модернизация». Я видел, как во время разговора с руководителями телеканалов ему явно хотелось резче ответить на гнусный и подобострастный вопрос господина Кулистикова, особенно после его циничных слов в том смысле, что общественность является для него (Кулистикова) пушечным мясом. Во всяком случае, мне хочется в это верить.

Я хочу верить в то, что наш президент понимал, что господин Добродеев лукавил, когда заявлял, что сейчас такие свободные для СМИ времена, каких не было никогда… Я надеялся, что некогда нормальный, хороший парень Дима Медведев ему не поверил…

Я надеюсь, что Дмитрий Анатольевич понимает, что не имеет никаких реальных возможностей для принятия и реализации существенных решений. Я надеюсь, он страдает оттого, что ему приходится быть лицом той власти, что осуществляет чудовищное руководство, которое не может совпадать с его представлениями о руководстве современном и передовом. Мне хочется верить, что ему плохо в те моменты, когда он пытается говорить резкие и даже дерзкие слова, а его никто не то что не боится, но даже не опасается. Я хочу надеяться, что он понимает, в какой ужасной, беспомощной, двусмысленной и даже карикатурной ситуации находится с точки зрения людей, которые нравятся ему и которым сам он хочет нравиться. Я ему сочувствую, потому что его итоги года плачевны по сравнению даже с моими, столь не удовлетворяющими меня итогами.

Внутренне обязуюсь сейчас, перед сном, поставить завтра ёлку, докупить подарки и составить список всех, кого надо не забыть поздравить. Если смогу это сделать, самоуважения добавится, а стало быть, добавится и новогоднего настроения. Чего и вам желаю (улыбка).

28 декабря

Ёлка стоит! Ещё не до конца наряженная, но сегодня она не только будет наряжена, но и зажжена. В данный момент её наряжают дети. Зря я, что ли, их кормлю и пою (улыбка)? Маленькая Маша не проявляет пока большого интереса к этой первой в своей жизни ёлке. Ничего, через какое-то совсем небольшое время она будет очень её ждать и любить, как ждут и любят старшие, как ждали и любили мы… Как бы мы трудно и более чем скромно ни жили, как в этих стеснённых квадратных метрах ни встречали новые года, родители всегда ставили ёлку, папа всегда находил, по моему мнению, самую-самую пушистую…

Мне удалось многих своих друзей и приятелей и даже просто знакомых отучить от дурацкой привычки рассылать эсэмэсками стандарные стишки и поздравления. Не знаю, как другим, но мне практически никто всей этой шелухи уже не посылает. Даже самым близким друзьям я очень жестко и язвительно отвечал на подобные рассыльные стишки и поздравления. Не хочу! Во-первых, стишки, как правило, гадкие, а во-вторых, не желаю получать формальные, неизвестно кем сочинённые и чаще всего пошлые графоманские экзерсисы. И вам рекомендую не потакать таким поздравлениям и уж точно не посылать их самим. Лучше совсем не поздравляйте, если не знаете, что написать человеку, чем посылать неизвестно кем написанные глупости. Лучше напишите своими словами и в одном экземпляре. Это всегда чувствуется.

А ещё сегодня я наконец одержал маленькую победу… Вернулся я в Калининград в прошлый четверг и сразу включил свой калининградский телефон, который отключаю на время отъезда. Тут же звонит мне друг и спрашивает: «Ты что, полюбил латиноамериканскую музыку?» Я отвечаю: «Я её не разлюбливал, чтобы снова полюбить. Но почему такие вопросы?» Но он мне ничего не объяснил… Потом этот вопрос мне задали ещё несколько позвонивших, а кто-то из них наконец сказал: «Какая весёленькая песенка звучит у тебя вместо гудков!» Я удивился, позвонил себе и действительно услышал латиноамериканские напевы. Меня это рассердило. Я терпеть не могу замену гудков даже самой хорошей музыкой, а тут музыка включена без моего ведома, совсем даже не знакомая. И я понимаю, что если мне кто-то звонит и её слышит, то непременно полагает, что это мой выбор и моё самовыражение. Я возмутился, хотел её отключить, но в Билайне мне не сказали, как можно это сделать. А на следующий день такая же мелодия была обнаружена у моей жены, дочери и даже тёщи. Все эти дни я выяснял, как с этим быть.

И наконец непосредственно в Билайне мне объяснили, что у них сменилось руководство и новый руководитель-канадец решил продемонстрировать невероятные успехи в бизнесе. В частности, он распорядился подключить такую вот чудесную «услугу» ничего не подозревающим клиентам. При этом две недели музыка звучит бесплатно, а потом за неё должны брать абонентскую плату. Чистое жульничество и преступление! Очевидное нарушение прав потребителя, то есть моих, моей жены, дочери, тёщи и так далее. Я негодовал. Наконец мне подсказали, что по этому поводу нужно позвонить по номеру 0674090770, я позвонил и получил эсэмэс-сообщение, что «услуга» отключена. Боритесь с произволом! Потому что, думаю, не только вновь прибывший к нам канадец творит такие чудеса менеджмента и не только в нашем регионе. Не позволяйте себя обворовывать даже в мелочах!

Премьер сказал, что цены на роуминг сократятся в разы, а они снизились едва на жалкие проценты. Президент сказал, что к чёртовой матери закрывают все игорные заведения, и особенно – клубы игровых автоматов, а они как работали, так и работают… Не верьте в дешёвый роуминг от наших мобильных операторов, не верьте в суперскоростной интернет, покрывающий любые просторы, не верьте в то, что вы выиграли миллион, который вас ждёт, если вы отправите «эсэмэс счастья», не верьте вывескам «Спорт-клуб» и «Интернет-клуб»…. Всё ложь! Не верьте в искренность шаблонных стихов, которые получите в предпраздничные дни. А постарайтесь поверить пусть неумелым, возможно корявым, но искренним словам…

29 декабря

Самые грустные и даже отчаянно-тоскливые ощущения Нового года, а точнее, любимого мной посленовогоднего затишья 1-го и 2 января у меня связаны с двухтысячным годом. Первого января двухтысячного года, довольно рано, мне пришлось улететь из Калининграда в Питер, а оттуда поездом отправиться на целый месяц в Хельсинки для совместной российско-финско-немецко-шведской постановки. Таких совместных проектов тогда, да и, наверное, сейчас делается предостаточно. Практического и художественного смысла в них мало, но какие-то деньги от каких-то фондов и бюджетов участники могут получить. Тогда деньги были мне жизненно необходимы: я страшно мыкался, иногда ездил со своей «Собакой» на фестивали, где в лучшем случае получал за участие грамоты.

Прибыл я тогда в Хельсинки утром 2 января. Шёл сильный дождь. Снега на удивление не было. Тяжёлое финское небо лежало на крышах, а во дворах и вдоль дорог валялись уже выброшенные ёлки. Тоска была нестерпимая, поселили нас в ужасных условиях. А ещё хотелось как можно больше сэкономить на суточных, которые нам давали. До сих пор удивляюсь, как мне тогда удалось прожить месяц в совсем не дешёвом по европейским меркам Хельсинки всего за двести шестьдесят долларов и около тысячи сэкономить. С каким трудом я расставался с финскими марками (евро тогда ещё хождения не имели)… И как же мне хотелось домой!

Перед отъездом я поменял сэкономленные финские марки на доллары, оставил только купюру в пятьдесят марок: хотелось не тащиться автобусом на вокзал, а ехать на такси, чтобы дорога из опостылевшего Хельсинки была радостной. Я уточнил, сколько стоит такси до вокзала, мне сказали: 20 марок или около того, то есть мне должно было хватить ещё купить себе чего-нибудь вкусненького в поезд.

Тёмным зимним утром в назначенное время подъехало такси. По почти пустым улицам мы доехали быстро, за дорогу перебросились с таксистом несколькими фразами. Он оказался словоохотливым, но я плохо понимал его финский вариант английского. У вокзала я спросил, сколько с меня, он махнул рукой в сторону счётчика, и я увидел на светящемся узком дисплее 103 с лишним финские марки. Я моментально покрылся холодным потом, мне стало жалко денег, столь тяжело заработанных, стало обидно за несправедливость, и ещё я ругал себя, мол, не ездил никогда на такси, так нечего и начинать. Вслух же я возмутился, говорил, что это непомерно дорого, что у меня нет столько денег… Финский таксист растерянно хлопал глазами, не понимая моего возмущения, а я завёлся. Наконец он пожал плечами, сказал, что это обычная цена, и снова указал на счётчик. И тут я понял, что он-то мне показывает на счётчик, а я-то смотрю на радио, чуть выше счётчика. На счётчике было 21.60 FM а на радио – 103.7 FM. Такого курьёзного совпадения теперь нигде уже не может случиться…

Уезжал я из Хельсинки счастливый, посмеивался над собой, да и ехал тогда в Москву получать первую в своей жизни серьёзную профессиональную премию «Антибукер 1999» за лучшую пьесу на русском языке. Ими были признаны пьесы «Записки русского путешественника» и «Зима». И премия была значительная, целых 12 тысяч долларов, с вычетом налогов – девять с половиной на руки. После нищенской жизни в Хельсинки я чувствовал себя на вершине мира и богачом. Следом, в конце марта, будут «Золотые маски», первые триумфальные выступления в Европе, первые гастроли. В том самом 2000 году произошёл мой переход из одной жизни в другую. Моему появлению на профессиональной сцене были рады критики, коллеги, зрители.

Со мной случился, что называется, оглушительный успех. При этом самое начало года было безнадёжно тоскливым, неприкаянным и почти голодным…

1 января

Отшумел, отгремел праздник. В нашем случае он отшумел за окнами. Получился тихий домашний праздник совсем близким кругом. Родители и даже брат уехали далеко. Так что встретили Новый год без суеты и внутреннего порыва куда-то ехать, уложив детей, где-то ловить ускользающую радость.

В предновогодний день по телевизору шёл фильм «Трансформеры». Дети его знают, я тоже видел. Телевизор бормотал, дети то смотрели знакомый фильм, то отвлекались. Я тоже периодически цеплялся глазами за экран. И вдруг, не глядя в телевизор, услышал, что Оптимус Прайм произносит странный текст про настоящий яблочный сок. В течение секунды прокрутил в памяти фильм и не припомнил, чтобы здоровенный робот хоть словом обмолвился о соке… Оказалось, фильм прервался рекламой, где тот же актёр, что озвучивал Оптимуса Прайма, рекламировал яблочный сок. А в звуковом потоке из телевизора это произошло даже без запятой. Забавное получилось соединение.

У меня есть хороший приятель, не актёр, но работающий в киноиндустрии. У него удивительной красоты и силы голос. Так получилось, что он озвучивал в трилогии «Властелин колец» Арагорна, а также ещё ряд известных персонажей в известных фильмах, но Арагорн – главная роль в его фильмографии за кадром. Я иногда люблю ему позвонить, чтобы услышать в телефоне голос из Средиземья. Мы несколько раз с ним выпивали, и если закрыть глаза, когда он произносит тост, а ещё если этот тост далеко не первый, можно ощутить себя за столом с эльфами и гномами.

С Борей Репетуром, прекрасным человеком и замечательным товарищем, лучше вообще не выпивать… Мы с ним играем мальчиков-индейцев в спектакле «Титаник». Его лицо знают немногие, а голос – буквально все: его голосом звучит добрая треть российской рекламы, в программе «Галилео» за кадром тоже его голос, и ещё множество научно-популярных и исторических передач, программ и фильмов сопровождается его голосом с буквально завораживающим тембром. С ним выпивать не стоит, потому что можно ощутить себя внутри телевизора. А в телевизоре, особенно после новогодних телеконцертов, оказываться не хочется (улыбка).

Сегодня в девять тридцать утра меня разбудил звонок. Я подскочил, метался, искал трубку, полагая, что в такой час могут звонить либо самые-самые близкие и родные, либо коллеги, и то только в том случае, если что-то стряслось. Но вдруг услышал, что мне звонят с радио «Коммерсант FM». Я уху своему не поверил. Без предварительной договорённости, без предупреждения звонить человеку в девять тридцать утра первого января! Как такое возможно?! Девушка, которая звонила, извинилась и сказала, что такое задание ей дал редактор. На что я предложил, чтобы мне позвонил этот редактор и извинился, но только не раньше часа дня. И конечно, никто не перезвонил.

Я и раньше никогда не слушал это радио, а теперь точно не буду его слушать и вам не советую. Нельзя слушать радио, где работают бесчеловечные люди. Если редакторы там полагают, что можно звонить людям первого января в полдесятого утра, значит, у них нет никакого представления о нормальной человеческой жизни, о человеческих радостях, традициях, привычках, не говоря уже об этике и элементарной вежливости. Как можно звонить первого января в такое время незнакомому человеку по какому-то рабочему вопросу?! Причём по рабочему не для того, кому звонят, а для тех, кто звонит. Я сталкивался уже с разными выходками журналистов, но, согласитесь, это жестокий поступок. Видимо, для радио «Коммерсант FM» важнее всего только то, что непосредственно связано с его названием.

Звонок выбил меня из колеи, ведь, пока искал трубку, я успел много всего навыдумывать, а после так возмутился, что долго не мог уснуть.

3 января

Второй день пишу рассказ, в котором герой летит из Хабаровска в Москву. Сначала полтора суток не может вылететь из-за задержки рейса, потом очень долго летит. Мне нужно поместить героя в ситуацию, когда никуда нельзя пойти, никому нельзя позвонить и так далее. Долго описывал аэропорт, потом полёт и понял, что за двое суток сам устал от хабаровского аэропорта и ночного перелёта (улыбка).

Сегодня разговаривал по телефону с норвежской переводчицей, которая работает над переводом романа «Рубашка» и у которой возник целый ряд вопросов. Чаще всего они связаны с переводом идиом и устоявшихся выражений. Также моим переводчикам сложно оттого, что у меня много предложений без сказуемых, им трудно с этим справиться. Недели три назад я отвечал на вопросы итальянского переводчика, который сидит где-то во Флоренции и переводит ту же «Рубашку».

Мне нравится, когда переводчики задают вопросы: на них интересно отвечать. Они бывают чаще всего неожиданными, и нужно долго и совместно искать подходящий вариант. Не раз мы приходили к выводу, что фраза вообще непереводима, и от неё лучше отказаться или попросту её переписать. Например, в спектакле «Планета» финальные фразы: «Я иду восвояси. Знаете такое место? Вот я туда иду», – не удалось перевести ни на один язык. И мне пришлось сделать совсем другую сцену, специально для иноязычного зрителя.

Вот французы издали книгу, даже не познакомив меня с переводчиком, соответственно, никаких вопросов я от него не получил, и, как мне сказали те, кто способен оценить качество перевода, он из рук вон плох. Во Франции книжка провалилась. А в Германии наоборот, бестселлер. У немецкой переводчицы Беаты Рауш было очень много вопросов. Помню, я ей часа два пытался раскрыть оттенки и особенности смысла слова (очень прошу меня простить) «мудак». Я приводил множество контекстов, делал предположения о его присхождении и этимологии, а она хотела найти точный… не мягкий, не грубый, а именно перфектный эквивалент этого слова в немецком. В итоге что-то нашла. Если хотите узнать, можете обратиться к немецкому переводу, я этого слова не помню. Но сама ситуация внутренне меня забавляла, всё-таки Беата Рауш серьёзная дама, существенно старше меня.

В «Рубашке» также есть некий персонаж по кличке Цикл. Взял я это «погоняло» из своей кемеровской юности. Когда-то грозой Телецентра для юнцов и пацанов и прочего молодняка были некие Цикл и Сафар. Как их звали по-настоящему, не знаю, но для меня в моём тринадцати-семнадцатилетнем возрасте никого страшнее не было. Вряд ли они сейчас живы. Такие, как они, не пережили девяностые. Цикл был страшнее, да и короткая грозная кличка звучала весьма устрашающе. Вот я и наградил этой кличкой одного из персонажей романа. Итальянский переводчик предложил назвать его Циклопусом, объяснив, что в звукосочетании Цикл ничего угрожающего для итальянского уха не будет. Норвежская переводчица хочет употребить в своём переводе слово «циклон», так как для норвежского читателя слово «циклон» звучит гораздо страшнее, чем «циклоп». Вот такие трудности перевода (улыбка)…

Сегодня мне не сразу, но удалось норвежской переводчице Дине объяснить слово «чистоплюй». Она не видела в нём словообразовательных составляющих. Не углядела, что слово состоит из «чисто» и «плевать». Я назвал ей, думаю, все возможные смыслы этого слова и подобрал целый ряд контекстов. Но только когда она поняла, из чего слово состоит, всё для неё встало на свои места. Интересно, есть ли в Норвегии чистоплюи, и положительные это для них люди или отрицательные? У нас плохо быть чистоплюем, а может, где-то это как раз очень хорошо.

А я пока вернусь к рассказу. Моему герою ещё часа четыре лёту. А значит, мне придётся как минимум два-три рабочих дня провести в самолёте, летящем из Хабаровска в Москву, в осеннем небе, на высоте десять тысяч метров.

4 января

Моя самая любимая глава в одной из величайших книг всех времён и народов «Винни Пух и все, все, все» – это та, где На приходит к Кристоферу Робину очень-очень поздно, и когда Кристофер Робин ему открывает, ослик вместо «здравствуй» говорит: «А снег всё идёт и идёт». Вот так и я хочу сейчас сказать: а снег всё идёт и идёт. И когда это закончится, непонятно. Двухрядные дороги стали однорядными, тротуаров как таковых в городе не существует, и непонятно, где они были. Никто не может даже приблизительно припомнить, когда здесь такое случалось, а те, кто населял город до сорок пятого года, рассказать не смогут.

Писал почти до утра. И хоть рассказ уже близится к концу, мой герой всё ещё летит. Думаю, сегодня ночью он пролетит над Омском и Уралом, а завтра доберётся до столицы. Устал я лететь вместе с ним, устал от его спящих соседей, от его неудобной позы. Писал, периодически отвлекался, выглядывал в окно, как в иллюминатор. И видел только снег, который всё идёт и идёт.

Снегоуборочной техники в городе мало, так как прежде она не очень-то была востребована. А из соседних регионов её прислать не могут, поскольку соседние регионы – страны Евросоюза, и у них там такая же канитель, как у нас.

Всё-таки есть на земле гениальные люди, которые придумывают игрушки для детей. Большая часть из них, конечно, хлам и пустая трата денег. Но бывают и гениальные игрушки. В частности, кто-то придумал ту, которой уже два дня занимаются мои старшие дети. В большей мере, конечно, увлечён шестилетний сын, но пятнадцатилетняя Наталья не без интереса ему помогает, а иногда даже азартно отстраняет брата.

Кто-то придумал и изготовил брикет сухого спрессованного гипса, покрашенный под цвет песка. Внутри этого плоского, толщиной сантиметров пять брикета уложены «кости» археоптерикса. «Кости» эти очень похожи на настоящие, они хрупкие, и с ними следует обращаться осторожно. К брикету прилагаются выглядящие очень убедительно инструменты: лопаточки, кисточки и прочее, – необходимые для того, чтобы извлекать кости из плотного слоя грунта. И если быть аккуратным, неторопливым, потом из костей можно собрать скелет, клей для этого прилагается.

Я и сам попробовал, но был от работы отстранён: мне не хватило терпения.

Прекрасное занятие для тихих зимних дней.

Возвращаясь к теме о трудностях перевода, хочу сказать следующее. Недавно в Англии современный писатель написал продолжение книги про Винни Пуха. Мои англоязычные знакомые при всём скепсисе высоко её оценили. Но вряд ли эта история дойдёт до нас, а если и дойдёт, вряд ли полюбится – и уж точно не будет книгой на всю жизнь, потому что нет у нас теперь Бориса Заходера, который перевёл великую книгу А. А. Милна и, собственно, чьими словами говорят и Винни, и Пятачок, и Иа, и все, все, все.

7 января

Удивительное дело, текст, который я писал сюда 1 января, оказался пятисотым в моём жж. Совершенно случайно. Бывает же такое! Магия цифр (улыбка). А ещё мне сообщили, что любимый мной книжный магазин «Москва» подвёл итоги ушедшего десятилетия и выявил двадцать самых продаваемых отечественных авторов. Я оказался в их числе. Здорово! К тому же из десяти мои книжки продавались всего шесть лет. Приятно!

Сегодня проснулся под очень знакомый любому калининградцу звук, сначала ему не поверив. Это был звук дождя. Сильного, настоящего дождя. Не дождика, не дождичка… Вчера вечером было минус шесть, а сейчас уже плюс три. На деревьях снежной красоты не осталось. В глубоких, протаявших до асфальта колеях стоит вода. Люди идут по сугробам под зонтами.

А у меня есть калоши! Я очень хотел носить калоши. Но те, что можно у нас купить, советского образца, годятся исключительно для ношения с валенками. А я хотел такие, которые можно было бы надевать поверх элегантной обуви и, приходя куда-то, снимать, оставаясь в чистых, блестящих туфлях или ботинках. И вот мои друзья два года назад подарили мне тонкие, эластичные тёмно-зелёные калоши. Купили они их в Швеции. Услышали о моём желании, запомнили и при случае купили. Теперь ношу. Единственная проблема – гардеробщики, которые теряются, когда я прошу их пристроить куда-нибудь мои калоши. Приходится носить для них пакетик. А вещь замечательная и для многих наших слякотных городов незаменимая. Отчего они никак не могут снова вернуться в обиход? Это же не гамаши. (А я бы и гамаши с удовольствием носил (улыбка).

Хорошо, что пошёл дождь. А то до сегодняшнего дня Калининград лидировал в России по количеству выпавшего снега. По наблюдениям за прошлый век, подобные снегопады в последний раз были в начале тридцатых, если верить ещё немецким данным. Но тогда, кажется в тридцать втором, выпало около сорока пяти сантиметров, что было абсолютно аномально. В этом же году нападало больше полуметра. Если бы к весне ещё накопилось и потом дружно растаяло, боюсь, нас смыло бы к чертям в Балтийское море. Главное теперь, чтобы под этим дождём тонны снега с крыш не сошли вместе с черепицей. Я тут такое видел, даже с меньшим количеством снега.

Рассказ закончил. Замысла некоего сборника рассказов у меня нет, поэтому могу опубликовать его здесь. Пока буду ездить с премьерным туром «Сатисфакции», мне вряд ли удастся что-то писать. Судите сами: 11-го вылечу из Калининграда, 12-го представлю фильм в Южно-Сахалинске, 13-го в Хабаровске, 14-го в Новосибирске, 15-го в Екатеринбурге, 16-го в Питере, 17-го в Воронеже, 18-го в Москве, 19-го в Краснодаре, 20-го в Ростове, 22-го в Омске. Ну и домой, чтобы представить его в Калининграде. Получается такой блиц-облёт страны (улыбка). Но до отъезда хочу ещё сесть за повесть. Задумал – надо начать, чего тянуть-то?

Снова возвращаясь к теме переводов… Мне прислали фрагменты из любимого мультфильма про Крокодила Гену на японском языке. Я давно слышал, что японцы любят этот мультфильм, а Чебурашку просто обожают. Уверен, без бережного, точного и неравнодушного перевода и работы японских актёров, которые дублировали мультфильмы, такого бы не было. Для нас голос любимого Ливанова незаменим, но у японцев есть свои. И слышно, что японец, чьим голосом звучит наш Крокодил Гена, любит этого персонажа. А японская старуха Шапокляк просто обожает свою героиню. И значит, любовь универсальна, даже для, казалось бы, совершенно инопланетных японцев.

9 января

Весь день провёл в безделье. Больше всего устаю от таких дней. Маялся, чего-то ел. Причём не так, чтобы сел и поел – таскал куски, доедал за детьми. Смотрел по телевизору, точнее, досматривал какую-то чушь. Пройтись не удалось: гулять по городу невозможно, с крыш сходят лавины снега, падают сосульки, капель. И при этом пасмурно и как-то гриппозно. Вчера хоть занимался редакцией рассказа и поскидывал с крыши тяжёлый снег. Было за что себя уважать. А сегодня устал от маяты и безделья, от тревожного ощущения бесцельно ускользающего дня. Пытался найти какое-то осмысленное занятие, но смыслов найти не удалось. Не научился я пока отдыхать.

Вчера вечером, оторвавшись от работы над текстом, глянул в телевизор и оторопел. На Первом канале шёл концерт певицы, которая исполняла какие-то кабацкие песни и читала отвратительные стишки собственного сочинения. Стишки, исполнение и исполнительница одинаково вульгарны. При этом концерт показывали на Первом канале, в очень дорогих декорациях и в праздничный день. Да и праздник был весьма значительный. Песни же были, скорее, не рождественского, а самого что ни на есть кабацкого розлива. В зале полно солидного народа, в основном мужики фенотипа представителей партии «Единая Россия». Я заворожённо смотрел на эту вакханалию, поинтересовался, кто же это, и мне сказали: Елена Ваенга.

Я не впервые слышу эти имя и фамилию. Видел афиши, и мне говорили, что это новое крайне популярное явление из мира рафинированного шансона. В интернете прочёл, что это «жемчужина санкт-петербургской эстрадной сцены», родом из Североморска, настоящая фамилия Хрулёва, с музыкальным и актёрским образованием, полученным в Питере. Что-то, видимо, произошло в городе на Неве. Если раньше он поставлял крупнейшую поэзию, то в последнее время – основных «мастеров» шансона.

А между тем концерт, который вчера транслировался, проходил в Государственном Кремлёвском дворце. Печально кремлёвское присутствие приезжих из Питера (улыбка). Ну а то, с каким размахом концерт проведён, его трансляция по Первому каналу и место проведения говорят ещё и о том, что Елена Ваенга всерьёз и надолго.

Я стараюсь говорить осторожно, догадываюсь, что многим то, что я ругаю, может нравиться. Может, это нравится чьим-то родителям, коллегам… Но с волной пошлости, которая захлестнула нашу повседневную жизнь, надо бороться. Особенно когда эта пошлость преподносится как чистое поэтическое слово, жемчужина, бриллиант и самородок, да ещё и в день празднования Рождества.

Конечно, проще всего слушать этот шансон, пускать лёгкую, а то и пьяную слезу и считать себя самобытным и приобщённым к неповторимой русской культуре человеком. Приятно, слушая Михайлова, Ваенгу и иже с ними, ощущать, что и поэзии ты не чужд…

Что-то надо делать. Обязательно! Нужно создавать хоть какое-то сопротивление, хоть какую-то плотность воздуха и хоть какие-то признаки среды, в которой пошлости было бы не так вольготно процветать тем пышным цветом, каким она сейчас процветает. Нужно, чтобы хоть иногда кому-то становилось стыдно. И не только тем, кто производит пошлость, оформляет и транслирует её, но и тем, кто покупает билеты и пускает те самые слёзы, не замечая подмены и фальши. Деньги, потраченные на эти билеты, финансируют пошлость, а эти слёзы орошают благодатную почву для её процветания. Российская почва всегда была плодородной – и не только для подлинного искусства.

В общем, не умею я отдыхать. Насмотришься от безделья телевизора, не сделаешь ничего хорошего за день – вот и возникают упаднические настроения. Завтра, если никакой творческой идеи в голову не придёт, пойду чистить снег с крыши гаража. А то он такой талый и тяжёлый, что как бы эту крышу не продавил.

P. S. Впервые за время существования моего жж удалил комментарии к этому письму. Не желаю, чтобы у меня здесь накапливались образцы невежества и злобы. Написанное мною гораздо более взвешенно и спокойно, чем комментарии согласных и несогласных. Оказывается, масштабы беды много значительнее, чем можно было предположить. Дело, конечно же, не в певичке, дело как раз в том невежестве, из которого злоба и недоверие и проистекают.

10 января

В Калининграде начало девятого вечера. Завтра, если всё пойдёт по расписанию, буду в это время пролетать над родными западносибирскими краями. Утром сяду в такси, поеду в аэропорт и за предстоящие сутки проведу в небе около одиннадцати часов с пересадкой в Москве…

А за прошедшие сутки на меня вылилось много дремучей злобы.

Были и одобрительные высказывания, но и в этом одобрении было что-то непримиримое, такое, что лучше бы вообще без одобрений… Совсем немного я услышал внятных и вдумчивых слов, поэтому считаю своим долгом дать некоторые разъяснения.

Если кто-то полагает, что я написал высказывание о Ваенге не подумав, в запальчивости и скоропалительно, то ошибается. Если кто-то полагает, что мне просто не понравились её песни и я безапелляционно, основываясь на некоей кухонной вкусовщине, высказал своё мнение, то тоже ошибается, и сильно. Я: а) никогда не привожу здесь поспешных высказываний; б) мало ли что может мне не понравиться… Мне многое не нравится из того, о чём я здесь не говорю. Дело не в этом.

Я не только считаю себя, но и являюсь частью российского культурного контекста, согласен кто-то с этим или не согласен. И этот контекст меня очень и очень беспокоит. Мне многое в нём не нравится. Мне не нравятся произведения многих сегодняшних литераторов, но некоторые из этих произведений я готов рекомендовать и даже рекомендую для прочтения. Мне не нравится большая часть последних песен Земфиры, но я убеждённо говорю, что нет более значительного и мощного автора в пространстве сегодняшней российской песни. Мне не нравится вечное кашне на шее почтенного и уважаемого Пиотровского, но я люблю погулять по Эрмитажу и как минимум час провести возле картин Рембрандта Харменса ван Рейна… Мне не нравится, как пишут многочисленные популярные и откровенно коммерческие или ангажированные блогеры. Совсем не нравится. Мне непонятен их феномен. Мне не нравятся фотографии тех, кто не умеет фотографировать. Мне не нравится многое, что происходит на просторах интернета. Но я нахожусь здесь… Да и не только в культурном контексте мне многое не нравится. Я, например, не переношу вкус кинзы. У меня от него волосы встают дыбом. Но грузинскую кухню обожаю… Я не люблю последние фильмы Вуди Аллена, но стараюсь не говорить об этом, так как фильмы у Аллена замечательные, и я люблю его давно и безответно. И так далее, и так далее, и так далее… Про какие-то явления я говорю хоть и продуманно, но часто страстно и эмоционально, понимая эти явления как вредные, опасные и во многом знаковые. Явление Ваенги безусловно знаковое, но до написания своего высказывания о ней я не понимал, насколько. Теперь вижу, что угодил в самую болевую и болезненную точку.

Я сталкивался с гневом и возмущением, когда затрагивал чувствительные темы. Так было, когда я писал про фильм «Адмирал», определяя его как образец фальши и пошлости, когда писал про «Республику Казантип» как про территорию подмены и опять же фальши, когда говорил о шансоне и упоминал Лепса. Я читал много комментариев вроде: мы любили ваше творчество, мы вам доверяли, а вы, оказывается, злой и бездушный; мы рыдали на «Адмирале», а вы наплевали на наши слёзы. Или: мы читали все ваши книги, слушали вашу музыку, мы думали, вы – наш. А вы вон как зло написали про нашу музыку и наш Казантип. Или: не трожь Лепса, он, в отличие от тебя, умеет петь; теперь слушать тебя не буду… Одним из самых показательных высказываний за последние сутки было приблизительно такое: мы с мужем всегда читали и любили ваши сообщения в жж, любили творчество, но после того, что вы сказали про светлую, чистую нашу певицу, понимаем, что вы совсем не такой, каким казались. Вы грубый, категоричный, а главное – ничего не понимающий и т. п.

То есть я удобен и приятен до тех пор, пока приятен и удобен. Мол, пишешь про детство, про юность, про милые детали и некий всеобщий объединяющий жизненный опыт, вот и пиши. «Настроение улучшилось» – супер! Но не смей говорить и даже намекать нам на нас самих! Не смей касаться наших непогрешимых пристрастий, не вздумай даже одним глазком глядеть на наших священных коров. Нам комфортно оттого, что можем взять кусочек от тебя, посмотреть «Адмирала», послушать Ваенгу и ощущать себя передовыми, модными и современными людьми, не чуждыми искусству и просвещению.

Как только я делаю резкие заявления, мне тут же говорят: а кто ты, собственно, такой? Актёр? Да какой ты, к чёрту, актёр?! Писатель? Да кто тебе сказал, что ты писатель?! Драматург? Забудь об этом! С какой стати мы должны тебя слушать? Кто дал тебе право на такие высказывания?.. Правильно! Никто не давал. Я просто ощущаю в себе это право!

Я ощущаю в себе это право на основании длительной, последовательной и бескомпромиссной работы в искусстве, начиная со студенческих и студийных опытов, с самых что ни на есть младых ногтей. На основании образования и семейного воспитания, на основании ответственности за каждое сказанное слово перед читателями и зрителями, которые относятся ко мне с доверием… Но самое главное – на основании всей прожитой жизни в моей глубоко мной любимой родной и несчастной стране.

Каждый раз я отчётливо понимаю необходимость подобного высказывания, прекрасно зная, что это может привести и обязательно приводит к тому, что часть людей, покупавших мои книги и плативших деньги за билеты на мои спектакли, перестанут это делать. Обидевшись, разочаровавшись, разозлившись…

Но также я знаю, что кому-то моё высказывание поможет ощутить себя не одиноким в окружении пошлости, поддержит, подскажет убедительные слова, чтобы защитить свою, совпавшую с моей точку зрения; кто-то – и такие есть – задумается и, возможно, усомнится. А кому-то – и такие, представьте, тоже есть – даже станет стыдно.

Я отдаю себе отчёт в том, что любые подобные высказывания заставляют многих отказаться от чтения моего дневника, уменьшают его цифровые показатели, и он неизбежно уступит место в рейтингах приятным и развлекательным или, наоборот, разухабисто-безответственным, но в равной мере бессмысленным блогам. Я понимаю, что поступаю нерационально. Но так получилось, что я завёл эту страницу, играю спектакли и пишу книги не из рациональных соображений.

Удобно и приятно сказать про меня, что я ругаю фильм «Адмирал», обижаюсь на Ваенгу, Лепса и Михайлова, потому что завидую. Завидую, потому что наша картина никогда не будет иметь таких сборов, потому что сам никогда не смогу так спеть, мне не присвоят никаких государственных званий и столько денег никогда не заплатят. Проще всего меня обвинить в зависти. Обвинить, успокоиться и удалить меня из списка своих интересов. Правильно, без меня удобнее…

Я всё это очень хорошо понимаю. И как бы нелепо я ни выглядел по мнению многих читателей и коллег, каким бы наивным ни казался, буду продолжать это делать на правах и обязанностях русского писателя. А тем, кто отказывает мне в праве таковым себя считать, рекомендую забыть дорогу сюда и наслаждаться многообразием мира, слушать любимых певиц, рыскать по просторам интернета и смотреть масштабные эпопеи, не опасаясь иного, а стало быть, неправильного мнения. Потому что как бы пафосно ни звучало слово «борьба», я буду продолжать бороться с пошлостью и буду о ней информировать всеми возможными для меня способами.

По-другому не могу, потому что я живой человек.

Сегодня постарался прожить интенсивный день. Нужно было много чего сделать, всё-таки уезжаю на две недели. Ездил в магазин по каким-то мелким делам и, конечно, мало чего успел…

Снеговик, которого дети слепили в разгар снегопадов и который был просто первоклассным классическим снеговиком, сегодня представляет собой печальное и даже жутковатое зрелище. С утра было солнце, у него сначала отпал нос, а потом выпали глаза.

В данный момент, к ночи, приморозило. А днём приходилось бродить по городу в калошах.

Завтра, перед тем как улететь на Сахалин, выложу сюда новый рассказ. А сейчас на моей рукописи стоит игрушечный мопс, которого мне подарила после спектакля какая-то девушка. Не помню девушку, не помню город, а мопс явно рукодельный, из войлока, то есть девушка сделала его сама. Не видел прежде куклы, столь похожей не просто на собаку, а на моего покойного Макса. Он не грустный, но печальный. Он теперь всегда стоит у меня на столе и напоминает мне о любви, – потому что такой подарок без любви сделать невозможно. А эта любовь всегда напоминает мне об ответственности.

P. S. Вот статья из философского словаря на слово «пошлость» – в том значении, в каком я его употребляю:

Пошлость – морально-эстетическое понятие, характеризующее такой образ жизни и мышления, который вульгаризирует человеческие духовные ценности, низводит их до уровня ограниченно-обывательского понимания, понижает саму идею достоинства личности. К многообразным проявлениям П. относятся: ограниченность интересов, низменность мотивов, мелочность в действиях, прикрываемые высокопарными рассуждениями и сентиментальной мечтательностью, «мелкие делишки и великие иллюзии» (Маркс К., Энгельс Ф. Т. 3. С. 184); превращение обывательски понимаемой «мудрости жизни», себялюбивого благоразумия в жизненный моральный принцип; самодовольная посредственность, утверждающая себя путем воинствующего отрицания и осмеяния всего истинно возвышенного, героического, великого, выходящего за рамки обыденного; некритически-догматическое усвоение «прописных истин» и попытки с их помощью разрешать сложные жизненные проблемы. Преодоление её предполагает искоренение приспособленческой психологии, формирование у людей творческого и критического отношения к самим себе и к окружающему.

Статья из старого, ещё советского словаря. Не универсальное определение, но именно в таком смысле я употребляю это слово, – потому что сам я не новый и советского производства…

По всем ощущениям скоро закончатся посленовогодние празднества. Остался только сугубо наш праздничный постскриптум, посленовогодний посошок перед буднями… То есть старый Новый год.

Вот-вот начнут с гор возвращаться горнолыжники и сноубордисты, с тёплых морей – ныряльщики и сёрферы, с распродаж – бездельницы… И города, а особенно столица, снова заживут повседневностью. Но уже с маркировкой «2011». Ещё какое-то время по привычке рука будет где-то писать «2010», но скоро втянется и рука (улыбка).

Девятое января в этом году совпало с воскресеньем, как в 1905 году. Когда-то в этот день по телевизору вспоминали Кровавое воскресенье, «расстрел веры в доброго царя», «провокатора попа Гапона» и ещё обычно показывали фильм «Мать». Сегодня про это не было сказано нигде ни слова. Были концерты и песни, в которых между строк так и слышится эхом «мать-перемать» (улыбка). Но не буду о шансоне: поклонники Ваенги и прочих – люди, преданные своим кумирам. Будь у них сегодня возможность, устроили бы они мне «кровавое воскресенье».

А у нас весь день было плюс пять. В окно залетал совершенно весенний запах – талого снега и мокрых веток.

Сегодня Машеньке исполнилось одиннадцать месяцев. 9 февраля зажжём ей одну свечку на торте, который сами же и съедим, а свечку за неё задуем. Заканчивается её первый год жизни. Год, когда каждый месяц отмечался как юбилей. Теперь будут только дни рождения, которые, как известно, только раз в году. Этот год, возможно, останется у неё в памяти какими-то пятнами или пятнышками, а может быть, и вовсе не останется. Зато именно этот год каждым её новым движением, новым звуком и новым зубом останется в нашей памяти – во всех деталях и подробностях.

11 января

Весь в мыле, то есть вспотевший как мышь, сижу в аэропорту «Шереметьево», счастливый оттого, что несмотря на калининградскую погоду успел на рейс в Южно-Сахалинск.

Вчера вечером в Калининграде было плюс три, а утром – минус семь, и случился шикарный прибалтийский переохлаждённый туман. Рейс, назначенный на девять утра, вылетел из Калининграда в два часа дня. Я провёл и проведу на земле тридцать пять минут – и снова в полёт. Когда будете читать обещанный рассказ, я, как и герой рассказа, буду лететь практически по тому же маршруту, только в обратном направлении. Рекомендую его прочесть, так как в печатном виде он выйдет разве что в каком-нибудь литературном журнале, если возьмут.

Приятных впечатлений, я полетел.

Ангина

«Я, да будет вам известно, Фукакуса, смиренный житель столицы». Такими словами начиналась то ли повесть, то ли новелла, то ли рассказ. Он потом не мог вспомнить ни имени автора, ни названия того, что прочёл. Какое-то явно японское слово находилось в начале страницы, а дальше шла сама то ли повесть, то ли новелла. Возможно, это слово было именем автора, а может, названием произведения. Он не понял, а потому и не запомнил. Японцы, что с них взять?! У них что имена, что фамилии, что названия – не разберешь.

В тот раз он не заметил, как болезнь подкралась, проскользнула в его организм и на какое-то время воцарилась в нём, изменив все ощущения, всю систему восприятия мира и собственной жизни. Обычно он был бдителен, внимательно прислушивался к себе и улавливал самые первые признаки любой простуды или другой хвори. Улавливал и наносил упреждающий удар при помощи проверенных и надёжных средств. Он верил в таблетки, микстуры и указания врачей, и они ему помогали. А вот болеть он не любил и не умел.

Ему трудно давалось осознание присутствия в организме какого-то гадкого вируса. Он с детства помнил страшные рисунки, изображавшие болезнетворных микробов или вирус гриппа, а также кадры из научно-популярных передач, где фигурировали снятые при помощи микроскопа вирусы, представлявшие собой палочки, кругляшки или овалы. Болезнетворные палочки, кругляшки и овалы были подвижнее, агрессивнее и сильнее других овалов и кругляшков. Подвижные и агрессивные всегда побеждали. Это и были вирусы.

Ему неприятно было сознавать, что такие вот твари в нём присутствуют, и он старался принимать возможные профилактические меры, а заподозрив в себе даже самые малые признаки насморка или кашля, тут же обрушивал на них всю силу известной ему фармацевтики. Он не хотел болеть! Он любил быть в хорошей форме. Ему нравилось чувствовать себя чистым, опрятным, выспавшимся и эффективным. Ему нравилось в это играть. Он считал себя, и небезосновательно, неглупым человеком. Он понимал, что игра в эффективность – это игра. Но ему очень нравилось выигрывать.

А в тот раз он попросту устал и пропустил удар. Двое суток почти без сна, плохие санитарные условия, коварное время года и ряд других обстоятельств притупили бдительность, и болезнь незаметно подкралась.

Что же случилось? Он полтора суток не мог улететь из Хабаровска, вот и всё. Сначала не принимал Хабаровск, потом – Москва, то тут был сильный боковой ветер и наледь и ещё чёрт знает что, то там был туман и нулевая видимость. Потом восемь часов полёта. Ноябрь. И прилетел он домой, точнее, в столицу, совершенно больным.

Перелёты далеко не первым классом, весьма скромные гостиницы и здания аэропортов были для него не только делом знакомым, но и привычным. Раз – два в месяц он уж точно летал куда-нибудь на два – три дня. Правда, Хабаровск, Иркутск и другие дальние-дальние города случались не часто, пару раз в год, не более. Но и к дальним перелётам он привык, выработал навыки, правила и старался их придерживаться, чтобы сэкономить силы и достойно нести звание посланца Москвы, поддерживать столичный уровень, хотя не понаслышке знал о скептическом и ироничном отношении провинции ко всему столичному и к нему в частности.

Банк, в котором он работал уже одиннадцатый год, имел филиалы по всей стране. И последние пять лет он посещал эти филиалы, проводя тренинги и обучая персонал всё новым методам работы с клиентами, да и вообще работы.

Чаще всего ему приходилось встречаться и работать с людьми старше его, убежденными в своих глубоких знаниях о том, как следует работать в местных условиях. Люди на местах почти всегда демонстрировали уверенность в том, что их город и их жизнь имеют уникальную специфику, и своё пренебрежение к любым новым и чужеродным, по их мнению, московским новшествам.

Андрею, а именно так его звали, нравилось встречаться с провинциальным скепсисом и предубеждением, а потом в течение пары дней опровергать и то и другое, быть убедительным, интересным и улетать в Москву победителем. Ему приятно было ощущать себя разворошившим тихий уездный муравейник.

Для этого необходимо было всегда быть опрятным, подтянутым, улыбающимся, с хорошим цветом лица и глаз, уверенным в себе не только внешне, но и внутренне, остроумным, то есть раздражающе безупречным. Этому он научился за почти одиннадцать лет работы в банке.

Попал он в банк, как ему всегда казалось, случайно. После журналистского факультета Московского университета, где он воспринимал себя как элиту и чуть ли не сверхчеловека, после бурной жизни последних студенческих лет он попал в реальную журналистику. Об этой журналистике он потом старался не вспоминать, а некоторые эпизоды того периода и не мог вспомнить. Из той жизни его выдернул могущественный дядя Серёжа.

Дядя Серёжа, брат покойного отца, в своё время избавил Андрея от армии и по просьбе матери, а также из чувства братского долга присматривал за Андреем. Именно дядя Серёжа устроил племянника в пресс-службу банка, помог получить второе высшее, уже экономическое образование, всячески контролировал Андрея и вёл с ним беседы о светлом образе своего покойного брата. Делал это дядя Серёжа жёстко, но умно и ровно до тех пор, пока не убедился в том, что племянник втянулся в работу и рабочий азарт, и пока не получил подтверждения о том же самом от своих старых друзей, которые приютившим Андрея банком руководили.

Андрей и сам удивился тому, как легко он втянулся. После аморфных и умозрительных дисциплин, которые и дисциплинами трудно назвать, то есть после того, что он штудировал, обучаясь журналистике, более строгие, внятные и наукообразные предметы усваивались легко, были понятны и имели очевидную связь с известной Андрею жизнью. Ему нравилось то, что у него многое и без особого труда получается.

Потом ему понравилось носить белые рубашки и то, что к вечеру манжеты остаются чистыми, потому что в банке всегда чисто и даже красиво. Ему понравилось его рабочее место и ощущение себя на месте. И хотя рабочие места потом менялись, ощущение себя на месте только укреплялось.

Получив диплом экономиста, Андрей подумал-по-думал да и поступил на психологию, которая его, особенно поначалу, увлекла своими возможностями. Но потом жизнь преподнесла ему несколько таких уроков, что Андрей убедился в условности многих, казалось бы, безусловных психологических законов, и, когда получил свои третий диплом, он трезво оценивал свои возможности и даже был самоироничным человеком.

Дело было в том, что Андрей сильно влюбился, женился и прожил в браке три года, два счастливых и один – в аду. Тогда же он испытал радость и горе отцовства во время крушения семьи и развода. Развод, как Андрей ни пытался, вышел не цивилизованный, совсем не современный и отнюдь не столичный. Было много крика, брани, нервов, истерик, хлопанья дверьми и прочих ужасов. Так что ему, невзирая на изученную психологию, нечем было гордиться. Напротив, часто, даже осознавая всю пошлость, глупость ситуации и своего поведения, он не мог удержаться от этих глупости и пошлости.

В итоге последние четыре года Андрей снова жил с мамой в квартире, где прошли его детство и юность. Сначала трудно было вернуться в эти стены, но потом стало удобно. Он не захотел снова жить в своей некогда детской комнате и занял кабинет отца, на своё усмотрение многое в квартире изменил. Мама не возражала. И последние четыре года Андрей был очень эффективен. А тут задержка рейса, да ещё так надолго.

Сначала объявили, что вылет задерживается на час, через час – ещё на час, а потом – сразу на четыре. Местные стали разъезжаться по домам, а Андрею некуда было ехать. Возвращаться в филиал банка он не хотел. После красивого и эффектного завершения своей миссии ему не хотелось без дела мозолить глаза тем, с кем простился накануне. Друзей или знакомых в Хабаровске, Хабаровском крае, да и на всём Дальнем Востоке у него не было. Из гостиницы он съехал, на то, чтобы взять номер на дополнительные несколько часов, у него не было служебных полномочий, а за свой счёт было жалко, и он остался в аэропорту.

Андрей помаялся, понимая, сколько срывается, может сорваться и уже точно сорвётся важных и не очень важных дел, но заставил себя успокоиться. Предупредить о задержке рейса он всё равно никого не мог. Москва ещё спала крепким сном. Гигантская страна, разделённая часовыми поясами, диктовала свои правила.

Пришлось найти местечко в чём-то вроде кафе в здании аэропорта, взять пару журналов, кофе и убить несколько часов до того, как проснётся столица и можно будет совершить необходимые телефонные звонки. Андрей сел на твёрдый, но удобный пластмассовый стул с металлическими ножками, открыл журнал и отпил кофе.

Задремал он совсем ненадолго, а проснулся от ощущения потери равновесия. Вздрогнул, открыл глаза, возвращаясь в реальность, огляделся по сторонам и почувствовал плечами и шеей сильный и стабильный сквозняк, которого до этого не ощущал. Ещё он обнаружил холод внутри туфель. За какие-то десять – пятнадцать минут неудобного полусна он весь замёрз и продрог. Андрей поднялся, потянулся всем своим неспортивным телом с небольшим, но досадным лишним весом и пошёл за горячим кофе. Нужно было срочно согреться.

Потом он звонил в Москву, сказать, что задерживается, но до конца рабочего дня появится, пытался какие-то вопросы решать по телефону. Но тут объявили о задержке рейса ещё на два часа. Задерживался не только рейс, которым должен был лететь Андрей, но и другие. Народ накапливался в аэропорту, и покидать насиженное место было чревато длительным и утомительным прямохождением.

Среди пассажиров Андреева рейса ходили слухи, что их самолёт посадили то ли в Иркутске, то ли в Чите. А то говорили, что он на подлёте. К вечеру самолёт прилетел, все кинулись регистрироваться, но рейс задержали ещё на два часа по необъявленным причинам. А потом ещё и ещё.

Андрей всё звонил, предупреждал, извинялся. На работу он уже не успевал и к другу на день рождения тоже. С бывшей женой разговор не получился. Точнее, получился безрезультатный и на повышенных тонах. Андрей звонил и девушке Александре, с которой у него что-то намечалось, вернее, ему очень хотелось, чтобы что-то наметилось. Но Александра была занята неотложными делами в своей риэлторской фирме. Андрей потом ещё ей звонил, уже глубокой хабаровской ночью, то есть московским вечером. Но она снова была занята, уже не по работе, и снова не смогла говорить. Это Андрея задело сильнее всего. Разговор с сотрудницей тверского филиала Алёной, с которой у Андрея был стабильный вялотекущий роман, не согрел его и не успокоил.

Под утро он поел предоставленной авиакомпанией еды и уснул на кровати, что стояла в просторном помещении среди дюжины таких же кроватей. Уснул, сняв с себя только пиджак, галстук и туфли. Укрылся Андрей пальто, не решившись воспользоваться одеялом.

Засыпая, он чувствовал неприятную кислоту в горле и ломоту в руках и ногах, глазам не нравился электрический свет. Но Андрей отнёс это на счёт усталости и бессонной ночи. Поспал он часа три: его по ошибке разбудили – вылетал задержанный рейс во Владивосток. Проснувшись, он обнаружил себя свернувшимся в тугой калачик, чтобы полностью укрыться тонким своим столичным пальто. Его знобило, но он решил, что просто слегка замёрз. Когда брился в туалете, воспалённые глаза в зеркале тоже не вызвали особых подозрений. А какими ещё могут быть глаза в таких обстоятельствах? На всякий случай он выпил аспирин, который был всегда с собой, и привычные ежедневные витамины. Потом в кафе взял чашку плохого, но горячего кофе и убедил себя, что самочувствие у него для такой ситуации нормальное. Вот только душ хотелось принять нестерпимо.

Дождался Андрей вылета совершенно разбитый, издёрганный и на взводе. До регистрации было много, и всё неприятных, телефонных разговоров по работе. Несколько раз звонила мама и, как ему показалось, уж очень по-стариковски о нём беспокоилась. С бывшей женой случился короткий и яростный диалог про деньги, срочно необходимые дочери, – но для чего именно, бывшая не захотела объяснять. С девушкой Александрой снова не удалось толком поговорить. Она попросила перезвонить через пару часов, но к назначенному времени у Андрея окончательно разрядился телефон, а подзарядить его не получилось: ночью Андрею с этим помогли служащие аэропорта, а теперь уже аэропорт был переполнен, и им было не до зарядки его телефона.

Когда к Андрею с пьяными разговорами пристал товарищ по несчастью, ожидавший вылета на Камчатку, Андрей уже едва сдерживался. Тот ни с того ни с сего самыми расхожими и типичными словами стал ругать Москву, а когда узнал, что Андрей москвич, принялся вяло Москву хвалить. Объявление о начале регистрации спасло Андрея от собеседника. Голова жутко болела пульсирующей болью, но Андрей видел причину этой боли в истерзанных нервах и тяжёлом утомлении.

Взвинченные до предела усталые женщины, охрипшие от долгого плача дети, несколько раз за полтора суток опьяневшие и протрезвевшие небритые мужики, несмотря ни на что весёлые и шумные иностранцы окружили Андрея в автобусе, который вез их к самолёту. Как только уложил увесистый портфель и пальто на полку и уселся на своё место возле иллюминатора, он тут же понял, что заболел. Хворь воспользовалась его усталостью, нервами, сквозняками, тонкими подошвами туфель, проникла в него и стремительно укреплялась в организме.

Пока взлетали, пока набирали высоту и нельзя было ходить по салону, Андрей нетерпеливо ждал возможности обратиться к стюардессам за помощью. За эти двадцать пять минут он начал покашливать, успел сначала вспотеть, а потом замёрзнуть. Осознав в себе болезнь, он стал совершенно больным.

У стюардесс нашлись только обычные обезболивающие. Андрей принял сразу две таблетки: голова просто раскалывалась от боли. Он попросил горячего чая, но ему ответили, что это возможно только тогда, когда питанием и напитками обслуживают всех пассажиров. Тогда он попросил плед. Его знобило. Он даже не стал снимать пиджак. Понимая, что сильно изомнёт одежду, всё равно укрылся пледом поверх пиджака, чтобы было теплее. Да и сил снимать и куда-то пристраивать пиджак не было совсем. Он вжался в кресло, скукожился, крепко сжав зубы, и страшно сердился на болезнь, которая отнимет у него много сил и как минимум несколько грядущих дней. Сердился на задержку рейса, на усталость, на банк, у которого слишком много филиалов, на необъятные размеры родной страны, на то, что, кроме как в столице, никто нигде делать ничего не умеет и не хочет, и ему приходится мотаться по разным городам, на то, что на высоте десять тысяч метров не найти лекарств, чтобы остановить развитие хвори… Он прямо-таки видел, как в недрах организма активные и агрессивные болезнетворные бактерии побеждают усталых, вялых, но хороших. А лететь было ещё долго, очень долго.

Головная боль вскоре отступила. Голова не столько прошла, сколько одеревенела. Кашель усиливался, горло болезненно реагировало на каждое сглатывание.

Еду подали быстро. Измотанные пассажиры так же быстро её съели, потом выстроились в туалет, кто-то послонялся по салону, и самолёт стал затихать. Плачущие дети, видимо, уснули, разговоры иссякли. Ровный гул стал основным непрерывным звуком, успокаивающим и убаюкивающим.

От еды Андрей категорически отказался. Сама мысль о ней вызывала тошноту. Чая он выпил две чашечки, более-менее смягчил горло, согрелся и попытался угнездиться поудобнее, чтобы заснуть. Но заснуть не удавалось. Всякое положение тела было неудобно, хотя ему ещё несколько дней назад казалось, что он привык к авиакреслам и может спать в любой их модификации.

А ещё раздражала соседка. Не сердила или не нравилась, а именно раздражала. В соседнем кресле оказалась молоденькая девица. Маленького роста, румяная, веснушчатая, с короткими рыжими волосами и весёлыми блестящими глазами, которые буквально сверкали из-за больших очков в модной чёрной пластмассовой оправе. Одета девица была во что-то мягкое и бесформенное. У неё с собой было множество предметов, предназначенных для удобства в полёте. Как только оказалась на своём месте, она тут же разулась и натянула на ноги толстые яркие носки крупной вязки, поджала под себя ноги и угнездилась в кресле. Из рюкзачка она достала, моментально надула и надела на шею специальную подушку, воткнула в уши наушники, пристегнулась ремнём безопасности, извлекла откуда-то большое зелёное яблоко и книгу, книгу открыла, уставилась в неё и громко захрустела яблоком. Всё это она успела сделать ещё до того, как самолёт стал выруливать на взлётную.

Из её наушников, хоть и тихо, доносился ритм. Только ритм. Яблоко она откусывала редко, но очень громко и даже звонко. Яблоко было большое, а книга толстая. Соседка периодически посмеивалась прочитанному, но чаще тихонько похрюкивала, сдерживая смех, видимо, было смешно, но не очень. А иногда смеялась в голос. По ней было видно, что ей просто здорово и ей всё нравится. Как раз это Андрея и раздражало. Ему было плохо.

Свою еду соседка, отложив книгу и вынув наушники, съела с аппетитом. Пока она ела, Андрею удалось с ней поговорить. Представилась она Аней. Аня была родом откуда-то из северного городка, название которого Андрей тут же забыл. Училась в питерском университете на филологическом. Андрей попытался сказать, что он тоже филолог, та сначала обрадовалась, а потом, услышав про факультет журналистики, пренебрежительно хмыкнула. Аня училась на третьем курсе, специализировалась на зарубежной литературе. Она быстро рассказала, что её интересуют японские средневековые тексты, что она хочет в дальнейшем заняться литературным переводом с японского, но для этого надо менять учебное заведение, к чему она пока не готова. В Хабаровск она летала на студенческую конференцию, где ей понравилось, потому что было много живых японцев.

Закончив трапезу, она достала влажные салфетки, вытерла руки, лицо и шею, вставила в уши наушники, уткнулась в книгу и сразу захихикала. Андрей не успел спросить, что же это она такое весёлое читает, а ему было любопытно. Он вдруг понял, что очень давно не читал толстых книг. Никаких книг, кроме учебников, справочников, методик и сборников специальных статей. Он попытался вспомнить, когда в последний раз с увлечением читал беллетристику и что это была за книга. И не вспомнил. Он даже не смог вспомнить, каково это, читать литературу. Хотя когда-то много читал.

Он не заметил, как уснул. Сон получился болезненный, воспалённый и короткий. Ему приснился какой-то аэропорт и что он никак не может найти паспорт, не помнит, где мог его оставить, а телефон разряжен, и позвонить невозможно. Во сне он закашлялся и проснулся.

Основной свет в салоне самолёта был выключен, гул превратился в особую, ровно звучащую тишину, кто-то сзади басовито похрапывал, соседка уютно и совершенно бесшумно спала, надев на глаза наглазники на резинке.

Андрей сразу понял, что уже не уснёт. Озноб не прошёл, ломота в суставах никуда не делась, во рту было ужасно сухо, а губы, казалось, зашелестят, если ими подвигать. Он включил над собой лампочку, посмотрел на часы и с отчаянием обнаружил, что спал всего ничего, а лететь ещё почти шесть часов. Он приподнялся, огляделся, увидел, что во всём салоне горит всего несколько индивидуальных лампочек, и нажал кнопку вызова стюардессы. Пришла взрослая женщина с ввалившимися от усталости глазами, молча выслушала просьбу принести воды, и лучше сразу бутылку, чтобы не беспокоить её несколько раз.

Получив поллитровую бутылку воды, Андрей понял, что больше ему делать абсолютно нечего. Эта мысль повергла его в уныние и какую-то душную скуку. И тут взгляд его упал на толстую книгу, которую соседка вставила в карман впереди стоящего кресла. Андрей поколебался, но рассудив, что в этом нет ничего дурного, взял объёмный том. На обложке он прочёл: «Хрестоматия японской литературы XV–XIX веков». Он открыл её и узнал, что книга эта предназначена для студентов и преподавателей, а издана она каким-то университетом. «Никогда бы не поверил, что старинная японская литература может быть такой занятной», – подумал Андрей.

Он наугад раскрыл книгу, увидел плотный, не разбитый на абзацы и диалоги текст, полистал дальше и наткнулся на начало какого-то то ли рассказа, то ли повести, то ли новеллы. В верхней части страницы Андрей прочёл слово, которое тут же забыл, но успел подумать: «Интересно, это имя автора или название?» А текст под этим именем или названием начинался так: «Я, да будет вам известно, Фукакуса, смиренный житель столицы».

Эта первая фраза отозвалась в Андрее каким-то завораживающим эхом. Или, если проще сказать, она Андрею очень понравилась.

Теперь он не смог бы вспомнить, кто был этот Фукакуса. Текст для чтения был сложный, порядок слов в предложении – диковинный и витиеватый. Быстро, как привык, читать не получалось. Андрей понял, что прежде не читал такой литературы. Если она и была в университетской программе для журналистов, то факультативно, и он прошёл мимо. Андрей знал, что существует некая японская поэзия, короткие стихи хокку и танки. Он даже заучил несколько, чтобы при случае блеснуть эрудицией. Правда, не помнил, что именно выучил, хокку или танки. Зато помнил, что они отличаются размером, но какой у того и другого размер, сказать не мог.

Фукакуса куда-то шёл. Андрей читал, постоянно спотыкался о многочисленные, трудные даже для внутреннего безмолвного произношения названия японских провинций, дорог, деревень, городов, имена людей, рек, династий, горных вершин и перевалов. Всё имело свои названия, всё было важно давнему японскому автору. Андрей читал и читал, понимая, что читает слова, эти слова звучат в его голове, он слышит их, но в некий смысл они не складываются. И это ему тоже понравилось.

Понятно было только, что Фукакуса путник, но куда он шёл и зачем, Андрей уже не мог вспомнить, а точнее, когда читал, не очень-то и понимал. Правда, его удивляло то, что повествование создавало ощущение бесконечно долгого путешествия. При этом он прекрасно помнил, как выглядит на географической карте Япония и что по этим островам особо не попутешествуешь. Да и как можно всерьёз относиться к путешествию по Японии, когда летишь из Хабаровска в Москву? Медленно читая тягучий текст, держа в руках толстую книгу и ощущая её вес, Андрей даже подумал: «Эту книгу прочесть будет потруднее, чем обойти Японию пешком». Подумал он так и в первый раз в процессе чтения усмехнулся.

А Фукакуса всё шёл, встречался с другими путниками, беседовал с ними, расспрашивал о чём-то, кого-то или что-то искал. Он пересекал реки с незапоминающимися названиями по мостам, каждый из которых имел своё имя. Потом поднимался в горы. В горах лежал снег. Путники предупреждали его, что ему не стоит идти дальше, что впереди трудный перевал, а за перевалом начинаются владения Горной ведьмы, с которой лучше не встречаться. Название перевала было совсем короткое и звучное, но Андрей и его не запомнил.

На перевале было много снега, Фукакуса устал, и Андрей отвлёкся от книги. Устали и без того усталые и воспалённые глаза. Андрей отпил воды, покашлял болезненным кашлем, ещё попил и глянул в овал иллюминатора, но увидел там только нечёткое своё отражение. Тогда он выключил лампочку над собой, снова взглянул в чёрный овал, прильнул к нему и увидел звёзды, много звёзд. Неподвижное звёздное небо. То, что он летел с огромной скоростью, было только знанием. А то, что он видел, говорило об обратном. Ровный гул в ушах, звёзды перед глазами – неподвижность.

Перед тем как дойти до перевала, Фукакуса останавливался в одиноком маленьком домике в горах. Старик, хозяин домика, приютил, обогрел путника, разделил с ним скудную пищу и под завывание ветра и треск огня в очаге поведал свои истории и путаную историю Горной ведьмы, обитавшей за перевалом. Андрей смотрел на звёзды, вспоминал прочитанное и думал, что всё-таки это чертовски здорово – сидеть у огня в уютном доме с собеседником или даже одному, спокойно слушать вой ветра в трубе и за окном, знать, что далеко вокруг только снега и снега. Чтобы в доме было вдосталь еды. Пусть простой, но вдосталь. Чтобы была в доме библиотека, чтобы было чем топить печь…

Воображение рисовало маленький, занесённый снегом домик в лунном свете. За домом темнел лес, тускло светилось замёрзшее окошко с рамой крест-накрест, из трубы к звёздам вертикально поднимался белый дымок. Домик в этой воображаемой картине был совсем не японским. Хотя Андрей мог бы нарисовать себе и японский домик. Он видел достаточно японских фильмов и передач о Японии. Маленький домик, приподнятый над землёй как на ножках, бумажные стены, круглые, покачивающиеся на ветру фонарики, снег на крыше. В каком-то таком доме должен был укрыться от стужи и ветра Фукакуса. Но Андрей представил себе деревянную избу с дымком из трубы и окошком.

Он сидел в этом домике у огня. У открытого огня. У камина…

О камин Андрей и его воображение споткнулись. Получалась неувязочка. В избе должна рисоваться печка. Но Андрей помнил, что открытого огня, у которого можно сидеть и греться, от печки не дождёшься. Настоящей печи Андрей никогда не видел, в настоящей избе не бывал, но, конечно, из разных источников знал, как выглядит и то и другое.

К печке не хотелось. Хотелось именно к камину, которого в избе быть не могло.

Камины Андрей видел не раз. В загородном доме дяди Серёжи был большой беломраморный камин. Дядя затапливал его, когда собиралась в его доме компания. Но камин был такой большой, что, когда в нём горел огонь, рядом было трудно находиться из-за жара. Дядин камин был парадный, роскошный, но неуютный. Своего загородного дома или дачи ни у Андрея, ни у его родителей не было. А на подмосковных дачах друзей и знакомых Андрей видел камины – маленькие, большие, красивые и некрасивые, закопчённые или чистые и совсем не используемые. В ресторанах и залах гостиниц он тоже видел камины с настоящим огнём, электрическим обогревом или газовые. Только ни к одному известному камину Андрею не хотелось.

Хотелось к какому-то идеальному камину из английских романов, фильмов, из фантазий и представлений о чём-то сугубо английском. К тому самому, у которого сиживал Шерлок Холмс. И чтобы обязательно удобное кресло, даже кресло-качалка, и непременно плед – не такой, какой дала усталая стюардесса, а настоящий.

На пледе его мысль снова затормозила. Он понял, что у него никогда в жизни не было пледа, который можно было бы назвать настоящим, – тёплого, клетчатого, уютного.

Андрей много раз слышал от друзей и подруг, мол, хорошо было бы бежать от всего-всего, сидеть у камина и кутаться в плед. Некое желанное спокойствие для них, да и для Андрея, ассоциировалось со словом «плед». Как только заходил разговор об отдыхе, комфортном безделье, о чём-то противоположном суетному столичному бытию, которое принято ругать и на которое чаще всего сетуют, тут же кто-нибудь произносил слово «плед», которое заключало в себе наиболее типичный и расхожий образ спокойствия и тихого счастья.

Андрей подумал об этом, представил себя и своих друзей в креслах и пледах, попытался прикинуть, сколько они смогут так просидеть, хоть у камина, хоть у печки, и снова усмехнулся. А усмехнувшись, закашлялся, прикрыв рот кулаком. Но часть чёрного овала иллюминатора запотела от его кашля. Образ одинокой избушки, потрескивающего огня, ветра в трубе и за окном исчез, рассеялся. Андрей оторвался от иллюминатора, и гул летящего самолёта снова стал просто гулом.

Где-то впереди, в начале салона, захныкал ребёнок. Обычно в подобной обстановке детский плач Андрея раздражал, а тут скорее наоборот. По звуку он не смог определить, хнычет мальчик или девочка, но то, что ребёнку около года, он, на основе своего отцовского опыта, определил. Ребёнок плакал недолго, видимо, толком даже не проснулся. Но короткий и негромкий этот плач сообщил всему сонному воздуху в летящем сквозь студёное чёрное небо самолёте что-то домашнее, безопасное и житейское.

Андрею вдруг захотелось немедленно взять градусник, сунуть его под мышку и узнать, какая у него температура. В том, что температура высокая, он не сомневался. Но вот какая? В самом градуснике уже словно заключалось лечение, начало избавления от недуга. Что-то хорошее было в нём. Ему остро захотелось домой, к маме, которая, конечно, лучше всех знает, как надо его, Андрея, лечить.

Как часто в минуту усталости, замотанности, когда нужно было сделать много дел, а времени не хватало даже на одно, когда всё не сразу получалось и делать то, что необходимо, ужасно не хотелось, Андрей думал, что ему хотелось бы поболеть. То есть иметь для всех и для себя самого вполне уважительную причину ничего не делать, а лежать дома в постели или на диване, смотреть телевизор, слушать музыку или читать. Но чтобы при этом болело только горло, да и не то чтобы болело, а просто побаливало.

То есть так болеть, как удавалось только в школьные годы, когда воспалённое горло и повышенная температура избавляли от необходимости идти в школу. А необходимости туда ходить Андрей никогда не видел.

Теперь же никакая болезнь не избавляла его от беспокойств и обязанностей. Любая простуда, даже та, что позволяла не ходить в банк, лишь усложняла его жизнь. Приходилось о чём-то договариваться и передоговариваться по телефону, кого-то о чём-то просить, извиняться, что-то контролировать на расстоянии. А значит, лучше было вовсе не болеть. А когда казалось, что хочется похворать, на самом деле ему просто хотелось тишины, лени, безответственного безделья и того, что называется безмятежностью.

Соседка зашевелилась во сне и что-то тихонечко пробормотала. Андрей моментально захлопнул лежавшую на коленях книгу, быстрым движением сунул её на место и замер. Так он просидел секунд десять, а потом усмехнулся сам себе. «Чего это я, как воришка? Что тут такого? Ну почитал немножко… Извинюсь и поблагодарю», – подумал он, снова достал книгу и включил над собой свою лампочку.

Страницу, на которой прервалось чтение, он нашёл не сразу. Он оставил Фукакусу на заснеженном перевале. Андрей какое-то время листал книгу в поисках перевала, нашёл его и снова углубился в чтение.

Фукакуса одолел перевал. Горная ведьма появилась неожиданно. Собой она представляла древнюю старуху в лохмотьях и с палкой, на которую опиралась. Воображение нарисовало Андрею кого-то вроде Бабы-яги из наших фильмов и книжек, но с раскосыми японскими глазами.

Фукакуса вёл с ведьмой долгие сложные разговоры. Ведьма всё же оказалась не просто старухой, а настоящей ведьмой. Она меняла обличья, и всё вокруг себя, и Фукакусу. То она представала перед ним в образе матери, а то – потерянной возлюбленной, которую, видимо, Фукакуса и разыскивал. Мать Фукакуса видел в поле среди высокой травы и цветов. Он бежал к ней и никак не мог приблизиться даже на шаг. Возлюбленная же ждала его в дивном саду, где с деревьев падали на землю белые и розовые лепестки. Фукакуса видел её, звал, тянулся к ней, но в лицо ему летели не лепестки, а снежинки. Возлюбленная его не слышала.

Она сидела под деревьями на коленях, спина её была пряма, а голова слегка склонилась вправо. На шёлке её кимоно были белые и розовые цветы. Её трудно было разглядеть в дожде из белых и розовых лепестков, которые падали всё гуще и гуще. И вот Фукакуса уже потерял её из виду…

Андрей вдруг понял, что продолжает читать буквы и слова, но слова эти совсем не о том, что он видит в своём воображении. Он вернулся на предыдущую страницу, обнаружил там ожидающую возлюбленную, но не нашёл ни слова про лепестки, цветы на шёлке и кимоно. Эта картина возникла сама собой. «В каком же фильме я такое видел? Кажется, это было китайское кино. А у нас тут Япония, как ни крути…» – подумал и совсем тихонько усмехнулся Андрей.

Его никто и никогда так не ждал. Никто и никогда! Мама, конечно, всегда его ждала, из всех поездок. Но отца она ждала сильнее, это он помнил. И брата старшего ждала и ждёт сильнее. Всегда сильнее. Сразу, как только тот уехал, стала его ждать. Любого самого короткого его визита она ждёт и ждёт. Маленькая дочка Андрея, конечно, ждёт. Но она, скорее, ждёт той короткой радости, которую он с собой приносит, когда ему удаётся с ней встретиться. Бывшая жена не ждёт точно, и давно. А когда могла ждать, они не расставались. Девушка Александра совсем его не ждёт. Это он чувствовал и даже знал. Алена из Твери говорила, что ждёт постоянно, но приезжала всегда сама. Он мог вспомнить ещё лица тех, кто мог бы его ждать, но не ждал. Он смотрел в книгу и понимал, что никто, нигде и никогда не ждал его так, как ему бы хотелось.

– Да и сейчас не ждёт никто, – почти бесшумно проговорили его губы.

Он часто ругал себя за сентиментальность и думал, что у него нервы ни к чёрту и со вкусом что-то не то, когда утирал слёзы во время какого-нибудь фильма, который ни за что не порекомендовал бы друзьям. Постеснялся бы. Да и справедливости ради надо сказать, ему и самому тот фильм не нравился. Но когда он видел на экране подходящего к дому солдата… К дому на тихой улочке маленького американского городка, а в окне этого дома видел женщину… И вот эта женщина бросает взгляд в окно, отворачивается, но тут же снова резко оглядывается. Её крика не слышно из-за стекла, но видно, что она закричала и что-то выронила из рук. И вот солдат и женщина обнимаются на пороге, а к ним по лужайке бежит маленькая девочка в коротком платьице. Обычно в такой момент в фильме звучала соответствующая музыка, и Андрей смахивал слезу, стараясь делать это незаметно и ругая себя за сентиментальность.

Это мог быть не только солдат, но и моряк, или всадник, да хоть античный воин со щитом за плечами, который шёл по пыльной дороге к той, что всегда на эту дорогу смотрит.

Не в силах снова вникнуть в сложный разговор Горной ведьмы и Фукакусы, Андрей перелистнул несколько страниц, чтобы попробовать вчитаться в каком-то более простом месте. Но после трёх – четырёх перелистываний увидел окончание то ли рассказа, то ли новеллы. Текст обрывался посередине страницы. Андрей заглянул за эту страницу и увидел название и начало какого-то другого произведения. Он вернулся к финальным строкам истории, которую читал, и пробежал их глазами. Самые последние были такие: «С шатких досок моста я снова ступил на дорогу. О, как столица от нас далека!»

– Во как! – сам себе тихо сказал Андрей, закрыл книгу и сглотнул воспалённым горлом слюну.

«Ничего-ничего. Завтра… А точнее, уже сегодня – пятница. И за выходные… Короче, в понедельник буду как огурец», – подумал он и крепко сжал сухие губы.

По тёмному салону тихонечко шла из хвоста вперёд та самая стюардесса. Андрей поднял руку, она остановилась рядом.

– Простите, – неожиданным для себя хриплым шёпотом сказал Андрей, – вы не могли бы сделать мне чаю или хотя бы дать горячей воды? Что-то горло болит.

– Потерпите минут десять? – вежливо спросила она. – Сейчас свет уже будем включать и давать завтрак. А там и на посадочку пойдём.

– Завтрак?! – удивился Андрей.

– Да. На этом рейсе кормят два раза. Подождите немного.

– Да-да, конечно! Извините…

Но стюардесса уже шла дальше.

– Что, подлетаем? – услышал Андрей заспанный голос соседки.

Она проснулась и смотрела на него большими глазами, которые без очков оказались совсем детскими.

– Сейчас завтрак будут давать, – ответил Андрей хрипло. – А потом пойдём на посадку.

– Завтрак? Здорово!

– Да, на этом рейсе еду дают два раза. Шутка ли, восемь часов!

– Удачно я поспала, – сказала она и улыбнулась.

– А я тут вашу книжку почитал, пока вы спали, – тоже улыбаясь, сказал Андрей. – Простите, что без спроса.

– Да пожалуйста! А что читали?

– Не знаю… Про Фукакусу.

– Про Фукакусу? – усмехнулась она. – И сколько прочли?

– Весь… То есть всю. Всё прочитал.

– Надо же! Я думала, кроме меня, этого никто читать не может, даже японцы! Ну и как?

– Как видите, жив, хоть дочитал до конца, – чувствуя вновь вернувшуюся пульсирующую боль, попытался пошутить Андрей.

– Да, занятный текст, – кивнула она. – Но это же хрестоматия. Здесь всё сильно сокращено. Да и то, что вы прочитали, только один из семи свитков повести странствий… Ну да ладно… А то я могу про это говорить бесконечно… Пойду умоюсь, пока остальных не разбудили.

Соседка очень ловко переобулась, достала сумочку, а оттуда – футляр зубной щётки и тюбик пасты.

– Вы себя хорошо чувствуете? – перед тем как подняться с места вдруг спросила она.

– Нет! Совсем не хорошо, – признался Андрей. – Лучше со мной не особенно общаться. Ачто, плохо выгляжу?

– Ко мне никакая зараза не прилипает, – бодрым шёпотом ответила она. – А у вас глаза красные. Не над моей же книгой вы плакали… Больные глаза. Заметно больные.

Сказав это, она вполне бесцеремонно разбудила тихую пожилую женщину, которая спала в крайнем у прохода кресле, попросила её выпустить и бодро зашагала в хвост.

«Это надо же, как у неё всё налажено!» – искренне восхитился Андрей. Он хотел бы пойти в туалет, пописать и умыться. Но туалет был так невыносимо далеко, свет в нём был наверняка неприятный, а все самолётные туалеты, конечно, мучительно неудобные.

Шагая по коридору аэропорта в толпе летевших с ним людей, Андрей слегка покачивался, но ему казалось, что его качает изрядно. Ноги не слушались, голова пульсировала, а правое ухо как заложило при посадке, так и не откладывало.

На выходе в зал прилёта стояли взволнованные люди.

– Откуда рейс? Из Хабаровска? – спросил Андрея какой-то мужик.

Андрей смог только кивнуть. Он вышел одним из первых: у него не было багажа. Встречающие скользили по нему взглядами и сразу устремляли их снова к дверям, откуда Андрей вышел.

– Ну наконец-то!.. Мы тут чуть с ума не посходили!.. – слышал Андрей за спиной.

Посреди зала стояло много таксистов. Обычно Андрей никогда не пользовался их услугами. Они, в его понимании, были для приезжих. Собственно, приезжих они и поджидали. Тех, кого никто не встречает, тех, кто не ориентируется в Москве, тех, кто готов заплатить за то, чтобы не заблудиться в огромном городе, где их никто не ждёт.

Но тут Андрей понял, что просто не сможет дойти до поезда, которым всегда с удовольствием ездил. А что, сорок минут – и ты в центре! Но не теперь. Андрей был не в силах заставить себя тащиться на перрон и хоть сколько-нибудь ждать. Он хотел сесть в тёплый автомобиль и не думать ни о чём до самого дома. Он готов был за это заплатить все деньги, что у него с собой были.

Андрей выбрал среди таксистов самого опрятного, встретился с ним глазами, и тот шагнул ему навстречу.

– Такси! Недорого! – сказал Андрею гладко выбритый худощавый мужчина в светлом свитере.

– Что значит недорого? – совсем хрипло спросил Андрей и закашлялся.

– Договоримся, – бодро сказал таксист. – Уж если вы сюда издалека прилетели, то тут мы точно договоримся. А вы издалека прилетели?

– Из Хабаровска, – ответил Андрей, уже шагая вслед за таксистом.

Он шёл и думал: «Вот бы сейчас задремать по дороге. Хоть бы таксист не болтал…»

– Из Хабаровска? Земляк! Я из Благовещенска, – обрадовался тот.

– Нет, – прохрипел Андрей. – Я смиренный житель столицы.

– Чего?

– Местный я. Москвич.

– Хорошо… Я уже тоже почти… Пятнадцать лет, не шутка.

Машина, к которой они подошли, была чистенькая, и Андрею это понравилось. Он уселся на заднее сиденье, которое оказалось твёрдым и холодным, скукожился и чуть ли не застучал зубами от резко усилившегося озноба.

– Сейчас нагреем, – заводя машину и глядя на Андрея в зеркало заднего вида, сказал таксист.

– О, как столица от нас далека! – пробормотал Андрей.

– Чего? – спросил таксист, и, не дождавшись ответа, добавил: – Быстро доедем…

15 января

Диктую по телефону из Екатеринбурга. Это четвёртая точка в моём путешествии с предпремьерным показом фильма. Каждый день перевожу стрелки часов, вчера – на четыре часа, сегодня всего на час, завтра переведу на два. А за иллюминатором самолёта один и тот же нескончаемый пейзаж. И всё время мороз и ясное высокое небо. Остров Сахалин, конечно, сильно отличался – своими сопками, береговой линией и льдами с одной и другой стороны. Вся же остальная география под крылом самолёта кажется просто невнятным карандашным наброском на огромном листе белой бумаги.

В очередной раз убеждаюсь, что нет в мире страны, где такое большое число людей жили бы в столь суровых, а часто – тяжелейших климатических и погодных условиях. И относились бы к этим условиям как к чему-то совершенно нормальному, тем более что с ними ничего нельзя поделать.

Получаю огромное удовольствие от ежевечернего присутствия в кинозалах на показе нашей картины. Полфильма дремлю, потому что знаю фильм посекундно, а уже четвёртые сутки ночного сна у меня не получается, – но не могу себе отказать в удовольствии присутствовать в зале и слышать реакцию зрителей. Жаль, я один из съёмочной группы могу получать это удовольствие. Ну а совсем скоро премьера картины стартует по всей большой стране.

Вчера я встретился с настоящим поклонником! Я, конечно, знаю, что поклонники есть и что среди них есть настоящие фанаты, но встречаться с такими лицом к лицу удаётся нечасто. Я видел и майки со своим изображением, и нарисованные от руки большие портреты и даже не раз видел свою физиономию, вышитую крестиком… Но вот вчера столкнулся с подлинным почтительным отношением к себе, столь почтительным, что буквально оторопел. Дело происходило ранним утром, и народу было совсем мало. По моему вызову пришёл один из трёх лифтов, открылся, и из него шагнул мне навстречу парень лет двадцати пяти. Увидев меня, он тут же узнал, очень удивился, в одну секунду успел и обрадоваться и сильно покраснеть. А став абсолютно пунцовым, заулыбался, смущённо поздоровался и сказал: «Евгений Валерьевич, воспользуйтесь другим лифтом, вы меня простите, но я там пукнул». Вот такая трогательная история.

Сегодня представлю фильм в Екатеринбурге, а завтра уже буду в Питере, дальше – Воронеж, Москва и Краснодар, где, надеюсь, будет тепло; на Сахалине было минус тридцать, в Хабаровске минус сорок один, в Новосибирске почти жарко, то есть минус пятнадцать, а в Екатеринбурге, хоть и солнышко, минус двадцать два.

В прошлый раз выходил сюда из Москвы перед тем как лететь на Сахалин, и оттого что каждый день пересекал часовые пояса, у меня возникло ощущение каких-то бесконечных, но всё же одних суток. Будто в прошлый раз писал сюда только вчера. А потому мне хочется сказать: «До завтра!» (Улыбка)

17 января

Я уже в Воронеже, а позади два «бурга»: Екатеринбург и Санкт-Петербург. Всё-таки мощный город Екатеринбург. В первый раз мне удалось его так хорошо рассмотреть, в таком прозрачном и морозном воздухе. Обычно он укрыт облаками. Питер так разглядеть не удалось, поскольку взлетали в плотный снегопад и видимости не было никакой.

Зато в Питере представлял фильм в старинном и красивейшем кинотеатре «Аврора». Вчера, стоя перед экраном и говоря вступительное слово, вспомнил, что в последний раз был в этом кинотеатре летом 1974 года с папой. Не помню точно, какой фильм мы смотрели, то ли это был «Фантомас», который разбушевался, то ли «Парижские тайны». В обоих фильмах снимался Жан Маре. И меня так накрыло!

Удивительно, я в этом кинозале был совсем ребёнком. И вот теперь моя физиономия на том же экране, на котором когда-то я видел Жана Маре. В родном Кемерово фильм будет идти в кинотеатрах «Космос» и «Юбилейный». Ужасно жалко, что я не смогу там в это время побывать. Всё-таки «Юбилейный» – кинотеатр моего детства, мы жили неподалеку, и именно его я описываю в книге «Реки». Как мне нравились его звонкие карболитовые сиденья! Какими они казались удобными! Как замирало моё сердце, когда на экране вставало огромное солнце и к горизонту ехали неуловимые мстители! «Юбилейный» был первым в Кемерово широкоформатным кинотеатром, и для меня он навсегда останется самым большим.

18 января

Только что прилетел из Воронежа и очень хочу успеть переодеться и не опоздать на московскую премьеру. Хочется быть нарядным, но восемь взлётов и посадок за семь дней отразились на качестве физиономии, поэтому, боюсь, очень празднично выглядеть не смогу (улыбка). А сегодня соберутся многие из съёмочной группы. С кем-то мы не виделись полтора года, с последнего съёмочного дня. Соберутся знакомые, друзья, для которых ожидание увидеть нашу картину уже сильно перегрето, а кто-то и отчаялся получить «сатисфакцию».

20 января

Вот и дожили мы до настоящей премьеры!

Предпремьерный показ в Москве прошёл суматошно. Журналистов и привыкшей к премьерам и презентациям публики, которая приходит на фильмы, чтобы отметиться, было предельно много. Жаль, те, кто делал фильм, не знают радости, которую я испытал в кинозалах вошедших в промотур городов: там были реакция и атмосфера, которых мы ждали и на которые надеялись. И как это ни странно прозвучит, оборудование в региональных кинотеатрах намного современнее и гораздо лучше настроено, чем в московском кинотеатре, где была премьера.

Но всё равно я счастлив от московского показа, потому что наконец-то пришли друзья, театральные коллеги, приятели, которые очень и очень ждали. Они волновались гораздо сильнее нас, ведь то, что касается встречи с отечественным кинематографом, всегда связано либо с перегретыми ожиданиями, либо с разочарованием. Как же боялись разочарования наши друзья и приятели и как были рады, что мы их не подвели!

На фильм пришёл очень важный и знаковый для меня зритель… Михаил Михайлович Жванецкий. То, что он сказал на вечеринке после фильма, а потом – мне за рюмочкой, наполнило меня профессиональной и человеческой радостью, гордостью и подлинным удовлетворением.

22 января

Диктую из Омска. За бортом минус двадцать пять. И опять мороз, и опять солнце. Огромная страна. Огромная! И везде одна и та же картина. С солнцем красиво, величественно и холодно, без солнца – просто холодно.

Сегодня завершается мой промотур (Калининград не считаю – там я дома). Удивительно! Как же мне повезло! График был составлен столь плотно, на пределе логистики, что достаточно было одного сбоя, одной задержки рейса и ещё какого-нибудь форс-мажора, и весь сложно выстроенный и продуманный тур был бы скомкан. Но всё, несмотря на весьма сложное и непредсказуемое время года, прошло идеально. Даже Сахалин выпустил меня в ясную погоду и только через несколько часов накрылся метелями, пургой, нелётной погодой, закрытым сообщением, – ну то есть всем тем, что показывали в новостях.

Мало в нашей гигантской стране благодатных мест, где людям не приходится по полгода носить изнурительную тёплую зимнюю одежду и считать март невесенним месяцем.

Летел из Москвы в Краснодар и в первый раз в жизни, благодаря удивительно ясной погоде и морозному воздуху, видел те самые поля, которые называются бескрайними – с высоты десять тысяч метров в обе стороны, до самого горизонта. Меня поразили красота геометрии и масштабы увиденного. Причём в самолёте все приникли к иллюминаторам, даже те, кто летает этим рейсом часто. Все восхищались и говорили, что никогда не видели такого зрелища при столь ясном и прозрачном воздухе, да и такие снега на этих полях – нечастое явление. Ещё пять минут назад реки и водоёмы были подо льдом – а тут уже никакого льда. Снег прямо на глазах исчезал, и проступали зелень и чернота мокрой земли, словно я видел наступление весны на суперускоренной перемотке. Это было невероятно. За полчаса от настоящей зимы мы подлетели к Краснодару, от которого даже сквозь иллюминатор, казалось, в салон проникают запахи мокрых полей.

В Краснодаре и Ростове люди на фильме смеялись гораздо больше, чем, скажем, в Новосибирске. Если бы кто-то стоял за дверью кинозала, он подумал бы, что идёт комедия. Юг! Южане! (Улыбка) Всё-таки на юге живётся полегче, это ощущается особенно зимой. И как же мало в нашей гигантской стране (да что там гигантской, самой большой в мире) мест, которые можно назвать «югом»!

Сегодня в пять утра я проехал по спящему морозным сном Омску и прибыл в гостиницу «Маяк». Её долго ремонтировали, и я не мог в ней останавливаться, но вот наконец-то! Я очень люблю это здание. Оно в любое время суток и при любой погоде – будто кадр из шестидесятых годов. В таких зданиях, за такими окнами жили и продолжают жить герои чёрно-белых культовых лент. А эти надписи, неоновые вывески… как я их люблю! Для меня с детства есть в них что-то радостное, притягивающее и чудесное.

Сибирь. Минус двадцать пять. До рассвета часа полтора. Я прилетел в Омск, увидел гостиницу «Маяк» и почувствовал себя и геологом, и учёным физиком, и лириком в одном лице, – то есть персонажем и песен Визбора, и «Девяти дней одного года».

25 января

Вчера только приехал из аэропорта – стали звонить друзья, интересоваться, где я и что я. Особенно беспокоились те, кто провожал из Омска, и те, кто знал, что у меня перелёт с пересадкой в Москве. Уже после этого посмотрел новости. Нет, я прилетал и улетал из «Шереметьева»…

Я очень хорошо знаю практически все аэропорты крупных городов страны. Все они работают по-разному, везде разные правила, установки, а главное – настроения. В каких-то немноголюдно, чисто и очень строго, в каких-то шумно, множество людей, киосков и нет никакого видимого контроля за происходящим. Могу сказать одно: совершить теракт в одном из аэропортов страны можно было без особого труда. Значит, до вчерашнего дня это просто никому не было нужно.

Но строгость досмотра при прохождении в самолёты в наших аэропортах могу оценить как довольно высокую. И проявляется она ко всем, в том числе к известным и даже любимым артистам и прочим деятелям культуры. Как проверяют руководителей и депутатов, не знаю, ни тем ни другим никогда не был.

Сейчас всех собак вешают на аэропорт «Домодедово», дескать, это они нарушали правила безопасности, и прочее и прочее. Могу сказать с полной ответственностью, что службы безопасности «Домодедова» работают много лучше, чем в «Шереметьеве». Вчера я был в зале прилёта, какое-то время провёл в зале вылета в терминале D. Никакого досмотра при вхождении в здание терминала, что в зал прилёта, что в зал вылета, не было. Ни вчера, ни на прошлой неделе, ни месяц назад. Просто входишь и всё. Тележки стоят на улице. Ставишь вещи на тележку, если их много, а если немного – несёшь в руках и проходишь совершенно спокойно.

В «Домодедове» каждый год, а то и чаще всё менялось. Он достраивался, перестраивался. Привыкнешь к одному входу – а в следующий раз надо входить в другой. То у них включался строгий подход к пропуску в здание и выстраивались очереди на улице, то они отказывались от досмотра при входе и делали его весьма формально. Но в общем и целом наземные службы и всё, что связано с багажом, регистрацией, а главное – личным досмотром, всегда было лучше, чем в других аэропортах. Это я не к тому, что «Домодедово» – идеальный аэропорт, а к тому, что в других местах ещё хуже. Но просто почему-то выбрали именно «Домодедово». Выбрали очень людное время и зал прилёта, к которому меньше всего внимания.

Я хорошо знаю этот зал, через него часто проходил, когда прилетал из Украины или Казахстана, реже – когда возвращался из какой-то более дальней заграницы… Хорошо знакомое место. Там вчера погибла моя молодая коллега Анна Яблонская. Не могу вспомнить, были ли мы знакомы. Возможно, были. Я часто бывал в Одессе, откуда она прилетела. Гибель коллеги ощущается очень чувствительно. Хотя говорю себе: какая разница, коллега или не коллега…

Как же нас всех это касается! Как же мы все, представители разных профессий, городов, стран, возрастов, полов и так далее, беззащитны! Органы безопасности занимаются государственной безопасностью, а мы, то есть пешеходы и пассажиры, не входим в число объектов и субъектов, на которые государственная безопасность распространяется… Ясно же, что эффективность служб безопасности проявляется не в том, как они находят злодеев, а в том, как они могут предотвратить злодеяние. Спонтанное злодеяние предотвратить почти невозможно, но тщательно подготовленное они обязаны предотвратить, выявить на стадии той самой тщательной подготовки, о которой сейчас так много говорят.

Я не могу видеть пафосные и серьёзные физиономии наших руководителей, которые говорят об ответственности кого угодно, кроме как о своей собственной. А ведь это именно они не могут навести порядок в подвластных им органах. Именно они вместо серьёзной и сложнейшей работы забрасывают бюджетными деньгами проблемные регионы – для создания ощущения порядка… Но единственное, на что они способны, – это сделать несколько грозных по содержанию и дерзких по форме заявлений и пообещать, мол, все будут замочены, отловлены и уничтожены… Надувают щёки, играют желваками и со скорбным видом сыплют обещаниями. Никакой, даже малейшей личной ответственности… я уж не говорю о покаянии.

Что нам остаётся? Я полагаю, сохранять спокойствие, возможную бдительность и оставаться при этом людьми… У меня для моих перелётов есть специальная одежда и обувь: это брюки без ремня, ботинки, которые легко снимаются и надеваются. Я не вожу с собой ножницы… и вообще ничего такого, что бы привлекло внимание тех, кто проверяет нас в аэропортах при личном досмотре. Не хочу тратить лишнего времени, а главное – не хочу отвлекать и раздражать людей, которые заняты весьма сложной и ответственной работой. Всегда делаю замечание тем, кто начинает глупо качать права или вступать в пререкания с людьми, выполняющими инструкции. И чем строже, спокойнее и при этом с кажущейся бессмысленностью они их выполняют, тем безопаснее я себя чувствую.

Вот и случилась первая и очень знаковая трагедия в наступившем году. Главное – чтобы она не определила собой весь год. Тем, кого беда коснулась непосредственно, выражаю глубочайшее сочувствие и по возможности разделяю их скорбь. Всем же остальным желаю, чтобы нас никогда не коснулось и не задело подобное горе.

27 января

Вчера завершился мой промотур с картиной «Сатисфакция». Представил её в Калининграде в любимом кинотеатре «Заря», куда часто ходим и где до вчерашнего дня я всегда покупал билеты. Вчера же впервые прошёл на сеанс без билета и даже провёл своих домочадцев, а ещё родителей и брата (улыбка).

Каждый вечер мы получаем данные от наших кинопрокатчиков о том, как посещают наш фильм. Данные интересные, а промежуточные результаты приятные. Например, и вчера, и во вторник людей на «Сатисфакцию» пришло больше, чем в четверг 20-го, то есть в первый день проката. У нашей картины практически нулевой рекламный бюджет, а значит, это сработал самый желанный эффект народной молвы, или сарафанного радио. А эффект от этого радио мог быть прямо противоположный. Мы же знаем премьеры, когда в первые дни показа залы полны, а потом пустеют навсегда. И никакая реклама, никакое мелькание актёров и режиссёров картины в разных передачах уже не заманит туда зрителей.

То, что зрители идут смотреть «Сатисфакцию», означает, что те, кто её уже посмотрел, рекомендуют наше кино друзьям и знакомым, обсуждают увиденное, пишут в интернете… И это вдвойне приятно, потому что пишущая и иная критика не просто не приняла наш фильм, а устроила буквально травлю нашей скромной картины.

Правда, критики не высказывали серьёзных претензий ни режиссёру, ни оператору, ни кому-либо другому из тех, кто участвовал в работе над «Сатисфакцией». Они ограничивались чаще всего ехидным и высокомерным пересказом сюжета, а всё остальное, то есть гнев, раздражение, недоверие, злобу, а то и лютую ненависть, адресовали лично мне. Причём даже не как соавтору сценария или исполнителю роли, а как некоему частному лицу. У меня создалось впечатление, что совершенно не знакомые мне люди сводят со мной свои сугубо личные счёты. Словно театральные и литературные критики как эстафету передали свою злобу критикам киношным.

Я как-то сказал, что если бы вдруг стал для себя вышивать крестиком, то тут же бы нашлось несколько человек, занимающихся критикой вышивания крестом, которые обрушились бы на меня, отказав в праве и на это занятие (улыбка).

Меня этот накал и эта злоба удивляют. Я не являюсь председателем союзов и фондов, у меня нет государственных наград, званий и «Оскаров», нет собственных кинофестивалей, я не снимал великих фильмов ни о чём великом, у меня нет огромных возможностей и таких же претензий, я никогда не осваивал гигантских бюджетов, не писал манифестов и не ощущал себя исторической фигурой, – мне даже близко такое не снилось и вряд ли когда-нибудь приснится…

Я просто принял участие, как дебютант, подчёркиваю, как дебютант, в дебютной картине молодого режиссёра. В бюджете нашей картины нет ни одной копейки государственных денег! Откуда же такая ненависть?

Даже любопытно, чем я могу так задеть тонкие чувства критиков?! (Улыбка)

Проехав по одиннадцати городам и встречаясь с большим количеством зрителей, я получал и продолжаю получать много вопросов. Самый главный и приятный – это пили ли мы во время съёмок настоящий алкоголь или заменители. Вопрос приятен потому, что свидетельствует: мы убедительно исполнили наши роли. Даже коллеги, большие артисты, не верят, что мы на съёмках не «бухали» (улыбка). Часто спрашивают, почему мы совсем не показали героиню и даже остаётся неизвестным её имя. Много вопросов в связи со сравнением «Сатисфакции» и фильма «О чём говорят мужчины». Так же часто спрашивают, погибла собака или нет… И что будет дальше с героями…

Если у вас появятся вопросы – задавайте. На одни отвечу, на другие не стану. А на какие-то смогу ответить только когда закончится прокат, то есть в феврале, потому что те, кто ещё не посмотрел, могут не понять, о чём речь, или после моего ответа кому-то будет неинтересно смотреть кино.

28 января

Довольно часто мне говорят знакомые, малознакомые или даже совсем незнакомые люди, что у них есть приятели, родственники, коллеги или мужья, по их мнению, очень похожие на меня. И это сходство многим кажется довольно убедительным. Мне присылают фотографии этих людей или знакомят с ними. Некоторое сходство действительно случается, но при личных встречах оно становится очевидно незначительным, так что я ни разу не встречал человека, сильно на меня похожего. Или человека, на которого был бы похож я. Разве что мой родной брат, но между нами двадцать лет разницы.

И вдруг в Краснодаре…

Среди людей, собравшихся в кинотеатре, я увидел парня в майке с моим изображением. Я сразу понял, что это моё изображение, но увидел, что это рисунок, и подумал: здорово меня кто-то нарисовал. Я видел, и не раз, майки с собственной физиономией, но эта майка и этот парень меня заинтересовали, поскольку парень вовсе не был поклонником, который хотел продемонстрировать майкой любовь к моему творчеству. Он и автографа не хотел брать. Парень оказался фотографом из местных СМИ. Он, как выяснилось, весьма поверхностно знаком с моей деятельностью. Когда он фотографировал меня, я поинтересовался майкой. И он ответил, что это просто майка. Он даже не понял, кто на ней изображён.

Я показывал это изображение детям, жене, и все они сказали, что это я. Кто автор принта для майки? Неизвестно. Вроде бы это афиша какого-то кино. Но я не смог выяснить, что за кино. Где и когда хозяин майки её купил, он не помнит.

В общем, совершенно не объяснимая история. Причёска, форма головы, форма ушей, подбородка, особенно форма губ, и даже то, как растёт щетина на лице… У меня есть такие очки… Если это розыгрыш, то очень крутой! Но я видел, что майка не новая и парень никак не актёр – он фотограф.

30 января

Ещё немного, и наступит февраль… Таинственный месяц. Вроде бы совсем свежий и вроде бы всего лишь второй в наступившем году, но уже наполненный усталостью от зимы, наполненный слежавшимся снегом… Последний месяц зимы, за которым вроде бы и наступает весна. Но на наших просторах март весне не соответствует. Однако после февраля мы во всём ищем признаки весны, в любом свежем ветерке чувствуем, пусть кажущееся, весеннее дуновение. Почему именно февраль самый короткий месяц? Почему именно он избран обозначать високосный год? Почему я в нём родился?.. У меня всегда были с этим месяцем личные отношения. И, по-моему, он самый сложный для выговаривания. Слишком много сонорных звуков…

А пока февраль не наступил, отвечу на чаще всего задаваемый вопрос: пили ли мы во время съёмок алкоголь? Поверите вы или нет – алкоголь мы не пили. В принципе, такой вопрос можно было бы задать нам с Аней Матисон по поводу сценария, мол, пили ли вы алкоголь, когда его писали. Это же ясно, что, прежде чем сыграть пьяных, нужно было написать пьяные разговоры. То есть точно написать речь сначала трезвых людей, потом пьянеющих, а потом совсем пьяных. Почему же всем представляется, что если пьяным ничего толком не напишешь, то актёрствовать пьяным можно?

Так случилось, что практически во всех фильмах, где я снимался (правда, фильмография у меня небольшая), я всё время играл пьяных или выпивших. Могу с уверенностью сказать, что в этом смысле (я имею в виду исполнение ролей пьяных) я большой специалист, мастер и даже эксперт. Наши актёры, за редчайшим исключением, используют четыре-пять штампов для изображения опьянения. У американцев набор штампов и того меньше. Так вот, сыграть сильное опьянение, а уж тем более среднее (что намного сложнее), будучи выпившим, невозможно. Даже очень пьющие артисты играют пьяных не так точно, как могли бы, если бы не употребляли во время съёмок.

Мы и не смогли бы столько выпить с учётом дублей и планов. Мы пили заменители. Водку, понятное дело, лучше всего изображает вода. Роль виски идеально играет яблочный сок. Самое противное – коньяк… это очень сладкий чай. Сахар добавляют, чтобы жидкость немножко тянулась, как тянется коньяк. Пить эту дрянь очень противно. Единственное, что нельзя изобразить никаким лимонадом, – это шампанское. Но шампанского нам много пить не пришлось, так как у нас была всего одна бутылка. Однако пусть знатоки выпивки не приглядываются, они не обнаружат «лажи». На передних и крупных планах всегда наливался алкоголь, потому что, конечно же, водка и вода наливаются и выглядят по-разному.

Если говорить серьёзно, самое трудное было сыграть постепенное опьянение людей, находящихся в напряжённой и крайне нервной ситуации. То есть когда одного «берёт» раньше, а другого «не берёт», и потом, в процессе, одного «отпускает», а другого «накрывает». Точности способствовала последовательная съёмка. Часто в кино сначала снимается финал или середина, а потом начало. В нашем случае мы понимали, что это невозможно. Мы снимали последовательно, внимательнейшим образом отсматривая материал.

На образ пьяных работали и ночные съёмки. Сцена в ресторане снималась четырнадцать ночей. Мы понимали, что нужен именно ресторан, а не павильон с декорациями. Декорация сразу стала бы видна, тем более что действие происходит в основном в одном помещении. А настоящий ресторан нам давали только ночью. Четырнадцать ночей подряд – это, я вам скажу, очень непросто. Зато усталость, воспалённость глаз были настоящие. И даже некое похмельное ощущение после съёмок возникало почти реальное (улыбка).

Возникало чувство, будто не только съёмочная группа, но и все предметы, и пространство становились пьяными.

Или, точнее, такими, каким видит мир пьяный человек. То белая рыба в аквариуме подыгрывала Денису так, будто её долго дрессировали, то CD-проигрыватель начинал вести себя как сильно выпивший, хотя это не было задумано, но в кино осталось как забавный и украшающий естественностью эпизод. Случались импровизации, которых в сценарии не было, – язык заплетался сам собой. Или вдруг я неожиданно совершил абсолютно пьяное действие (момент с колокольчиком, который я отдаю официанту). Это произошло самопроизвольно и вызвало сильнейший хохот на площадке.

А какими мы были голодными и как долго ждали сцену с солянкой!.. Нет, мы на съёмках не выпивали, иначе бы не дожили до окончания съёмок. Но просматривая отснятый материал, особенно те кадры, что снимались дублирующей камерой, я удивлялся, как у нас после «хлопушки» и перед словом «начали» менялись выражения лиц, вытягивались губы, тяжелели веки, мутнели глаза, краснели уши и носы. Мы очень хотели исполнить свои роли точно и быть подлинными. Так что не сомневайтесь: перед вами актёрская работа, а не документальная съёмка (улыбка).

В четверг полечу в Тбилиси. Принял такое решение неожиданно. Понял, что устал от премьерного тура, от самой разной информации, которую получил, и никак не могу сбросить ушедший год… Полечу на четыре дня в любимейший город – за счастьем. К тем, по кому соскучился и кто очень обрадовался моему решению. Полечу за вином, долгими застольями, тостами, песнями на непонятном, но завораживающем языке, за тем, что мне совершенно необходимо. Полечу и вернусь.

31 января

То, что я сегодня написал, потребует для прочтения внимания и времени. Меня буквально принудили к этому высказыванию. В течение долгого времени, и особенно последние две недели, мне задали огромное количество вопросов. Вопросы имели разные тональность, остроту и уровень. Последние две недели тональность часто была агрессивной. Я отвечал то коротко, то развёрнуто. Но либо наталкивался на дополнительные вопросы, либо видел неверно переданные мои ответы в на скорую руку сделанных интервью. Вопросы продолжаются. Понимаю, что нужно высказаться внятно, развёрнуто и так, как сам считаю нужным. А стало быть, здесь. Тем самым хочу закрыть тему и больше на подобные вопросы не отвечать или отсылать вопрошающих к тому, что будет изложено ниже.

Мне много говорят о сходстве того, что я делаю, с деятельностью творческого коллектива «Квартет И». В последние пару лет в разных городах многие интересовались, имею ли я отношение к этому коллективу, ну а в самые последние дни мне сообщают о том, что находят сходство нашей картины «Сатисфакция» и картины «Квартета И» «О чём говорят мужчины». Особо рьяные даже интересуются, мол, зачем вы сняли свой фильм, если уже есть «О чём говорят мужчины»?

Вот, собственно, тема, на которую я намерен высказаться. Если кто-то боится нескромного высказывания, пусть дальше не читает. Хотя, если серьёзно, понятие «скромно» или «нескромно» в данном случае неуместно.

Прежде чем написать об этом, я посмотрел и прочёл целый ряд материалов, интервью и передач с участием «Квартета И». Коллектив этот – явление весьма заметное, знаковое и в любом случае заслуживающее внимания, так что потратил время я не зря. В этом явлении много присущего именно нашему времени и даже много символичного. Итак…

Впервые сравнение «Квартета И» с тем, что делаю я, прозвучало в связи с выходом спектакля «Разговоры мужчин среднего…» (полное название очень длинное). Я услышал об этом в новостях, прочёл в газетах и подумал: «Наверное, ребятам не очень-то приятно такое сравнение. Кому же понравится попадать в сравнительный ряд с кем угодно. Сравнение – это чаще всего указание на вторичность». Когда же я посмотрел спектакль, неприятно стало уже мне, но совершенно по иным причинам. Однако немного истории.

С ребятами из «Квартета» мы познакомились в 2000 году. Приятельских отношений не возникло и совместных тем тоже, просто было много общих знакомых. Я в то время был обласкан критикой, увешан наградами фестивалей разных стран, написал три пьесы, сделал два спектакля, усиленно работал над «Планетой» и собирал материал для «Дредноутов». «Квартет» же, главным образом в лице Ростислава Хаита и Леонида Бараца, активно занимался разными видами разговорной, радио-, теле– и шоу-деятельности. То, что у них есть театр, я и знать не знал.

Через год с небольшим они прогремели со спектаклем «День радио», о них всерьёз заговорила Москва. Помню, порадовался за ребят, так как из знакомства с ними вынес, что им очень нужен успех, и они его жаждут.

Спектакль «День радио» вызвал у меня недоумение. Зал был переполнен, публика молодая, симпатичная, настроенная на радость и потребление чего-то передового и модного. Публика была во многом, что называется, «моя». Во время представления (спектаклем я увиденное не стал бы называть) звучало много смеха, люди были счастливы и благодарны. Я же недоумевал. Я увидел что-то небрежно сделанное в смысле сценической культуры, – от сценографии, диалогов до актёрского исполнения. Хотя были чертовски остроумные музыкальные номера, да и просто удачные шутки. Радость зрителей я объяснил себе тотальным дефицитом на сцене нормальных современных тем, нормальных живых лиц и современного же юмора. И хоть происходящее напоминало сразу эстраду и КВН, увиденное всё же возвышалось и над эстрадой, и над КВНом. Успех спектакля в Москве был огромен.

Помню, я приложил усилия, чтобы руководство Национальной премии и фестиваля «Золотая маска» включило спектакль «День радио» в афишу очередного фестиваля – в какой угодно номинации. Я настаивал, что на такое заметное сценическое явление нельзя закрывать глаза. Но то ли спесь, то ли гордость не позволили Театру в лице «Золотой маски» обратить тогда своё внимание на «Квартет И».

Для ребят это явно имело свои последствия. Во многих интервью и даже в отдельных сценических текстах «Квартет И» выразил свои обиду и неудовлетворённость – в том смысле, что ему безразлично мнение «театра» и театральной общественности. Но мы-то понимаем суть таких высказываний! Жаль, театральная общественность вовремя не оценила трудолюбие и упорство «Квартета». Возможно, высокая оценка театральных деятелей успокоила бы амбиции коллектива, а спокойные люди работают вдумчивее и глубже.

Впоследствии ребята упрочили успех своего громкого спектакля. Они сделали, по сути, такой же «День выборов» и вполне могли бы продолжить спектаклем «День рыбака» или «День шахтёра». Но они успешно шагнули в киноиндустрию, экранизировав свои шоу, которые назвали спектаклями. На полках в домах моих знакомых я увидел DVD их фильмов рядом с дисками моих спектаклей. У них появились поклонники далеко за пределами Московской кольцевой. Поверьте, я недоумевал и по поводу успеха этих фильмов, но также был искренне рад тому, что не поддержанные никем, самостоятельные, упорные провинциальные ребята добились изрядных успехов в столице и даже за её пределами. Во время разгула пошлого юмора они были остроумны и даже свежи. Ну просто не мой юмор! Что тут поделать? Сам виноват.

И опять профессиональное теперь уже киносообщество отказалось серьёзно отметить их кино. Если бы помимо растущей популярности подоспело ещё и признание коллег! Но этого не случилось.

Надо отдать должное «Квартету И», они всё время шли своим путём, между эстрадой с КВНом и искусством, придерживаясь при этом передовых течений. Грандиозный успех «Комеди Клаба» они пережили стоически, продолжая работать в своём направлении, воспитывая и наращивая свою публику. Поэтому они так же спокойно пережили и сам «Комеди Клаб», который уже безвозвратно выпал из актуального пространства.

«Квартет» удержался от целого ряда соблазнов. Какое-то время он колебался между тем, куда стремился «Комеди Клаб», и искусством. «Квартету» явно хотелось оглушительного успеха, славы, узнаваемости и больших денег.

Но не любой ценой! Точно не ценой расставания со своей средой, а главное – со своей публикой. («Комеди Клаб» со своей публикой без колебаний расстался, предпочтя деньги.) В искусство «Квартету» шагнуть хотелось. Это вполне понятно для тех, кто пытается расти. Но они не знали, как это сделать, и опасались безденежья, поэтому продолжали делать аморфные и небрежные, но с претензией на искусство постановки, которые искренне считали спектаклями. О, если бы у них было признание критики, парочка премий или лауреатство какого-нибудь большого фестиваля… Уверен, их следующий шаг был бы иным.

И вот они решили расстаться с эклектикой и сделали, по их мнению, бескомпромиссный драматический спектакль, то есть осуществили первый шаг в искусство: выпустили свои знаменитые (без всякой иронии) «Разговоры мужчин…» И их тут же сравнили с тем, что делаю я. Сказали, что они взяли мою манеру и мой способ сценического существования.

Я много раз в 1999-м после выхода спектакля «Как я съел собаку» слышал о том, что кто-то копирует мою манеру, стиль, способ и так далее. Но с «Квартетом И» это получилось наиболее масштабно. Я же в защиту «Квартета» скажу: сознательно ничьей манеры они не копировали, у них это получилось само собой. Кто бы ни изобретал самостоятельно велосипед, он получает всё равно велосипед. И хоть вновь изобретённый велосипед имеет свои особенности, он остаётся велосипедом. Но изобретателю ведь не важно, что велосипед давно изобретён.

Кто бы ни попытался говорить собственным голосом о самом себе… Говорить, так сказать, безыскусно, по возможности откровенно и прямо… Его тут же в нашем контексте будут сравнивать со мной, и ему несправедливо будет приписана моя манера.

Почему же тогда меня огорчает сравнение того, что я делаю, с «Квартетом И»? А потому, что такое сравнение говорит о крайне поверхностном понимании, поверхностном и упрощённом. Такое сравнение говорит о видении исключительно элементарных и внешних признаков: мол, если говорит о себе, своими словами, копается в деталях – это как Гришковец. Ни суть высказывания, ни образ, ни тип героя, ни язык, ни масштаб, ничто сравнивающим не важно – они ничего этого не различают.

Разве не удивительно, что спектакль, в котором говорят как минимум четыре человека, сравнивают с деятельностью практически тотального сценического одиночки, то есть меня? Нет, не удивительно! У «Квартета И» и в спектакле «Разговоры…», и в фильме «О чём говорят мужчины», снятом по этому спектаклю, в действительности нет никаких разговоров. Точнее, разговоры есть, а диалогов нет. Нет и в помине! И четырёх главных персонажей нет, а есть лишь монолог, расписанный на четыре голоса. И один, составленный из четырёх человек, персонаж.

Но как монолог этот не имеет осмысленной композиции, так и составной персонаж в одного цельного героя не складывается. Я хорошо знаю, о чём говорю, сам этим занимался ещё двадцать лет назад.

Если бы вы видели мои ранние спектакли ещё кемеровского периода, например «Люди в поисках гармонии», вы бы поразились сходству некоторых фрагментов. В частности, в том спектакле был эпизод, где четыре персонажа вспоминают вчерашнюю вечеринку, составляя картину произошедшего из кусочков пьяных воспоминаний. Этот фрагмент лёг бы в текст квартетовского спектакля или фильма как органическая его часть.

Я долго практиковал этот метод, метод разбивания монолога на несколько голосов – это продуктивный и радостный метод, характерный для тех, кто имеет большое желание делать театр, но не имеет представления о том, как и из чего возникает драматургия. Моя первая пьеса «Записки русского путешественника», написанная в конце 1999 года, да и вторая – «Зима», написанная следом, – это во многом монологи, разбитые на два голоса. Я тогда не очень умел писать пьесы, зато ловко мог разделить монолог на двух человек так, чтобы казалось, будто два человека, перебивая друг друга, говорят об одном и том же, но как бы чуть по-разному, с разными жизненными примерами и опытом. Метод как метод. Преддраматургический. Очень приятный, особенно для коллективного творчества.

«Квартет И», я в этом убеждён, совершенно самостоятельно открыл для себя этот метод. Ребята просто не ведали о том, что он уже давно существует. И, открыв его, страшно обрадовались, удостоверясь в своей уникальности… А тут, представляете, им говорят, мол, это похоже на Гришковца! Кому же такое понравится? Но дело уже сделано: «Квартет» ощутил, что сделал свой шаг в искусство!

Я много раз с удивлением видел, как именно на нашей почве убеждённый в своей уникальности, силе, таланте, даже гениальности, а главное – правоте человек становится убедителен для окружающих, востребован, любим и даже авторитетен! То же случилось и с «Квартетом И». В безусловной уверенности в самих себе во многом и кроется секрет их успеха. И нечего тут по-интеллигентски удивляться, надо просто отдать им должное.

Нечего удивляться тому, что небрежные во всех смыслах работы имеют зрительский успех. Неважно, что нет актёрского мастерства, нет представления о сценической культуре, нет внятного понимания, что они делают и зачем… Своим напором и уверенностью они заставляют к себе прислушиваться. А то, что их стали слушать, эту уверенность лишь усиливает. Возникает цепная реакция. Неважно, что ребята мало читали пьес, не знают законов композиции, не ведают, как и зачем пишутся пьесы, не знают, как снимается кино, каковы взаимоотношения автора и персонажа, не знают, что такое сюжет и фабула, и вряд ли знают, какая между ними разница. У них есть убеждённость в своей уникальности, и это притягивает!

Они не раз демонстрировали в интервью свою неосведомлённость о тех или иных законах профессии, которой решили заниматься, свою неначитанность, а то и попросту невежество. Демонстрировали не без вызова, уверенные в том, что природный ум, талант, упорство, обаяние, чувство юмора заменят всё с лихвой. И это сработало и убедило их в полнейшей своей правоте. Действительно, зачем учиться актёрскому мастерству сверх того, что они получили на своём эстрадном отделении, если они и без того известнее многих самых учёных артистов? Зачем учиться в университетах и изучать литературные законы, когда они и без того совершают невероятные открытия?

В этом «Квартет И» очень современен! Как много в разных сферах жизни видим мы людей, крайне уверенных в себе, убеждённых в том, что их деятельность – важная миссия. Как невыносимо много их сейчас!

Что же меня огорчает в сравнении творчества «Квартета И» и моего собственного? А то, что такое сравнение вообще возникает! Но это также веяние времени…

Забавно, что если спектакль «Разговоры…» сравнивали со мной, то с нашим фильмом «Сатисфакция» произошло обратное. И совершенно неважно, что фильмы снимались одновременно. Просто выходит, что успехи «Квартета И» значительны, и появилось много людей, которые совершили радостное открытие их творчества раньше, чем узнали о моём существовании. Это нормально! Это позволяет мне говорить спокойно и вдумчиво, не опасаясь нанести вред более молодым и во многом начинающим коллегам.

«Квартет И» – твёрдо стоящий всеми восемью ногами на земле коллектив. У них всегда аншлаги (это чистая правда, сам видел), а их публика способна покупать билеты по таким ценам, за какие на меня многие не пойдут. Хорошая у них публика (без иронии). Их жаждут на корпоративах, их фильмы имели выдающийся успех в прокате, поэтому я могу «тявкать» что угодно. Так вот…

Главное, что меня огорчает в самом факте сравнения, – это то, что сравнивающий не видит колоссальной разницы в идеологической составляющей, а точнее – в сути.

Кого-то поражает откровенность, с которой «Квартет» предстаёт в спектакле и фильме. Кто-то в этом видит даже искренность. На самом деле в их случае мы встречаемся не с искренностью, но со стремлением доказать всем и каждому, что они способны быть искренними, а это не одно и то же.

Они действительно говорят на сцене о потаённых вещах, которые часто считаются чуть ли не постыдными. Они как бы вскрывают эту постыдность. Кто-то видит в этом смелость, а кто-то – ту самую искренность. Но ни того ни другого в этом нет, а есть лишь демонстрация своей видимой и кажущейся большей, чем у других, свободы.

Сокровенного «Квартет И» не касается, даже не приближается к нему. Они попросту не знают, как это сделать, поскольку прикосновение к сокровенному требует глубокого понимания, как его выразить художественно. А такое знание даётся только большим трудом и почти непременно – одиноким страданием.

«Квартет» же пришёл к своей «откровенности» через радостное убеждение, что им позволено говорить о чём угодно. Не в смысле «разрешено», а в смысле, всё, что они говорят, ценно, умно и талантливо.

Почему я делаю такой вывод? Да потому, что их герои – невероятно довольные собой люди, и именно поэтому они от жизни устали, пресыщены ею, буквально сыты по горло! Они так всё понимают, что остаётся лишь демонстрировать это понимание. Не друг другу, нет! Зачем? Они же произносят монолог на четыре голоса. Они, хоть и квартет, – одно целое. Всё демонстрируется нам.

Они всё знают про женщин и поэтому, не без лукавства, демонстрируют усталость от них. Они всё знают про устройство жизни столицы и провинции, поэтому они везде короли, но им везде скучно. Они всё знают про всё человечество, поэтому им никто не нужен. А поскольку они одно целое, они интересуются, любуются и даже наслаждаются самими собой! А при помощи сцены и киноэкрана позволяют наблюдать за этим всем желающим. (Я это говорю не про участников «Квартета И», но про их персонажей. Правда, у меня есть опасение, что они весьма схожи со своими персонажами не только внешне, но и по сути.)

Ну а поскольку они уверены, что знают о жизни всё, именно поэтому разговоры в спектакле и фильме носят совершенно не обязательный характер. «Квартет И» убеждён: любое их высказывание будет невероятным новшеством и откровением. И спектакль и фильм представляют собой вереницу необязательных разговоров, они могли бы длиться двадцать минут или столько же часов – ничего бы не изменилось. Из этих разговоров ничего не вырастает, они ни во что не перерастают. Чуда не происходит, притча не складывается.

В нашей стране правит бал активная, упорная и крайне деятельная некомпетентность. А «Квартет И» ещё умны, у них много сил и непомерных амбиций, поэтому они ярче многих отразили собой суть нулевых годов, то есть они во многом знаковы.

Они долго шли к своей славе и совершенно заслуженно находятся там, где находятся. Но у них есть два слабых и весьма уязвимых места, не дающих им покоя в занятии искусством, которое не терпит суеты. Первое – буквально наркотическая зависимость от смеховой реакции на то, что они говорят. Эстрадный и полукавээновский опыт подсадил их на обязательный смех как на постоянное подтверждение своей правоты. Но с этой бедой ещё можно справиться.

Второе гораздо серьёзнее: они явно не знают, что делать дальше, а ведь их последний (или «крайний», если хотите) спектакль и фильм требуют от них качественно следующего шага. Методом, который они для себя нашли, этот шаг не сделать, коллективное бессознательное творчество не позволит его совершить. От незнания того, что делать дальше, они наверняка подготовят продолжение спектакля или фильма. Знания жизни и самоуверенности хватит на несколько таких продолжений, но очень скоро от них потребуют иного – не следующего, а качественно иного…

А где его взять, это качественно иное, если они ощущают себя уже на вершине понимания мира? Они ощущают своё тождество с большими мастерами, и не только тождество, но и превосходство… (И это тоже крайне современно.)

Показательной была, казалось бы, невинная оговорка, позволенная себе Р. Хаитом в передаче «На ночь глядя» на Первом канале. Там в подтверждение того, что «Квартету И» безразлично отношение к ним театральной общественности, он заявил, что у них всегда аншлаги (и это правда). И что мнение публики для них – это главное (не подвергаю эти слова сомнению). Говоря о том, кто посещает их спектакли, тем самым стараясь подчеркнуть уровень интереса и внимания к собственному творчеству, он сказал (далее идёт точная цитата): «… всякие там Жванецкий и так далее, и так далее, и так далее».

Как вы понимаете – это не случайная оговорочка. Эти слова говорят об абсолютной убеждённости в своей тождественности и названному мастеру, и так далее, и так далее, и так далее. Вряд ли ребята в этом признаются, но ясно, что они так думают.

Нет ничего более тормозящего рост и движение, чем обиженное некогда самолюбие, добившееся впоследствии успеха и убедившееся в своём величии. Такое самолюбие найдёт оправдание чему угодно: изготовлению фильма «О чём говорят мужчины 2, 3»… зарабатывание денег корпоративами, где участники «Квартета И» выступают перед жующими людьми, которых презирают и которых часто весьма остроумно высмеивают. Ведь когда ты выступаешь за деньги тех, над кем смеёшься, вес твоего слова да и его острота исчезают, остаётся только его конкретная цена. Но непомерное самолюбие оправдает и это.

«Квартет И» всегда оправдает своё участие в бессмысленных телешоу, найдя этому внятные и циничные практические выгоды. Кассовые сборы фильмов оправдают в их собственных глазах небрежность, с какой эти фильмы сделаны да и условное отношение этих картин к кинематографу как таковому.

Такое самооправдание – один из ярких признаков нашего времени. А стало быть, и в этом «Квартет И» остро современен.

Однако я желаю ребятам дальнейшего успеха. Я несмотря ни на что надеюсь, что они смогут пережить трудные времена, которые их непременно ждут в связи с необходимостью следующего шага. Трудные времена, конечно же, в творческом и человеческом смысле, не финансовом.

И последнее… Хочу сказать тем, кто любит «Квартет И»: любите, их наверняка есть за что любить. Но если вы намерены сравнивать их со мной, то знайте, это неприятно прежде всего вашим кумирам. Это сравнение будет напоминать им о вторичности. И если вы этого не знаете, они-то знают, хоть и уверены в обратном.

И ещё. Такое сравнение будет говорить не в пользу сравнивающего, поскольку сообщит о нём то, что он не замечает космического уровня разницы…

Я говорю не о художественных достоинствах наших произведений, а о сути героев (персонажей) в них.

Если герои «Квартета И» – пресыщенные, усталые от жизни, всё про жизнь понимающие, успешные, самовлюблённые умники, то мои герои категорически, перпендикулярно другие! Мои герои – запутавшиеся, чувствительные, издёрганные, не понимающие, что такое жизнь, люди. Они находятся в смятении перед жизнью, но им страшно интересно жить. Они в этой жизни любят не себя, а саму жизнь. И в этом смысле мои герои, хоть и сегодняшние, но не сугубо сегодняшние, в отличие от героев «Квартета И».

Забыв скромность, скажу: мои книги и спектакли имеют изощрённую композицию, сложнейший лирического типа сюжет, детальную проработку образов на основании глубоких и профессиональных знаний. А то, что это не бросается в глаза, слава богу! Значит, неплохо сделано…

И в качестве эпилога, тем, кто всё-таки не видит разницы… Знаете, можно не видеть разницы между кварцевыми часами и часами механическими. И те и другие показывают реальное время, но внутренности у них разные… Электронные, возможно, показывают время точнее, имеют остро модную форму и функциональны. Механические же то отстают, то спешат, то останавливаются. Они порой требуют ремонта, им необходимо бережное отношение, они могут бояться воды… Но в них содержится сложный и почти живой механизм, имеющий в своей основе традиции и строгие законы механики. Механики внутренней… И именно поэтому механические часы тикают, надо только прислушаться.

Под механическими часами я имел в виду себя.

1 февраля

Сегодня проснулся ни свет ни заря и встретил классический февральский рассвет. Не холодно, ветерок с мелким снегом, низкое небо, в котором этого снега много, но оно его сыплет в час по чайной ложке… И общая простуженность вида из окна. Февраль.

Ужасно не люблю оказываться правым в случае горьких или просто плохих прогнозов и предположений. Уже после того как опубликовал вчерашний свой текст, получил несколько ссылок. Узнал, что «Квартет И» снимает продолжение фильма «О чём говорят мужчины». Насколько я понял, рабочее его название «О чём ещё говорят мужчины». А сегодня посмотрел по ссылке новое шоу на Первом с их участием. Видимо, я действительно усложнил тему. Всё гораздо проще. Но от этого веселее не становится.

Как в случае с Григорием Лепсом и Еленой Ваенгой, получил много обвинений в зависти, которые меня самым наивным и детским образом удивляют. Чему я могу завидовать? Умению петь или шутить? Но это в моём случае как минимум смешно. Многократно большим, чем у меня, заработкам? Но, простите, тогда уж лучше я позавидую Биллу Гейтсу. Он и умный, и красивый, и зарабатывает, точно, ещё больше (улыбка).

Проснулся сегодня в очень хорошем для столь раннего часа настроении. Ни с того ни с сего написал небольшое эссе про водку, приблизительно такое же, как о шампанском.

Удалил все комментарии к предыдущему тексту, чтобы не лежала эта куча слов хороших и добрых вперемешку с глупыми и злыми. Не люблю беспорядок.

Почитал немного роман Юрия Олеши «Зависть». Он всегда лежит у меня на столе. Вот кому я действительно завидую. Причём чем дальше, тем сильнее. Роману «Зависть» завидую непреодолимо. Потому что это самый короткий из великих романов XX века. Как он умел писать коротко! Как он владел метафорой в прозе! Какие особые у него были кристаллики глаз, какое уникальное зрение! Для меня он совершенно непостижимый писатель.

А потом я стал вспоминать, чему и кому в жизни завидовал… Помню, лет с пяти отчётливо завидовал всем мальчикам по имени Саша. С какого-то периода мне перестало нравиться моё имя, и я хотел, чтобы меня звали Сашей. В школьные годы завидовал всем, у кого были густые и сильные волосы, потому что мои были редкие и тонкие. Тогда модной была причёска «финский домик», и мне казалось, что она мне чертовски пойдёт, но мои жидкие волосы не держал даже лак. До сих пор завидую всем, у кого длинные худые ноги. Мне всегда хотелось носить обтягивающие джинсы и поглядывать на свои длинные ноги…

Помню, как до остановки сердца, до слёз, до одиноких рыданий завидовал в 1986 году нескольким ребятам из нашего экипажа, которых с Тихого океана отправили в Ленинград для получения нового корабля и дальнейшего перегона его через три океана в нашу базу. Со многих кораблей брали человек по пять – семь. Как же я завидовал тем семерым счастливчикам! Как я хотел получить такой чудесный подарок судьбы в виде дальнего похода, каким когда-то прошла та эскадра перед своей гибелью в Цусимском бою. Я смотрел им, уходящим, вслед… завидовал и знал, что такого похода в моей жизни не будет никогда.

Я завидую своему брату, который на двадцать лет моложе, но машину водить умеет хорошо, а я не умею вовсе.

И понимаю, что никогда не научусь. Но завидую я уже не сильно, чуть-чуть. Хотя братом-то я горжусь!..

Наверное, с возрастом я разучился завидовать, потому что зависть может быть связана всегда с желанием обладания – либо какими-то навыками, либо какими-то безусловными ценностями… Желанными навыками и ценностями могут обладать только хорошие, мною любимые или почитаемые люди. А таковым я не могу завидовать – я могу быть только рад за них и могу желать им всяческого добра.

2 февраля

Да-а-а-а! Эвон как!

Какая поднялась волна, с каких глубин! Из самой тьмы. Самая дремучая и лютая злоба всколыхнулась. И во всём этом звучит только одно: да как он посмел?! Как смел он не только о чём-то судить, но и заявлять на это право?! Ату его!

Поднялась и бурлит на просторах рунета злоба. Лютая, агрессивная. Злоба, основанная на душевной лени, на неспособности даже попытаться услышать другого, этакая закрытая на все замки и засовы глухота… Злоба, проистекающая из неспособности заглянуть в себя и ощутить неудобство и стыд оттого, что внутри либо пусто, либо всё завалено хламом. Злоба от неспособности любить… Злоба от лютого, махрового недоверия ко всем и каждому.

И уже забыта причина, никто никого не защищает… Главное в этой злобе: как он посмел?! Как он посмел рассуждать, да ещё анализировать? Кто дал ему такое право? Да кто он такой?!

На эти вопросы нужно было дать простые ответы, найти объяснения, успокаивающие и простые. И злоба их быстро нашла: завидует, или сошёл с ума от самомнения, или пиарится. А скорее всего, и то и другое вместе.

Иных объяснений быть не может. В противном случае нужно попытаться понять, что же действительно было сказано. А для этого нужно было вспомнить навык чтения и ещё целый ряд душевных навыков, которые сами по себе крайне некомфортны в состоянии душевной лени и неподвижности. Так что проще объяснить всё по-свойски и возопить: да как он посмел?! кто он такой?!

Как посмел? Да вот так, у вас не спросил.

Кто такой? Гришковец Евгений 1967 года рождения, гражданин России. Коротко и ясно.

Завтра заканчивается основной двухнедельный прокат нашей картины «Сатисфакция». Чуда не случилось, сборы получились чуть выше запланированных, но именно что чуть-чуть.

Ноя ощущаю победу! Мы – небольшая группа людей – сделали кино, и это кино есть! Не в «Закрытом показе», не в кулуарах или подвалах киноклубов, не в разговорах знатоков… Оно вышло по всей стране, во многих-многих кинотеатрах. Всё было против, но мы это сделали.

Люди пришли на наше кино, у которого не было рекламы, в котором не участвовала ни одна звезда… Пришли не на комедию, не на боевик – а на то, что мы сделали.

Мы никого не пытались заманить скандалами, мельканием в кулинарных передачах или утренних эфирах. Мы не суетились, не врали и даже не лукавили. Мы не подогревали никакими известными приёмами интерес, не пытались заманить на наш фильм случайных зрителей, ни у кого не выманивали деньги на билеты.

Мы – это студентка ВГИКа, дебютант-оператор, который прежде снимал только документальные фильмы или рекламу, писатель, прежде не писавший сценариев, беременная, а потом кормящая мать, на которой повисла вся административная работа, первоклассный, но очень избирательный актёр, поэтому не очень известный, иркутские актёры и не актёры, для кого наша картина первая и, скорее всего, последняя в жизни… И ещё бизнесмен, который нам всем поверил и полюбил наш сценарий. Мы сделали кино. Мы посмели! И это кино шло и ещё идёт по всей стране. И это победа!

Фильм собрал больше, чем предполагалось. Его ещё хотят и будут крутить в каких-то кинотеатрах, он выйдет в Казахстане, будет на DVD и по телевизору. У него впереди длинная жизнь, так что взятые на фильм деньги мы вернём, это вопрос чести.

Зато мы сняли кино и потрясающе интересно жили, когда его делали. Мы не обманули ни себя, ни вас.

Сегодня могу сказать: моя работа над фильмом и по его продвижению закончена. Я удовлетворён… Нет, я счастлив! Что-то, наверное, могло получиться по-другому, но об этом уже нечего говорить.

Завтра полечу в Грузию, к друзьям, праздновать окончание большой работы. А дальше – другие дела… Они уже заждались.

3 февраля

Маша, которой через неделю исполнится год, вчера нас сильно удивила, насмешила и впечатлила.

Она уже давно ползает, на ноги стала вставать, придерживаясь за что-то, уже месяца три, а первые самостоятельные шаги сделала в начале января. Но ходить, в смысле передвигаться на двух ногах, не начала. Мы всячески её стимулировали к этому, уговаривали. Если она делала несколько шагов, изображали страшное веселье и устраивали овации, но прямохождение как способ передвижения Машу не привлекал.

Было видно, что она просто не хочет ходить, потому что не видит в этом решительно никакого смысла. Во-первых, по сравнению с ползанием – медленно. А во-вторых, по сравнению с ползанием, высоко, менее устойчиво и небезопасно. А вчера произошло странное.

Машу заинтересовал полиэтиленовый пакетик, в котором лежало несколько луковиц. Мы его ей дали, а потом отвлеклись, и вдруг услышали радостный, победный и удивлённый крик, точнее, бессловесное радостное высказывание. Мы оглянулись и увидели, что Маша идёт, держа в руках пакетик с луком. Идёт быстро, радостно и что-то пытается нам сообщить. Ноша для неё была тяжеловата, мы забирали у неё пакет, но она возмущалась, переставала ходить и требовала лук обратно. И только потом мы поняли.

Мы поняли, что человек в восторге от того, что впервые может передвигаться и при этом пользоваться руками. И этим хождение фантастически отличается от ползания! Маша вчера совершила это открытие. Теперь к ползанию уже не вернётся.

Всё, пора в аэропорт. Вечер проведу в Москве, а завтра – Тбилиси, серные бани, старая излюбленная хинкальная, дорогие лица, тосты и слова, исполненные подлинной дружбы и любви.

4 февраля

Сейчас произойдёт очень важное для меня событие: пьеса «Осада» будет представлена в виде текста, и кто-то её прочтёт…

Впервые спектакль «Осада» был показан в городе Кемерово в начале 1994-го. Шестнадцать лет назад!

А придумал я «Осаду» ещё раньше. Вот только пьес я писать тогда совсем не умел и поэтому репетировал спектакль, рассказывая актёрам истории и говоря им их реплики. Во многом вдохновил меня на этот спектакль актёр Женя Сытый. Те, кто интересуется кино, могли его видеть в фильмах Бори Хлебникова «Коктебель» и «Свободное плавание», а в «Сумасшедшей помощи» он сыграл главную роль. Но шестнадцать лет назад Женя учился в Политехе и готовился стать шахтёром. «Осада» изменила его жизнь, и мне хочется надеяться, что не сломала её. Женя чертовски плохо запоминал тексты, очень их упрощал, адаптировал под себя и в итоге придал своему герою очень точную и верную интонацию. В Кемерово мы сыграли этот спектакль, может быть, раз пятнадцать, не больше.

А через много лет я принял приглашение О. П. Табакова что-нибудь поставить во МХАТе, ныне МХТ. Но ставил я спектакль всё-таки ещё во МХАТе, то есть в Академическом театре (улыбка). Моё условие было таким: я прихожу в театр без пьесы. У меня есть идея спектакля, я всё про спектакль знаю, но пьесы в написанном виде не будет. Актёры вначале не совсем понимали, как можно репетировать спектакль без текста, но за тридцать репетиций «Осада» была сделана.

Репетиции проходили очень весело, мы беспрерывно хохотали. Хотя для меня это была трудная работа, мне нужно было запоминать огромное количество сымпровизированных актёрами текстов, а потом возвращать им их импровизации для закрепления. К тому же мне нужно было как бы обмануть актёров и дать им ощущение, будто спектакль делается сам собой. На самом деле он был тщательнейшим образом продуман, проработан и структурирован, хотя актёры привнесли в текст свои собственные краски, так как присваивали себе реплики полностью и произносили их так, как им было удобно и свойственно. Так что всех, кто участвовал в этом спектакле, могу назвать отчасти соавторами. Это кемеровские Женя Сытый, Костя Галдаев, Сергей Наседкин, Саня Белкин, Максим Кокосов. И два состава МХТ и Табакерки – это Сергей Угрюмов, Виталя Хаев, Андрей Смоляков, Игорь Золотовицкий, Паша Ващилин, Валера Трошев, Олег Соловьёв и приглашённый отдельно на роль третьего воина Саша Усов. Именно третьего воина я когда-то играл в Кемерово, да и на сцене МХТ два раза отметился в этой роли.

Ужасно люблю этот спектакль! Он и сейчас идёт в МХТ и является убедительным доказательством того, что тот способ и тот метод, которым я делаю свои моноработы, вполне продуктивен, переложим на других людей и даёт внятный результат.

Пьеса, которую вы сможете прочесть, в композиционном и содержательном плане не претерпела никаких изменений. А вот опыт постановки спектакля в МХТ и его долгая жизнь насытили пьесу большим количеством живых деталей, которых в Кемерово не было. Ну а что-то неизбежно забылось за шестнадцать-то лет.

Текст я снабдил картинками. Это эскизы и рисунки Ларисы Ломакиной, которая делала декорацию и костюмы к московскому спектаклю.

Она же рассказала забавную историю. Дело в том, что в этом спектакль вся сцена засыпана плотной коричневой крафт-бумагой, которой зрители не видят. Эта бумага не порезана, не порублена, а порвана на кусочки. Так порвать и помять её можно было только вручную. Лариса рассказала, что один человек целый месяц, по пять дней в неделю, по восемь часов в день, рвал вручную эту бумагу и чуть не сошёл с ума. Но иначе добиться нужного результата было невозможно. Тот человек буквально возненавидел театр как таковой, художников-декораторов, а особенно наш спектакль. Он явился на премьеру очень злой – но после спектакля улыбался и был счастлив.

9 февраля

Вернулся домой после четырёх дней абсолютной радости и концентрированного добра. С погодой в Грузии катастрофически не повезло. Было необычно холодно, и лютовал очень сильный ветер. Намеченная поездка в Цинандали и полёт в Сванетию по этой причине не состоялись. Зато мы почти не выходили из-за стола, точнее, перемещались от стола к столу. Было много песен, музыки, разговоров. За полтора года накопилось разного, чем необходимо было поделиться друг с другом. Но об этом хочу рассказать подробнее…

Дома у нас сегодня большой, но тихий праздник: целый год уже с нами наша дочь Маша. Она родилась ранним утром девятого февраля. Кажется, год пролетел очень быстро. А начинаешь вспоминать подробности, детали – и их накапливается на несколько безмятежных лет.

10 февраля

Сегодня, 10 февраля, стартовали продажи DVD-фильма «Сатисфакция». Всё, что продавалось до, точно было контрафактом… Мы заплатили немалые деньги (правда немалые), чтобы несколько специалистов круглосуточно мониторили интернет и не давали возможности свободного скачивания украденного у нас фильма. Они приступили к работе с 20 января, и почти три недели им вполне эффективно удавалось справляться с поставленной задачей, но их работа была похожа на затыкание пальцами дыр в решете. На днях прорвало… Теперь даже очень доброжелательно настроенные люди пишут о том, что скачали и посмотрели. Говорят, что фильм понравился, говорят тёплые слова. Я же такие комментарии удаляю и забаниваю. Простите, не могу общаться с ворами, пусть даже самыми доброжелательными. Не могу видеть здесь людей, которые обворовывают моих коллег, меня и моих детей. И в этом смысле я непримирим. Даже если невтерпёж, всё равно нельзя воровать. Можно было немного подождать. Теперь есть легальные способы посмотреть нашу картину: купить DVD можно в интернет-магазинах, например в ОЗОНе.

Просмотр бесплатный. В начале и конце присутствует реклама, собственно, деньги от этой рекламы и позволяют существовать интернет-кинотеатру и показывать фильмы легально (часть денег от просмотренной рекламы идёт правообладателям).

Вчера поздравили Машу с днём рождения. Она весь день удивлялась, почему к ней с утра внимания больше, чем обычно. Зачем приходят незнакомые ей люди и делают большие глаза, плещут от восторга руками и дарят маме не интересующие её (Машу) цветы. Вечером их вообще пришло много, и в итоге она стала главной помехой взрослому застолью, была унесена и усыплена.

Что её действительно поразило и привело в абсолютное изумление – это воздушные шары. Она смотрела на них как на чудо, тянула к ним руки, ей их давали, но она не понимала, что шары надо держать за верёвочку. Она хотела их обнимать, а они выскальзывали и улетали к потолку. Вчера я снова поверил, что воздушные шары – радость и счастье: я про это основательно забыл, хотя в моём детстве таких красивых и не было. Были шары, которые надувал папа, но от папиного дыхания они не летали. Да и чаще всего продавались вытянутые шары скучно-жёлтого цвета, которыми играть не получалось. А хотелось шариков, которые летают, которые надо держать за верёвочку и ни в коем случае не отпускать. Такие шары я видел только по телевизору, во время праздников, когда показывали демонстрацию на Красной площади. Я так хотел хотя бы один шарик! Но для этого нужно было попасть в Москву (улыбка).

Вчера же открыли и выпили привезённое мной из Грузии вино. За время эмбарго грузины научились прекрасно его бутилировать. Выглядят грузинские вина сейчас на уровне лучших мировых образцов, да и качество всё выше. При этом грузинское вино остаётся грузинским – не плохим вином, пытающимся изобразить французское или итальянское, а сугубо самобытным, неповторимым.

И здесь, и от знакомых я услышал много вопросов о том, действительно ли в Грузии запретили в ресторанах исполнять русские песни, а на телевидении запрещены фильмы на русском языке. В первый же день в Тбилиси я тоже задавал эти вопросы, и мои друзья были удивлены. Я спрашивал о том же самом в ресторанах. Все делали удивлённые лица и пожимали плечами, а один пожилой хозяин ресторана сказал: «Слушай, ты можешь себе представить, чтобы Нани Брегвадзе кто-нибудь запретил петь русские романсы там, где она захочет? Она и нашего Мишу, и Путина пошлёт… сам понимаешь куда». Сказал и засмеялся. Наша пропаганда могла бы придумать что-нибудь поумнее. Песни на русском языке звучат и по радио, и в ресторанах. Я даже для проверки попросил, и для меня была исполнена «Под крылом самолёта…» с неподражаемым грузинским акцентом, как в словах, так и в музыкальном звучании (улыбка).

По поводу фильмов там ситуация такая: в Грузии часто транслировали американские или европейские фильмы, дублированные в России русскими артистами, и, разумеется, на русском языке. Так им было проще, поскольку на грузинский дубляж у них не было сил и средств. С этой ситуацией они решили разобраться. Ну а русские фильмы идут по телевидению на языке оригинала с грузинскими субтитрами. Сам видел. Неталантлива наша пропаганда. Даже стыдно за то, как неталантлива. Недостойно огромной страны так мелко врать в адрес совсем крошечной республики.

Но о своих свежих грузинских впечатлениях хочу сказать отдельно. Они требуют верных и неторопливых слов. Точности они требуют.

P. S. После того как написал и выложил этот текст, несколько часов понаблюдал за комментариями и отключил их. Мне не хочется в очередной раз читать советы и рекомендации космической наглости и космического же невежества. Каждый раз, как только упоминаю тему пиратства, поднимается волна самооправданий, советов и прочей глупости. Да и вообще, есть ощущение, что где-то в каких-то самых тёмных недрах закипела злоба и долетают сюда зловонные брызги. А я не хочу это читать. Я писал о дорогих мне вещах. Написал о важном для меня фильме, о любимой дочери и о дорогой моему сердцу стране.

11 февраля

Когда ездил в Грузию, взял с собой фотоаппарат. У меня есть хорошая профессиональная камера с очень хорошей оптикой, которую я приобрёл, скорее, воплощая свою детскую мечту времён серьёзного занятия фотографией ещё в кемеровской студии, описанной мной в рассказе «Начальник». Но камерой я так и не воспользовался, оставлял в гостинице. С большим фотоаппаратом на шее я сразу же выглядел как приезжий и турист. А я в Тбилиси хоть и приезжий, но уж точно не турист. Но главное – мне не хотелось отключаться от потока жизни и острого её проживания для того, чтобы что-то попытаться зафиксировать. Всё равно ничего не удалось бы передать. Проиллюстрировать получилось бы, но передать – нет…

На этот раз я позвал в Тбилиси своего старинного друга из Омска. Я многих уже приобщил к Грузии и её столице, они тут же обзавелись собственными знакомыми и ездят туда самостоятельно, но Серёгу мне особенно хотелось свозить. Он там никогда не был, а ему уже за пятьдесят. В прошлом он очень хороший музыкант, давно ушедший в бизнес, человек невероятно чувствительный и тонкий. Тбилиси – город для него.

Когда мы подлетали к главному грузинскому аэропорту, Сергей не отрываясь смотрел в окно. Под нами были снежные вершины, заснеженные поля, и вдруг снег исчез, и вдалеке показался город. Но с самолёта Тбилиси не рассмотреть. С самолёта ничего не поймёшь… В аэропорту Сергей наблюдал, как быстро и любезно нам поставили визы, как бурно встречали меня грузинские друзья, а его – просто радостно, как давнего знакомого. Едем из аэропорта в город, Сергей вертит головой, а по сторонам ничего особенного, ничем не примечательные дома, можно сказать, типичные, обшарпанные… Он явно разочарован, несколько раз спрашивает меня: «Мы уже в центре?» А я говорю: «Подожди, подожди…» И вот машина поворачивает, мы выезжаем на мост…

Я помню своё первое посещение Тбилиси и знаю, что испытывает человек, впервые попадающий в этот город, приблизительно то же, что испытывает человек, впервые попав на концерт симфонической музыки и при этом – в исполнении выдающегося симфонического оркестра и великого дирижёра. Ты заходишь в зал, усаживаешься, вертишь головой, а из-за занавеса доносится какофония настраивающегося оркестра. То взвизгнет скрипка, то пискнет флейта, то протрубит валторна. И думаешь: ну куда я попал, зачем мне это нужно? Окружающие, видимо, хорошо во всём этом понимают, а я-то зачем припёрся, что мне, делать нечего? Но зал заполнился, наступает абсолютная тишина, на сцене – неподвижный и блистательный оркестр… И вот волшебный всплеск рук дирижёра… И тебя накрывает неведомой доселе волной звука и переполняющего душу впечатления…

Так же и с Тбилиси. Дорога из аэропорта, похожая на раздражающие и непонятные звуки, постепенно нарастающий шум, а потом замирание дыхания, въезд на мост через Куру – и тебя принимает в объятия симфония этого города! Слева – старый город, с балконами, балконами, балконами, которые звучат, как мощнейшая струнная группа. Над всем этим возвышаются горы, где буквально зависли крепостные стены, храмы и уходящие ввысь по склону дома. И всё это мелькает, потом площадь, поворот направо – и всей мощью ударных и духовых вступает проспект Руставели…

Любой человек, привыкший к красотам Европы, исходивший самые прекрасные улочки Флоренции, Брюгге, Лондона или Праги, понимает, что он не готов к такому впечатлению, что попал в город, сотканный из самых разнообразных нитей, веков, культур и вкусов. Город, чудом уложенный в невероятной красоты ландшафт, нанизанный на нитку реки Куры как самым причудливым образом огранённый и оправленный бриллиант… Я видел, как Сергей буквально задохнулся, переполнился, утонул в этом городе и его симфонии. А я всё шептал: «Подожди, подожди…»

Нас, конечно, сразу привезли к большому столу. За столом, конечно, сидели ещё друзья. На столе – вино, сыр, зелень, пхали, баклажаны с орехами, солёная джён-джёли, хлеб… А по запаху ясно, что где-то в недрах кухни уже готовятся хинкали, бурлит чихиртма, дышат жаром угли для уже нанизанных на шампуры кебабов, а в темной печи доходят хачапури…

Я видел, что у Сергея закружилась голова от первых тостов, от первых отведанных яств, от плотной атмосферы настоящих добра и радости. Съев баклажаны, сыр, хлеб, а потом, после коротких инструкций, отведав хинкали, он шепнул мне: «То, что я знал как грузинскую еду… Это всё равно что, побывав на Брайтон-бич, думать, что побывал в России». А я ему шептал: «Подожди, подожди…»

И вот пришло опьянение от еды, шумных голосов, тостов, вина… И накопилось, набухло что-то в воздухе… То самое, что должно непременно прорваться и излиться песней… И эта песня неожиданно зазвучала сама собой.

А за столом сидели певцы из Тбилисского оперного театра и мой драгоценный друг Дато, который руководит этим театром, и друзья, которые никакого отношения к искусству не имеют… А ещё итальянский дирижёр, приехавший для работы в Тбилиси, и его родители, и итальянские друзья, для которых всё было в диковинку, всё странно, всё чудно.

И вот певцы и не певцы: сваны, имеретинцы, гурийцы, кахетинцы, менгрелы… выдохнули такой звук, от которого сидящий рядом Сергей перестал дышать, а у итальянцев приоткрылись рты.

Этот звук таков, что его невозможно описать. Никто не может его себе представить, не побывав на грузинском застолье. Никакие записи не передадут этой мощи. Этот звук проникает всюду и всё собой заполняет. Он словно изменяет воздух, ионизирует его и очищает. Полное ощущение, что, когда вдыхаешь воздух, насыщенный звучанием грузинского хора, ты вдыхаешь что-то древнее, исцеляющее сердце и душу… Да и другие органы. Этот воздух имеет даже другую плотность, его почти пьёшь, как самое светлое и чистое вино.

А эти люди, забавные, многие с большими носами, кто-то с пузцом, кто-то лысый, преображаются, их плечи расправляются, они становятся прекрасны. Их полуприкрытые глаза словно разворачиваются внутрь, и в них появляется дымка, и хочется спросить: «Друзья мои, что вы сейчас видите?» – но песню прерывать нельзя, и потому это навсегда останется тайной, известной только тем, кто поёт.

Я раньше пытался спрашивать, о чём эти песни. Мне неохотно переводили, понимая, что смыслы не имеют значения. Сила, мудрость, концентрированное ощущение жизни, связь с миром, воздухом, горами, небом, шумом Куры и Арагвы, предками, Богом – вот что звучит в этих песнях, вот к чему прикасаешься, сидя с ними за одним столом. И застолье сразу превращается в самый прекрасный и самый древний обряд…

Я много раз бывал в Грузии, но только сегодня мне удалось найти слова, чтобы описать только что описанное.

12 февраля

Если приезжаю в какой-то новый, неизвестный мне город, первым делом интересуюсь, где можно вкусно поесть. И второй вопрос, когда мне о таком заведении сообщают: а ходят ли туда люди? Многолюдно ли в нём…

Есть города и целые страны, где можно перекусить, чего-то отведать, поковыряться, но с удовольствием поесть невозможно. Я не нахожу этому никаких отчётливых объяснений, но те города и страны, где простая и вкусная еда, трапеза, застолье не являются чем-то важным, жизненно необходимым – такие города и страны мне чаще всего неинтересны, в них я тоскую, и там у меня нет друзей. Архитектура, музеи, картинные галереи, продуманные пешеходные маршруты с красивыми пейзажами не спасают от тоски, не согревают. И поэтому убогий и бедный пригород Неаполя, где пыль, мусор, нищета и ни одного мало-мальски красивого дома, но где в самой дешёвой пиццерии можно вкусно поесть, а самое дешёвое вино наполняет кровь желанием жить дальше, мне милее британского Ибсвича, где вкусно поесть невозможно, хоть голову расшиби об эти старинные дома.

В приготовлении еды и её поедании всегда должно присутствовать что-то жизнерадостное и даже жизнеутверждающее. А когда люди в городе или стране привыкли есть по домам, не выходят хотя бы раз в неделю пусть в самое скромное заведение, чтобы не просто утолить голод, но устроить маленькое застолье, трапезу с друзьями или семьёй; если таких заведений в городе мало и они либо плохи, либо пафосны и дороги, а значит, всё-таки плохи, – в таком городе отсутствует что-то важное и радостное, жизнь в нём часто тяжела и, возможно, беспросветна. Но главное – люди согласны с такой жизнью. Про питейные заведения я не говорю. Это совсем другое…

Два города могут находиться совсем рядом, и в одном будут вкусные хлеб, булки, а в любой пельменной или столовой вам нальют хорошего компота, рассольника с правильно порезанным огурчиком и перловкой… А в другом будет дорогой ресторан с интерьером от какого-нибудь московского или прибалтийского дизайнера, или шеф-поваром из Питера или Риги, и цены будут московские, и посуда с гордой надписью «Villeroy Boch», но то, что будет лежать на этой посуде, невозможно есть. И вроде соус как надо, и рыба свежая, и спаржа правильная, но – скучно. И глаза у рыбы на тарелке несчастные…

Чем это объяснить? И ведь даже если дать тесто из одного замеса и тот же фарш… В одном городе пельмени будут маленькие, тонкокожие, и сквозь морщины теста будет чуть-чуть просвечивать начинка, а бульон, в котором их сварили, будет прозрачен и светел… А в другом городе пельмени будут гладкие, толстокожие, слипшиеся и какие-то… тяжёлые.

В Грузии вкусно везде! И в Грузии вкусно всё! Почему? В мире не так много великих национальных кухонь, то есть национальных кулинарных систем…

Великими можно считать те кухни, где в пищу идёт абсолютно всё растительное, плавающее и животное. И всё, из чего состоит животное, тоже идёт в пищу. Это китайская кухня со всеми её юго-восточными и прочими отголосками, японская кухня… Почему-то из всей Европы именно французы и итальянцы создали великие кулинарные школы, и они едят всё: любую траву, любую рыбу… да и животное они съедают от ушей до хвоста, не брезгуя лягушками, голубями и всевозможными морскими существами…

И в Греции много вкусной еды, но о великой греческой кухне говорить не приходится. И мексиканская кухня своеобразна и остра, но на великую не тянет. Австро-венгерская империя дала миру шницель и гуляш, поляки гордятся своей неповторимой уткой с яблоками, финны варят суп из копчёного лосося на молоке, от которого пот выступает на лбу и можно согреться на любом морозе, бельгийцы придумали картошку фри, у немцев в каждом регионе неповторимые сосиски, испанцы могут очень вкусно накормить несколько раз, в Индии за много веков придумали удивительную еду, и там тоже едят всё, от цветов до кузнечиков, но нужно дойти до высокой степени просветления, чтобы принять эту еду как возможную. У нас в России есть определённые кулинарные достижения, в Киеве даже гамбургеры в «Макдоналдсе» сочнее и жизнерадостнее, чем в Питере или Будапеште, я уж не говорю про вареники и прочее. Настоящим узбекским пловом наесться невозможно. Но великих кухонь мало, раз-два и обчёлся.

Почему же именно в этой маленькой стране появилась безусловно великая кухня? Кухня, в которой много глубоко специфических и уникальных блюд, но которую с удовольствием примет и японец, и индус, и африканец? Ты можешь быть пробитым вегетарианцем, но и для тебя на грузинском столе найдётся много разнообразной еды. Любишь рыбу – тебе её приготовят, потому что она есть и в реках, и в море, и в озёрах. Про мясо, самое разное, я не говорю. Любые травы, ягоды, орехи, листья – всё идёт на стол, всему найдены удивительные сочетания.

А главное – во всех маленьких, больших, центральных и районных забегаловках, кафе, дорогих ресторанах – всегда люди, шум голосов, потому что для них это не просто утоление голода, а событие: ежедневное, жизненно необходимое, но не проходное, не суетное. Таково там отношение к жизни, к каждому проживаемому дню.

И именно таким отношением к жизни объясняется, что в грузинской еде нет ни одной несущественной детали… Мацони я не могу назвать кефиром, язык не поворачивается. А мацони из молока буйволицы – просто изысканное блюдо… Всё, начиная с основ, то есть вода и хлеб, в Грузии совершенно.

Вы нигде не сможете попить такого лимонада, какой делают в Грузии. Если хотите вспомнить вкус детства – возьмите грушевый лимонад или «Тархун». В Кемерово в моём детстве не было вкусного «Дюшеса», и хорошего лимонада, и «Крем-соды», но они представлялись в детстве очень вкусными. А теперешние напитки кажутся пресными, и тянет побрюзжать, мол, какой был напиток «Буратино», а газированная вода из автомата по три копейки… А когда пьёшь грузинский лимонад из классической бутылки зелёного стекла, ты чувствуешь вкус детства, и десятки лет, притупивших чувствительность, отступают под натиском радостного детского вкуса. А ещё там много лимонадов «Лагидзе», вкус которых нам неведом, потому что у нас такого просто не было. Например, шоколадный или сливочный лимонад. Но пьёшь, и всё равно кажется, что это вкус твоего детства.

Почему именно в этой маленькой стране? Почему этим четырём миллионам человек досталась маленькая страна, в которой есть и горы, и долины, и море, и быстрые реки? Их немного, но народностей у них много. И у всех какие-то свои неповторимые дополнения к общему грузинскому столу.

Хачапури по-аджарски в виде лодочки с яйцом, хачапури по-имеретински с сыром внутри, по-менгрельски как по-имеретински, только ещё с сыром сверху, ачма, которая даст фору лазанье из любого итальянского региона, хачапури с фасолью… а у сванов – хачапури с мясом.

И песни их таковы. Весёлые, смешливые и говорливые гурийцы поют сложные, многословные и многослойные, почти крикливые напевы. У имеретинцев печальное многоголосье может быть прервано гордым, громким монологом, который снова потонет в печали. А сванские песни вообще непостижимы, как и их таинственная, обособленная горная жизнь…

Как случилось такое многообразие, такое буйство красок на одном небольшом кусочке планеты? У меня нет объяснения. У грузин есть на этот счёт много мифов, но объяснений тоже нет. Случилось и случилось. Это чудо! Необъяснимое чудо, как и сама жизнь. Так они к жизни и относятся.

13 февраля

Сегодня хочу закончить небольшой триптих о Грузии. Завтра понедельник, и будни перекроют свежие, ещё трепетные впечатления, которые перерастут в ожидание новых встреч.

Калининград снова замело, и сегодня холодно. Было несколько совсем весенних дней с проступившими зелёными газонами, с песком и каменной крошкой вдоль обочин, которую сыпали всю зиму в гололёд. Люблю весенние неряшливые дороги, голые деревья… Люблю даже весенний беспорядок. Люблю возвращаться в Калининград откуда угодно, даже из самых прибранных и аккуратных городов… Но на этот раз, вылетая утром из Тбилиси, я чувствовал грусть, чувствовал, что не хватило буквально одного дня… И в то же время понимал, что, будь у меня ещё один день, – всё равно бы не хватило. Почему? Видимо потому, что я остро почувствовал то, о чём хочу сказать.

Я очень люблю Бельгию. Так случилось, что с этой маленькой страной связано много событий и первых зарубежных впечатлений моей жизни. Люблю и знаю Брюссель, хорошо знаю и Фландрию, и Валлонию. Бывал, жил и работал в разных городах. И даже довелось пожить и поработать на молочной ферме в Арденнах. Там есть друзья, любимые места, там я встречался с невероятной щедростью и гостеприимством. Но даже в начале девяностых, когда у нас царила неразбериха, а периодически и жуть, я не испытывал тоски, возвращаясь на Родину. Наоборот, хотел скорее домой, за работу, хотел к друзьям, хотел вернуться к воплощению своих больших и малых планов. Но на этот раз в Тбилиси, в аэропорту, я испытывал гнетущую грусть, с которой труднее всего бороться, хоть я и умею это делать…

Всё-таки Бельгия и вся остальная благополучная и не очень благополучная Европа, какой бы близкой она ни казалась сейчас (от моего дома до польской границы тридцать шесть километров), для людей моего поколения далека и отдельна. Во многих местах она нами уже исхожена, изъезжена, а кое-где даже изучена, но всё же отдельна. А Грузия нет.

И хоть я в Грузии бывал реже и меньше, чем во Франции или Германии… Грузия входит в чувственное понятие Родины. Грузия даже до того, как я в ней побывал, уже входила в территорию любви. Пушкин, Лермонтов, Грибоедов очень помогли. «Отец солдата», «Певчий дрозд», «Пастораль», три смешных грузина, которые рисовали разметку на дороге, «Мимино», мадмуазель Пастик в исполнении Софико Чиаурели, красавец-пастух в исполнении совсем не грузина Зельдина, влюблённый в свинарку, на чьём месте наверняка хотели быть наши бабушки, Бенжамен Глонти из «Не горюй!», юная красавица из «Небесных ласточек», Абдулла из «Белого солнца пустыни», сержант Кантария, Багратион, Дато Туташхиа (помню, с каким трудом я старался запомнить фамилию замечательного грузинского актёра Отара Мигвинитухуце́си), граф Калиостро с огромными грузинскими глазами (дублированный армянином Джигарханяном), и ещё целая вереница знакомых лиц и имён, вплетённая в нашу жизнь с самого детства, где бы мы ни жили – на Камчатке, в Крыму, Мурманске или Караганде. Никакому итальянцу, американцу или японцу всё мной перечисленное ничего не скажет. Это наше. Не грузинское, не российское, не советское – наше.

Как же Тбилиси расцвёл за те полтора года, пока меня там не было! Мы прилетели днём, а когда опустилась зимняя, быстрая темнота, город вспыхнул огнями, какими прежде не был освещён. Я увидел это зрелище и на некоторое время потерял дар речи. Мой друг Дато, который смотрел на меня, очевидно испытывая гордость, сказал: «Просто пригласили французов, которые в этом свете понимают, вот они и осветили наши старые балконы. Весь город осветили». Ночью мы ездили по городу. Я видел отреставрированные здания театров, причём не только фасады – было видно по афишам, что театры ожили. Над Курой повис пешеходный мост. И хоть он сильно изменил привычную картину старого города своими фантастическими формами и живой подсветкой, он прекрасен и похож на какое-то лёгкое, фантастическое существо, которое вот-вот улетит. И ещё этот мост, конечно, напоминает о том, что мы в двадцать первом веке, в то время как недостроенные башни «Москва-Сити» уже архаичны и выглядят как нелепая претензия и памятник глупым амбициям в сочетании с неуёмным воровством.

В Тбилиси есть ощущение рывка. И хоть Авлабар и спальные районы по-прежнему неухожены, в городе чувствуется проявление воли. Причём воли довольно молодых людей. Я познакомился с мэром Тбилиси. Молодой, высокий, очень симпатичный человек. Говорят, грубоватый. Но даже старики признают его явные достижения.

Поразительно! Мой друг Дато руководит тбилисским оперным театром. Он моложе меня, а руководит театром, в котором происходят события фильма «Жил певчий дрозд», а я его видел тринадцатилетним мальчиком. Он руководит масштабнейшей реконструкцией театра и при этом репетирует первую оперу Моцарта, написанную им в четырнадцать лет. Репетирует с китайскими, американскими, грузинскими певцами и итальянским дирижёром. У него множество планов, разрывается телефон, он отвечает на звонки то по-грузински, то по-английски, то по-итальянски, вот только по-русски практически некому ответить…

Мы сидели в ресторане (собственно, мы практически только этим и занимались), из-за соседнего столика, услышав русскую речь, подошёл высоченный парень лет тридцати, извинился за вмешательство, за плохой русский и сказал, что обязательно отдаст сына в русскую школу, потому что когда-то сам прочёл Жюля Верна на русском языке. Я удивился Жюлю Верну. «Просто грузинский перевод был неприкольный, на русском было престижнее читать», – сказал он, засмеялся и добавил, что язык хорошо помнит, вот только разговорной практики почти нет.

В течение четырёх дней все, кто слышал русскую речь – таксисты, случайные соседи за столиками, люди на рынке, – старались подойти и выразить свою радость по поводу того, что мы приехали несмотря ни на что и несмотря на нашу пропаганду, про которую они, разумеется, знают, потому что наше телевидение и наш интернет доступны. Ещё они часто просили передать привет Москве или Питеру. Были даже такие, кто просил передать привет Чите и Перми, где они когда-то учились, где у них много потерянных друзей, а возможно, и более близких.

Ходил по рынку у Сухого моста (вроде блошиного рынка, где можно найти много интересного и где я всегда что-нибудь покупаю). В прошлое воскресенье там было многолюдно. Ходил, глазел, и вдруг рядом послышались громкие голоса. Много людей очень громко заговорили, почти переходя на крик. Я машинально напрягся и был готов поскорее отойти в сторону. И вдруг громкие голоса сменились ещё более громким смехом, и я подумал про себя: «Как же я всё время настроен и готов к агрессии!»

В Тбилиси вообще громко разговаривают, громко зовут друг друга через улицу, могут даже, перекрикиваясь, беседовать через проспект Руставели. И я в первые свои приезды испуганно оглядывался на громкие голоса. Широкие жесты мне казались проявлением гнева или неприязни… Но даже в потоке машин… два тбилисских водителя, только что обругавших друг друга клаксонами, уже посмеялись, махнули друг другу рукой или приостановились и, открыв окна, что-то весело обсудили.

Я много раз слышал здесь: «Сегодня я тебя познакомлю с одним замечательным человеком» или: «К нам сегодня приедут друзья из Кутаиси». – «А кто они?» – «Ой, чудесные люди!» или: «Женя, ты не будешь возражать, если к нам присоединятся мои знакомые, прекрасные люди?» Я ни разу ни от кого не слышал: «Будь с ним поаккуратнее, это гнилой человек», или: «Там, за соседним столиком, сидит редкостная сволочь», или: «Мой сосед – редкая скотина». Я видел своими глазами, как люди в Грузии внимательно и хорошо друг к другу относятся.

С кем-то я поддерживаю знакомство, а с кем-то дружу уже больше десяти лет, и все эти годы компании моих знакомых и друзей всё те же. Эти десять лет были непростыми, но они держатся друг за друга, берегут друг друга и многие по-настоящему друг друга любят. Я никогда не слышал там злорадства по поводу неудачного спектакля, роли, фильма или книги. Я мог услышать досаду и переживания по поводу неудачи или неуспеха. Но злорадства – никогда…

Именно эту составляющую их жизни я нынче отчётливее всего увидел… В нашей компании и среди моих грузинских знакомых есть люди, безоговорочно поддерживающие нынешнего президента, и есть такие, кто слышать не хочет его фамилию. А есть такие, кто мудро понимает и тех и других, тонко понимает суть происходящего в стране и сочувственно относится к тому, что происходит у нас. Кто-то резок в суждениях, кто-то наоборот. Но они все вместе, они могут сидеть за одним столом, явно надеются пережить сложные нынешние времена и все свои надежды связывают только с Грузией и друг с другом…

И объясняется всё настолько просто, что даже странно это писать: они очень любят свою Родину, без всяких оговорок и объяснений, такую, какая есть. И любят друг друга, потому что любят Родину.

Они открыты, гостеприимны, неподдельно щедры и любят всех гостей, потому что любят Родину. Не показно, а по-настоящему… Они снимали такое кино! Они так поют! Они готовят такую вкусную еду! Они пишут такие картины! Они так любят искусство! Они так любят жизнь… потому что любят Родину. В Грузии не победило безжизненное фиктивное искусство, в Грузии нет литературно-кинематографического тренда, который сводится к утверждению, что жизнь – говно… потому что они любят Родину. И в этом смысле они друг в друге не сомневаются.

Я сидел в аэропорту и чувствовал, что хочу оттянуть момент возвращения туда, где только и делают что декларируют любовь к Родине, но на самом деле её не любят… Если бы любили, не разворовывали бы так торопливо, жадно и безоглядно. Если бы любили, не относились бы с такой лютой злобой к своим современникам, соотечественникам и соплеменникам.

Не были бы готовы в любой момент сорваться на крик на соседа, коллегу, такого же прохожего или пассажира, или на того, кто едет в потоке машин сбоку, впереди или сзади. Если бы любили Родину, не поливали бы грязью при любом удобном случае родные города и родную страну. Не брюзжали бы и не ныли, не предавались бы диким иллюзиям по поводу жизни за пределами, не преклонялись бы перед любыми запредельными образцами. Не искали бы авторитетов, панацей и пророков в мифических далях. Любили бы Родину – не создавали бы столь тёмных, беспросветных и безнадёжных, а главное – упивающихся тьмой и безнадёжностью фильмов и книг. Любили бы – не приняли бы этих книг и фильмов. Не завидовали бы такой чёрной и душной завистью любому успеху рядом, не злорадствовали бы любому промаху, а уж тем более беде ближнего. И не пытались бы объяснять поступки соотечественников самыми низменными и пошлыми причинами. Если бы любили – доверяли бы!

Недоверие всем и каждому – основной национальный российский тренд последних нескольких лет. Оголтелый патриотизм без подлинной любви к родной стране – это то, что нас закрывает от остального мира, то, что отталкивает от нас, создаёт непонятное и недоброе лицо нашей страны, искажённое дерзкой, бессмысленной, но при этом самодовольной улыбкой.

Вот что я остро почувствовал, покидая Тбилиси, прощаясь с друзьями, обещая снова приехать, повторяя своё собственное приглашение и говоря, что мои двери тоже для них всегда открыты. Они кивали: при расставании нельзя перечить или не соглашаться. Они кивали, но в глазах было печальное понимание, что в ближайшее время они приехать не смогут, потому что если их двери для нас распахнуты, наши двери для них закрыты…

15 февраля

Сегодня было холодно, даже морозно и солнечно. Высоченное синее небо, ясное-ясное, сухой мороз, и если есть куда смотреть, видно далеко-далеко, точнее, как говорила моя бабушка, далёко-далёко. Не правда ли, далЁко дальше, чем далеко?.. Непривычная для февраля погода. Обычно она капризная, влажная, сырая и промозглая. Такой денёк, как сегодня, похож на лучшие дни начала января. Весь день хорошо дышалось…

Почему я знаю погоду именно в эти дни? Да просто послезавтра мой день рождения. Исполнится мне 44. Две четвёрки. Странная цифра, угловатая какая-то. Единица, четвёрка и семёрка – самые колючие и угловатые цифры. Остальные все округлые… Хорошо помню свой день рождения, когда мне исполнилось 22. Это был первый мой день рождения после трёх лет службы. Первый по-настоящему свободный и при этом взрослый день рождения, за которым ощущалась совершенно неведомая жизнь, а планы были настолько громадными, что, можно сказать, планов никаких и не было.

17 февраля 2000 года, когда мне исполнилось 33, я ехал один в пустом вагоне поезда «Калининград – Москва» на церемонию вручения премии «Антибукер» за лучшую пьесу на русском языке по версии той самой литературной премии. На следующий день я должен был впервые ощутить признание и успех. Но в день рождения я был один. И опять накануне чего-то…

А вот послезавтра мне 44. И на этот разя опять ощущаю неизбежность нового этапа. Точнее, ощущаю, что какой-то этап заканчивается. Ещё точнее – уже практически закончился, надо только осознать и оформить его окончание.

С месяц назад в большой компании разгорелся жаркий спор. Там было несколько известных журналистов, были редакторы, то есть люди, гораздо более информированные, чем я, и по этой причине менее счастливые. Я в споре не участвовал, поскольку мог опираться только на ощущения, но никак не на факты. А спор шёл о ситуации в стране и её перспективах. Столкнулись две точки зрения – катастрофическая и абсолютно катастрофическая. И говорили-то люди, умеющие вести споры, умные, с быстрыми мозгами, а главное, как я уже сказал, информированные.

Накал спора был серьёзный, с подскакиванием с мест, с уходом к двери и желанием этой дверью хлопнуть, с возвращением к столу, временными перемириями и новыми вспышками категорических высказываний. А потом спросили меня, что я по этому поводу думаю, и я сказал приблизительно следующее: «Вам точно виднее, и вы точно больше и лучше меня знаете то, что происходит. Скорее всего, ваши жуткие прогнозы сбудутся. Но я не могу соглашаться и думать так, как вы. У меня дома маленькие дети. А отец маленьких детей не имеет права быть с вами согласным и не быть жизнелюбом. Мне даже хотелось бы с вами согласиться, но не могу. Права не имею…»

Мне 44. Но моя старшая дочь ещё ребёнок, ей как минимум два с половиной года учиться в школе. А младшим школа ещё только предстоит. Так что у меня впереди много лет практики совсем молодого родителя. Значит, мне долго придётся не соглашаться с отчаянным взглядом на жизнь.

А Маша недавно начала активно ходить… Как только стала ходить – сразу стала активно говорить. Отчётливо произносит слова. А пока ползала, издавала только звуки. Всё-таки четвероногие говорить не могут…

44 года. Странное ощущение. Четыре и четыре, хорошо и хорошо. Не удовлетворительно, а хорошо… Прямо как на джипах 4x4. Возраст полного привода (улыбка).

Интересно, будет ли в 55 отлично?

Грустные, я бы даже сказал, печальные и прекрасные стоят дни. Зимняя красота. К вечеру прилетели облака, закат подсветил их розовым. Красота в нашем пейзаже почему-то всегда печальна.

17 февраля

Это моя 528-я и последняя запись в этом пространстве. Я ухожу из жж навсегда. Закрываю этот блог и вообще ухожу из блогосферы. Решение моё не сиюминутно, не эмоционально и принято, а также обдумано давненько. Обсуждать я этого не хотел бы, а вот попрощаться хочу.

Понимаю, что этому моему шагу припишут разные объяснения, но позвольте дать свои собственные, которым предлагаю поверить на слово (улыбка). А слово я обычно держу.

Почти четыре года жж был существенной частью моей жизни. Это было серьёзное испытание, кропотливый труд, самые разнообразные переживания, а главное – совершенно новый и уникальный опыт. Берусь с уверенностью утверждать, что прежде ни одному литератору не доводилось быть в столь доступном и взаимопроникающем поле и пространстве со своими читателями, а также с теми, кто его книг не читает и даже вовсе не читает книг.

Опыт оказался весьма и весьма увлекательным, захватывающим, полагаю, очень полезным (для меня) и поучительным (опять же для меня). Но любой опыт должен иметь своё завершение и по возможности результат. Попробую результат сформулировать…

За то время, пока я активно и стабильно вёл этот журнал, я много узнал о сущности интернета и интернет-общения. Мне открылось немало неожиданных проявлений человеческой природы, что в интернете происходит ярче, выпуклее и часто жёстче, чем в реальной жизни. Я не был к этому готов…

В результате больших усилий мне удалось создать маленький, можно сказать, крошечный кусочек интернет-пространства, в котором недопустимы мат, грубость по отношению друг к другу, резкие и некорректные политические или экстремистские высказывания… Глупые и бессмысленные комментарии здесь также не приветствовались, в том числе одобрительные и лестные.

Мне удалось избавить свой блог от интернет-сленга и прочих бессмысленных часто употребляемых слов и выражений типа «ИМХО», «позитивно» и других.

Я с упорством идиота или камикадзе настаивал на понимании и возможности слышать собеседника. Я буквально требовал понимания и осмысленности.

А ещё изо всех сил предлагал иной, нежели принятый в блогосфере, уровень диалога.

Многое удалось, периодически здесь возникала атмосфера подлинного совместного творчества, часто я был счастлив и горд тем, что читал в комментариях.

У меня возникло много настоящих симпатий, я услышал сильные, поддерживающие и вдохновляющие голоса из разных неизведанных городов и стран, от неведомых людей. А кто-то стал мне другом в реальной жизни.

Мой жж стал мощным информационным ресурсом. Шутка ли, этот мой дневник читают (до сегодняшнего дня) практически столько же людей, сколько газету «Коммерсантъ». Узнав об этих цифрах, я был потрясён, но почти сразу после этого на меня навалилось и осознание ответственности.

Руководствуясь этим и понимая степень доверия читателей, я удержался и ни разу не воспользовался их (вашим) доверием в коммерческих или рекламных целях. Информацию о своих книгах, спектаклях или кино рекламой не считаю. Всё-таки это мои книги и кино, как и этот блог (улыбка).

Но главное, что произошло за эти три с лишним года, – я почувствовал страсть к публицистике, ощутил вкус публицистического высказывания. Теперь я с этим уже не расстанусь! А чего стоит опыт малой формы, которую приходилось оттачивать и оттачивать…

Я невыразимо благодарен всем, кто читал здесь мной написанное и был внимателен, критичен и не позволял мне снизить уровень, а, наоборот, требовал его постоянного повышения.

Что же случилось?

Да всё просто! Три с лишним года назад всё в жж было иным. Не было профессиональных блогеров. Рейтинги и количество «френдов» были фактами, греющими самолюбие, они ещё не были похожи, по сути, на списки «Форбса». Общество только приглядывалось к блогосфере, у президента ещё не было твиттера, да и президент был другой.

Теперь жж — вполне сложившееся пространство, определённый, во многом глянцевый журнал с постоянными, вполне профессиональными разделами и авторами.

Я вдруг понял, что когда-то пустился в плавание на паруснике в неведомое и романтическое путешествие. И не заметил, что по ходу плавания мачта и паруса исчезли, скромный компас заменило точное и весьма дорогое навигационное оборудование, экипаж почти полностью сменился и теперь крепко укомплектован, а пассажиров на борту стало ужасно много. Я вдруг обнаружил себя не на паруснике, а на мощном лайнере… И понял, что представляюсь здесь наивным и курьёзным Паганелем – близоруким и нелепым естествоиспытателем среди оснащённых и внятно понимающих свои задачи и цели путников. Я ощутил сильнейшее раздражение в свой адрес со стороны оных.

И принял решение сойти на землю!

Мне советовали отключить возможность комментирования моих текстов или оставить журнал открытым только для «френдов». Были и какие-то другие варианты. Но я решил сойти на землю.

Я понял, что уже не в силах настаивать на необходимых мне условиях и правилах, что не могу требовать понимания и внимания в сложившихся новых обстоятельствах. Я не выдерживаю такого количества людей и не могу сохранять необходимую дистанцию.

Я также убедился, что неспособен на формальное и нечувственное общение даже со случайно зашедшими сюда людьми. Меня ранят и злобные выпады, и глупые похвалы. Меня задевает предательство, даже сиюминутное и эпизодическое… Я не умею быть закрытым и кристально-холодным.

Я не выдерживаю той лёгкой доступности, которую предоставляют интернет и моё присутствие в жж, с подключившимися к тому же фейсбуком и твиттером.

Я ухожу с этого поля.

Отдаю себе полный отчёт в том, что лишаюсь заработанных огромных возможностей, информационных и социальных ресурсов… Но ухожу.

Не хочу и не могу быть на одной из кнопок некоего пульта, нажатием которой любой желающий может преодолеть все мыслимые дистанции и с лёгкостью обратиться ко мне в какой угодно форме, с любыми словами, вопросами, претензиями, гневом или ненавистью.

Мне нечем себя защитить. Я трачу непосильно много душевных и физических сил для того, чтобы бороться…

Всё!

Не могу больше!

Не должен!

У меня много других дел и задач.

Спасибо всем, но прежде всего тем сорока четырём тысячам семиста семнадцати людям, которые записали меня во «френды». Спасибо тем, кому я был нужен… и кому, надеюсь, буду нужен впредь.

Спасибо тем, кто читал этот мой дневник, но разочаровался и тихо ушёл. Спасибо и тем, кто ушёл, напоследок хлопнув дверью.

Спасибо тем, кто на просторах интернета поливал меня грязью, исходя злобой и ненавистью, и тем самым заставлял меня подбирать всё более точные и взвешенные слова, не имея никакой надежды быть понятым.

Спасибо лайвджорналу. Думаю, что был его полезным автором. Смею надеяться, что внёс свои детали и стандарты в его развитие, а его влияние на мою жизнь и творчество мне только предстоит осмыслить. В тишине. И в не виртуальной, но реальной жизни.

Я продолжу писать новые страницы личного дневника, но вдали от магистралей и шумных развязок. Понимаю, что читать его будет в десятки раз меньше людей, но зато это будут только те, кто захочет прочесть именно меня (улыбка).

Прощай жжизнь! Спасибо и прощайте френды!

Здравствуйте, друзья!

18 февраля

Приветствую тех, кому небезынтересно, а может быть, важно периодически читать то, что я пишу помимо литературных или драматургических произведений, то есть то, что пишу о повседневности. Теперь вы сможете читать это здесь.

Думаю, что интенсивность моего присутствия на этой страничке будет прежней. Иногда буду писать ежедневно, когда будет на то время, силы, а главное – причины и темы. Иногда буду на некоторое время исчезать, выезжая на гастроли или на короткий отдых.

Думаю, что местное маленькое моё пространство будет технически развиваться и видоизменяться, будет более удобным для пользования. Обещаю, что через некоторое время мы сделаем так, что можно будет оставлять свои комментарии. Пока это технически невозможно. Но скоро наладим (улыбка).

Если вам нравится читать мной написанное «вдали от шума городского», в стороне от скандалов, дрязг и просто волн раздражения, буду рад. Я буду писать, даже если меня будет читать совсем немного людей. Благо здесь нет рейтингов и вообще не может быть никакой соревновательности, равно как и гонки за цифрами, то есть душами.

Ещё раз здравствуйте!

Это первая страничка нового дневника. Ощущение приятное. Как в детстве, когда открываешь новый альбом для рисования, свежую тетрадку, в которой между обложкой и первой страницей лежит розовая промокашка. (Эх, канули в прошлое промокашки! Как же приятно было на них рисовать!)

Здорово отпраздновал вчера день рождения. Людей было немного, всё родные лица. Прочитал друзьям эссе про водку. Кажется, они были в восторге. Я подарил эссе недавно другу, который водку производит. Сделал ему такой подарок. Теперь же приходится просить разрешения читать его и публиковать. Но он хороший, он разрешает… После суматохи и нервов последних дней и интернет-бурления было так хорошо! И сегодня хорошо. Тихо, а главное – пришла отчётливая убеждённость в правильности сделанного шага.

А ещё вчера произошло чудесное событие. У Сергея Петрунина, моего администратора и тур-менеджера, который всегда со мной в пути, в гостиницах, театрах, на пресс-конференциях и прочих мероприятиях и с которым я провожу почти столько же времени, сколько с семьёй, – так вот, вчера у него и его прекрасной жены Алёны родилась дочка. Ведь это надо, именно в один день со мной! Чудо да и только…

Через час поеду в аэропорт. Полечу в Минск, давно там не был со спектаклями. А пока предлагаю вам почитать интервью, которое я дал «Новой газете». Из него сделали монолог, но это было именно интервью, состоявшее из вопросов и ответов, поэтому монолог выглядит несколько рваным. Но суть того, о чём я хотел сказать, читается.

Понятия «эта страна», «мы сваливаем» и «мы остаёмся» стали снова актуальными и даже более актуальными, чем в 90-е годы. Но если в начале 90-х уезжали люди, которые совершенно не представляли себе жизни вне России, то сейчас отваливают люди, которые хорошо понимают, что их ждёт тишина, скука, забвение, выход на пенсию, окончание активной жизни.

То, что происходит в стране, лишает людей надежд сделать что-то созидательное. И они говорят «в этой стране», тем самым отключаясь от неё. Они не понимают, как воспитать детей в России, дать им нормальное образование и увидеть их будущее здесь. Это те люди, которые ещё пятьшесть лет назад строили планы, открывали автосервисы, спа-салоны, рестораны. Сейчас им не хочется совершать созидательные шаги, так как результат их труда не приживётся, а скорее всего, будет уничтожен.

«Эта страна» говорят и те люди, которые никуда не собираются уезжать. Ни по возрасту, ни по знанию языков не годятся в эмиграцию – просто переживают классический страх. Человек, который говорит «эта страна», ощущает процессы, происходящие в России, как не имеющие к нему отношения. Я «эта страна» не говорю никогда.

Для тех, кто говорит «эта страна», для них Родина – это друзья, родственники, любимые люди, может быть, их работа.

А люди от президента до сантехника – та страна, в которой они вынуждены жить. И они ощущают эту вынужденность как чудовищную ошибку судьбы, чей-то злой умысел.

Я – не остаюсь. Я вернулся и живу, совершив попытку эмиграции в Германию в 1990 году. Теперь неизвестно, что нужно сделать, чтобы я вознамерился куда-то уехать из России. Только лишить меня возможности работать. Тогда я уехал потому, что у меня была масса иллюзий – такое было время, многие жили иллюзиями. В Германии иллюзии рухнули, я понял, что совершенно там никому не нужен. Я и здесь никому особенно не был нужен тогда. Но здесь я был нужен хотя бы родителям и какому-то числу друзей. А там – вообще никому. А главное – жизнь там, какой она оказалась, не была нужна мне.

Самое забавное, что люди, у которых есть недвижимость во Франции, Испании, Черногории, которые проводят много времени за границей в своих домах, не приживаются тоже. Им кажется, что они знают ту жизнь, но как только они отваливают, понимают, что их представление о «той» жизни было всё равно иллюзорным. Наличие жилплощади, знание языка, бытовая адаптированность, умение пользоваться магазинами, банками, заправками, даже учёба детей в местной школе ничего не определяют. Как только они переезжают насовсем, на них наваливается та самая ностальгия, как беда, как злой рок.

Другие нации даже себе не представляют масштаба трагедии эмиграции для русского человека. Для нашего человека жизнь заканчивается, когда он эмигрирует. Я не имею в виду тех, кто поехал стажироваться, учиться, временно работать. Я о тех, кто целенаправленно и осмысленно взял и уехал. Покинул Родину, с тем чтобы никогда не жить в России. Для них жизнь во многом останавливается.

Среди моих знакомых есть те, кто уехал в Сингапур, Америку, Англию. Все с капиталами. Все выдумывают всяческие способы контактов, уверяют, что всегда могут вернуться.

Часто приезжают, много говорят о том, как им там здорово, как они занимаются спортом, какую замечательную купили недвижимость за те деньги, за которые в Москве нельзя купить трёхкомнатную квартиру, говорят про чистый воздух и какие барсуки живут у них в саду.

Уехав сейчас, я бы продолжал работать по профессии.

Меня много переводили, я продолжил бы работать в театре и литературе. Наверняка я смогу зарабатывать преподаванием. Но мне это ни капельки не интересно. Меня интересует мой читатель, слушатель, зритель, современник и соотечественник – здесь. Писать книги на Родину не то же самое, что писать письма на Родину.

Моё нежелание работать за границей связано с тем, что там мне будет нужно беспрерывно адаптировать собственное высказывание для европейского сознания. Моя задача как писателя – разобраться с тем, что является сугубо специфическим, а в эмиграции это главное нужно будет отсечь. Получается, что мне нужно стать другим, а я не хочу. Отвечать на вопрос об особенностях русского характера русскому человеку нельзя. Для этого нужно от себя дистанцироваться, оценить и в этот момент перестать быть русским. Я не хочу этого делать вообще. Для меня это утрата главного. И я не могу и не хочу быть человеком мира – человеком, не имеющим определённых признаков, национальных особенностей, пластичным и невесомым.

С русскими детьми, обучающимися за границей, происходит трагедия. Если юный бельгиец учится в Сингапуре или Лондоне, с ним всё нормально. С русскими детьми ненормально.

Они становятся людьми европейского склада, как того хотели родители, но родители также ждут от них чудес, а чудес не происходит. В Европе не нужны чудеса. Чудеса нужны в России.

Если до 10–12 лет ребенок прожил в России, он будет возвращаться домой из Лондона и Парижа. Страшно радоваться, ходить по клубам, веселиться. А потом уезжать в Европу, в ту свою жизнь, как на не очень приятную и скучную работу.

При этом он не сможет насовсем вернуться в Россию, потому что его навыки здесь никому не нужны. Он не сможет жить по тем законам, которые здесь существуют, потому что уже привык к упорядоченному рабочему действию. Ещё один аспект: отправляющие детей учиться за границу – люди небедные.

А получается, что их детям нужно, как всем европейцам, методично работать, зарабатывать себе кредитную историю, снимать квартиру, ездить на мотороллере, сильно экономить.

А зачем ему это делать, когда у папы ликероводочный завод или нефтяная вышка? Какая-то фигня получается – и он там не нужен, и ему не нужна европейская упорядоченная жизнь.

Отправляя детей в 12–13 лет учиться в иностранные школы или в 17–18 – в университеты учиться не важно на кого, лишь бы «там», родители ломают детям жизнь через хребет. Беда России как страны – наше сознание никак не становится универсальным, общим с Европой.

И родители выдумывают детям фиктивный, липовый бизнес, открывают им офисы в Лондоне или Цюрихе, чтобы каким-то образом оправдывать их пребывание там. Выросшему в Европе отпрыску русского бизнесмена не хочется работать в России топ-менеджером даже на папиной вышке. Нет системы воспитания европейской аристократии, для которой карманные деньги детям не выдаются после окончания обучения. Потомки аристократов в Европе работают, если родители не безумцы.

Немка вышла замуж за русского. Ему 25, ей 24. Молодой муж купил ей двухместный кабриолет «Родстер». Папа девушки, богатый человек, владелец завода автомобильных двигателей, приехал в Питер, перегнал машину к дому отца этого мальчика и сказал, что он воспитывал свою дочь так долго не для того, чтобы её в России таким образом баловали. Что его дочь сядет в эту машину, когда её муж заработает на этот подарок.

Мой знакомый бельгиец, небедный человек, купил своему сыну в честь поступления в университет «Фольксваген Гольф» 15-летней давности за 4 тысячи евро. И это тоже очень правильно.

У меня трое детей разного возраста. У старшей дочери, ей 15, в соцсети аватар «Девочка с персиками». У неё нет и никогда не было дорогого телефона. Она его не просит и даже не хочет. Она просто видит меня. У меня тоже никогда не было дорогого телефона, хотя я могу его купить. Она была в летних школах в Финляндии, и со мной она ездит везде с раннего возраста. Она хочет поступать на что-то гуманитарное, скорее всего, в РГГУ. Там преподают педагоги, которые учили меня в Кемерово.

22 февраля

Вчера прилетел из Минска, сыграл спектакль и вот опять еду в аэропорт, чтобы улететь в Нижний. Так что до 28-го ничего толком написать не смогу.

Все свои записи из лайвджорнала я удалил, но это не значит, что я их сжёг (улыбка). Вскоре они будут лежать здесь, и их можно будет читать сколько угодно. Просто не хотел их там оставлять. Это было бы похоже на оставленную в людном месте книгу, которая дорога и которую не хочется видеть в недобрых и уж тем более недоброжелательных руках.

А пока я гастролирую и играю спектакли, предлагаю прочесть уже появившееся в интернете эссе про водку. Это эссе я подарил своему другу, который делает водку, даже не успел отредактировать, как он его уже разместил. Этот текст я считаю просто литературным и уж точно не рекламирующим никакую конкретную водку.

Из личного

Как-то один корсиканец пытался научить меня пить пастис. Я отказывался, говорил, что не могу пить ничего анисового.

Он же утверждал, что я просто не умею его пить, потому что ни разу не пил его так, как это делают на Корсике. А у меня даже от запаха этого знаменитого напитка все волосы на теле становились дыбом. Но он настаивал. Я согласился попробовать.

Он обрадовался, притащил бутылку пастиса, нужные стаканы, воду и лёд. Всё, как положено, смешал, добавил льда. От соединения с водой и со льдом пастис моментально побелел. Корсиканец долго позвякивал льдинками, помешивая разбавленный пастис, потом попробовал, удовлетворённо кивнул и облизал губы.

Мы выпили. Волосы на моём теле, разумеется, встали дыбом.

И даже не только встали, но и выпрямились. Я с трудом, собрав всё своё мужество, допил предложенное, но гримасу скрыть не смог. Он был разочарован и сказал: «Водку-то ты пьёшь и не кривишься, а она куда противнее». Тут стало обидно мне. И я спросил его, как он пьёт водку. Он ответил, что старается её никогда не пить, но если пьёт, то пытается проглотить как можно быстрее, так как вкус у водки уж больно ужасный. Правда, быстрому её проглатыванию мешает лёд, плавающий в стакане.

Тогда я понял, что водка – это сугубо наш напиток, я бы даже уточнил, лично наш.

Мы много раз видели в кино, как герои американских фильмов берут бутылку водки, причём не из холодильника, а со стола или из бара, и пьют её, родимую, тёплую, из горлышка, маленькими глотками. У меня такие кадры вызывают рвотный рефлекс.

Я часто сталкивался с тем, что европейцы и американцы считают, что водка – самый крепкий, тяжёлый и почти невозможный для употребления напиток, что водка имеет убийственную силу и так же непонятна, как всё русское.

Однажды, репетируя с целой группой актёров из Бельгии, Швейцарии, Франции и других европейских стран, я убеждал их, что им не стоит играть русские пьесы как русские пьесы про русских.

То есть им не надо пытаться нас изображать. Получится ерунда.

Стоит французу надеть шапку-ушанку, как тут же получается плохая карикатура. Они не понимали. Тогда я спросил их, знают ли они, как правильно русские пьют водку. Они дружно сказали, что прекрасно знают. Я попросил их показать свои знания хотя бы при помощи воды. Это было очень смешно. Тогда я пообещал, что научу их, но по-настоящему, и устроил маленькую вечеринку.

Конечно, совершенно правильную и разнообразную закуску мне в городе Сент-Этьен найти не удалось. Ни сала, ни хорошей квашеной капустки, ни правильных солёных (не маринованных) огурцов я не нашёл. Про грузди, опята или рыжики я даже не говорю. Но приличный чёрный хлеб я купил, нашёл что-то вроде шпрот, нарыл в супермаркете отличную норвежскую селёдку, купил лука… Водку купить было легче.

Короче, я сделал маленькие бутерброды: кусочек чёрного хлеба, немного маслица, селёдочка, сверху кругляшок лука и круглый же срез варёного вкрутую яйца. Купил я ещё правильные рюмки. Водку поставил в морозилку. Водки было достаточно, закуски я приготовил тоже много.

Первую они пили с опасением, особенно девицы. Мне пришлось даже покрикивать на них. Многие подносили рюмки к губам, как люди, опасающиеся обжечься. А я настаивал, чтобы они выпили обязательно залпом и немедленно закусили. И вот они это сделали.

Видели бы вы их лица! Вначале на них было удивление, что они это сделали, не умерли, и ничего страшного с ними не случилось. Следующее выражение лиц означало: о, мон дьё! Да это же очень вкусно!

Потом они выпили ещё и ещё… А потом кинулись звонить своим друзьям, подругам, приятелям, знакомым и громко, взахлёб и радостно сообщать, что они только что выпили водки… залпом… три раза, и что это ТРЭ БОН! Они, конечно, гордились.

Ещё бы! Водку – и залпом! Как русские! Как в кино!

А в общем-то во всех таких культурах выпивание водки залпом – это признак если не смелости, то хотя бы силы.

Впервые я выпил водки с удовольствием после тридцати. До этого я пил её, но всегда испытывал трудности при проглатывании и точно не считал водку вкусной. Мне нужен был только результат. И в этом случае результат был всегда плачевным.

Убеждён, что в случае знакомства с водкой необходим проводник, наставник, старший товарищ, если хотите. И ритуал, я бы даже сказал, обряд. От этого во многом будут зависеть дальнейшие взаимоотношения с этим гораздо более сложным, чем просто напиток, явлением жизни.

Мне повезло! Мне мою первую настоящую рюмку водки налил великий русский актёр Михаил Андреевич Глузский. Налил, сказал верные слова, выпил со мной и закусил. Он, можно сказать, поставил мне руку. Он передал и даже вручил мне целую науку. Я запомнил её и постарался быть хорошим учеником.

Лично для себя я эту науку понимаю так… Хотя это и не было проговорено. Это стало ясно с годами и в процессе.

Водку нельзя пить одному и молча. В противном случае это алкоголизм и не более того. Можно налить себе коньячку и в одиночку, сидя вечером у камелька, потягивать его, что-нибудь почитывая. Можно плеснуть себе виски, кинуть льда и уставиться в телевизор. Или выпить пива, глядя футбол на экране. Водка такого не допустит.

Бывает много ситуаций, когда мы можем пропустить другую-третью рюмочку по факту в одиночку. Но даже в одиночестве мы поднимем рюмочку, сделаем паузу и мысленно произнесём тост, а то и чокнемся с чем-нибудь. Вот мы уже и не одни, вот уже и беседа, пусть с воображаемым другом, пусть даже с самим собой.

Сам вкус водки этого требует. А вкус её таков, что водку невозможно потягивать, как виски или ром. Водка требует порции в один – два глотка. И именно этот вкус сформировал идеальную водочную посуду – рюмку! А уже вследствие этого сформировался и способ выпивания водки.

В компании водку необходимо выпивать, так сказать, замахивая. А стало быть, все разом: налили – выпили. Но такое выпивание надо как-то объявить, скомандовать, даже если за столом два-три человека.

Думаю, как раз это и сформировало потребность в тостах. И теперь уже мы не мыслим выпивания водки без тоста, без каких-то существенных слов, без некоего смыслового вектора, который сопровождает каждую рюмку. И лучше, чтобы каждый тост был неповторим, как и каждая рюмка.

Иначе всё сведётся к элементарной пошлой пьянке.

Когда иностранцы спрашивают меня: «Скажи, вот французы говорят “санте”, немцы – “прозит” или “цум воль”. А русские как говорят?»

Раньше я отвечал: «На здоровье!» Они радовались и старались запомнить. А теперь я говорю: «А у нас нет такого стандартного слова или фразы. Мы каждый раз говорим что-то новое, а если нового сказать уже не можем, – пьём за здоровье и расходимся».

Ну правда! Кто и когда в кругу друзей хоть раз говорил «На здоровье!»? Да никто и никогда! Водка требует творческого подхода. И именно этим определяется умение или неумение выпивать – творчеством!

У всех и каждого есть друзья или знакомые, с кем в радость выпить водочки – и с кем этого делать не хочется ни при каких обстоятельствах. Тот человек, который несёт с собой в застолье радость общения, умение сказать тост, тонкое понимание ситуации и компании, не частит, выпивает с чувством, аппетитно крякает после опрокинутой рюмки, вкусно закусывает – такой человек желанный гость в любом доме и в любой компании. Такой может выпить много, рассказать кучу анекдотов, наговорить комплиментов дамам, станцевать, спеть, да потом ещё и проводит до дома ту, о ком надо позаботиться, или поможет перебравшему водочки товарищу.

Тот же, кто пьёт молча, быстро и с явным желанием как можно скорее опьянеть, что называется, «нажирается» – становится помехой за столом. Таких избегают. С такими стараются водку не пить. Потому что «нажраться» водки – дело постыдное и некрасивое. Водку нельзя «жрать», водку нужно «кушать». Недаром так аппетитно звучит старинная фраза: «откушать водочки».

Именно «откушать». Никакой другой крепкий напиток в мире, кроме водки, не вызывает после выпивания желания смачно и аппетитно крякнуть и немедленно закусить.

Водка – единственный крепкий напиток, который пьётся в процессе трапезы, который требует еды.

Русский человек может запить еду и виски, и ромом, и даже кальвадосом. Но это когда водки нет или когда ему хочется пустить пыль в глаза. Ну да что говорить, если наш человек даже макароны заедает хлебом!

Как только весь мир нам открылся, как только мы смогли по этому миру перемещаться, на нас обрушилась разнообразная алкогольная информация. Но благодаря глубокому пониманию того, что просто пьянство – это беда и безумие и что любой напиток требует соблюдения особых правил и даже ритуалов его употребления, мы очень скоро во всём разобрались. К этому нас во многом подготовило серьёзное и порой пиететное отношение к нашему глубоко национальному напитку – водке (тут я говорю о тех, кто умеет выпивать, а не о тех, кто составляет горькую статистику алкоголиков в нашей многострадальной державе).

Так вот, мы были готовы к восприятию всех напитков мира. Мы оказались невероятно обучаемы. Многие очень быстро стали лучше французов разбираться во французских винах и коньяках – про шампанское я даже не говорю. Мы лучше шотландцев знаем их производителей лучших виски.

У нас есть любимые сорта итальянской граппы, про которую многие итальянцы даже не слыхивали. Мы в этом уже понимаем и знаем, как, при каких обстоятельствах и с чем надо всё это употреблять.

Однако наша водка, а главное – правильные способы её принятия вовнутрь, по-прежнему остаётся нашим национальным достоянием и частью непостижимой русской души.

Европейцы и американцы водку, конечно, употребляют, но как! Пьют её с соками, смешивают с другими напитками, могут, как в кино, отхлебнуть её тёплую, из горлышка… Они даже изобрели несколько знаменитых коктейлей с водкой.

Тот же Агент 007 приложил к этому руку. Но глядя на все эти многочисленные способы, многие из которых выглядят весьма нарядно и завлекательно… Глядя на все эти «белые» и «чёрные русские» коктейли, русский человек вздохнёт да и скажет, а если не скажет, то подумает: «Эх, такое добро испортили…

Как же её, родимую, измордовали. Разве ж можно с ней так?

Разве ж можно?»

И никогда бельгиец, который варит лучшее в мире пиво, или француз-винодел из Бордо с большими, чёрными от работы руками, или маленький, потный мексиканец, который гонит из кактусов золотистую ароматную текилу, или худой бледный шотландец, твёрдый, как дубовая доска, и пропитанный виски, как дубовая бочка, не узнают гениального, удивительно сильного и при этом сложного вкуса глотка холодной водки из старой гранёной рюмки, оставшейся ещё от деда… Рюмки, выпитой в субботу после бани… После того как несколько друзей-мужиков… Или когда дед, батя и пара сыновей после покоса… Или когда два брата после долгой разлуки встретились, затопили баньку, долго парились, выходили на воздух покурить или прыгнуть в снег… А потом снова парились… А в доме женщины накрывали на стол, суетились… И вот мужики в чистом исподнем, со взъерошенными волосами, шумно дыша и громко говоря, вваливаются в дом… Лица румяные, выбритые, лампочка отражается на блестящих кончиках носов… Садятся они за стол, немедленно наливают по рюмочке и со словами «Ну… дай нам Бог!..» – смачно выпивают, крякают и, выхватив из глубокой тарелки по варёной, рассыпчатой картофелине, жадно закусывают… Кто, кроме нас, поймёт, о чём речь…

А каков вкус водки, которую пьёшь под свеженинку, когда забили первого осеннего поросёнка! Или под первые солёные грузди в этом сезоне… А под рыжики! Да ещё если уже рюмка налита, грибок на вилочку наколот, и вдруг обнаруживается, что сметаны на столе нет. Хозяйка бежит за сметаной, водка согревается, полный рот слюны… Но без сметанки-то нельзя.

И вот сметана, и вот рюмка запрокинута, и вот гриб щедро выкупан в холодной, ещё почти твёрдой, из холодильника, хорошей сметане, и вот хруст во рту… Кто в мире знает такое?

А какой напиток можно выпить под разогретый вчерашний суп?.. Прийти после работы в четверг усталым, за окном начало марта. Усталость, предпростудное состояние, на работе всё затяжные проблемы, перетекающие из одной в другую… Но в холодильнике кастрюлька со вчерашним куринным супом с клецками… Нет, лучше с борщом… Нет, борщ или солянка – это слишком предсказуемо и типично. Вот! Рассольничек с перловочкой на дне кастрюли! Суп разогревается, достаёшь початую бутылочку из холодильника, рюмочку из шкафа… Отрезаешь кусочек чёрного хлеба… А пообедать днём толком не получилось… Выпиваешь почти подряд две рюмки, немного супа… Проходит 5–7 минут, и ты чувствуешь, как в усталую и тяжёлую голову приходит тёплая пуля!

Она входит медленно и откуда-то сбоку, в висок… Тяжесть и раздражение отступают, и накрывает волной нежности к домочадцам, если такие есть, ну а если нет – то ко всему остальному человечеству.

Как такое объяснить норвежцу или португальцу?

А водка на сентябрьском пикнике, из пластикового стаканчика, под шпроты, вынутые двумя пальцами из банки?

А штрафная за опоздание к столу под солёный, чуть-чуть с газком огурец? А водка из маленького, кислого на вкус металлического походного стаканчика ночью, у реки и под уху… Да мало ли!

Вот это всё главные составляющие бесконечного коктейля. Коктейля, состоящего из наших, сугубо наших жизненных ситуаций, привычек, ритуалов, городов, деревень, рек, озёр, праздников, свадеб, поминок, дней рождений и крестин, горестей и радостей, встреч, расставаний, одиночества, дружбы… и водки. Бесконечный наш лонгдринк.

Этой связью водки с нашей жизнью, возможно, и объясняется тот простой факт, что водка не выдерживается в бочках по многу лет, не хранится в пыльных бутылках в подвалах, накапливая вкус и суть. Невозможно представить себе водку урожая 1965-го, 1976-го, 1983-го, да хоть позапрошлого года.

Нелепо само предположение, что кто-то может спросить у сомелье: «Водка у вас какой выдержки? Какого, говорите, года есть водка?» Это всё остальное может храниться десятилетиями: коньяки, кальвадосы, виски, ром… А водку как хранить? Что это за водка, которую кому-то хватит силы воли и характера хранить долго? Это была бы какая-то подозрительная водка… Если русский человек узнает, что какую-то бутылку не выпили за много лет, он скорее решит, что это плохая водка! Нет! Водку хранить ни к чему. Тот, кто долго хранит водку, скорее всего, жадный и не имеющий друзей, скучный человек. Хранить водку стыдно! Но вот охладить нужно!

Только бутылка водки уместна на столе. Остальные крепкие напитки за столом не пьют… Пьют у баров, у каминов, сидя на диванах, прогуливаясь по садам… Пьют виски, коньяки и прочее, наливая понемногу и не глядя на бутылку. Да и бутылки других напитков обычно бывают тёмного стекла. Открыли бутылочку коньяка, выпили немного и поставили обратно, до следующего раза.

Бутылка же водки после открытия редко не бывает выпита… Её убирают со стола, только когда она пустеет.

Почему бутылка водки должна стоять на столе? А потому, что, когда пьётся водка, бутылка – это единственные достоверные часы. Обычные часы, показывающие реальное время, в ситуации застолья с водкой – вещь бесполезная.

Реальное время в такой момент исчезает. Водка изменяет движение времени, и бутылка становится единственным хронографом. Возможно, именно поэтому классическая водочная бутылка прозрачна и бела. Необходимо отчётливо видеть, сколько в ней содержимого. Сколько выпито и сколько осталось – это и есть точное застольное время. Но как только бутылка опустела – её тут же убирают, и появляется новая.

И отсчёт времени также начинается снова. Возникает удивительное ощущение бесконечного времени, бесконечной жизни, остановившегося радостного мгновения.

А пустая бутылка непременно прячется с глаз долой.

В процессе радостного и яркого проживания бесконечного момента жизни прошлое не важно, оно не должно о себе напоминать. А будущее? Оно известно… Известно в виде неизбежного возвращения домой, ворчания жены, тяжёлого утра, длинного и невыносимого следующего дня… Но в тот момент, когда на стол ставится новая бутылка водки, это будущее вдруг становится далёким-далёким и совсем не страшным.

Водка удивительным образом может растягивать время и находить его там, где его, казалось, не было. Встретились два человека, чтобы обсудить трудные и запутанные вопросы.

Встретились ненадолго. Времени не было. Неожиданно выпили по рюмочке… А к утру они не только обсудили, но все вопросы решили.

Забежал друг буквально на пятнадцать минут к другу поздравить с днём рождения. Только на пятнадцать минут, потому что куча ужасных проблем. Проснулся в субботу днём – а проблемы сами собой уже позади. Нельзя сказать, что они разрешились, нет! Они просто позади…

Только с водкой и только у нас могли появиться посошки, стременные, штрафные… Всё это связано со временем. Штрафная нужна, чтобы перевести опоздавшего срочно в тот часовой пояс, в котором находятся те, кто пришёл вовремя. Ну а посошки… это последние попытки удержать, продлить счастливое время… А может быть, остановить его ещё на сутки…

Водка – это глубоко национальное явление. Судите сами.

Если выпить сначала пива, потом вина, потом виски и чего-то ещё и ещё, а потом принять рюмку ледяной водки… Эта рюмка трезвит и приводит в чувство гораздо сильнее кофе или лимонного сока. Эта рюмка проясняет сознание, настраивает резкость взгляда, даёт реальную оценку ситуации…

Вот бы в этот момент остановиться!

Но никто не останавливается!..

Не теряйте меня. Улетаю в Нижний. Во всех смыслах Нижний недалеко.

1 марта

Поздравляю с первым днём календарной весны! Что бы ни говорили про то, что март для наших территорий – это всё ещё зимний месяц, а всё равно он даже по своему звучанию, даже по своему короткому написанию, конечно же, первый месяц весны. И не важно, что за окном холодно и девяносто процентов нашей бесконечной географии засыпано снегом, а наши водоёмы ещё долго будут подо льдом – всё равно наши коты скоро заорут. Да они уже орут вовсю…

Вот уже десять дней живу без интернета. Совсем! Какая же это радость! Я думал, будет чего-то не хватать, что-то будет тревожить и возникнут некие временные пустоты. Ан нет!.. Я просто стал отчётливо видеть, что мир болен интернет-зависимостью.

Хорошо помню, как 16–17 лет назад у меня открылась сильная аллергия на котов и кошек. Особенно на котов. То есть в присутствии котов или находясь в помещении, где эти прекрасные животные обитают, я начинал задыхаться, глаза слезились и ужасно чесались, а потом и аллергологи подтвердили неслучайность такой моей реакции. Но дело не в этом… Просто, поняв и осознав то, что коты и кошки вредны моему здоровью, я стал их замечать, отчётливо видеть, различать даже малейшие признаки их жизнедеятельности, чувствовать незначительные запахи их присутствия. При входе в чьё-либо жилище, не почувствовав ещё запахов и не увидев самого зверя, я тут же находил глазами подранные когтями обои или угол дивана и понимал, что мне надо ретироваться.

Сейчас я так же остро вижу признаки интернета. Вчера зашёл в здание аэропорта, скользнул взглядом по залу и сразу выделил десятка два людей с неживыми лицами и глазами, уткнувшихся в ноутбуки, айфоны и прочие смартфоны. У тех, кто дремал, беседовал, читал книги, журналы и даже газеты самого жёлтого свойства, лица были разные: усталые, весёлые, сосредоточенные, скучающие… – какие угодно. А у тех, кто реально не присутствовал в этом мире, а был там, лица были неживые, то есть не расслабленные, не напряжённые, а именно что неживые, и только глаза на этих лицах проделывали резкие, короткие движения…

Позавчера зашёл в очень милый итальянский ресторан. Воскресенье, обеденное время… Москва. Ресторан был наполовину заполнен людьми. В основном семейные пары или пары романтические. Никаких деловых бесед и торопливых бизнес-ланчей. Кто-то был с детьми. Да, это не забегаловка – настоящий ресторан. Так вот, все дети – все! – держали в руках либо игровые приставки, либо айподы, либо мобильные телефоны. Поэтому детского шума не было. Ужас!

Потом зашла семья: мужчина и женщина лет тридцати пяти – тридцати семи и дети, девочка лет девяти и мальчик лет пяти – шести. Как только они уселись за стол, отец и дочь достали айпады и уткнулись в них. Мама отвечала по двум мобильным телефонам, а мальчик как-то боком свесился со стула и тоскливо обводил глазами помещение, рассматривал картинки, потом молча пошёл слоняться. Вот вам воскресный семейный выход в ресторан…

В Калининграде сегодня красота: яркое-яркое солнце, ни ветерка, небо голубое, даже с какой-то летней дымкой, хотя на градуснике не плюс и много снега…

Но самое главное – рассвет уже ранний, дети идут в школу не по темноте. Весна! А ещё есть ощущение воскресенья. Наверное потому, что я вернулся домой и мой уикенд продлится до шестого марта.

2 марта

Вчера понял, что взаимоотношения с дочерью Натальей, которой пятнадцать, вышли на новый уровень. Наташа показала две песни неизвестных мне исполнителей. Наконец-то мой ребёнок открыл мне ту музыку, которую слушает сам и которая понравилась мне. До этого я открывал ей музыку. Потом какое-то время она слушала что-то своё, не находившее у меня отклика. И вот наконец наши вкусы совпали, а главное – это музыкальное открытие сделал я не сам, а при её помощи. Мы оба, каждый по-своему, счастливы.

Помню, как, когда мне было 13–15 лет, я заслушивался «Лед Зеппелин», «Блэк Саббат», «Генезис», «Йес». Я так хотел, чтобы родители услышали и поняли эту музыку! Мне она казалась настолько очевидно прекрасной, что было непонятно, как можно не восхищаться «Пинк Флойдом» или «ЭЛО». Родители уважительно относились к моей страсти, папа купил мне магнитофон и очень хороший усилитель, и они терпеливо выдерживали громкие гитарные «запилы» из моей комнаты. Но вместе со мной музыку не слушали. Только «Куин» и Фредди Меркюри отдельными своими песнями задевали маму и папу и вызывали одобрение.

Я очень рад тому, что у нас с дочерью в этом её непростом возрасте появилась ещё одна совместная тема, тонкая, чувствительная, но невероятно важная. До этого были любимые мультфильмы Миядзаки, любимое кино, теперь вот любимая музыка. К сожалению, страсть к чтению у Наташи никак не открывается. Пока кроме Муми-Тролля из раннего детства, да и то прочитанного ей вслух, совместных литературных пристрастий у нас не возникло. Но я буду с трепетом ждать того момента, когда моя дочь откроет мне новых и неизвестных мне авторов – писателей и поэтов.

4 марта

Вчера впервые в жизни сделали очень простое житейское дело: повесили скворечник. Никогда прежде я не был причастен к такому интересному делу. В наглядной агитации и в плакатах, украшавших стены кабинета труда в школе, были изображения аккуратных мальчиков, которые крепят к столбам или деревьям скворечники. У мальчика в синем халате и нарукавниках получался прекрасный скворечник. Но наш учитель ни разу не давал нам задания изготовить домик для скворцов. А скворечник мне хотелось сделать сильнее, чем табуретку или рукоятку для напильника. Причём табуретка всё-таки сложное изделие, и нам давали изготовить для неё самые простые и безответственные детали.

Скворечник, который мы вчера повесили, был куплен в Берлине. В Германии в некоторых городах есть магазины, где можно купить вещи, сделанные по чертежам, лекалам и из тех материалов, по которым и из которых эти вещи изготавливались в 20—30-е годы. Только немцы могут такое сделать! Они даже собрали по всей стране станки, швейные машины, оборудование начала XX века и делают на нём мебель, фанерные чемоданы с металлическими углами, резиновые сапоги и прочую обувь, одежду, игрушки, настенные и напольные часы, карболитовые настольные лампы и телефоны, люстры и торшеры, мыло в той самой упаковке, конфеты, масло, духи, и прочее и прочее. И всё это такого свойства, что, покупая кусок мыла или железную лейку, ты покупаешь как бы антикварную вещь, которой никто не пользовался и которая изготовлена сейчас, но точно так же, как это делали прежде. В таком магазине, где можно почувствовать себя в другой эпохе, довоенной, друзья и купили скворечник и подарили нам на Рождество.

Мы подошли к этому делу очень серьёзно. Тянуть с ним было нельзя, так как скворцы уже начали прилетать. Их ещё совсем мало, но первые передовые и самые отчаянные уже здесь.

У меня большой опыт подкармливания птиц в суровые сибирские зимы. Мы всегда вешали на балкон треугольный пакет из-под молока. Я делал даже настоящую кормушку из ящика от посылки. На ниточке у нас всегда висел кусочек сала, к которому прилетали синицы. А осенью я заготавливал рябину для снегирей. Но вчера был мой первый скворечник.

Мы посмотрели… в интернете, конечно (улыбка), как вешать скворечник. Прочитанное подтвердило наше предположение, что вешать его надо так, чтобы входное отверстие было направлено на юг или, скажем, юго-восток. (Отверстие это называется летало, я и не знал.) Рекомендованная высота размещения скворечника три – шесть метров над землёй, желательно на дереве. И вот вчера, на рекомендованной высоте, при помощи верёвок мы прикрепили наш скворечник к грецкому ореху… Теперь будем ждать заселения. Думаю, что буду отовсюду, со всех гастрольных городов звонить и интересоваться, заселились или нет. Ни один футбольный или хоккейный матч не вызывал у меня такого азарта. Понимаю что, если скворцам не понравится скворечник, это будет жестокий «облом» как для меня, так и для детей.

6 марта

Через час поеду в аэропорт. Вылетаю на день раньше гастрольного графика, чтобы вечером поздравить с днём рождения великого, а главное – любимого Михаила Михайловича Жванецкого. У него сегодня день рождения. Я ему приготовил такой офигенский подарок… Уверен, ему такой штуки никто никогда не дарил.

Отыграю концерт и спектакли в Москве и полечу на юг, навстречу перелётным птицам, которые зачем-то из тепла и неги летят на север. Меня ждёт Новороссийск. Никогда в этом городе не был. Как же меня радует, что на карте страны остались ещё города, в которых есть театры и в которых я ещё не бывал. Никогда не был в Тамбове, Чебоксарах, Сыктывкаре, Кирове, Ульяновске. Они уже значатся в планах на весну и осень, чего я жду с нетерпением, волнением и любопытством. В апреле мне предстоит Осло, где на норвежском языке выходит «Рубашка». Но вот ни капельки не лукавлю, что в Чебоксары или Тамбов мне ехать интереснее и важнее. Последние несколько лет я очень ограничил свои европейские интересы и поездки. Отчего-то чувствую гораздо большую необходимость нахождения на Родине, и суета европейских фестивалей и книжных ярмарок совсем не волнует и не манит.

Вскоре выходит «Рубашка» на итальянском языке, и надо бы поехать на книжную ярмарку в Турин, но в это время можно провести гастроли в Хабаровске, Южно-Сахалинске и Владивостоке. Можете не поверить, но я ни секунды не раздумывал и, как вы понимаете, выбрал родной Дальний Восток.

Каждый раз, когда выезжаю из дома, спускаюсь по лестнице, проговариваю про себя гоголевское: «…и пошли писать вёрсты».

Вчера в очередной раз закончил отрывками смотреть телевизионный многосерийный фильм «Мёртвые души». В картине много хорошего, много глупостей, но об этом уже нет смысла говорить, потому что я знаю её ещё со школы. В ней много наших великих актёров, но самым потрясающим является Автор в исполнении совершенно забытого, потерянного, исчезнувшего актёра Александра Трофимова.

Странный, высокий, а точнее, про таких говорят, долговязый, болезненно худой, явно в жизни заикающийся, с дёргающимися нервным тиком глазами, непостижимого дарования и мощи актёр. В каких фильмах я его помню? Да всего в нескольких: в «Крейцеровой сонате» Швейцера, в его же пушкинских «Маленьких трагедиях», где в «Пире во время чумы» он сыграл Вальсингама. И роль, по которой его помнят многие и которая при этом ничего не могла сообщить о даровании этого артиста, – это кардинал Ришелье в очень нелюбимом мной с детства нашем телефильме «Три мушкетёра»… И вот роль автора в «Мёртвых душах».

Меня в очередной раз и на новом жизненном этапе поразило, как актёр смог присвоить непостижимо-гениальный текст Гоголя. Я такого не видел никогда. Это буквальное присвоение и ощущение проговаривания гоголевского текста впервые, так, будто он не входит в школьную программу, не написан в XIX веке и не объявлен великой классикой.

Удивительно! Видимо, так много было хороших, больших, гениальных и великих актёров в то время, что этот совершенно ни с кем не сравнимый и таинственно одарённый актёр просто взял и исчез. Потерялся. Не стал таким актёром, для какого пишут сценарии, на кого ставят незабываемые спектакли. Вот такая страна. Как там у Гоголя: «…Дай ответ. Не даёт ответа».

Всё. Пора ехать. Чашка чаю в дорогу, присесть, перецеловать детей, и пошли писать вёрсты…

Да! Сегодня Прощёное воскресенье! Простите меня!

9 марта

Слава богу, закончились очередные праздники, которых становится всё больше и больше. Боюсь, в этом мы скоро обгоним даже Израиль, где, кажется, полгода сплошные праздники. У нас в семье Восьмое марта никогда не праздновался. И мамой и бабушкой было сформулировано, мол, ведите себя прилично весь год и не изображайте из себя нечто в один случайно выбранный кем-то день.

На днях вышла третья книжка, которая представляет собой опубликованную часть недавно закрытого мной дневника в лайвджорнале. Называется эта книжка «151 эпизод жжизни», поскольку в ней ровно сто пятьдесят одна дневниковая запись. Там ещё есть несколько фотографий, в частности, фотографии моих прапрапрадеда и прапрадеда, которые мне подарили на Лубянке. Когда-то они были приобщены к уголовному делу моего репрессированного прадеда. Лица почти не видны, но осанка этих людей впечатляет Всё-таки мой прапрапрадед был дьяконом. Служил в Екатеринбурге, на фото он в рясе и с большущей бородой…

Новая книжка получилась очень приятная, такого зелёного цвета, какой мог подобрать только Серж Савостьянов. Она совершенно весенняя и своим цветом и на ощупь напоминает листья и стебли свежайших тюльпанов.

Очень и очень я по-прежнему доволен, что история с лайвджорналом закончилась. Последние несколько дней во время и после автограф-сессии в книжном магазине «Москва», после концерта и после спектаклей мне передают письма – они в конвертах, написаны от руки, в них не указаны обратные адреса и телефоны, и каждый раз мне вручают эти письма те, кто их писал. Прекрасные тексты, содержательные, чувствительные; те, кто их писал, явно над ними трудились. За три с половиной года присутствия в лайвджорнале яркие комментарии мне попадались, но случалось это очень редко. Всё-таки написанное на бумаге и переданное в руки – совсем-совсем другое дело. Раньше при первой возможности я старался почитать комментарии и даже ответить на них, а сейчас я даже не знаю, как выглядит моя страничка. Я ни разу на неё не заглядывал и не прочёл ни одного комментария. У меня есть возможность узнать статистику посещения, но я решительно и категорически себе это запретил. И да простят меня те, кто писал комментарии, я продолжу в том же духе: не стану их читать. Я столь остро ощутил фиктивность и ненастоящесть такой формы общения, что больше никогда к ней не вернусь, хотя, как уже не раз говорил, за время существования моего блога я приобрёл прекрасных знакомых, приятелей и даже друзей. Но другого было подавляюще больше…

Шестого числа побывал на дне рождения Михал Михалыча Жванецкого. Ему исполнилось семьдесят семь. Если бы вы слышали, какие он читал новые тексты, как азартно и жизнерадостно он это делал, как искренне волновался, читая несколько коротких произведений, в которых затрагивал новую для себя тему. Поверить в то, что семьдесят семь – это цифра, означающая возраст человека, который живёт с таким ясным и блестящим сознанием, который не утратил способности видеть, слышать и любить современников… Короче, это чудо!

23 марта

Вернулся из тура домой. На этот раз довелось сыграть спектакль в городе-герое Новороссийске. Странное впечатление осталось от знакомства с ним… Как же красиво он выглядит с неба! А с небес я смотрел на него долго: аэропорт Геленджика не принимал наш самолёт из-за сильного бокового ветра, и мы кружили над Геленджиком и Новороссийском полтора часа. Пару раз направлялись в сторону Краснодара, но вновь возвращались и кружили.

Ночевать пришлось две ночи в Геленджике, потому что удобной современной гостиницы в Новороссийске нет. Бухта, на берегах которой улёгся городок Геленджик, невероятно живописна. В Сочи нигде нет такого морского пейзажа. Но то, что собой представляет Геленджик архитектурно, описать невозможно. В этом небольшом городке собраны все возможные извращённые представления доморощенных архитекторов о красоте. В этом клубке колонн, башенок, арок, заборов, разноцветных металлических черепичных крыш, немыслимых названий каких-то кафе и прочих заведений можно найти даже какую-то прелесть. Что-то такое, что можно увидеть только у нас… Но лучше было бы по-другому. Пусть не так разухабисто и разнообразно, пусть даже в едином стиле, как в какой-нибудь прованской глубинке, но только без греческо-армянско-кубанской дикости.

От Геленджика до Новороссийска, со знающим дорогу водителем, даже не спеша – сорок минут. Но Новороссийск очевидно не курортный город. Огромный нефтяной морской терминал накрывает его волнами таких запахов, что о приморском отдыхе, состоящем из пляжного времяпрепровождения, наслаждения купанием и чистым воздухом можно забыть. И всё же Новороссийск очень красиво расположен. В море полно стоящих на рейде больших судов, а когда опускается тьма, город зажигает огни, и корабли зажигают огни, и море становится частью города.

Я очень хотел посетить стоящий в Новороссийске в качестве музея крейсер «Михаил Кутузов», построенный в 1951 году. Это единственный оставшийся корабль из проекта 68 БИС, таких было довольно много на всех флотах, а теперь они, кроме «Кутузова», давно «порезаны на иголки» (так говорят на флоте). В нашей бригаде было три таких корабля: «Суворов», «Синявин», «Пожарский». Я помню, как «Суворов» пришёл из Владивостока после капремонта и был тут же поставлен на консервацию, а впоследствии, разграбленный и обобранный, отправлен на утилизацию.

Это были очень красивые корабли водоизмещением 16,5 тысячи тонн, а полным – 18 тысяч тонн. (Знаменитый дредноут был немногим больше.) Они были 210 метров в длину, каждая из четырёх башен орудий главного калибра весила триста тонн, и такую башню обслуживали 64 человека. Полный экипаж этих крейсеров составлял 1200 человек. На каждом корабле был свой штатный духовой оркестр и своя песня. У крейсера «Суворов» это был «Суворовский вальс», мелодия и слова которого прекрасны. Все, кто служил на этих кораблях, гордились своими крейсерами и своей суровой службой. На них даже верхняя палуба была ещё деревянная. Ох и тяжко было её скоблить и драить! Я очень хотел снова увидеть корабль, чьи «товарищи» уже давно исчезли… И я его увидел…

В первую очередь меня удивило, что и на корме крейсера, и на носу развевались Андреевские флаги, потому что на носу кораблей первого и второго ранга должен быть поднят носовой флаг – гюйс. А крейсер безусловно корабль первого ранга. Если помните, Андреевский флаг представляет собой белое полотнище с диагональными синими полосами крест-накрест. Гюйс же – красный флаг с синим диагональным крестом и белым обычным крестом. Кто-то по незнанию путает гюйс с Британским флагом. Так вот, на носу «Кутузова» развевался не гюйс, а Андреевский флаг.

Я шёл вдоль корабля, вспоминал свои ощущения, когда видел такой же корабль, но наполненный жизнью, с экипажем. Дул пронизывающий ветер, который, как мне сказали, обычен для Новороссийска в это время года. Вечерело. До окончания работы корабля-музея оставалось минут тридцать. Я поднялся по шаткому грязному трапу, меня возле трапа встречали два ссутулившихся человека в некоей морской форме. Моряками и уж тем более матросами их назвать сложно. Они сгорбились на ветру и не вынимали рук из карманов, что в мою бытность было невозможно. За держание рук в карманах можно было получить наказание в виде песка, который насыпали в карманы шинели, а карманы зашивали. Песка в карманы шинели входило много.

Моим глазам предстала чёрная, сгнившая деревянная палуба, разъеденные ржавчиной до основания рельсы для подачи глубинных бомб, давно не чищенные медные детали и общее запустение и какое-то несчастье… Парни в форме производили грустное впечатление. Они мне тут же сказали, что экскурсию для меня одного делать не будут, потому что экскурсия делается минимум для десяти человек. Но тут же намекнули, что, если я не стану покупать билет, а заплачу за десятерых, мне корабль покажут. В этот момент я понял, что не хочу ходить по кораблю. Я неплохо знаю этот проект корабля, и мне не захотелось видеть картину разорения некогда гордого и мощного крейсера. На мой вопрос, почему у них на носу Андреевский флаг, мне ответили, что это гюйс, просто он выцвел: красная краска выгорела, а синие полоски остались. Новый же гюйс им почему-то не дают. Ремни у парней были не чёрные флотские, а коричневые армейские. Причём не кожаные, а клеёнчатые. Бляхи на ремнях нечищены, а у одного вообще бляха алюминиевая… Не знаю, что сделал бы с матросом наш боцман, увидев столь запущенную бляху. Мы начищали бляхи до такого состояния, что ими можно было пускать солнечных зайчиков. Я порасспрашивал ребят, узнал, что служит их на крейсере 16 человек, и что у них есть даже два офицера и мичман… Печально. Наверное, не надо было мне посещать корабль. Остаётся лишь радоваться тому, что сохранён хоть один крейсер выдающегося проекта 68 БИС, который даёт представление о том, какими были линейные корабли и каким был некогда великий флот. Пусть стоит. Придёт время, его вычистят, надраят, и он действительно украсит собой Новороссийск.

А спектакль прошёл прекрасно. В Новороссийске ждали, и публика была замечательная. Я вновь был рад слышать от театральных бабушек удивление и радость по поводу того, какая на мой спектакль пришла во многом забытая ими молодая и очаровательная публика.

Завтра рано утром лечу в Стокгольм на небольшой кинофестиваль, где я представлю нашу «Сатисфакцию». Жаль, приходится ради этого пожертвовать короткой домашней передышкой. Но часть дома я беру с собой: старшую дочь Наташу. Впервые еду с ней куда-то вдвоём, а без неё бы и не поехал.

В Стокгольме никогда не был, но именно Стокгольм является городом первых моих литературных фантазий и ощущений: всё-таки на одной из крыш там живёт Карлсон. А книга про этого парня, близкого мне сейчас по возрасту, была первой книгой, самостоятельно мной прочитанной. Завтра осуществлю мою давнюю-давнюю мечту: я давно с самого детства, мечтал, что, если окажусь в Стокгольме, в первую очередь выпью там горячего шоколада. Как я мечтал о горячем шоколаде, когда читал книгу про Карлсона! С каким аппетитом все герои этой книги беспрерывно пили горячий шоколад! Я ужасно его хотел и фантазировал себе его дивный вкус. Мамины уверения в том, что горячий шоколад – это просто какао, меня не убеждали. С тех пор я не раз пил в разных странах горячий шоколад и убеждался в том, что мама была не так уж неправа. Но у меня оставалась надежда, что стокгольмский, то есть Карлсоновский горячий шоколад, – нечто особенное. Предполагаю, что ничего особенного в нём нет, но всё равно завтра осуществлю свою мечту, и вкус этого напитка мне уже не важен.

На три дня выключу телефон, только сам буду позванивать домой. Думаю, Стокгольм – подходящее место для того, чтобы побыть несколько дней без мобильного телефона.

Хочу рассказать об одном событии, случившемся в Краснодаре. Я долго размышлял, могу ли об этом рассказывать, имею ли право. А потом понял, что хочу и даже должен.

В Краснодаре шёл спектакль «+1». В городе было много афиш, и моя афиша часто была наклеена на забор или щит рядом с афишей концерта Елены Ваенги. Её концерт был накануне моего спектакля. Я видел в этом определённую иронию случая, вспоминая своё высказывание о её творчестве и последовавшие за ним не санкционированные мной публикации и обсуждения…

И вот играю спектакль в Краснодаре, зал очень большой, аншлаг… Спектакль проходит прекрасно, заканчивается на высокой и чистой ноте, потому что публика очень ждала и была благодарна и внимательна. И вот выхожу я на поклон, и с первой волной аплодисментов к сцене быстро подходит высокая женщина с большим букетом свежайших ярко-жёлтых роз. И к своему полнейшему изумлению, я узнаю в ней певицу Елену Ваенгу… Сказать, что я удивился, – это ничего не сказать. Я глазами спросил её, она ли это? Она очень коротко и сдержанно кивнула, я наклонился за букетом, взял его, и она очень быстро, чтобы не быть узнанной, растворилась среди поднявшейся со своих мест публики.

Уже потом администраторы мне сказали, что она приобрела билет, воспользовавшись выходным днём в Краснодаре, пришла не одна… В том, как она подарила мне цветы, совсем не было позы: смотри, как я великодушна, ты меня ругал, а я оказалась выше этого. Нет! Было видно, что Елена Ваенга взволнована и растрогана спектаклем. Она постаралась быть незамеченной и неузнанной…

В тот вечер я был счастлив от того, что стал свидетелем проявления воли и редкой искренности.

Когда я наклонился за букетом, мне удалось быстро и негромко, чтобы не привлекать внимания, сказать Елене два слова. Большего я сказать не успел, так как она исчезла, но, надеюсь, она меня услышала. Я сказал: «Это поступок!»…

28 марта

24 марта, после полудня, преодолевая сильнейший ветер и пробиваясь сквозь плотные облака, наш маленький самолёт с двумя пропеллерами подлетал к Стокгольму. Меня радовало, что самолёт не реактивный, а с пропеллерами. Я понимал, что над Стокгольмом надо пролететь именно при помощи пропеллера. Таким образом, мы отдавали должное самому известному в России жителю Стокгольма – Карлсону. У нас в стране он пока ещё известнее шведской королевской четы, квартета АББА и Нобелевской премии… А в Швеции он не очень известен и даже не любим. Самый любимый герой там Пеппи. И дело даже не в том, что у нас есть замечательный мультфильм про Карлсона, и не в том, что наш Карлсон говорит голосом Василия Ливанова. А в том, что прекрасная переводчица Лунгина смягчила образ Карлсона, сделав его симпатичнее, понятнее, остроумнее, что ли… Да и вообще, образ весёлого эгоистичного и самодовольного бездельника понятнее и ближе нам, чем шведам.

Мне очень понравился Стокгольм, правда, не сразу. Первое впечатление было: Европа и Европа. Аккуратно и скучно… А потом Стокгольм проступил разными красками. Я увидел его достоинство, гордость и какое-то внутреннее содержательное спокойствие. Конец марта, как я понял, – крайне неудачное время для посещения шведской столицы: зверский, пронизывающий холодный ветер, ещё довольно много чёрного, слежавшегося снега, а в парках и за городом, в лесах, снега вообще полно. К тому же и сейчас ещё Стокгольм засыпан грязной гранитной крошкой, которой посыпали дороги и тротуары. Мне объяснили, что в Швеции реагенты и соль на дорогу не сыпят, а пользуются гранитной крошкой, которая много эффективнее, чем реагенты, а главное – не засоряет реки, море и всю остальную Швецию, а потом эту крошку аккуратно сметут с улиц, тщательно соберут, вымоют и приберегут до следующей зимы…

Стокгольм прекрасен, это город на островах. Город, в котором трамваи соседствуют с кораблями, где в окнах первых этажей отражаются деревья, в окнах средних этажей – море и чайки, а верхних – быстро бегущие причудливые облака.

Зная Копенгаген и Хельсинки, я был удивлён тем, что в Стокгольме еда не причудливая, а довольно простая, знакомая и вкусная. На второй день моего пребывания я попросил, чтобы меня сводили в такой ресторан, где едят местные жители. Не собираются выпить, поговорить, обсудить какие-то дела или на вечеринку, а именно едят и не более того. И меня туда отвели. Совсем небольшое меню, что всегда говорит о том, что место правильное, и еда будет что надо. Но главное – мне принесли те самые тефтели, которые в Швеции являются одним из национальных блюд, которые, очевидно, и ел Карлсон, и одной из таких он, если помните, украсил некую пирамиду, которую выстроил, кажется, из кубиков, а наверх водрузил тефтелю, чем очень обидел маму Малыша. Как и хотел, в первую очередь я выпил горячего шоколада и съел то, что таскал Карлсон у фрекен Бок и что в русском переводе названо плюшками. Правда, я съел плюшку без корицы, потому что не очень её люблю. Но всё же ощутил себя героем книги и испытал счастье воплощения детской мечты. А ещё было здорово то, что и плюшка, и горячий шоколад оказались действительно вкусными и необычными.

Посетил два музея. Один – это по сути корабль, точнее фрегат, который пролежал под водой 333 года, а в конце шестидесятых был поднят, восстановлен и стал кораблём-музеем. Это интересно. Но музей Астрид Линдгрен меня потряс. Это чудесный и совершенно необходимый каждому музей. Он кажется маленьким домиком, но он необъятно больше внутри, чем снаружи. Как же там всё чудесно придумано и сделано! Это место, где родители становятся одного возраста со своими детьми и откуда маленькие и взрослые выходят с одинаково горящими глазами. Это музей, у входа в который стоят, как припаркованные автомобили, около сотни колясок. А значит, он становится для многих первым музеем в жизни.

Я очень хотел побывать там, где жил Карлсон и где жила Астрид Линдгрен. Но мне сказали, что она вместе со своим героем жила в спальном, ничем не примечательном районе. Жила очень скромно, и никакого дома-музея или музея-квартиры нет, и потому мы туда не поехали. А возле её сказочного музея стоит памятник, который все с удовольствием обнимают, гладят, и поэтому он блестит.

Я хочу приехать в Стокгольм летом или в начале осени: хочу увидеть его с воды, хочу побывать в шведской глубинке. Мне явно ближе и понятнее этот шведский северный воздух, чем греческий или испанский. В Швеции недавно вышла моя книга «Реки». Вот бы узнать, как она шведам и хорош ли перевод…

А ещё я в Стокгольме купил себе шляпу У меня довольно много шляп, но я давно хотел купить серую. И понял, что хочу это сделать именно в Стокгольме. Я хотел себя почувствовать папой Малыша, который ходил в шляпе. Когда я её покупал, мне удалось недолго почувствовать себя и мальчиком и отцом… Вот что значит важная и любимая книга с детства и на всю жизнь. Со мной была моя дочь, и у нас получилось содержательное общение, какого прежде не было. Прекрасная поездка!..

А завтра снова в поход (улыбка). Ждут Казань, Самара, Саратов… И два пока неведомых мне города – Ульяновск и Тамбов. И я ожидаю встречи с ними не менее сильно, чем со Стокгольмом.

30 марта

Сегодня в Москве дважды начинался снегопад, который переходил в дождь. Снегопадом меня встретил и Калининград после Стокгольма. И в Стокгольме был снегопад, короткий, холодный и колючий. И даже в Риге, через которую я летел транзитом, тоже пролетали снежинки. Где же весна? Я воспринимаю всю эту «весну» как затянувшуюся первоапрельскую шутку.

Завтра полечу в Казань, а потом проеду больше тысячи километров между разными городами, где и сыграю спектакли. Понял, что мне больше нравится писать не короткие путевые заметки, не диктовать что-то по телефону, не стараться напомнить о себе с той или иной степенью регулярности, а писать по окончании поездок, вспоминая только существенные эпизоды и главное – не ждать никакой реакции. Я не знаю, кто меня читает, сколько людей… и вот поверите – мне от этого хорошо.

Вспоминаю жж-шные баталии как недоразумения и отчасти затмение.

Когда я уходил из активного интернет-пространства, многие кричали вслед, мол, вернёшься, никуда не денешься, мол, это болезнь хроническая, и никто пока не выздоровел (улыбка)… Нет, братцы, не вернусь. Мне так сейчас хорошо без того, что было, и да простят меня, даже без того, что было ценного и разумного. Ведь ценностей и разумностей много и других.

Сегодня встречался в Москве с Резо Габриадзе, который сейчас здесь работает. (Для тех, кто не помнит или не знает: это автор сценариев к фильмам «Мимино», «Не горюй!», «Кин-дза-дза» и другим.) Он прочитал то, что я написал про посещение его дома и наши тбилисские встречи, и захотел повстречаться. Полтора часа я слушал его как всегда парадоксальные и странные истории и сказочные, но при этом удивительно правдоподобные версии того, что происходит сейчас в мире и с человечеством, в частности в Японии. Только мудрец и грузин мог придумать такие версии происходящего. Если смогу обработать своими словами суть его высказываний, напишу, потому что дословно я не запомнил. А когда говорит Резо, нужно запоминать не только слова, но и их порядок.

15 апреля

Вчера вернулся домой после поволжских гастролей, но с силами и мыслями смог собраться только сейчас. Трудные были гастроли. Несмотря на самые добрые впечатления, они стоили мне больших усилий.

Устал от огромного количества обращений ко мне разных СМИ за комментариями по поводу своего высказывания о грядущем исходе здравомыслящих людей из социальных сетей. Я сказал об этом на скромной пресс-конференции в городе Ульяновске, и на следующий же день посыпались вопросы отовсюду. Не хочу повторяться, но одно из собственных высказываний повторю, оно мне показалось забавным. Я сказал, что наш президент делает два взаимоисключающих дела: он активно пропагандирует твиттер, сам ведёт блог, считает блогосферу и социальные сети важным, современным и полезным делом и при этом ратует за рождаемость. Простите, господин президент, тут уж либо социальные сети, либо рождаемость (улыбка). По-моему, из всех моих интервью это высказывание убрали.

У меня нет неприятных ощущений или обид по поводу того, что происходило в моём блоге и со мной в связи с ним. Несмотря на вполне холодное и даже пренебрежительное отношение ко мне со стороны жж, я с сочувствием отношусь к тем неурядицам, которые на них навалились… Но мне сейчас хорошо, и всё это далеко позади, причём навсегда.

Зато впереди несколько весенних дней в Калининграде. Потом полечу в родной город Кемерово, чтобы впервые сыграть там с группой «Бигуди» и отметить двадцатилетие некогда моего театра «Ложа». Из тех, с кем двадцать лет назад начинал, в составе театра осталось двое. Остальные присоединялись по ходу, а потом, уже без меня, в театр пришли незнакомые мне люди. Конечно! Театр живёт без меня уже дольше, чем со мной. Значит, было неплохо сделано изначально (улыбка).

В прошедшем туре я посетил три доселе невиданных мной города – Ульяновск, Пензу и Тамбов. Впечатления неожиданные…

В целом Поволжье – печальный регион. Города небогатые, хотя остатки добротной купеческой архитектуры говорят о том, что прежде в Поволжье люди жили основательно, серьёзно, неспешно, да так и намеревались жить на берегах огромной реки. Места для своих городов они выбирали красивые, понимали в жизни и укладе. Теперь жизнь в бывшем Симбирске небогатая, и, когда, выехав из блестящей и активно строящейся Казани, проезжаешь по хорошим татарским дорогам через крепкие татарские деревни и въезжаешь в Симбирскую губернию, появляется ощущение поездки не на автомобиле, а на медленной машине времени, которая и ездит недалеко, и даёт только задний ход.

Зато зрители ждали. И я рад открыть для себя Ульяновск, в который не раз в ближайшие годы приеду. По ленинским местам я не пошёл. Было не любопытно, да и местные жители сказали, что посещают ленинские места в основном пожилые немецкие туристы. Интересно, почему? Неужели у них тоже популярна версия, что Ленин был шпионом? Этакий немецкий Штирлиц. Тогда можно понять их любопытство. Если бы Штирлиц был реален, я с радостью посетил бы его дом в Бабельсберге.

А вот по ленинским местам не захотелось. Но в следующий свой приезд обязательно посещу музей любимого Гончарова, который, как известно, тоже из Симбирска.

С погодой не везло, почти каждый день и в каждом городе шёл снег с дождём, уместный в ноябре и совершенно не годный для апреля. Вдоль всех сотен километров дорог, которые мне пришлось проехать за последние две недели, громоздились, да и сейчас громоздятся горы талого чёрного снега. И сочится этот снег грязными ручьями, напоминая о небывало снежной зиме и уж очень запоздавшей весне.

Как же грязно в Самаре! Господи, как не везёт этому городу с мэрами и прочим руководством! Давно я там не был. Всегда с ужасом и удивлением наблюдал страшную неухоженность и заброшенность этого огромного города, в котором живёт так много хороших людей. Я знаю множество самарцев и выходцев из Самары, у меня дома есть несколько прекрасных картин самарских художников. А в городе кошмар! Не видел более замусоренных и разбитых дорог Нет в России ни одного большого города с таким количеством разнообразной цветной и от этого уродливой рекламы. Кажется, город ею облеплен в несколько слоёв. Нигде нет таких уродливых киосков, павильонов и прочей торговой мелюзги, как в Самаре. Сочувствую жителям города, людям, которые хотят ездить на чистых машинах, моют их, но этой чистоты не хватает и на десять минут, девушкам, которые хотят одеться нарядно и по-весеннему, но которым приходится скакать через лужи, груды грязного снега и отпрыгивать от проезжающих по колдобинам автомобилей. Сочувствую всем тем, кто хочет наладить в своём городе хотя бы островки чистой и ухоженной жизни… Сыграл в Самаре «+1» и понимаю, что везти туда этот спектакль нужно снова. Был настоящий аншлаг, и местные спекулянты продавали билеты по двойным и более ценам. Постараюсь приехать как можно скорее, уж очень хорошая публика.

Дорога из Самары в Саратов – это что-то страшное. Четыреста шестьдесят километров страданий, потому что начинаешь чувствовать автомобильные подвески как свои собственные. Печальные деревни, равномерно замусоренные обочины, и сама дорога такая, будто её буквально вчера бомбили. По этой дороге даже самый лучший и смелый водитель на жёлтой «Ладе Калине» не смог бы проехать без проблем и быстро. Хотя дорога идёт практически из тех мест, где «Лады» делают. Кошмар и мракобесие, не имеющее никакого отношения к двадцать первому веку.

Про Саратов рассказывать не буду. Я про него не раз говорил, да и езжу туда регулярно. Правда, на этот раз Саратов был, особенно в центре, почти тщательно выметен и прибран. Как объяснили горожане, сделано это к выборам. Ещё и столбы в городе украсили фонариками и шестиконечными звёздочками. Этакие задержавшиеся Новый год и Ханука вместе. Чего только не сделаешь для родных избирателей! Но Саратов очень люблю! Мне нравится этот в моих ощущениях совершенно южный город. У многих сибиряков предки – выходцы из Саратовской губернии. Сам не знаю что, но что-то роднит меня с этим городом. Чувствую его каким-то чуть более своим, чем многие другие города. Да и российскому театру Саратов дал такие имена, что переоценить невозможно: Янковский, Табаков и многие другие.

Пензу и Тамбов от усталости разглядел слабо. Пенза удивила тем, что я ожидал увидеть город поменьше и потише. Совершенно поразил пензенский театр. В более новом театре я, наверное, ни разу не играл. В нём ещё пахнет клеем и краской: отстроили недавно взамен сгоревшего. Можно сказать, отгрохали! Году в 1955-м про этот новый пензенский театр можно было бы сказать, что это чудо. Он и сейчас поражает, но поражает именно тем, что кто-то будто решил реконструировать при помощи новых строительных технологий идею и традиции театров, построенных в послевоенные годы. Жаль. На средства, которые были потрачены на это здание, можно было бы построить современный театр с трансформируемыми сценами, с несколькими залами и оснастить их самым современным оборудованием. Но получилось то, что получилось. Для несовременного театра пензенская драма очень хороша. Ну а публика просто прекрасна!

Тамбов оказался меньше, чем я думал. Поселили меня за городом в прекрасном сосновом бору. И воздух в этом бору был хоть и холодный для середины апреля, но какой-то даже не чистый, а вкусный. Очень вкусный! Театр в Тамбове – прелесть! Этому театру больше двухсот двадцати лет. Он удобный, красивый, небольшой, но какой-то величественный и скромный одновременно. Таких удобных для зрителей и актёров театров в России раз-два и обчёлся. В Тамбове мне подарили с десяток разнообразных волков, от маленького волка с магнитиком для холодильника, до большого, с задранной вверх мордой и явно воющего. И несколько коробок тамбовских конфет, также с волчьими симпатичными мордами на коробках. Я обязательно снова приеду. Не могу отказать себе в удовольствии сыграть в тамбовском старинном театре ещё и ещё.

А сколько промелькнуло деревень и городков!.. От Казани до Тамбова через Ульяновск, Самару, Саратов и Пензу я проехал больше полутора тысяч километров. Мелькали деревни: Собакино, посёлок или деревушка Клык, малюсенькая, как ручей, речка Язва, речка с хорошим названием Ира, между Пензой и Тамбовом промелькнула деревня с совершенно неожиданным для русской равнины названием Истамбул. Деревня Истамбул! Нормально?..

…Эти дороги пугают. А сколько ещё придётся проехать! И как же я их всё-таки люблю!

16 апреля

У меня есть друг, я очень горжусь тем, что у меня есть такой друг, неугомонный человек. Для него Первое апреля – очень важный день, потому что он всерьёз подходит к розыгрышу друзей и коллег Он настолько к этому серьёзно подходит, что некоторые его знакомые, у которых с чувством юмора не очень, стараются на Первое апреля куда-нибудь скрыться в неизвестном направлении, потому что для розыгрышей моего друга расстояний не существует.

Я писал в своём дневнике о том, как он разыграл меня три года назад, когда за две недели до Первого апреля я встречал в разных местах удивительных персонажей, которые сошлись вместе в этот день…

Это была сложная, требующая больших организационных усилий, большого количества людей и, думаю, немалых денег постановка.

Каждый раз Первого апреля и за несколько дней до я насторожен и внимателен. Любой незапланированный звонок, любой незнакомый человек… всё что угодно незапланированное и неожиданное может оказаться частью хитроумного замысла моего друга. Вот и в этом году было так же…

30 марта мы встретились с ним в Москве. Он поделился идеями нескольких розыгрышей наших общих знакомых. Некоторые замыслы были на грани, иные – даже за гранью… Но мне он сказал самое настораживающее: «В этом году я решил тебя не разыгрывать, можешь не беспокоиться. Что-то ничего для тебя остроумного не придумал». После этих слов я понял, что нужно быть готовым ко всему и в любую секунду.

31-го я улетел в Казань. Ничего особенного не случилось. На первое был назначен в Казани спектакль «По По», и с самого утра я был начеку. Я присматривался к горничным в гостинице, я с недоверием относился к своему тур-менеджеру и даже к дорогому и любимому партнёру по спектаклю Игорю Яковлевичу Золотовицкому подходил не без подозрений. Мой друг кого угодно уговорит поучаствовать в розыгрыше. Но всё до спектакля прошло, как обычно. Спектакль начался и закончился тоже нормально, а после я долго подписывал автографы, и тоже без происшествий. Как-то сама собой бдительность моя утратилась, да и усталость сделала своё дело. После автографов я вернулся в гримёрную, где меня ждали администраторы, ещё какие-то работники театра и женщина, явно за тридцать, в длинной кофте крупной вязки, юбке, с букетом цветов и беременная. Причём на серьёзном сроке. В руках помимо цветов она держала книжку «Сатисфакция». Как только женщина заговорила, я сразу понял, что она актриса, потому что артистический голос провинциальной актрисы спутать с неартистическим невозможно. Но то, что актриса за кулисами театра может желать взять у меня автограф, у меня подозрений не вызвало. Единственное, что меня несколько удивило, – букет. Он был очень дорогой для провинциальной актрисы и состоял из минимум пяти орхидей, шикарных роз, был явно изготовлен в салоне и очень свеж. Я ещё подумал: «Она, наверное, пол своей артистической зарплаты отдала за букет».

Беременную она сыграла очень убедительно, уж поверьте моему опыту. Я взял букет, положил его на столик, женщина протянула мне книжку, явно нечитанную, что тоже удивило. Обычно коллеги по театральному цеху просят подписать уже прочитанные книжки, и это чаще всего «Асфальт» или «Следы на мне». Она попросила подписать книгу ей и мужу, сказала, что они очень любят моё творчество, что она страшно волнуется, что муж не смог сегодня быть в театре…

Ну а дальше она вполне убедительно сыграла, что у неё начинаются роды. Администраторы забегали, поднялся шум, и началась суета. Больше всех переволновался, побледнел, взмок и при этом смог моментально дозвониться до «скорой» наш звукооператор, который родом из Бобруйска. А я зашёл к Игорю Золотовицкому и рассказал, что у меня в гримёрной происходит. Он обрадовался: «Всё-таки прекрасный праздник – Первое апреля!» И сказал, что жалеет, что у него нет друзей, которые могли бы его так разыграть, и мы вместе пошли смотреть продолжение спектакля. А там уже чуть ли не роды принимали. Тогда, перекрикивая шум и гам, я спросил: «Так кому книжку подписывать? Как вас и вашего мужа зовут?» И актриса, сквозь стоны и прерывистое дыхание, промолвила: «Подпишите самой гениальной актрисе современности, так попросил сказать ваш друг».

Все, кто присутствовал при произошедшем, долго не могли успокоиться. А я улыбался и радовался тому, что есть у меня такой друг, который без устали выдумывает для меня розыгрыши, организовывает эти постановки и для которого расстояние от Москвы до Казани – не расстояние. Благодаря ему для меня Первое апреля – всегда день, наполненный особым содержанием, а главное – напряжением. Да здравствуют друзья!

18 апреля

На следующей неделе мне предстоит интересное путешествие и, надеюсь, любопытная встреча. После короткого тура по родной Сибири, после концертов в Кемерово, Новосибирске и Томске полечу в столицу Норвегии – Осло на презентацию вышедшей на норвежском языке книги «Рубашка». А ещё в рамках этой презентации меня попросили показать фильм «Сатисфакция».

Я никогда не был в Норвегии, но слышал об этой стране только самое хорошее. Все говорят об особенной и мощной красоте этой во многом таинственной страны. И про Осло тоже говорят только хорошее: что город скромный, но необычный во многих смыслах, и тёплый. Через две недели смогу поделиться своими впечатлениями. Мне ещё удастся на день вырваться из столицы в глубинку. Посмотрю и попытаюсь почувствовать и вдохнуть воздух, который вдохновлял группу «А-ha» на их прекрасные, наполненные любовью песни.

В рамках программы моего пребывания в Осло намечена встреча с норвежским писателем Эрландом Лу. Помните его роман «Наивно. Супер»? Когда он вышел на русском языке, я неоднократно наталкивался на высказывание критиков, мол, почитайте роман норвежского Гришковца. Именно по этой причине я купил и прочитал его. И как ни странно, согласился с критиками (улыбка).

Нет, моя литература совсем не похожа на литературу Эрланда Лу. Но тогда, когда вышел его роман, я ещё не был литератором. Его роман сравнивали по большей части со спектаклем «ОдноврЕмЕнно», и это справедливое сравнение. Надо сказать, что тогда в один год появилось три очень похожих по своей сути произведения, авторы которых крайне чувствительно, и я бы даже сказал – чувственно, пытались исследовать феномен мгновения жизни. Это были книга, фильм и спектакль: норвежский роман «Наивно. Супер», французский фильм «Амели» и российский спектакль «ОдноврЕмЕнно». Казалось, наступает целая эпоха нового сентиментализма, время внимательного, подробного и чувственного отношения к любой мельчайшей подробности жизни. Казалось, появится целая плеяда художников, писателей, режиссёров, музыкантов гуманистического склада и направленности. Как я был счастлив в этот момент! Если б вы знали, как Европа тогда принимала мой спектакль! Как много было счастливых надежд, связанных с ощущением начала… И как быстро это закончилось, не успев начаться. Как быстро это робкое движение было задушено и перекрыто совершенно другими довольно мрачными трендами.

Сейчас выходит моя книжка в Норвегии, и её, как мне сказали, представляют как книгу русского Эрланда Лу (улыбка). Я знаю, что Эрланд Лу прочитал «Рубашку» и с радостью принял моё приглашение повстречаться, провести совместную встречу с читателями и выпить пива. Я не очень люблю пиво, но, говорят, в Норвегии оно вкусное. И что действительно любят норвежские писатели, я тоже расскажу через две недели. Мы ровесники, он самую малость младше меня, так что нам будет о чём поговорить.

19 апреля

Завтра в продажу наконец выходит аудиокнига «Реки», хотя свой текст я записал больше трёх лет назад. Почему так долго? Хотелось получить произведение, напоминающее своим звучанием старинные радиоспектакли, которые пасмурными морозными сибирскими днями завораживали, погружали в мечтательную полудрёму, раздвигали стены наших маленьких квартир, уносили куда-то в фантазиях.

В случае с повестью «Реки» разыгрывать диалоги и создавать подробный звуковой бытовой ряд было невозможно. И мы решили насытить, наполнить, пронизать повествование музыкой, которая бы и создавала все атмосферные явления. Поэтому я отдал записанный мной текст Анне Матисон, и она долго сидела с фонограммой, подбирая музыку для разных эпизодов и фрагментов. Музыка, которую она выбрала, стала органически необходима тексту, вместо аудиокниги получился четырёхчасовой спектакль, который все услышат одинаково, но каждый увидит своё. Я могу так говорить об этой работе, так как сам только прочитал написанное. Музыкально-атмосферную же часть, а по сути режиссуру, осуществил не я, поэтому имею право сказать: получилось прекрасное произведение.

Работа над музыкальным наполнением текста шла долго, и очень долго мы разбирались с авторскими правами на используемые произведения. А потом стало ясно, что они слишком дороги. И если бы не одна милая женщина, которая выступила меценатом (терпеть не могу слово «спонсор» и в спонсорство не верю) – не вышла бы эта аудиокнига никогда.

Так не хочется уезжать из Калининграда! Возле дома вылезли и распустились цветы, почки вот-вот лопнут, а некоторые деревья вчера ещё были серо-коричневыми, а сегодня уже в светло-зелёной дымке. Прилетают первые лебеди, а скворцы выводят такие замысловатые рулады, что хочется просто сидеть и слушать. Вчера у нас на трубе один такой певун надрывался больше часа. Мне не было видно, но мне казалось, во время такого пения он должен зажмуривать глаза, пьянея от собственных возможностей. Как силы-то хватает, как голова у него не заболит, откуда такие разнообразные звуковые возможности?!

А в нашем скворечнике пока пусто. Летают, заразы, вокруг да около. Даже не знаю, что делать. Мёдом его намазать? Так ведь скворцы мёд не едят. Червяков на верёвочках развесить рядом со скворечником?.. Воспринимаю наш скворечник как сборную России по футболу, то есть как абсолютно неудачный проект. Но надежда пока есть! Думаю даже, у нашего скворечника шансов больше, чем у нашей сборной. Может, в конце концов хоть какой-нибудь воробей его облюбует?

Вернусь домой на майские праздники, всё уже совершенно изменится, и город будет зелёным-зелёным. Люблю наблюдать, как он постепенно зеленеет. Давно я этого не видел. Ох, давно!

Зато уже через четыре дня ранним утром прилечу в город, где родился. И увижу ту самую реку, которой и посвящена книга «Реки». Более родной реки и более родных берегов у меня не было, нет и не будет.

21 апреля

Весь апрель не покидает ощущение, что непогода и затянувшаяся зима преследуют именно меня. Куда бы я ни прилетал, куда бы ни приезжал, везде жуткое ненастье, и все говорят: «Вчера ещё было так хорошо, тепло…» Прилетел позавчера в Москву… и ещё на подлёте стало ясно, что будет холодно. Ветер болтал наш самолёт перед посадкой так, что аплодисменты пилотам были не формальные, а совершенно искренние. В столице царствовал пронизывающий ветер, а потом московское небо просыпалось получасовым снегопадом. И это девятнадцатого апреля! Если кто-то скажет, что снег в конце апреля – к особенным урожаям гречихи или к какому-нибудь невероятному изобилию грибов, я: а) не поверю и б) да пропади они пропадом, и гречиха, и грибы!

Сегодня вылетаю в Кемерово и завтра ранним утром ступлю на родную землю. Всю неделю там стояла чуть ли не двадцатиградусная жара, небывалая для наших мест в такое время, но друзья уже сообщили, что стало пасмурно и холодает. Уверен: завтра прилечу, и будет холодно.

Впервые буду играть с «Бигуди» в Кемеровской филармонии. Волнуюсь ужасно. Помню, как эту филармонию строили. Мне было десять, когда её заложили. Строили, строили, газеты писали то про удивительный занавес, то про замечательный гэдээровский орган, лучший во всей Западной Сибири. Писали, какие инструменты закупили по всему миру для её симфонического оркестра. А она взяла и сгорела за неделю до открытия. Я сам видел, как она горела, дымила здорово. Потом её снова построили, и там я слушал концерты вокально-инструментального ансамбля под названием «Земляне». Да-да, не удивляйтесь, «Земля в иллюминаторе» принадлежала Кемеровской государственной филармонии, а ещё группа «Диалог» и знаменитый театр «Люди и куклы». Я часто ходил в филармонию, а теперь мне придётся на сцене, на которую я всегда смотрел из зала, выступить самому. Совсем особенное чувство и сильнейшее волнение.

Через дорогу от филармонии – университет, в котором я учился, а рядом – красивый скверик, где проходили мои первые свидания с будущей женой. За филармонией бассейн, куда я через весь город, в лютые морозы, ездил учиться плавать. И дальше всё только знакомые и многократно хоженные улицы и маршруты… Родной город!

Надеюсь, земляки примут радушно. Хотя, конечно, у них ко мне особые счёты, особо пристальный взгляд и – совершенно оправданно – особые требования.

28 апреля

Вылетаю в Норвегию, в Осло. Откроется ещё одна неведомая доселе страна. А вчера вернулся из Сибири, так что получается, из родных пределов да сразу в Скандинавию.

В родном Кемерово у старинных приятелей нашлась, можно сказать, древняя киноплёнка… В школьные годы я ходил в фотокружок, точнее, это был кружок кино-фото, и многие кружковцы после школы поступали в местный Институт культуры на отделение кино-фото. Андрей Куликов, который меня постарше, в этом институте и учился. А как известно, студентам приходится делать курсовые работы. На втором или третьем курсе Андрею нужно было сделать курсовую в виде короткого фильма. Тогда только-только вышел фильм Тарковского «Сталкер», и тема эта активно обсуждалась, да и вообще более значительного события в отечественном кино для таких, как он, не было. Я же учился тогда в десятом классе, и Андрей почему-то позвал именно меня посниматься в его курсовой работе.

Я основательно забыл про съёмку, и вдруг эта плёнка всплыла. И спустя почти тридцать лет я увидел это «кино». Вообще не помню, чтобы когда-либо его смотрел. Да в то время это было сложно сделать: фотографии были у всех, а вот увидеть себя в движении в те времена мало кому удавалось. Эпоха бытового видео наступила очень скоро, но когда я учился в десятом классе, об этом ещё даже не мечтали.

Я увидел себя шестнадцатилетним. Забавно и трогательно. Вспомнил ту свою куртку, вельветовые брюки. Многое вспомнил, во всех деталях. И как я гордился своими усами, потому что из всего класса они росли только у меня…

6 мая

За время моего отсутствия на этих страницах, то есть за отчётный период, произошло много событий. Прежде всего, я вновь побывал в родном городе Кемерово, где помимо концерта с «Бигуди» проходил праздник по случаю двадцатилетия некогда сделанного мной театра «Ложа».

На наш концерт пришли знакомые, приятели, друзья и даже малознакомые люди из моего кемеровского периода жизни и творчества. У них, конечно, ко мне особые счёты и особое внимание. Многие, хоть и с трудом, не сразу, признали меня театральным деятелем и писателем. Но вот к музыкальным нашим экзерсисам относились скептически: дескать, знаем мы его, дескать, какая там, к чёрту, музыка… Я очень волновался… К тому же выйти на сцену филармонии, в которой я с самого детства был только зрителем, – не то же самое, что выходить на сцену в городах, где прежде не был или был только на гастролях.

Пришли даже мои старые знакомцы, которые как при мне играли, так и по сей день играют в кузбасском симфоническом оркестре… А концерт прошёл прекрасно! А потом был Новосибирск, Томск. Мне понравилось ощущать себя гастролирующим рок-музыкантом. Это совсем иные ощущения, чем от театральных гастролей. Нужно будет обязательно сделать несколько туров только с концертами. Лонг лив рок-н-ролл! (Улыбка.)

От юбилея в моём театре ощущения сложные… Там, в театре, всё как было при мне, а значит, всё обветшало. Висят всё те же фонари, сцена набрана из досок, которые мы таскали из разных мест, шаткие стулья… Всё немножко кривое, немножко недоделанное или сделанное неумело. Но до сих пор держится, не сломалось, работает… Значит, сделано было не только на совесть, но и на пределе возможного: могли бы лучше – сделали бы.

Театр был открыт 27 марта 1991 года. Из тех, кто его открывал и участвовал в первых репетициях, здесь не осталось никого, даже меня. Немногочисленные старожилы, которых некогда я пригласил в театр и, придумывая этот театр, учил быть актёрами, пришли уже позже.

Сейчас театр существует по каким-то уже не понятным мне правилам и принципам. Через него прошло даже без меня много-много людей, для которых кусочек жизни в этом театре стал, возможно, самым ярким эпизодом. И сейчас здесь есть совсем новые, молодые и явно талантливые лица. Я видел номера в их исполнении, придуманные ещё мной, давным-давно, и сделанные ими самими, недавно… И то и другое уже практически не несёт моего отпечатка… Ну и слава богу!

Мне было приятно, волнительно и чудесно снова постоять на моей первой и главной сцене… А ребята, то есть Сытый, Паша Колесников, Коробейников, в эти дни снимались в новом фильме у Бори Хлебникова. Для Хлебникова, как я понимаю, Сытый – вообще чуть ли не любимый артист. Приятно. Значит, не зря я когда-то переманил его в театр из команды КВН и именно для него придумал пьесу «Осада». А то, как существует Паша Колесников в «Титанике»!.. Когда вижу их на сцене или экране, я с радостью думаю, что хоть и крошечная, но всё же моя школа (улыбка),

Из Сибири я практически прямиком, если не считать пересадку в Москве, улетел в Осло. В Норвегии у меня от усталости и слишком быстрой смены картинок, переживаний и впечатлений возникло ощущение, будто я прилетел не на север, а на юг. Потому что впервые в этом году попал в хорошую, тёплую и очевидно не первый день стоящую погоду. Как же мне там понравилось!

Я не ожидал увидеть такую красоту, не был готов к столь сильным и пронзительным визуальным впечатлениям. Не знаю, где в мире есть такие яркие и, можно сказать, остро отточенные краски и запахи. Прежде думал, что такой яркости и остроты, как в Африке, быть не может нигде, тем более на Севере. Ошибался! Мне казалось, и Скандинавию я знаю, всё-таки в трёх других скандинавских странах уже побывал. Но Норвегия…

Буквально через час после прилёта я встретился с ожидавшим меня Эрландом Лу, который, в отличие от меня, не был уставшим и невыспавшимся. Но его норвежский темперамент таков, что мы как раз были на одной волне. И я даже был более разговорчив (улыбка). Думаю, с ним здорово встречать закаты и рассветы, когда их из-за тумана не видать, наверняка замечательно рыбачить, когда ни черта не клюёт, или беседовать, когда времени много, говорить почти не о чем и больше никого нет. При этом могу с уверенностью утверждать, что Эрланд Лу – милейший, симпатичный и весьма остроумный человек. Человек высоченного роста, весьма похожий с актёром Лиамом Нисаном, если только последнего побрить наголо и дать ему несколько очень успокаивающих таблеток. Но о Норвегии я хочу рассказать особо и отдельно, да и об Эрланде Лу тоже.

7 мая

Эрланд Лу приехал в Литературный дом на встречу со мной на велосипеде. Велосипедный шлем и сам велосипед всем своим потёртым и даже обшарпанным видом говорили о том, что ими пользуются активно и постоянно. Первый вопрос, который он мне задал после того, как мы пожали друг другу руки, был: «А ты знаешь, о чём мы будем говорить?» Вопрос позабавил меня своей прямотой, потому что отбросил целую кучу обычных формальностей. Но главное – в нём была моментальная передача мне неких инициатив. Вот если знаешь, о чём говорить, если есть какие-то определённые предпочтения, на эти темы и поговорим. Мне это понравилось.

Наша совместная встреча с читателями прошла интересно. Эрланд успел прочитать «Рубашку» и посмотреть «Сатисфакцию» с английскими субтитрами. Вопросы, которые он задавал, означали, что он прочёл и посмотрел всё очень внимательно и можно даже сказать, подробно. И что меня больше всего порадовало, он не скрывал того, что прочитанное ему понравилось, а это так редко случается среди коллег. Я же, в свою очередь, вспоминал свои впечатления от его главного для российского читателя романа «Наивно. Супер».

Лу по-настоящему, без всякой рисовки и позы, скромный человек. Он честно признался, что был удивлён своему успеху в России. Он также честно сказал, что хоть его книги и переведены на многие европейские языки, настоящее большое признание он получил только в родной Норвегии, Скандинавии и России. Он этому рад, но достаточных объяснений феномена любви к нему в России у него нет. Я попытался высказать свои предположения, но и у меня самого нет этому внятных объяснений. Точно могу сказать только то, что роману «Наивно. Супер» как минимум повезло с русским переводом, со своевременностью выхода этой книги, да и чего там скромничать – со мной, поскольку как моё имя участвовало в продвижении книги, так и я сам с большой радостью активно её пропагандировал всеми возможными способами.

Вечерняя прогулка с Эрландом Лу, нашей переводчицей Диной и ещё одним молодым норвежским писателем (чьё имя, каюсь, не запомнил. Он ещё не переведён на русский язык, но, вроде, скоро это произойдёт) не очень получилась. Мне сказали, что он первоклассный писатель и пишет как взрослую, так и детскую литературу. На вид ему не больше тридцати, и он вполне мог бы рекламировать линию модной одежды (красавчик). Норвежцы чертовски быстро ходят. Мало того что они в основном высокорослые ребята и девчата (я вычитал, что средний рост современной норвежской женщины – 171 см), они ещё и действительно быстро ходят. К тому же многие из них одеваются, а главное – обуваются во что-то очень практичное. Так что я уступал им не только в росте и ширине шага, но и в своих щёгольских японских ботинках с круглыми носами и тяжёлыми каблуками, и плохо справлялся с заданным ими темпом прогулки. Да и прогулка по-норвежски, я понял, это просто довольно быстрое передвижение пешком в заданном направлении.

Я чувствовал себя среди норвежских любителей литературы этаким буржуа в своих белых рубашках, кепке «Стетсон» и цветных шарфах… Я попросил Эрланда сводить меня в такое место… в такой ресторанчик, в такое заведение, где он бывает и где ему приятно было бы посидеть, поболтать и выпить пива. Он провёл меня чуть ли не через весь город. Мы прошли мимо большого количества очевидно хороших кафе, баров и ресторанов. Прошли почти всю набережную, из которой за последние годы сделали настоящий архитектурный шедевр. В гавани на набережной полно самых разных заведений, где множество людей с аппетитом едят разнообразную рыбу, в том числе и изумительного норвежского лосося самой неповторимой свежести и самого правильного приготовления, и прочих морских чуд. Я готов был остановиться в любом из этих ресторанов, я специально не ел весь день, чтобы потом насладиться какой-нибудь рыбой местного приготовления, потому что уж в чём-чём, а в приготовлении рыбы норвежцы точно понимают толк. Мы шли-шли, я думал, что мой дорогой коллега Эрланд Лу если проходит мимо всех красивых ресторанов, видимо, полагает их местами туристическими, ненастоящими и наверняка ведёт меня в такое заведение… Настоящее… Не для всех…

Неожиданно он остановился и предложил пойти в индийский ресторан… Я очень хотел быть покладистым, вежливым и деликатным, но в индийский ресторан идти отказался, объяснив, что не готов в Норвегии, где нахожусь впервые, есть индийскую еду из привезённых чёрт знает откуда продуктов и специй… Ни один мускул не дрогнул на лице норвежского писателя, и мы пошли дальше, но больше Эрланд со мной не советовался. В итоге, не спрашивая меня, он решительно привёл нашу небольшую компанию в… – не удивляйтесь! – американский дайнер, а по сути, в забегаловку с гамбургерами.

Я мучился с выбором и в итоге без всякого удовольствия, а скорее от безысходности и из вежливости, съел совсем не вкусную сосиску – несмотря на голод, даже не смог её доесть. А Эрланд с удовольствием съел здоровенный гамбургер, и было видно, что ему это нравится и для него это вполне хорошая, привычная еда…

На следующий день я и пообедал и поужинал в Осло. Ел прекрасную, свежайшую треску, макрель, вкуснейший суп с копчёным лососем, вкуснейших креветок. Всё это подавалось с правильными соусами, с особенно вкусным хлебом. А ещё была возможность сидеть на воздухе под ярким весенним солнцем, а вечером – в закатных лучах… А ещё нас обдувал вкуснейший морской ветер, в котором запахи водорослей смешивались с растворёнными брызгами и, казалось, почти неуловимым запахом далёких арктических льдов… А в первый свой вечер я ел сосиску и запивал её ужасно дорогим норвежским пивом, которое за такие деньги могло бы быть повкуснее…

Лу много расспрашивал меня о моей службе на флоте, о каких-то увиденных в России не очень понятных ему вещах… Я тоже задавал какие-то вопросы… У него трое сыновей, которых он очень любит, и поэтому отказывается от тех дел, которые помешали бы ему быть с семьёй. Живёт он в очень хорошем районе города, в небольшом доме. Много занимается кино, пишет сценарии, продюсирует что-то, как я понимаю, скромно бюджетное и неамбициозное. Воинскую службу норвежское государство ему заменило на альтернативную, и он вместо армии отработал положенный срок в каком-то государственном маленьком театре, где был монтировщиком и чернорабочим, а периодически играл маленькие роли. Вспоминал он об этом остроумно, и я понял, что постановки в том театре не были выдающимися. От длительного общения на английском языке, от длинного дня с перелётом, от большого количества впечатлений, но главным образом – от медленного, в одной интонации, с большим количеством пауз разговора я стал терять его нить и засыпать. И в итоге мы простились с моим норвежским коллегой так, будто знакомы с давних пор и живём мы в двух кварталах друг от друга, и нечего говорить при прощании каких-то пожеланий и слов, которые соответствуют долгому расставанию, а может быть, расставанию навсегда. Попрощались, он сел на велосипед и уехал по привычной ему улице. А я пошёл по непривычной, в сторону своей гостиницы.

8 мая

Ещё немного норвежской темы…

Мне удалось провести целый день в Осло без всяких дел. Покататься на водном транспорте. Некоторые части города и острова соединены водными маршрутами, по которым по расписанию ходят кораблики. На эти кораблики распространяется обычный городской проездной билет, который годен и для других видов транспорта, наземных. Но такое есть и в Хельсинки, и в Стокгольме. Просто в Осло это особенно красиво… Послонялся по городу, и почему-то средь бела дня по центральной улице проехал верхами отряд королевской гвардии. Потом мне объяснили, что это было сделано в знак солидарности со свадебными мероприятиями в Лондоне. У королей свои профсоюзы. Хороший получился день. Редкий, безмятежный, солнечный, вкусный и красивый.

Для того чтобы лететь в Ставангер, надо было встать ни свет ни заря. Чашка кофе в аэропорту не помогла… Меня однажды спросили в каком-то дурацком интервью, что я предпочитаю утром и вечером и что больше люблю, чай или кофе. Я подумал и сказал, что совсем не люблю ни чай, ни кофе. Никакой – ни чёрный, ни зелёный, ни с молоком, ни эспрессо, никакой… Тогда меня спросили: а что же вы тогда пьёте? Я ответил: и чай и кофе, потому что ничего другого человечество не изобрело и не может мне предложить.

Лететь из Осло до Ставангера чуть больше сорока минут на реактивном самолёте. Видимость была прекрасная, поэтому я ни на секунду не оторвался от иллюминатора. На Норвегию увлекательно смотреть сверху. Чистейшие озёра, каналы, домики на островах и берегах озёр, потом горы, горы, горы, под снегом и без снега. А потом фьорды… Сколько бы мне ни рассказывали про то, как прекрасны фьорды, сколько бы я их ни видел на экране или фотографиях, они меня поразили – своим масштабом, мощью и – как бы это сказать? – тем, что являются сильным документом, подтверждающим факт тех непостижимых для человеческого сознания процессов, которые проходили на нашей планете…

Ставангер очень красив с неба. Он и так симпатичный городок, но с неба да при ярком солнечном свете выглядит даже лучше, чем самая-самая дорогая и красивая маленькая железная дорога, в искусно сделанном ландшафте. Аэропорт Ставангера мне тоже очень понравился.

Можете себе представить, какое количество аэропортов я посетил и видел. Внешне аэропорт Ставангера ничего особенного собой не представляет. Маленький современный аэропорт. Но он уникален своим запахом. Как только выходишь из самолёта в рукав, соединяющий здание с воздушным судном, тебе в нос мощно ударяет плотный запах навоза. Да-да, обычного коровьего навоза. Поначалу я носу своему не поверил. Но всё же этот запах интернациональный, универсальный и его ни с чем не спутать. Как же он не вяжется с самолётами и как чудесно приземляет авиацию и технические новшества… Просто вокруг аэродрома и аэропорта сплошные фермы, и коровы там время зря не теряют.

Прямо из аэропорта меня повезли за пятьдесят километров от города в маленький культурный центр, где была намечена встреча местных любителей русской литературы с Алексеем Слаповским и мной. Всю дорогу, все пятьдесят километров мы нюхали то чертовски концентрированный, то разбавленный ветрами навозный дух… Я почему-то радовался этому запаху. В нём столько жизни! Мне никогда он не был неприятен. Как-то бабушка мне сказала… не помню точно её слова, но смысл был таков: ты от этого запаха нос не морщи и не вороти, корова ничего, кроме травки, не ест, это просто очень сильно пахнет разной травой, даже запах молока в нём присутствует, зато человек и свинья едят всё подряд, поэтому от нас дух такой тяжёлый, а корова – только травку…

Пейзажи там удивительные. Огромные валуны кажутся булыжниками. Видно далеко-далеко, так далеко, что непонятно, насколько… Но в этих далях столько не кричащей и понятной глазу, не ранящей красоты, что разговаривать, проезжая этими далями, не хочется, а хочется просто смотреть и смотреть…

А потом мы приехали к морю. Оно там суровое и какого-то особенного цвета, не похоже ни на Балтийское, ни на Средиземное, ни на Тихий океан, ни на Индийский – ни на что не похоже тамошнее море. Я хотел бы видеть его в окно. Хотел бы, чтобы в моём доме было хотя бы небольшое окошечко, в которое можно было бы видеть именно это море. Оно суровое. Даже в солнечный и штилевой день ясно, что оно ой какое непростое, это море…

10 мая

Вчера выдалась погода, о какой можно только мечтать. День Победы – хороший праздник! Сколько себя помню, в этот день погода обычно радует. Только очень хочется, чтобы поскорее из этого праздника ушли глупости, разъедающий мозг пафос, чтобы не шагали игрушечные солдатики по площадям областных центров и столиц, чтобы этот праздник стал светлым и радостным, а не очередным предвыборным мероприятием…

Мы ни на какой парад вчера не пошли, поехали в Светлогорск, некогда немецкий город Раушен. Погуляли, посидели у штилевого моря, поглазели на нарядных байкеров, которые чинно разъезжали под марш «Прощание славянки» по променаду. Пили вкусное немецкое пиво… и пришло понимание, что неплохо отмечать День Победы у моря, в чудесном месте, которое фактически является единственным оставшимся в России трофеем той страшной войны.

Но я хочу закончить мои норвежские заметки…

Я влюбился в Норвегию, что-то во мне совпало с этой страной.

Хотя полноценного и подлинного общения с норвежцами, кроме знакомства и длительной беседы с Эрландом Лу, у меня не получилось. К сожалению, закончились мои прежние фестивальные и гастрольные путешествия в одиночку по Европе. Когда-то в 2000–2002 годах во Франции, Германии, Австрии, Финляндии, на мои фестивальные и гастрольные спектакли ходили только исконные немцы, финны, французы, австрийцы и пр. Теперь, куда бы я ни приехал, зал заполняют минимум на восемьдесят процентов наши бывшие граждане. В этом случае исполнение спектаклей с переводом становится делом сложным, а главное – бессмысленным. Некий же творческий интерес и азарт донести универсальные смыслы до иностранного сознания также исчез. Я потерял всякое желание играть в Европе, так как всё это сопряжено с большими техническими сложностями, длительными репетициями перевода, с трудной работой над самим переводом, а в итоге это перестало быть кому-то нужным, так как все билеты выкупаются носителями русского языка, расползшимися по Европе и жаждущими периодически прикоснуться к родной культуре. Лучше и проще играть спектакли в разных родных городах, в хороших театрах, для большого числа людей, чем исполнять их для горстки французов или бельгийцев, затерявшихся среди наших эмигрантов.

То же было и в Норвегии. На встречу со мной и презентацию книги пришли живущие в Норвегии наши. И во время презентации «Рубашки» на норвежском языке главный вопрос был: «А не привезли ли вы свои книжки на русском?» С подлинно норвежскими читателями мне повстречаться практически не удалось: они даже не решились задавать вопросы, поскольку ко мне в основном обращались и на русском языке.

В Норвегии русских около пятнадцати тысяч. Это ничтожно мало по сравнению с тем, сколько наших живёт в Лондоне. Среди этих пятнадцати тысяч довольно много тех, кто работает в нефтяных компаниях, и тех, кто занимается наукой или преподаванием, и в большинстве из них укоренились типичные эмигрантские симптомы и настроения. Через одного они говорят о том, как плохо в Архангельске или Мурманске, откуда они уехали, о том, какая Норвегия прекрасная в смысле экологии страна. Как много здесь разных возможностей для занятия спортом и прочее, прочее, прочее. Одна девочка лет двадцати двух сказала: «Здесь так замечательно, так спокойно!» И я не выдержал, ответил, что в её возрасте спокойствие не является чем-то ценным. Как можно, когда тебе едва за двадцать, желать спокойствия?! Я, вдвое старше её, даже не помышляю о спокойствии. Для меня спокойствие – это дальнее и пока невнятное желание. А в её возрасте спокойствие – это скука и больше ничего.

Русское сообщество в Норвегии оставляет печальное впечатление по той причине, что норвежцы ментально много дальше от нас, чем даже финны. Наши бывшие граждане очевидно мало и только по делу общаются с коренным населением и держатся, сбившись в кучку. Страшно скучают, я бы сказал, изнывают от отсутствия подлинной жизни, но гордо держат свой маленький эмигрантский флаг людей, которые правильно сделали, что отвалили. А я в них вижу только признаки некоей роковой и чудовищной ошибки, в результате которой пусть очень непростая, но настоящая жизнь прервалась, и началось что-то странное, никому не нужное, наполненное целой системой самозаклинаний и самооправданий.

Ко мне в Осло подошли ребята и попросили разрешения поставить какую-нибудь мою пьесу, потому что они решили делать в Норвегии русский театр, недавно поставили Коляду. Я посмотрел на них как на заблудившихся людей и сказал: «Ребята, зачем вам это надо? Ваш театр похож на театр в партизанском отряде! Возвращайтесь домой и ставьте дома, в родных городах то, что вам хочется, и то, что вам нравится! Зачем эта партизанщина? Или, если уж приехали сюда, ставьте Ибсена и Эрланда Лу… Ставьте что-то норвежское на норвежском языке или пишите пьесы про свою собственную, уже эмигрантскую жизнь…»

Норвегия так прекрасно гармонична в своей северной красоте, что на фоне этой гармонии исковерканные жизни (я их ощущаю исковерканными) выглядят уж очень трагично.

Так что, когда поеду в Норвегию, постараюсь общаться с облаками, птицами, волнами, ветром, камнями, деревьями и теми спутниками, то есть друзьями, с которыми туда приеду, чтобы потом вернуться обратно, на Родину.

11 мая

Через полтора часа мне в аэропорт, а завтра лечу в Южно-Сахалинск. Можно было бы полететь в Москву завтра, но боюсь из-за нелепой задержки или какой другой случайности опоздать на сахалинский рейс, потому что, если опоздаю, будет сорван давно запланированный спектакль. А до Сахалина, равно как до Хабаровска и Владивостока, не налетаешься. Это не в Рязань или Ярославль съездить из Москвы… Хотя что-то давненько я не был в Рязани, надо исправить этот пробел (улыбка). На Сахалине за уходящий сезон я был осенью, потом в самый разгар зимы, и вот сейчас увижу его весной. При этом в Мытищах не был никогда!

Из дома выезжать особенно трудно, аж под ложечкой тошнёхонько сосёт. Почему? А потому, что я впервые в жизни буду уезжать из Дома: последние шесть ночей я, точнее, всё моё немаленькое семейство, ночевало в новом доме. Правда, новым его назвать сложно, поскольку построен он в 1934 году ещё жителями Кёнигсберга.

Три года назад, на майские праздники, я решился на эту покупку. Хотя буквально за час до своего решения о доме даже не помышлял. Меня вполне устраивало жилище, в котором мы жили. Ничего лучшего не хотел, загородный дом как вариант не рассматривал, понимая себя сугубо городским человеком, собственный же дом в городе казался несбыточной мечтой, чем-то очень серьёзным и взрослым… И вдруг мне показали дом, в который я моментально влюбился и который решил любой ценой заполучить. В течение года шла за него борьба, а потом два года – реконструкция.

Дом оказался с историей. Некогда в нём жил доктор и, по всей видимости, принимал на дому пациентов. Дом горел во время английских бомбардировок, а к взятию Кёнигсберга нашими войсками был уже более-менее отремонтирован. В дом попадал снаряд, скорее всего танковый, потому что есть сквозное отверстие, то есть снаряд не взорвался… Про дом, его устройство, реконструкцию могу рассказывать бесконечно долго, поскольку последние два года были наполнены именно этим. К тому же дом оказался памятником архитектуры, и его необходимо было восстанавливать в первозданном виде. Да и нам самим хотелось его возродить. Вот мы его и возродили. А история его покупки, хоть и художественно, но весьма подробно, изложена мной в пьесе «Дом»…

И вот неделю назад, не завершив ещё целый ряд работ по дому, мы в него въехали, и у нас начался новый этап жизни. Для меня это точно новый этап, поскольку я понимаю, что переезда, видимо, мне больше не предстоит… Хотя, конечно, всякое может случиться, но не хотелось бы. Во всяком случае, приобретение этого дома и его реконструкция – мой собственный ответ самому себе на вопрос, перееду когда-нибудь в Москву или нет. Так вот нет! (Улыбка.)

Интересно вот уже неделю жить в доме, в котором, как я понимаю, встречу старость. Ощущение и жутковатое, и радостное. Надо привыкать к этим стенам, к деревьям, которые окружают дом, к соседним домам и самим соседям, то есть к людям, которые живут не под нами, не над нами, не за стенами, а за заборами, в отдельных домах. Надо привыкать к очень многому, потому что жизнь в отдельном доме – это совершенно отдельная тема.

Дом пока не покажу. Он ещё не до конца доведён, да и надо выбрать такую точку, с которой он будет, как и человек, выглядеть максимально показательно и хорошо. А может, вообще не буду его показывать. Всё-таки дом – это очень личное и даже сокровенное. Хотя похвастать очень хочется.

У нас теперь есть маленький сад с небольшим шведским домиком. Таких в Швеции полно, и все они покрашены в цвет, который так и называется – шведский красный. Домик небольшой, но красивый. Построен как сарай, но и как декорация, чтобы не видеть некрасивого дома, который за ним. Маленькая магнолия уже осыпается, а на грецком орехе (два ствола, растущих из одного корня) ещё только распускаются почки. Скворечник пуст, видимо, он скворцов чем-то пока не устроил, и они к нам присматриваются.

Позавчера я видел дивный закат на балтийском побережье, самый западный в нашей стране, а завтра полечу, чтобы увидеть самый ранний восход.

P. S. С сегодняшнего дня решил отменить возможность оставлять комментарии к своим записям. Я их всё равно не читаю. Зачем писать то, что написано мне, но мной прочитано не будет? Не вижу в таком чтении смысла, потому что любые комментарии мне наверняка напомнят то, от чего я решительно отказался, уйдя из жж. И неважно, восемь их будет или восемьсот, как в прежние времена. Не хочу! Потому что пишу не для того, чтобы получать оценки за написанное…

13 мая

Прилетел на Сахалин авиалайнером «Антон Чехов». Когда-то Антон Палыч проделал путь до Сахалина на телеге. Я же в Южно-Сахалинск явился абсолютно чеховским персонажем, в белом льняном плаще и соломенной шляпе, – но сразу сильно пожалел, что не взял с собой лыжи.

Через полчаса пойду играть спектакль. В Калининграде в это время будет П утра, так что по всем моим ощущениям буду играть утренник. Какая же гигантская у нас страна! Пока летел из Москвы, успел неизвестно в который раз посмотреть на портативном DVD-проигрывателе всю трилогию «Властелин колец». Каждая часть идет почти три часа. А я посмотрел её целиком. Летел и думал: какое же крошечное это толкиеновское Средиземье, где происходят удивительные события, где есть все эти скалы, реки, древние леса, крепости и множество разного народа и диковинных тварей. А тут я лечу почти девять часов и понимаю, что если бы Шир находился где-то в районе Твери, а Мордор – в районе Комсомольска-на-Амуре, Фродо с его босыми пятками вряд ли дошел хотя бы до Омска, я уж не говорю про Читу или Биробиджан.

В Калининграде отцветает магнолия, и с фруктовых деревьев летят белые лепестки, а на Сахалине снегопад. Хотел сфотографировать восход солнца на море, но завтра обещают такую же гадкую погоду, как сегодня, так что вряд ли удастся сделать желанный снимок.

29 мая

Очень долго я отсутствовал. Ужасно трудными оказались дальневосточные гастроли. Совсем я не попал ни в ритм, ни в часовой пояс, ни в общее настроение. А точнее, попал в какое-то безрадостное и отчаянно-невесёлое настроение обычно либо весёлых, либо скрывающих свои истинные настроения приятелей и друзей.

Если в прошлом году я писал про Владивосток, что тем, кто ни разу его не видел, нужно подождать с приездом в этот прекрасный город, то нынче я бы сказал, что в ближайшие год-полтора туда не то что не стоит ехать, но что ехать туда просто нельзя, иначе первое впечатление будет столь ужасным, что впоследствии оно вряд ли изгладится и забудется. Если увидеть Владивосток сейчас, туда ни за что не захочется вернуться. А город достоин не только привязанности, но и любви. Просто он истерзан стройками, ремонтом дорог, а главное – каким-то бессмысленным и явно броуновским процессом всего этого строительства. Мои знакомые, приятели и те, кого могу назвать друзьями, ещё год назад были полны оптимизма и готовы многое терпеть, ждать и по мере сил участвовать, а главное – осмыслять происходящую в городе подготовку к грядущему саммиту, а теперь они исполнились отчаянных настроений. Насмотрелись, как всё делается: шиворот-навыворот, непоследовательно, изначально плохо, только чтобы хоть как-то успеть к назначенному сроку, неправильно и совсем не основательно. Если бы этого не было, если бы не было очевидного и непостижимого воровства, терпеливые и жизнерадостные владивостокцы потерпели бы ещё сколько надо…

Столько чемоданных речей и монологов на тему ближайшего отъезда… причём не в центральную часть или столицу, не на наши юга, а куда-то в Таиланд или Китай, я не слышал ни в конце восьмидесятых, ни в девяностые – вообще никогда не слышал. Люди, которые ещё год назад строили планы, амбициозные и скромные, маленькие и большие, сейчас говорят о том, что семьи уже осваиваются в Таиланде, а дети первого сентября там же пойдут в школу. Наслушался я этого так, что стало мне не грустно, а тошно, потому что люди, которые мне это говорили, не слабаки и размазни, не исполненные иллюзий юнцы и не лентяи. Напротив, всё люди работящие, сильные и много пережившие. Однако и их допекло. Доконало. И доконало в основном отсутствие видимого смысла и перспектив прилагать усилия в своих родных городах.

Впервые сыграли на Дальнем Востоке спектакль «По По», наконец удалось привезти его во Владивосток и Хабаровск. Это дорогое удовольствие – привезти полноценный спектакль, где на сцене не я один без декораций, а настоящая декорация и людей в два раза больше, чем в обычном моём спектакле (улыбка).

Проехали с Игорем Золотовицким фирменным поездом «Океан» из Хабаровска до Владивостока. Ехали ровно ночь. Но сколько же всего удалось посмотреть! Мне частенько приходится ездить поездами, но давно у меня не было такого глубинного погружения в давние железнодорожные ощущения. В те самые, времён ещё детских поездок с родителями из Сибири на юг, и в уже юношеские частые поездки из Кемерово в Москву.

Погода была самая разнообразная. На Сахалине меня засыпало снегом, в Хабаровске изнывал от жары, Владивосток встретил туманом и дождём, потом пытался продуть каким-то подлым пронизывающим ветром, который невозможно увидеть в окно, потому что день за окном кажется солнечным и приветливым. Последний день выдался прекрасным, удалось выйти в море, пройти вдоль острова Русский, увидеть гигантскую стройку ведущего на остров моста. С воды размеры строительства особенно впечатляют.

Тот учебный отряд, или «учебка», где мне довелось прослужить первые, самые трудные полгода, казалась такой оторванной от жизни… Да и весь остров, напичканный оружием, воинскими частями, а главное – наполненный таким количеством человеческого страдания и ужасающих, неоправданно жестоких взаимоотношений, казался абсолютно отдельным от нормальной повседневной жизни… И вот сейчас его соединяют мостом с городом Владивостоком.

Там, где когда-то была моя «учебка», развёрнута база строителей. От места, где мы совершали свой ежеутренний «перессык», не осталось и следа. Туда баржами подвозят грузы и строительные материалы. Там, где нас мучили и унижали, снуют и пылят грузовики. И возвышается над всем этим гигантская опора моста – волгоградская Родина-мать вполовину её меньше.

В самые отчаянные и беспросветные минуты я смотрел с острова Русский на огни Владивостока, и он казался мне не просто далёким, а недостижимым. А огни обычных домов представлялись теми созвездиями, на которые можно смотреть без волнения, потому что до них такая чёртова уйма световых лет, сколько никому из нас не прожить. Я смотрел на эти огоньки, по щекам текли слёзы, и я сильно сомневался, что смогу прожить эти бесконечные три года и снова попасть в ту жизнь, где кто-то вечером зажигает, а ночью гасит свет. Свет этих окон оттуда, из той беспросветной жути, казался не то что более далёким, чем звёзды, а нереальным. Правда, иногда мне мерещилось, будто из Владивостока до меня долетают звуки какой-то дивной музыки и даже запахи человеческой еды.

Одним из самых жутких испытаний во время службы на острове Русский были короткие марш-броски в посёлок Аякс (отчего-то на Русском и вообще в Приморье много античных названий). Посёлок Аякс находился рядом с бухтой Аякс. Там были школа мичманов и большие военно-морские склады, где хранилось много разного калибра снарядов и прочих тяжёлых штук. Нам не раз приходилось перетаскивать эти снаряды с места на место. Заставляли нас это делать в очень быстром темпе, пить не давали, а сухой паёк на день представлял собой буханку хлеба и банку тушёнки на четверых. Причём консервных ножей или просто ножей не было, и нам их не давали. Приходилось перетирать ободок банки о камень, а потом поддевать крышку бляхой ремня. Вилок и ложек тоже не было. Ели палочками, в смысле веточками, или пальцами. На порезы об острые края никто не обращал внимания. Тем же, кто попадал в компанию с таджиками, азербайджанцами, узбеками, чеченцами или дагестанцами, не доставалось вообще ничего… Всё это крепко-накрепко застряло в мозгу. И вроде бы уже выработалось много сильных механизмов, чтобы не выпускать эти воспоминания. Но они догоняют во снах… Сейчас же на месте Аякса в этой удивительной красоты бухте строится университет. Огромный…

С воды то, что получается, выглядит очень здорово. Судя по всему, проект современный и перспективный. Правда, стройматериалы и всё, всё, всё для строительства привозилось по морю, а строителей привезли из Китая. Так что страшно подумать, каким «золотым» окажется университет в итоге. Но приятно видеть современные здания в местах, где когда-то учили неизвестно чему мичманов и где были самые жуткие «учебки» Тихоокеанского флота. Хочется надеяться, что когда-нибудь на острове Русский в стенах этого университета будут царить настоящая студенческая жизнь и счастье настоящего учения, познания и науки, а не школа унижений и страдания.

Улетал я с Дальнего Востока печальный… В следующий раз вернусь туда не скоро. Всё, что мог сыграть, я там сыграл, повторяться перед любимыми дальневосточниками не хочется. Так что наша следующая встреча будет зависеть от того, как скоро я сделаю новый спектакль, а это будет ну никак не раньше, чем через год, а то и полтора, как раз саммит, к которому всё это такими темпами громоздится и строится, уже закончится, и станет понятно, что же из всего этого получилось.

30 мая

Пару дней назад, почти сразу после возвращения из очередных гастролей, я попал на неуправляемое мероприятие.

Ничего более буйного за прошедшее лето, осень, зиму и весну я не видел… А я за эти четыре времени года, уж поверьте, многое повидал.

Нашему сыну Саше 23 мая исполнилось семь лет. Но 23-го был понедельник, да и погода не удалась, и мы решили устроить для него настоящий детский праздник в субботу 28-го. Это было смелое решение. Мы совсем недавно переехали в новый дом, ещё совершенно не обустроились и не имели никакого опыта приёма гостей в собственном настоящем доме, да ещё с небольшим садом. К тому же мы позволили Саше пригласить столько друзей, сколько он пожелает. Он пригласил двенадцать человек, пришли десять.

У Саши в этом году своего рода выпускной: он окончил детский сад. Хороший детский сад, похожий на те, в какие когда-то ходили мы: с небольшим двориком и типичным набором детсадовских дворовых развлечений, с кабинками для одежды и особым запахом детсадовской еды… Даже воспитательницы в нём, кажется, те самые, что воспитывали нас. Я рад, что хоть какие-то составляющие моей жизни остались неизменными и известны моим детям (младшую Машу мы уже записали в этот же детский садик).

В общем, группа, в которой Саша прожил свой детсадовский этап, оказалась сплочённая, дружная, и был повод хорошо отметить их расставание, потому что жизнь разбросает их по разным школам… Собралось одиннадцать человек: пять мальчиков и шесть девочек. Все нарядные, девочки с причёсками… Мы постарались приготовить для них все возможные радости. Качели, гамак, палатку, надувного боксёра и даже бассейн.

Когда увидел их всех вместе, я понял, что никаким образом не могу быть полезен в процессе управления этим коллективом. А родители выдали их нам и уехали. Мы остались вчетвером (моя жена, старшая дочь, тёща и я) против одиннадцати очень ожидавших праздника шести-семилетних людей со всей их накопившейся к лету нерастраченной жаждой жизни и радости…

Мне была определена самая выгодная позиция. Я вроде бы и участвовал и не отлынивал, и упрекнуть меня не в чем… Но в то же время не был на передовой. Я впервые ощутил себя настоящим американским отцом семейства: больше двух часов простоял у мангала, поджаривая разнообразные шашлыки и то, что можно условно назвать этим словом. Я пропах дымом, попивал вино и наблюдал буйство ничем не регламентируемой радости у себя во дворе и на фоне дома, который с таким трудом купил и больше двух лет трудился ради того, чтобы сюда въехать и вдохнуть в него жизнь.

Детей, казалось, было не одиннадцать, а в три раза больше. Девочки забыли о том, что они в нарядных платьях и с причёсками, а мальчики вообще обо всём забыли. Наша собака вырвалась из их клубка, прибежала ко мне и прижалась к моим ногам. За забором какой-то человек в своё удовольствие, видимо, по давней привычке, в субботний погожий денёк, громко включив радио «Шансон», мыл свою машину. Но от шума, который производили дети, ему пришлось несколько раз делать погромче, а потом просто выключить радио за бесполезностью и уже без удовольствия, по-быстрому домыть машину… Шум стоял невообразимый… В какой-то момент мне показалось, что дети выломают из земли мощные деревянные опоры качелей, порвут палатку, вытопчут ещё не окрепшую траву, выкорчуют деревья и перебьют друг друга… Неожиданно, неизвестно по какой причине, они все разом ринулись в дом. И когда они в него ворвались, я явственно представил себе, как по нему пойдут трещины, как при землетрясении. А мне довелось такое наблюдать…

Потом они плескались в бассейне, расплескав добрую треть воды. Я смотрел на всё это и думал одну счастливую мысль: «Значит, не зря! Не зря столько потрачено усилий, средств, фантазии и времени! Да пусть они всё здесь разнесут… Как же хорошо!»

За три часа праздника дети устали, притихли, и их, притихших и счастливых, разобрали по домам родители. Мы неспешно и с удовольствием устранили последствия, и на нас опустилась чудесная и заслуженная тишина. Тишина после настоящего праздника, что может быть лучше?! А главное, мы все ощутили, что в наш ещё не обжитой, пахнущий свежими красками, обоями и новыми шторами дом вдохнули жизнь – сильно, мощно и бескомпромиссно (улыбка).

1 июня

Завтра вечером отправлюсь в завершающий этот сезон тур. Ужасно не люблю летние гастроли; трудно играть в душных залах. Не люблю, когда перед спектаклем и даже после спектакля на улице светло, и нет ощущения вечера. А для восприятия спектаклей необходимо некое вечернее ощущение. Да и публика в июне уже уставшая от долгого трудового года. Люди, которые в июне ходят на спектакли, живут накануне отпусков и через силу выдерживают последние трудовые будни, жару и пыль своих городов… А я-то чем хуже? Я тоже накануне отпуска и тоже уже устал от затяжного и трудного театрального сезона.

Правда, на этот раз меня ждут города не очень дальние и приятные, а завершение гастролей придётся на Питер и белые ночи. Дальних перелётов и переездов не предвидится. Справлюсь…

Хочу рассказать, как прокатился из Хабаровска во Владивосток на фирменном поезде «Океан»…

Я совсем перестал любить ночные переезды по железной дороге. Когда-то я предпочитал совершать небольшие путешествия поездом, а не самолётом. Сел вечером в поезд, уснул, проснулся на месте. Прекрасно! Но, видимо, по железной дороге я своё отъездил. Обязательно простужаюсь, с большим трудом засыпаю – если вообще засыпаю, разучился радоваться чаю в стакане с подстаканником, да и вагонные разговоры потеряли для меня свою привлекательность. А когда пытаюсь уснуть под стук колёс, всякий раз слышу храп из соседнего купе. Засыпаю в духоте, задыхаясь от жары и пота, а просыпаюсь окоченевший, потому что проводница перестала топить. Или же наоборот: укутаюсь с головой в два одеяла, не раздеваясь, потому что в вагоне холодина, а просыпаюсь оттого, что проводница так поддала жару, что впору взять веник и плеснуть воды на вагонный титан… Но больше всего меня раздражает пробуждение в поезде, когда ты под утро наконец уснул самым сладким и крепким сном, и вдруг раздаются безжалостный стук железнодорожным ключом в дверь купе и особенный голос проводницы, которая сообщает о том, что надо сдавать бельё, потому что подъезжаем. Этот стук таков, будто тебе постучали непосредственно по голове, и при этом голова пустая и звонкая.

В общем, не хотел я ехать поездом, но пришлось.

Напомню: «Океан» выходит из Хабаровска вечером, а приходит во Владивосток рано утром… И вот наш «Океан» тронулся, над перроном заиграл марш «Прощание славянки», мы разместились, рассовали вещи под полки. Я зашёл за Игорем Золотовицким, который со своим двухметровым ростом казался в вагоне непомерно большим и неуместным. То есть он не помещался на полке в длину, а в узком коридоре вагона с ним было не разойтись. Но я зашёл за ним, и мы направились в вагон-ресторан. Почему? Не потому, что были голодны, просто делать было решительно нечего.

Поезд отошел от перрона каких-то полчаса назад, а уже тамбуры были заполнены мужиками в майках с лямками, в спортивных штанах и тапках, которые курили и изъяснялись так, что все представители новой драматургии и писатель Сорокин могли бы существенно пополнить свои словообразовательные навыки и расширить свои представления о пластичности мата.

В вагоне-ресторане, конечно же, мест не было. Он был забит до отказа, и у меня возникло впечатление, что сидящие в ресторане люди покупали билеты прямо в вагон-ресторан, потому что через полчаса после отправления поезда их столы уже ломились, бутылки на столах были как минимум ополовинены, и было видно, что люди намерены так и продолжать до утра. Мы с Игорем, без особой надежды, подошли к буфетчице Наташе, внятно выглядевшей на свои крепкие сорок пять, которая посмотрела на меня и, не проронив ни слова, исполнила жест, ясно читавшийся: «Для вас мест нет и не будет никогда!» Но вдруг её лицо просияло улыбкой и даже сверкнуло золотым зубом: Наташа увидела выросшего у меня за спиной огромного Игоря Яковлевича Золотовицкого.

Всё же не зря Игорь снимался и снимается в телевизионных сериалах про цыганскую любовь, не зря он давно уже играет цыганского барона. Это в кафе, или в книжных магазинах, или в аэропорту скорее узнают меня. А железная дорога – его направление. Как же ему обрадовались! Думаю, что при помощи внутренней телефонной связи все проводницы и начальник поезда в течение пяти минут знали, что в их составе едет замечательный артист… Как же его зовут-то… чёрт… ну этот… ну такой большой… ну такой классный… он ещё играет в этом… ну про цыган…

Чуда не произошло, точнее, оно произошло не сразу, а часа через полтора. Нам места не нашли и никого с занятого места не прогнали, но любезно предложили вернуться в свой вагон, пообещав, что, как только место освободится, нам об этом тут же сообщат… Потом была короткая фотосессия с поварихами, официантами и несколькими подоспевшими проводницами. Меня фотографироваться не звали, использовали в качестве фотографа.

Мы вернулись на своё место, проводница открыла нам наше купе и сказала: «Уж не знаю, как вам смогут найти место, обычно они не освобождаются. Но если Наташа пообещала… Хотя не знаю, как у неё это получится». Это было сказано с такой интонацией, что стало ясно: Наташа – человек могущественный, но даже ей обещанное будет крайне трудно выполнить… А через полтора часа Наташа пришла за нами сама.

Нам предоставили лучший столик. Точнее, что там говорить «нам» – Игорю предоставили. Мы (администратор Сергей и я) в глазах работников железной дороги были ненужным приложением, но пользовались приближённостью к любимому артисту и грелись в его лучах.

А ресторан гудел. Нам сказали, что хорошую водку, то есть «Беленькую» и «Журавли», успели выпить, остался только плохой «Русский стандарт». Плох он был тем, что дорогой и тёплый. Но мы заказали жареного трубача с луком (трубач – это такой моллюск). Он оказался очень свежим и очень просто, а стало быть, вкусно приготовленным. Палтус и гребешки тоже оказались первоклассными. А глазунья с зелёным горошком получилась просто фантастическая и была необходима, чтобы напоминать о том, что мы находимся не просто в ресторане, а в вагоне-ресторане.

За соседним столиком сидели мужчина и женщина. Он плохо выглядел для своих тридцати пяти, а она для своих тридцати пяти – совсем не плохо. Их стол был заставлен нетронутыми закусками, и на нём ещё стояли едва начатая бутылка минеральной воды и едва тронутая бутылка шампанского. Они сидели, наклонившись друг к другу, о чём-то тихо переговаривались, но при этом их руки сцепились над столом так крепко, что пальцы побелели. И эти пальцы сплетались и расплетались, воспроизводя всё то, что хотели бы сделать эти мужчина и женщина, будь у них возможность остаться наедине… Они явно были сбежавшими из города любовниками. Из города, где у него есть жена, а у неё – муж или ревнивый друг, и работают они, скорее всего, если не вместе, то по соседству. Он был одет как типичный командированный: скучная серая рубашка, дорожный жилет с большим количеством карманов, скучные брюки цвета хаки, тоже все в карманах, на ногах – босоножки, надетые поверх белых носков, на голове редкие, прозрачные волосы, а в глазах страсть. Она же, хоть и была в джинсах, блузку надела нарядную, и причёска была явно не повседневная. В её глазах были счастье и нежность. Они никого не замечали вокруг, просидели так долго, а потом разошлись в разные вагоны.

Мы много говорили, не торопясь и с удовольствием выпили поллитра на троих. Потом ещё коньячку, на посошок. Потом Игорь с кем-то опять сфотографировался, и мы вернулись восвояси. Я в первый раз за долгие годы с удовольствием попил чаю из стакана с подстаканником. Игорь на компьютере включил «Большого Лебовского». И я, опять-таки впервые за долгие годы, почувствовал примирение с железной дорогой и даже порадовался этому путешествию.

На середине фильма, выученного наизусть, я стал клевать носом, ушёл в своё купе и моментально сладко заснул.

Проснулся я от громкого стука в дверь. Заметался в кромешной темноте, пытаясь сообразить, который час. Схватил мобильный, чтобы это узнать, но телефон оказался разряжен. Стук повторился. Я включил свет, нашёл штаны, натянул их и открыл дверь. Свет из коридора ослепил меня, и я не то что прищурился – зажмурился всем лицом… А за дверью оказался пьяный мужик в очках. Он бесцеремонно заглянул мне через плечо, осмотрел купе и спросил: «Это десятый вагон?» Я скрипнул зубами, очень быстро посчитал про себя до десяти и сказал сквозь зубы: «Это… вагон… номер… девять… б…» Он в ответ кивнул и, покачиваясь, пошёл по коридору. Времени было 5.03 утра. Я поспал каких-то два часа. Больше уснуть не удалось.

Владивосток встретил нас холодным туманом, ветром, дождём и ссутулившейся толпой на перроне и виадуке… Я приехал разбитый, простуженный, без голоса… И в очередной раз зарёкся ездить ночными поездами.

3 июня

Тяжело в Москве в жару, да ещё и пух летит. Всё-таки наши градостроители всячески усложнили и усложняют жизнь горожанам. Тополь, наверное, – единственное дерево, которое нельзя сажать в городах, но именно тополями в основном наши города и засажены. В старых районах Калининграда, которые строили и озеленяли коренные жители Кёнигсберга, тополей нет, зато много лип, дубов и каштанов, и я даже забываю в Калининграде о том, что у меня аллергия на июньский пух и прочую городскую пыль…

А вообще, конечно, сам себе удивляюсь: ещё десять дней назад ныл по поводу затянувшейся весны и жаждал настоящего летнего тепла, и вот в первые знойные дни живу чуть ли не в обнимку с вентилятором и ною по поводу жары.

Вчера в полночь удалось посмотреть на Москву с шестьдесят второго этажа башни «Федерация». Должен сказать, впечатления сильные, никогда не думал, что сталинские высотки, то есть здание МИДа или гостиница «Украина», могут показаться маленькими и даже крошечными, но с высоты шестьдесят второго этажа они кажутся частью макета. Высота этой башни такова, что она уже не кажется высотой. Я панически боюсь высоты, но та, с которой я смотрел вчера на Москву, уже такая, как в самолете… А вот от высоты восьмого тире десятого этажей у меня что-то холодеет в животе и опускается в пятки. Даже не знаю, понравился мне этот вид или нет, но я, наверное, в первый раз Москву пожалел, она мне показалась совсем не многоэтажной, не давящей, а какой-то вполне обозримой и даже не очень большой… Хотя, конечно, Москва непостижимо огромна.

В прошлый свой гастрольный тур, вернувшись из Владивостока в Москву, я почти сразу сел в автомобиль и поехал на гастроли в Тверь, до которой меньше двухсот километров, и через три часа был в Твери на берегу Волги, а до этого почти девять часов летел из Владивостока на самолёте. Но я понял, что совершенно неважно, двести километров ты отъезжаешь от Москвы или многие тысячи пролетаешь, – всё равно Москва непреодолимо далека от любого другого города.

Я понял, точнее, почувствовал это, сев после спектакля в Твери в машину, на которой приехал, и отправившись обратно в столицу. Почти сразу же я задремал, а потом погрузился в крепкий дорожный сон и проснулся на Новом Арбате. Вокруг меня были ночные огни, подо мной гудело Садовое кольцо, и я понял, что между Тверью и Москвой, Владивостоком и Москвой, да хоть Южно-Сахалинском и Москвой одинаковая дистанция, которая никоим образом не измеряется километрами.

Волга в Твери широкая, вид с набережной на другой берег очень приятный, немножко гоголевский. Город я посмотреть не успел, но обязательно поеду ещё. Очень понравились публика и атмосфера во время спектакля, хотя не обошлось без эксцессов… Мне понравился парк недалеко от театра со всем набором старых аттракционов, ровно таких же, какие были в моем детстве, понравилось что-то неспешное, не сонное или ленивое, а именно неспешное; такой неспешности нет ни в Сибири, ни на Дальнем Востоке.

Было одно забавное наблюдение: незадолго до спектакля мы вдвоем с администратором присели в кафе на улице, очень хотелось кофе. Все было хорошо, и кофе хороший, приятная улица, вот только через столик от нас сидел крупный, можно сказать, толстый мужчина в мешковатом льняном одеянии и очень-очень громко говорил по телефону, при этом не отрываясь от ноутбука. Его голос был из серии тех, которые слышно отовсюду. Заходя в любое помещение, обладатели таких голосов моментально привлекают к себе внимание, громко звенят посудой, чертовски громко чем-то шелестят, громко двигают стулья и, конечно же, ужасно, всепроникающе громко говорят. И не хочется слышать, что они говорят и о чем, но спастись от их голосов невозможно, и чаще всего эти люди выдают высказывания космического масштаба и космической же глупости. Этот ничем не отличался, он постоянно кому-то что-то советовал, кого-то поучал. К нему подсел человек, которого он тут же облагодетельствовал несколькими советами. Мы не стали смаковать наш кофе, постарались его выпить как можно быстрее, потому что соседство было невыносимым. И вот мы уже почти рассчитались и собрались уходить, как человек, который терзал нас своим голосом, встал, сложил свой компьютер и пошел из-за столика. Мы решили, что выпьем ещё по чашечке, но уже в своё удовольствие. Однако не тут-то было! Этот человек дошёл до ближайшего магазинчика, купил там две слоеные булки и банку кока-колы, вернулся и принялся это есть. Я подозвал администратора и спросил: «Скажите, а что, у вас так принято? Можно принести в кафе свои продукты и тут их поедать?» Она ответила шепотом: «Нет-нет, так не принято, просто это местный депутат…» От какой партии, она не сказала, а я не стал спрашивать… Вот она, уездная жизнь: в том человеке было что-то неприятное и отталкивающее, что встречается и процветает в родной глубинке самым махровым цветом.

А театральная публика в Твери мне очень понравилась, и ехать недалеко.

9 июня

За то время, пока отсутствовал и не давал о себе знать, успел сыграть несколько спектаклей в Москве и, собственно, закрыть для Москвы свой театральный сезон. А ещё успел слетать на Потсдамскую конференцию (улыбка). Мне трудно определить суть и содержание мероприятия, в котором довелось принять участие. Меня туда пригласили как литератора и художника, который много обращался и обращается к теме воды, от меня хотели, чтобы я на этой конференции прочёл отрывок из недавно переведённой на немецкий повести «Реки», в связи с тем что повесть и её перевод были высоко оценены критикой и читателями. Я согласился на участие в мероприятии, потому что очень давно не был в Потсдаме, а особенно – в парке Сан-Суси. А парк этот я знаю во всех подробностях и люблю. Сан-Суси в начале июня стоит того, чтобы уплотнить свой график и выделить пару дней на визит к этому удивительному совместному творению природы и человека.

Самого мероприятия я не помню, встретились самые разные люди, от бывшего посла Германии в России, начальника питерского водоканала, представителей РПЦ, руководителей каких-то фондов до немецких чиновников, а чаще – бывших чиновников, в том числе научного сотрудника Русского музея, который занимается хранением живописи, и меня. Говорили бог знает на какие темы. Всё-таки немцы – сердобольные и милые люди, они способны не только абсолютно серьёзно участвовать в таких мероприятиях, но ещё и видеть в них глубокий смысл и регулярно их организовывать и финансировать.

Я выдержал недолго. Выступил, ответил на вопросы и решил послушать, о чём будут говорить эти совершенно разнонаправленные, а главное – в данном контексте ничего не решающие люди… Но когда мы посмотрели видеоинсталляцию некоего художника, который считает себя не только художником, но и учёным и снимает на видео каплю воды, лежащую на некоей несмачиваемой поверхности… А точнее, то, каким образом музыка воздействует на эту каплю. Ещё он снимал воду, взятую из Волги, и воздействовал на неё звуками русского народного хора. А на воду из Рейна – музыкой Вагнера, и тоже всё это снимал. Потом он долго и весьма убедительно говорил о памяти, усталости и прочих человеческих свойствах воды, а ему вторила и с жаром дополняла его высказывания немецкая дама, которая занимается пением под водой. Я понял, что лучше пойду-ка в парк Сан-Суси, погуляю и выпью бокал немецкого белого вина.

Я очень благодарен организаторам за то, что они меня пригласили. Благодаря этому мне удалось ознакомиться с рецензиями и статьями, написанными в последнее время о моих книгах. Это было так важно и так приятно сейчас, поскольку ничего хоть сколько-нибудь вдумчивого и серьёзного или даже внимательного от наших критиков я за последние пять – шесть лет не читал… Только студенческие курсовые и дипломные работы, но студенческие работы – это всё-таки не критика. А ещё встретился со своими недавними немецкими друзьями-коллегами, прошёлся по ещё не прибранному, не подстриженному, а потому буйному и свежему любимому парку. Я увидел, как неторопливо, но бережно его восстанавливают и как за те годы, пока меня не было в Потсдаме, город отчасти восстановил своё историческое лицо, которое, конечно, окончательно не восстановить из-за непоправимых и безвозвратных последствий войны и ГДР.

Во время своего выступления на этом мероприятии я, по мнению некоторых участников, допустил бестактность… Меня попросили прочесть из «Рек» отрывок, посвящённый Байкалу. Я его прочёл. Меня много спрашивали про Байкал и про то, как я сам к нему отношусь. Я отвечал, что, как и написано в моей книге, я ощущаю Байкал непостижимым космическим объектом, а не просто озером. Байкал для меня – не поддающееся осознанию явление, которое скорее пугает, чем восхищает, хотя в моём страхе много восхищения… А потом сказал, что два с лишним года назад Владимир Путин на глубоководном батискафе «Мир» опустился на самую глубокую точку Байкала, которая до того, как батискафы доставили туда с Балтийского моря, была недостижимой. И что в том, что не ученый, не исследователь, а руководитель страны от нечего делать, из лихости и любопытства, а также для личного пиара взял и прикоснулся к сокровенному, таинственному и заповедному… Что в этом есть что-то грубое, нахрапистое, бесчувственное, вседозволенное и в самой высшей степени неделикатное. То есть я ощутил, что Байкал, да и я лично были как-то оскорблены…

С погодой ужасно повезло, были яркие солнечные утра, потом моментально налетали тучи, шёл дождь, от которого приятно было спрятаться в кафе или под огромной липой. Два вечера подряд случалась гроза, достойная вагнеровского размаха и мощи, а вчера Берлин залило дождём… Утром из Потсдама я приехал туда, погулял по городу, съел на станции метро «Цоо» каренвюрст (это большая сосиска, типичная для этого города, как для Мюнхена – белая сосиска, или вайсвюрст). Поедание сосиски у стоячего столика среди толпы – это для меня обязательный берлинский ритуал, только таким образом я могу не просто вспомнить, но ощутить кожей, языком и даже пищеводом все юношеские ощущения моих берлинских мытарств конца восьмидесятых и начала девяностого года. Да и чего греха таить, сосиска-то очень вкусная.

Прогулялся вчера по Берлину, купил несколько хороших белых рубашек, каких у нас практически не продают или продают за такие деньги, за какие я не хочу их покупать. Потом съел кусок жареного сома из местных водоёмов, запил отличным немецким рислингом, всем своим существом почувствовал, что лето уже пришло, остро захотел отпуска и отдыха, расплатился за съеденное и выпитое и поехал в аэропорт. Прилетел в Москву уже за полночь, а сейчас снова еду в аэропорт, чтобы улететь в Липецк, сыграть там спектакль и далее по маршруту. До отпуска ещё семь спектаклей и один благотворительный концерт. Я поехал… Не теряйте меня.

8 июля

Потеряли меня? Правильно! Я и сам потерялся. Ровно месяц назад оставил здесь последнюю запись… А потом не было ни возможности, ни сил собраться с мыслями и оформить их в какое-то внятное высказывание – даже для самого себя.

Весь июнь прошёл в гастролях и других важных и неотложных делах, и всё далеко от дома. Были проблемы с голосом, несколько раз даже стоял вопрос об отмене спектаклей, так как при всём напряжении я мог издавать только шипящие и свистящие звуки. Очень благодарен публике, которая простила мне мои хрипы и досмотрела, а главное – дослушала меня до конца.

16 июня прошёл благотворительный вечер, который мы провели с фондом «Вера» и средства от которого пошли на поддержку хосписов. Я волновался, потому что люди покупали очень дорогие билеты, и хотя, приобретая билеты, они понимали, что эти деньги пойдут на благотворительность, всё же они покупали билеты на меня. Важно было поддержать фонд «Вера» небанальным и нелегковесным выступлением. Да и вообще, когда речь идёт о благотворительности, нужно быть в высшей степени ответственным… В тот вечер я читал неопубликованные отрывки, рассказывал истории, которые хочу записать, но пока не записал, признавался со сцены в том, в чём ещё не признавался. Получилось здорово: я ощутил, что в зале находятся не зрители, а участники… Все, кто собрался тогда в Центре на Страстном, были участниками важного и благородного дела. А в качестве гостей там присутствовали врачи, которые работают в хосписах. Это, уж поверьте мне, совершенно особые люди, которые понимают про смерть, жизнь и ценность каждого мгновения что-то такое, чего мне не понять никогда.

А завершение сезона было восхитительным, будто это происходило не со мной. В завершающих мой сезон днях и событиях было что-то, я бы сказал, старорежимное, что-то такое, о чём читал в мемуарах, дневниках и воспоминаниях из прежних, а стало быть, куда более гармоничных и мудрых времён…

Последние в этом театральном сезоне спектакли прошли в Санкт-Петербурге, в изумительном по красоте Театре имени Комиссаржевской. Несмотря на уже совсем не театральное время года и прекрасную, редкую для Питера погоду, залы были переполнены и публика благодарна. А я играл, как школьник, понимая, что вот эти уроки последние, и завтра уже лето, – то есть свободно, не ощущая никакой тяжести, и даже истерзанные в лохмотья голосовые связки зазвучали почти в полную силу… В это время в Питере царствовали белые ночи и проходил никому не понятный экономический форум, из-за которого город периодически перекрывали, всячески усложняя жизнь горожанам и приезжим, и тем самым участники мероприятия вызывали на свои головы гнев и проклятия. Но с наступлением ночи Питер брал своё. Счастливые толпы выпускников школ и свеженькие лейтенанты, впервые ощутившие тяжесть офицерских погон, наполняли улицы и набережные радостью и хмельным весельем. В эти ночи они плевали на все эти чёрные «Мерседесы» и БМВ, а также на чёрные джипы сопровождения VIP-персон, которые заполонили прекрасный город, как дисептиконы из фильма «Трансформеры» (улыбка).

Отыграв последний в этом сезоне спектакль, я ощутил даже не облегчение, а тотальное опустошение. Я не мог ни говорить, ни смеяться, ни думать, превратившись в зрение и слух. Меня усадили на маленький кораблик и повезли по каналам и речкам Питера, где я видел и слышал только прекрасное. Мы пили шампанское. С улиц, которые были выше поверхности воды, по которой мы плыли, доносились голоса, звуки музыки, которые бесперывно менялись. Город шумел, но с воды людская его составляющая была почти не видна. С воды город виделся так, как задумывался когда-то. Он звучал своими фасадами, деревьями, мостами. И в моём усталом мозгу всё это создавало ощущение остановившегося времени. Я улыбался, понимая, что переворачивается ещё одна страница жизни.

И вот, завершив свой театральный сезон в Санкт-Петербурге, я вальяжно и не торопясь дошёл до Московского вокзала в Северной столице, прошёл на чистый перрон и сел в блестящий вагон «Сапсана», который был забит журналистами, а также мелкими и крупными участниками завершившегося экономического форума, которые возвращались в столицу. Мужчины несли дорогие саквояжи, дам провожали, по их мнению, блистательные мужчины, в толпе попадались генералы, сверкавшие медалями и орденами. И если бы обтекаемый, серебристый футуристический «Сапсан» заменить на пышащий паром и дымом паровоз, а на мужчин на перроне нацепить котелки и шляпы, возникло бы полное ощущение Санкт-Петербурга времён Серебряного века, то есть на грани жутких потрясений и бед…

В отличие от тех времён, «Сапсап» идёт из прежней столицы в нынешнюю недолго. Я ехал, смотрел в окно, где мелькали мало изменившиеся за сто лет пейзажи. У меня была бутылка шампанского и мно-о-го-много медленно текущих мыслей. Я понял, что днём вижу эти пейзажи впервые, так как обычно проделывал это путешествие ночами… Приятно путешествие из Петербурга в Москву, которое длится нынче не более четырёх часов.

Я прибыл в Москву около шести пополудни, взял такси (с тем же успехом сто лет назад я мог взять извозчика) и поехал в Камергерский переулок, где в 19.00 в МХТ имени Чехова должна была состояться премьера спектакля «Дом» по моей пьесе. По дороге я заехал в магазин, купил себе белую сорочку и там же её и надел, ощущая себя писателем совсем другой эпохи.

Спектакль мне очень понравился. К тому же от усталости я всё воспринимал, находясь в чудесной полудрёме. И аплодисменты, которые звучали, когда меня пригласили на сцену, тоже были адресованы будто не мне, а некоей тени многих литераторов… Потом были банкет и чествование Игоря Золотовицкого, который исполнил в спектакле главную роль и которому за день до премьеры исполнилось пятьдесят. Банкет проходил в историческом портретном фойе Московского художественного театра, где со стен на нас благосклонно смотрели лица великих, а для нас уже мифических актёров и актрис, которых никто из присутствовавших на банкете на сцене не видел, но имена которых наполняют наши сердца благоговением и трепетом… Так случилось, что под взглядами этих портретов я выпил три рюмки водки со Станиславом Любшиным, любимым и белоснежно-седым.

И вот уже неделю я нахожусь на юге Франции, где неизменный шум моря, треск цикад и кружева ароматов возвращают меня к жизни. Не как при грубом пробуждении зимним утром, но медленно, нежно, без острых и ранящих признаков нынешней безумной эпохи.

10 июля

К сожалению, позавчера, 8 июля, по Первому каналу фильм «Сатисфакция» не показали – по причине праздника, название которого я не могу запомнить, – что-то посвящённое любви, верности и семейным ценностям (всей страной и по команде государства я такое праздновать не намерен)… В общем, в такой праздник наш фильм решили не показывать. Хотя, мне кажется, именно наша картина как нельзя лучше для него подходит.

«Сатисфакцию» должны в ближайшее время показать в программе Александра Гордона. Обсуждение фильма уже записано, так что, надеюсь, ещё в июле любознательные зрители Первого канала и те, кто не ложится рано спать, а также те, кто ещё не смотрел наш фильм, его посмотрят. Обсуждение получилось интересным, не жарким, не злобным, а скорее не очень внятным, но интересным. Я в основном сидел, слушал и улыбался. Очень интересно и тонко несколько раз высказался сам ведущий. Саша, когда что-то его по-настоящему задевает, может быть пронзительно умён и блестяще точен. Так что рекомендую посмотреть «Закрытый показ», посвящённый нашей картине.

Однако считаю, что программа «Закрытый показ» не для нашего фильма. Всё же там демонстрируют фильмы, которые другим способом, кроме скачивания из интернета, не увидеть. Это всё в подавляющем большинстве фильмы, отмеченные или прошедшие местные фестивали типа «Кинотавра» и вызвавшие бурю в мутном стакане отечественной кинокритики. Наш же фильм имел прокат, активно смотрелся и продолжает смотреться на DVD, в интернете, как законными, так и незаконными способами. Но то, что он будет показан по Первому каналу, мне приятно – даже как в прошлом мальчику из провинции, который мечтал сняться в кино, хоть в какой-нибудь крошечной роли. Особенно в «Ералаше». Но в «Ералаш» могли попасть только столичные мальчики и девочки (улыбка).

А лето движется к своей середине и перелому. Ещё немного, и оно дойдёт до вершины и стремительно покатится в сторону осени, куда быстрее, чем хотелось бы.

Нынче мы решили провести у моря целый месяц. Раньше проводили не больше двух недель, успевали и загореть, и обгореть, и облезть, и снова загореть, насладиться всем и даже захотеть домой… Но оставалось ощущение, что четырёх – пяти дней не хватило. В прошлом году провели у моря три недели, но ощущение осталось прежним: вот бы ещё три – четыре денька. Посмотрим, как всё будет теперь.

Русской речи на пляжах Лазурного берега и вечерами на улочках и набережных местных городков становится всё больше. С наступлением темноты и за полночь, заглушая треск ночных насекомых и пение лягушек, чьи трели дольше и даже разнообразнее птичьих, с разных сторон, с территорий больших и маленьких вилл, звучат русские песни. Всё-таки караоке имело на нашей почве особое развитие и распространение. Позавчера мужчина средних лет, судя по голосу, певший когда-то в хоре мальчиков и убеждённый в том, что он выдающийся певец, исполнил практически весь золотой репертуар Земфиры. Особенно ему удались слова «Хочешь, я убью соседей, что мешают спать…» В половине первого ночи, когда большинство местных жителей уже спят, это звучало намного острее, чем задумано автором. Когда он исполнял песню «Прости меня, моя любовь», его душили пьяные слёзы. Я думал, что никогда эта песня не сможет вызвать у меня раздражения, потому что она прекрасна. Однако ж нет, смогла! А вчера какой-то человек без слуха и голоса, но преданный пению и народному творчеству, несколько раз через небольшую паузу исполнил песню, в которой просил некую Натали утолить его печали. После таких выступлений они ещё удивляются, почему французы относятся к приезжающим русским часто с иронией и позволяют себе ехидные усмешки…

Сегодня мы решили на пляж не пойти (улыбка). (Сразу вспоминаю давний монолог, кажется, в исполнении Клары Новиковой.) Надо хотя бы денёк провести в тени, полениться, отдохнуть от солнца, от пляжной кутерьмы и знойного звона в ушах. С собой привезено много фильмов. Нужно восполнить пробел. Много чего пропущено из-за бесконечных гастролей. Вечерами смотрю привезённое, но чаще всего после пятнадцати – двадцати минут диск извлекается и выбрасывается в мусорное ведро. Благо с собой есть не только фильмы, вышедшие в этом году и в конце прошлого, но и старые добрые киноленты, которые можно пересмотреть и которые не подведут.

Сейчас налью себе розового вина и посмотрю, что там в очередной раз представляет об этом мире «Каламбия пикчерс». Хочется всем пожелать хорошего лета, ну а тем, кто ещё мучительно продолжает рабочие будни с короткими, как сегодня, выходными, дождаться отпуска и провести его так, чтобы ни один день не прошёл зря.

1В июля

Сегодня на Лазурном берегу пасмурно и даже с утра шёл дождь. Такое здесь бывает, заглядываешь в прогноз погоды и видишь: Канны, Ницца, Монако: понедельник – солнечно, вторник – солнечно, среда – пасмурно, а дальше – опять солнечно… Даже не верится, что вот так, ни с того ни с сего, здесь может быть пасмурно. Сложно представить высокое, знойное, с лёгкой дымкой здешнее небо с постоянно летящими самолётами и жужжащими вертолётами пасмурным… Зимой оно наверняка пасмурное, но нас-то в это время здесь нет… А сегодня проснулись и видим: местные синоптики не обманули. Пасмурное небо, низкое, серое, ровное, и дождик брызнул из него ненадолго… Посмотрели мы на него и подумали: как хорошо!

Как хорошо, что именно в среду пасмурно, можно отдохнуть от зноя, совершить покупки или почитать, подремать в конце концов, не думая о том, что упускаешь бесценную возможность позагорать, добавить к своему уже тёмному колеру ещё чуть-чуть интенсивности. Такой, как сегодня, пасмурный день не будешь зимой вспоминать: «Что же я, дурак, проленился в тот день летом! Вот бы мне сейчас этот денёк, уж я бы отдал ему должное, уж я бы не вылезал из воды, не прятался в тень под зонтик, не ушёл бы с пляжа до заката, уж я бы прожарился насквозь». Про пасмурные дни так не вспоминают (улыбка). А значит, хорошо, что сегодня пасмурно.

Завтра с утра снова будет зной, и к вечеру все устанут от солнца, а с наступлением ночи отдадутся глубокому безмятежному сну без сновидений, чтобы встать пораньше и снова поспешить занять лучшие места под солнцем и у прибоя. Это и есть отдых. Отдых, за который можно получить слова благодарности от собственного организма. Да-да! Если прислушаться, можно услышать, как издёрганный организм тихонечко шепчет: «Спасибо, спасибо, родной!»

Человечество выдумало разные способы отдыха. Кому-то в качестве отдыха подавай активные и даже экстремальные приключения. Кому-то нужны суровые северные пределы. Кому-то – тайга с комарами. Кто-то полагает, что за время летнего отпуска нужно посетить важные для мировой культуры руины, галереи, музеи и парки, а пляжный отдых – это скука и разложение… Какие только занятия и затеи люди не пытаются назвать отдыхом… Но всё же ничего нет лучше, чем отдых у моря. Когда целыми днями можно находиться на воздухе почти без одежды и ходить босиком, когда можно засыпать среди бела дня в кружевной тени, а проснувшись, не пить кофе, чтобы взбодриться, а немедленно окунуться в волну… Когда глоток холодного местного белого или розового вина, не успев опьянить, уже выдувается свежим морским ветром… Когда всё, что тебя окружает, целиком и полностью отличается от того, чем ты живёшь весь остальной год, и когда каждая клеточка, каждая часть тела, даже мизинцы на руках и ногах, ОТДЫХАЮТ (улыбка).

Наверное, очень юные или просто молодые люди не согласятся с тем, что я написал. Но ничего! Если они это прочли, то лет через двадцать вдруг вспомнится прочитанное… Вспомнят они это, лёжа на тёплых камнях крымского пляжа или в редкий, по-настоящему знойный день, лёжа на белоснежном песке прибалтийских дюн или в тени зонтика на одном из греческих островов, отказавшись от экскурсии… Вспомнят да и улыбнутся.

15 июля

Настолько ничего не происходит, и это так приятно соответствует тому, чего я ждал от летнего отдыха, что даже не о чем рассказать. Зато недавно мне предложили поучаствовать в работе над хорошей книгой: написать к ней несколько небольших текстов. И я их написал. Они посвящены предметам, с которыми связаны не только воспоминания, но и целые куски жизни. Сегодня перечитал эти тексты и понял, что хочу их вам показать.

Есть предметы, которые не выдержали испытания на необходимость и безвозвратно ушли из повседневной жизни именно на нашем веку, у нас на глазах. Какие-то ушли или уехали на дачи или антресоли, на чердаки или подвалы и ждут только ремонта или переезда, чтобы быть выброшенными. Какие-то перебрались на блошиные рынки, в коллекции или антикварные лавки. Какие-то просто исчезли. Но главное – они выпали из повседневной жизни. А когда-то служили нескольким поколениям. Исчезли же при нас… Хотя некоторые ещё служат.

Это всё вещи, при встрече с которыми я возвращаюсь в точные временные, пространственные и даже чувственные координаты своего детства… вплоть до запахов…

Как только вижу старую мясорубку, которая прикручивается винтом к столу, я тут же вспоминаю тесную кухню, треть которой занимал мой дедушка в майке с лямками, крутивший её рукоятку. Я заворожённо смотрел, как из отверстий выползали червяки фарша… Мне нравилось начало процесса: уже пара кусков мяса исчезла в мясорубке, уже вовсю слышны чавканье и хруст, но фарш ещё не полез из круглых дырочек…

И вот, из двух отверстий, полезло, ещё… ещё… И пошло-поехало!

А как страшно было глянуть сверху туда, где железные волны ножа перемалывают мясо! Всегда представлялся попавший туда палец.

Помню также, как мне в первый раз дали мясорубку покрутить. Помню гордость и взрослость ощущений… Ну и запах, конечно…

Когда вижу старую готовальню в чёрном плоском потёртом футляре, вспоминается, как я маленький просыпался ночью и видел маму, склонённую над чертежом при свете лампы, тоже согнутой над работой.

Блестящие, таинственные штучки, лежащие каждая в своём углублении в строго определённых позах, были страшно притягательны и запретны. Я, конечно, добирался до готовальни и, конечно, не мог уложить их обратно как надо. Футляр не закрывался, и я боялся возвращения родителей. Сломанный рейсфедер мне всё ещё снится…

Любая коробка, коробочка или железная банка из-под чая или конфет монпасье… да хоть шкатулочка, наполненная пуговицами, сразу же напоминают мне ту тоску, которая сопровождала процесс перебирания пуговиц. Когда все были заняты и никому до меня не было дела, мне давали коробку с пуговицами, и я их перебирал… Я знал каждую в лицо… Большую перламутровую, маленькие красные, откуда-то взявшуюся пуговицу от формы железнодорожника, много разных… И любимую пуговку в виде ракушки.

Хорошо, что вантузы почти совсем не изменились. Отличная вещь! При помощи вантуза здорово можно было играть в автомобиль. Вантуз превосходно исполнял роль ручки коробки передач.

Самым страшным предметом был обогреватель со спиралью и круглым отражателем. Он дьявольски притягательно и адски страшно светился в темноте ночью, направленный на мою кроватку. Это был первый предмет, который внятно осознавался как смертельно опасный, хотя о смерти я тогда и не подозревал.

Когда я в свои 32 года навсегда покидал родной город Кемерово, мне пришлось продавать бабушкину квартиру. Я расставался с городом и уезжал без сожаления… Но когда раз и навсегда выходил из квартиры, где прошло детство и почти всё отрочество, оставляя в ней чужих людей… Я увидел косяк дверного проёма, ведущего в маленькую спальню, а на косяке – чёрточки и циферки. Карандашные чёрточки и выдавленные шариковой ручкой. Это были отметки моего роста… Бабушка и дед их не закрасили, обкрашивали во время ремонтов. Я задохнулся, спускаясь три этажа по лестнице, по которой тысячи раз поднимался и спускался. Вдохнуть удалось уже только на улице.

21 июля

Целую неделю на Лазурном берегу стоит крайне переменчивая, но в целом плохая погода. Налетел пресловутый мистраль, холодный ветер с гор, который и в прошлом, и в позапрошлом году приблизительно в это время портил настроение отдыхающим и заставлял подсчитывать убытки владельцев приморских ресторанчиков и платных пляжей. Мистраль разогнал белоснежные яхты по бухтам и укромным якорным стоянкам, сдул загорающих и купающихся из прибоя, засыпал дорожки и улицы хвоей и шишками с огромных деревьев и задул огонь буйной июльской жизни Французской Ривьеры.

Неделю назад вода в море была градусов 26. Сегодня – 18 °C. Редкие смельчаки или те, кто решил, что дорого заплатил за дорогу и проживание, а стало быть, не могут терять ни одного дня, всё же купаются. Но их единицы… И никто: ни владельцы многопалубных яхт, ни те, кто вальяжно подъезжает к пляжам на «Роллс-Ройсах», ни те, кто предпочитает истерично кричащие спортивные суперкары, ни прилетевшие сюда на собственных самолётах – ничего не смогут с этим поделать. Они не смогут ни на градус изменить направление вечного ветра и ни на единый градус Цельсия повысить температуру воды.

Лет шесть тому назад я невероятно остро и при этом внятно почувствовал и осознал, сколь невесомо и хрупко рукотворное устройство жизни, в незыблемости которого мы часто уверены… Это случилось в начале февраля, на фестивале в Ницце. Тогда я впервые оказался на Лазурном берегу зимой. Сыграл пару спектаклей и решил съездить в Канны, чтобы зимним днём увидеть то, что привык видеть в разгар летней жизни.

Погода была отвратительная: косой холодный дождь смешивался с брызгами мощных тёмных волн, совершенно серых, а не лазурных, как летом. Знаменитая набережная Круазетт была безлюдна. Я смог простоять под дождём не больше десяти минут и совершенно вымок. За это время мимо меня проползла одна-единственная ржавая машина, грузовичок с какими-то ящиками и хламом в кузове. Даже не верилось, что здесь в июле – августе клубилась толпа нарядно одетых людей, одна за одной подъезжали дорогие или очень дорогие машины, а гостиницы, цены в которых зашкаливали, были переполнены до середины сентября включительно. Не верилось, что под июньским солнцем здесь снова всё оживёт. И роскошь, богатство и квинтэссенция всего того, что мы называем буржуазным, потечёт сюда со всех уголков Европы и остального мира.

Как же владельцы всех этих гостиниц, ресторанов, пляжей и прочих услуг прогнозируют свои летние прибыли, за счёт которых и проживут оставшийся год? Владельцы прекрасных вилл, которыми усеяны холмы над морем, убеждены, что, поскольку у них дома и земли, которые будут только дорожать, их капитал удачно пристроен. Авиакомпании, которые на летнее время планируют дополнительные рейсы на Ниццу, а также повышение тарифов в направлении Лазурного берега, тоже ведут свои расчёты. Множество людей продумывают свой отдых. Фирмы, предоставляющие в прокат автомобили, мотороллеры и всё, что можно предоставить в прокат, готовятся к летнему сезону… И все в чём-то уверены, все чего-то ждут, все на что-то рассчитывают…

Я стоял тогда февральским днём на Круазетт и вдруг подумал… точнее – почти увидел, что, если море возьмёт и отойдёт всего на сто пятьдесят – двести метров дальше от набережной – всё это кажущееся незыблемым великолепие превратится в бессмысленную и обесцененную недвижимость. Или наоборот – море метров на сто выйдет из своих привычных границ – и тогда вообще крах! А что такое сто – двести метров в масштабах планеты? И уж тем более Вселенной?.. Или климат местный изменится, и средняя температура понизится градуса на три – пять или наоборот. А что такое три градуса в тех же самых масштабах? И тогда все эти прекрасные пальмы, платаны, дивные цветы либо замёрзнут, либо высохнут… И прекрасные дворцы, и бесконечно дорогая недвижимость, и виноградники – всё то, что кормит и прославляет целые династии… Всё пойдёт прахом… Увидел я всё это тогда и очень, очень остро ощутил.

Теперь мне забавно смотреть на нарочито расслабленные и абсолютно уверенные в себе и собственном могуществе лица людей, управляющих «Роллс-Ройсами» и «Бентли» или неспешно сходящих по трапу с борта собственной яхты, или тех, кто покупает себе очередной большой дорожный чемодан фирмы «Louis Vuitton», чтобы быть не хуже других в поездке на юг Франции.

Погода на ближайшую неделю ничего хорошего не обещает. Непросмотренных фильмов осталось немного, а непрочитанных книг вовсе не осталось. Попробую что-нибудь писать и осмысленно прожить оставшиеся восемь дней, которые мы планировали провести, загорая и купаясь. Как забавны мы в наших планах! (Улыбка.) Будем надеяться, что август в Калининграде выдастся погожим.

24 июля

Погода не то чтобы плохая, но и не хорошая. Море по-прежнему штормовое и холодное. Однако несмотря ни на что к следующим выходным народу на местном побережье удвоится. В это время как раз и надо отсюда бежать. Через неделю здесь будет не продохнуть, и русская речь перекроет музыку французских голосов.

Заезжал на вечерок в гости мой французский друг, коллега и неизменный переводчик Арно. Мы работаем с ним уже больше десяти лет. Он оказался неподалёку, на Авиньонском фестивале, где смотрел какие-то спектакли, и заехал повидаться.

Мы не виделись год, за это время он репетировал в двух театральных коллективах, правда, спектакли так и не вышли; заканчивает перевод моей пьесы «Дом», над которым работал больше года, и уже шестой год продолжает писать некую свою книгу. Несколько лет назад он получил наследство от дедушки, и это позволяет ему жить вот такой насыщенной жизнью. Да здравствует Франция! (Улыбка.)

Приехал на несколько дней и Денис Бургазлиев с дочерью Сашей. Ровно два года назад у нас были труднейшие ночные съёмки «Сатисфакции». Повспоминали съёмки, поплавали в бассейне, предварительно поставив на край бассейна бутылочку шампанского и пару бокалов: играли в буржуазию. Хохотали по этому поводу, понимая, что всё это, конечно, забавно и что нам чертовски понравилась эта игра. Как же сильно мы сдружились за те ночные сложнейшие съёмки! А теперь дружат и наши дочери.

На Первом канале пообещали, что наша картина пойдёт в «Закрытом показе» пятого августа. Будем надеяться, что эфир уже не перенесут.

Сильно хочется домой, соскучились. И хорошо, что впереди ещё целый август. При этом окончание здешнего отпуска ощущается как конец лета, а на самом-то деле совсем не конец, ещё даже не вечер.

31 июля

Сегодня вернулись домой. И это возвращение было столь долгим, мучительным, нервным и при всём при том дорогостоящим, что нахождение всего семейства дома мы воспринимаем, как хоть и затянувшийся, но хеппи-энд. Каким оно было и почему, расскажу в следующей записи. Сегодня нужно чуть усмирить переживания и структурировать впечатления.

Начало уходящей недели на Лазурном берегу было, в смысле погоды, совсем печальным. Понедельник начался дождём, переходящим в ливень, температура опустилась до +19 °C, в то время как Москва задыхалась от тридцатиградусной жары. Разговаривал с приятелями, находящимися в Москве, и мы завидовали друг другу. В понедельник стало ясно, что пора прощаться с летним отдыхом, завершать его и подводить итоги.

А итоги можно было подвести очень просто: весь месяц, открыв бутылку розового вина или шампанского, я бросал пробку в коробочку. Не подумайте, я откупоривал бутылки в основном ради разговора, но иногда, в сильную жару, пил розе как воду или как прохладный морской воздух. И вот, ближе к вечеру дождливого понедельника я вытряхнул эти пробки на стол, открыл последнюю для себя в этом сезоне бутылку розового и потихонечку выпил в течение часа, глядя на дождь и слушая его, понимая, что ничего хорошего этим летом на юге Франции для нас уже не будет. Если бы вы знали, насколько я был прав! Потому что со вторника начались злоключения, каких я никому не пожелаю… Кстати, розовое вино дороже 12 евро за бутылку я не покупал принципиально, а чаще всего брал вино за 6—10 евро. Можно было купить и существенно дороже, но в этом нет решительно никакого смысла. Розовое – оно и есть розовое… Это такая летняя вода.

Сегодня утром еду в город Балтийск: наступает последнее воскресенье июля, а это значит – День Военно-Морского Флота. Единственный праздник, который ощущаю своим профессиональным и который буду отмечать двадцать шестой раз. Правда, в Балтийск я поеду не один, на празднике должен быть и президент. Во всяком случае, самолёт, в котором мы летели из Москвы в Калининград, был переполнен журналистами и телеоператорами. Для них завтрашний праздник – очередное скучное мероприятие, на котором нужно снимать президента. Они попивали пиво, и от многих попахивало утренним перегаром. А бедные матросы, старшины и прочий личный состав Балтийского флота в Балтийске наверняка сегодняшнюю ночь не будут спать. Ребята до утра будут драить свои корабли, чистить пирсы, подкрашивать и подмазывать всё, что можно подкрасить, и то, что вовремя не успели подмазать.

Возьму на праздник свою бескозырку. Приятно среди моряков-балтийцев красоваться Тихоокеанской ленточкой. Всех, кто служил на флотах или у кого в семье есть военные моряки, поздравляю с этим хорошим праздником и последним июльским деньком!

10 августа

Не писал десять дней… Всего-то десять дней, а сегодня уже полное ощущение, что лето стремительно покатилось к осени. Ещё три дня назад мы купались в свежем, но по местным меркам довольно тёплом, а главное – ласковом Балтийском море. Штиль, солнышко и ощущение, будто всё это ещё долго продлится… Но уже льют холодные дожди, и зелень кажется уже не очень зелёной, а листья на каштанах начали ржаветь…

Три дня назад мне удалось прожить в моих ощущениях последний по-настоящему летний день. После моря, приятной летней дороги к пляжу и обратно, после беспечных, весёлых разговоров, музыки, коктейлей, после утомления солнцем, морским ветром… вечером я был на концерте Зуккеро. А перед самым концертом, то есть после хорошего летнего дня, пошёл первый почти осенний дождь.

И как только он пошёл, атмосфера в городе изменилась. Люди, шедшие на концерт, раскрыли зонты, в основном не цветные, нацепили ветровки и лёгкие плащи, а главное – как-то сгорбились. Стало грустно-грустно! А потом начался концерт – и все, кто хоть сколько-нибудь любит музыку, в ком отзываются мелодии, кто хоть в малейшей мере не чужд романтики, – все забыли про дождь и оказались в особом, исключительно музыкальном пространстве.

Раньше я не любил Зуккеро. Какой-то, как мне казалось, попсовый итальянец, автор нескольких очень известных песен, и всё. Хороший музыкант? Да, хороший. Но в Европе такой уровень музыкальной культуры и мастерства, что бессмысленно говорить об известных музыкантах, хорошие они или плохие. Зуккеро был даже не на периферии моих музыкальных интересов, а за её пределами. Но однажды во время гастролей 2008 года в Томске, после ужина, я засиделся в подвальчике под названием «Даун таун», где всегда звучит очень хорошая музыка. Посетителей практически не осталось. И вдруг на экране начался концерт Зуккеро в лондонском «Альберт-холле», состоявшийся в 2004 году. Мне с трудом удаётся смотреть концертные выступления, записанные на видео даже самыми лучшими мастерами таких записей, но в тот раз меня накрыло, и я не отрывался от экрана все два часа концерта.

Тогда я не ушёл из заведения до тех пор, пока не выпросил диск с записью только что просмотренного концерта. С тех пор я подарил знакомым и друзьям не один десяток дисков этого концерта, купленных мной в разных местах. Я заучил наизусть все номера. Думается, я запомнил даже партии бас-гитары и духовых. И вот в городе, в котором живу, среди людей, с которыми живу, я оказался на концерте, который знаю буквально по тактам. Мне показалось, я начал танцевать самый первый и уже на четвёртой или пятой песне танцевал у сцены прямо перед маэстро, почти один. Мне было совершенно всё равно, я был счастлив. А чуть позже меня поглотила толпа наконец-то разогревшихся и готовых к танцу людей.

Я танцевал-танцевал, вымок до нитки и перед последней песней почувствовал, что устал. Я тихонечко протиснулся среди танцующих, словно вышел на берег через сильный прибой последней в том концерте песни, и почувствовал, что лето закончилось.

Сложное было лето.

Завтра расскажу историю про то, как 25 июля, то есть две недели назад, моё семейство и меня обобрали на прекрасном Лазурном берегу, и мы остались без денег (без наличных и кредитных карт), без документов (паспортов), практически без средств связи, без приборов, которые показывают время, а впоследствии, в силу отсутствия паспортов, и без обратного билета. Четыре дня возвращения на Родину были таким сильным приключением, что когда я об этом напишу, точно будет интересно почитать.

А на сегодня в Калининграде было объявлено штормовое предупреждение. За окном ветер терзает берёзу и клён. Но местные деревья к ветрам привычны.

11 августа

Дождь не прекращается, зато ветер стих. Сегодня утром впервые целиком, от начала до конца, посмотрел фильм «Звонят, откройте дверь». Этот фильм, когда мой возраст совпадал с возрастом героев, был мне неинтересен и даже нелюбопытен. Когда я увлёкся кино, эта картина входила во все списки, рекомендованные к просмотру любителям хорошего и искреннего кинематографа. Но мне она показалась тогда наивной и чересчур идеологизированной. Короче, так я этот фильм и не видел, точнее, видел отрывки, но целиком посмотреть не удосужился. А сегодня посмотрел и до сих пор пребываю под впечатлением. Попытался привлечь к просмотру дочь, которая пребывает в состоянии увлечения настоящим кино, но из этого ничего не вышло. Её реакция была такая же, как моя в юные годы, поэтому я заранее взял билеты и пойду с сыном, которому семь, смотреть «Ковбоев против пришельцев». Сегодня фильм выходит на экраны. Хочется свежего. Если картина и не понравится, получу удовольствие от того, как её смотрит сын.

А вот шестнадцать дней назад моему семейству и мне было не до удовольствий…

Заканчивалось наше пребывание на Лазурном берегу, мы готовились к сборам, планировали последние покупки и подарки друзьям, приятелям и родственникам. Весь день говорили о том, как уже хочется домой, как надоело даже то, что, казалось бы, надоесть не может. И оттого, что возвращение домой было близким, сердце радостно подскакивало, как всего за несколько недель до того подскакивало от предвкушения отдыха и дальней поездки.

Мой друг, у кого, собственно, мы были в гостях, уже вернулся восвояси, и мы были предоставлены сами себе в арендованном им довольно большом, но безалаберно построенном доме. Вечером того злополучного дня мы сидели у бассейна, беседовали, а дети смотрели телевизор. Было прохладно и ещё не совсем стемнело. Времени было около половины десятого. Уж не помню, что, но мне что-то понадобилось в нашей спальне, и я пошёл туда. Спальня находилась на первом этаже, и её окно выходило в сад. Дети смотрели телевизор буквально в соседней комнате. Когда зашёл в полутёмный коридор, ведущий к спальне, я увидел даже не человека, а просто стремительное движение и руку, которая с силой попыталась захлопнуть дверь нашей спальни изнутри. Дверь, громко хлопнув, открылась. Я вбежал и увидел исчезающего в окне человека и услышал топот ног по камням садовой дорожки.

В комнате всё было перерыто… Очень скоро мы поняли, что остались без наличных денег, которые подготовили, чтобы купить красивые скатерти, покрывала, разную снедь, вкусное оливковое масло, соусы… Всё это мы хотели купить на следующий день на рынке в Сан-Тропе, где карточкой расплатиться невозможно. Но исчезли и кредитные карты, средства связи, подаренный мне и переданный в пользование дочери айпад, мои любимые часы… Обидно перечислять похищенное, но главное – исчезли наши паспорта. Их, скорее всего, прихватили в спешке… Из средств связи у меня остался только мой старенький и далеко не основной телефон, на балансе которого было семь евро.

Через какое-то время после суеты, беготни, криков, бессмысленных судорожных действий пришло оглушительное и при этом внятное осознание ситуации: трое детей, один из которых, по сути, младенец, и трое взрослых, один из которых – пожилой и по КПД близок к младенцу (улыбка), оказались в чужой стране, в предельно дорогом месте без денег, документов и, в общем-то, без жилья, поскольку дом нужно было через день освободить. Машины у нас тоже не было, так как арендованный автомобиль мы в тот день сдали… Мы выгребли все оставшиеся у нас деньги, включая детские, но набранной мелочи не хватило бы даже на такси до ближайшего крупного населённого пункта.

Когда я всё это осознал, мне вдруг стало скучно жить. Именно скучно, так как я понял, что придётся проделывать очень и очень много нервных и трудных действий. При этом я представления не имел, что это за действия и с чего начать.

Прежде всего нужно было вызвать полицию. Но как? На звонки с иностранных телефонов французы вообще не реагируют. Опыт был. Однажды люди в соседнем доме очень сильно и почти до утра веселились, что мешало спать детям. Я решил вызвать полицию, но на мой звонок не отреагировали. И только разбудив местного садовника, мне удалось добиться от полиции каких-то действий. На этот раз я тоже разбудил мирно спящего садовника, который по совместительству был и охранником. Он осмотрел место происшествия, покачал головой, на очень плохом английском спросил что-то вроде: а зачем вы их впустили? (Этот вопрос я оставил без ответа…) После чего нехотя позвонил в полицию.

Сразу скажу: полиция на вызов не поехала. Я сначала ушам не поверил, что они отказываются приехать. Пытался говорить сам, объяснял, что здесь только женщины, дети и я, что мы ограблены… Мне же в ответ спокойно и почти весело говорили, что если нет пострадавших, никто никуда не поедет, а утром мы сами должны приехать в жандармерию и написать заявление, а также получить справку об утрате документов. На мой вопрос: а как же некие следственные действия? Бандиты ведь оставили следы! – мне ответили, что мы сами должны составить список похищенного, и если что-то из перечисленного найдено, нам это вернут. Спрашивать, на чём нам ехать в жандармерию, я не стал.

Когда мне удалось наконец принять более-менее спокойный вид, перестать на чём свет ругать французскую полицию, жандармов, правительство, Францию в целом и даже трёх мушкетёров, когда всё моё семейство кое-как отошло ко сну, я сел, взял свой телефон и написал эсэмэски друзьям, знакомым и приятелям, которые могли в моей ситуации помочь не только советом, но и деньгами. Отправив сообщения, я узнал, что у меня на счету осталось около одного евро. Один, возле мерцающего синим светом бассейна, чистота воды и цвет которого впервые внушали мне отвращение, я так и просидел в ожидании, полусне и полуамнезии до утра. Я представления не имел, что следует в такой ситуации делать. Жизнь в эту ночь представлялась мне отвесной и гладкой скалой, на которую неизвестно как вскарабкаться, хотя это необходимо сделать в самые сжатые сроки (поскольку через два дня нам надо было вылетать, а в самолёт без документов, как известно, не сажают).

14 августа

Я так и не смог уснуть до утра. Сидел, держа в руке мобильный телефон, и ожидал звонков или эсэмэс от тех, кому отправил послания, полные надежды на помощь… В начале восьмого утра по местному времени, то есть в начале десятого по Москве, пришло первое сообщение, точнее – поступили деньги на счёт моего телефона. Только потом я узнал, от кого. Спасибо другу Сане! А дальше закрутилось…

Советы поступали самые разные – от рекомендаций держаться и не унывать, до очень подробных, но как впоследствии выяснилось, абсолютно бесполезных схем действий. В итоге знающие и имеющие подобный опыт люди сообщили: прежде всего необходимо отправиться в ближайшую жандармерию и получить справки об утрате документов. Затем с этими справками нужно как можно скорее мчаться в Марсель за справкой уже от нашего консульства, которая заменит паспорта при пересечении границы. И ещё нужно сфотографироваться для этой справки. К тому же в Марсель необходимо было взять с собой двух граждан России с действующими паспортами в качестве свидетелей, которые могли бы подтвердить наше гражданство. Меня снабдили номерами телефонов нашего консульства в Марселе и порекомендовали не тратить времени. Спешить нужно было потому, что наступил вторник, в среду консульство не работало, а в четверг нам надо было улетать.

Легко сказать, поспешите! Если на то, чтобы доехать до ближайшей жандармерии, денег ещё хватило бы, то добраться до Марселя было не на что. А нам нужен был как минимум микроавтобус: для шести человек нашего семейства и двух свидетелей. Сначала я всё-таки отправился один в жандармерию. Однако оказалось, что нужна не любая жандармерия, а жандармерия «насиональ», потому что в жандармерии «мунисипаль» иностранными гражданами не занимаются. Когда это узнал, я попросил таксиста отвезти меня в нужную жандармерию, и он, конечно же, отвёз меня к зданию жандармерии, где снимался фильм про жандарма из Сан-Тропе с Луи де Фюнесом и где давным-давно никаких жандармов нет, а туристов – хоть отбавляй. В конце концов я нашёл ту самую жандармерию и с огромным трудом получил справки, потому что жандармы, занимающиеся иностранными гражданами, ни на каком языке, кроме французского, не говорят. Уголовное дело по факту кражи у нас денег, ценностей и прочего они не были намерены заводить, предложив мне составить список утраченного, чтобы потом интересоваться на их сайте, нет ли среди найденного наших вещей. Я не стал тратить на это время.

Дальше началось что-то похожее на спасение рядового Райана. Все друзья, кому я послал эсэмэс, в конце концов поняли, что мой призыв о помощи – не розыгрыш и не жульничество. И началось… Придумывались схемы, как передать деньги. Кто-то, зная технологию, оплатил и прислал нам микроавтобус с водителем, который знал, куда ехать, свидетели также нашлись. И мы отправились в Марсель.

По телефону в консульство Марселя дозвониться не удалось, мы ехали практически в никуда, зная, что консульство работает до четырёх, и мы почти наверняка опаздываем… Дом, родина, дождливый Калининград казались такими далёкими, недостижимыми, и от этого страстно желанными. После общения с французскими полицейскими и жандармами мне хотелось увидеть хотя бы одного нашего гаишника или милиционера (не хочу называть их полицейскими). Наши милиционеры представлялись почти ангелами… Да, они такие-сякие-разэтакие! Но черт возьми! Они способны на сочувствие. Не всегда, но способны. И какие бы они ни были – они наши! А ещё они выезжают на вызовы… Через некоторое время мне сообщили знакомые, которые из Москвы смогли дозвониться до консульства в Марселе, что среди дипломатов и их жён есть мои читатели, а ещё продиктовали номер телефона консула. Фамилия консула, Грибков, очень обнадёжила среди этой кутерьмы и дала ощущение, что всё не так уж плохо.

Несмотря на не очень большое расстояние, оказались мы долго. К Марселю поток машин уплотнился, и мы оказались в сплошной пробке. Окраины и спальные районы Марселя – место не для слабонервных. Я периодически звонил консулу Грибкову и говорил, что мы сильно опаздываем, а меня уверяли, что нас ждут. Нам же нужно было ещё найти фотокабину и сфотографироваться. Мы толкались в марсельских пробках больше полутора часов, в итоге нашли в каком-то супермаркете фотокабину. Видели бы вы эти фотографии! Особенно несчастной получилась Машенька. В свои полтора года она к тому же не знала, куда смотреть. Короче, фотографии получились такими, что, если их разместить на определённых сайтах, вполне можно рассчитывать на пожертвования.

Мы подъехали к нашему консульству, которое, кстати сказать, размещается в удивительной красоты особняке и в самом спокойном, зелёном районе Марселя. Нас ждали после рабочего дня более часа. Приятно было подписать несколько своих книжек, которые обнаружились в библиотеке консульства. Нас радушно приняли… Хотя, я понимаю: не будь этих книжек и спектаклей, мы поцеловали бы закрытую дверь и уехали ни с чем. У меня на этот счёт нет иллюзий. Но приняли нас в консульстве очень радушно! Всё показали, рассказали, поведали о том, как живёт маленький островок русской жизни и российской территории.

Когда мы сели оформлять документы, консул Грибков вышел к нам, поздоровался, посочувствовал и сказал, подмигнув вице-консулу, чтобы денег с нас не брали, на что я развёл руками и сказал, что денег-то у нас и нет, а потом добавил фразу, которую многие любители литературы знают и помнят: «Жё нё манж па сис жур» («Je пе mange pas six jours» – «Я не ел шесть дней», – так говорил Киса Воробьянинов в «Двенадцати стульях»). Мне показалось, что я неплохо пошутил, но господин Грибков устало посмотрел на меня и сказал: «Знаете, здесь все так говорят. Мы это слышим по многу раз на дню. Так что не думайте, что получилось оригинально…»

Возвращались мы уже затемно. И как свойственно русским людям, счастливо думали, что нам даже повезло… Но оказалось, это ещё не всё.

Дело в том, что мы прилетели в Ниццу из Варшавы, так как из Калининграда до Варшавы в три раза ближе, чем из Москвы. И обратные билеты у нас также были из Варшавы, на самолёт Польских авиалиний. Я задал вопрос консулу, не будет ли с этим проблем, потому что справки, которые мы получили, были хоть и красивые и с фотографиями, но всё-таки это не паспорта. Консул объяснил, что с такими справками мы можем запросто перемещаться по странам Шенгена, вполне можем доехать на машине до Польши и пересечь российско-польскую границу. К тому же, отметил консул, справки написаны на русском и английском языках, так что они во всех странах выдаются одинаковые. Я успокоился, но напрасно…

Французы нас с нашими справками в Варшаву не выпустили. На регистрации, увидев справки, тут же вызвали дежурную. Явилась типичная равнодушная раздражённая француженка. Долго с удивлением рассматривала справки, долго с кем-то говорила по телефону, а потом по рации. И сообщила, что нам необходима виза в Польшу, а по этим справкам она может выпустить нас только в Россию. Никакие доводы о том, что у нас, собственно, была польская виза, по которой мы въехали в Польшу, а потом прилетели во Францию, никакие аргументы, мол, у нас нет паспортов, в которые можно поставить какую бы то ни было визу, никакие увещевания на неё не подействовали. Это было самым тяжёлым моментом во всех этих испытаниях: усталые дети, усталая тёща, большой багаж, отсутствие денег и произвол некомпетентной служащей аэропорта… а плюс к тому досада, духота и нестерпимое желание вернуться домой. В общем, самолёт улетел без нас. Потом пришёл вялый поляк – представитель польской авиакомпании… Они с дежурной о чём-то беседовали, а мы стояли, совершенно не понимая, что делать дальше… И вдруг эта мадам всплеснула руками и сказала на плохом английском: «Ой, мсье, простите, я забыла, что Польша – страна Евросоюза!»

Не буду подробно рассказывать, как друзья из Москвы нашли представителя «Аэрофлота» в Ницце, как к счастью, пусть и за огромные деньги, были найдены для нас места, как мой кемеровский друг своей карточкой оплатил билеты, как мы прибыли в Москву, как тот друг, который первым бросил деньги на мой телефон и тем начал наше спасение, привёз нам ночью в «Шереметьево», зная мою любовь к Грузии, горячие хинкали, свежайшую зелень, лаваш и настоящий грузинский лимонад, завезённый тайком, в обход эмбарго, через Белоруссию. Потом не без помощи друзей были куплены билеты до Калининграда, которые нам продали по нашим несчастным справкам, потом московский рассвет и… Когда наш багаж не полностью долетел до Калининграда, мы просто тихонечко засмеялись. Люди, которым также не дошёл багаж, возмущались, требовали компенсации, грозились подать в суд, истерили. Мы же спокойно и даже с улыбкой оформили заявку на недошедший багаж и поехали ДОМОЙ.

Как мне хотелось обнять друзей, которые помогали, советовали, возили и кормили, которые заботились… Страшно представить, что было бы, если бы их не было. Как доехать до консульства, потом – до аэропорта, где ночевать, каким образом наладить связь и даже получить денежный перевод, если нет никаких документов? Это абсолютно не продумано, и мы там, в этом прекрасном месте с фантастическими пальмами, соснами, дивным морем, цикадами, вином, невероятной роскошью… мы там абсолютно беззащитны. И никто, кроме друзей и даже малознакомых и вовсе незнакомых, но соотечественников, не поможет.

24 августа

Идёт последняя неделя лета. Последняя беззаботная неделя в жизни моего сына Саши. В следующий четверг он станет школьником, а стало быть, впервые лично познакомится с государством.

Он ещё радуется, и ему приятно мерить двубортный пиждак и брюки, в которых он будет ходить в школу. На нём всё это немножко как на вешалке, потому что покупалось, разумеется, навырост, да и не привык он к более-менее строгому пиждаку и стрелкам на брюках. Носы ботинок, купленных для школы, ещё блестят. На них ни царапинки. Ох, ненадолго этот блеск! (Улыбка.) Сашу ещё вдохновляет и интересует новый портфель с большим количеством отделений, карманов и даже отсеком для сэндвичей. Сзади и по бокам порфеля пришиты красивые отражатели, которые мы некогда называли катафотами. Саше уже сейчас хочется в неведомую ему школу. Пенал с карандашами, ручками, фломастерами и приятнейшим на ощупь девственно-белоснежным ластиком будоражит его фантазии… А мы за него волнуемся: он парень лирический, в детском саду криком и активными действиями никогда ничего не добивался, девочек не обижал, в заговорах и интригах не участвовал. Его гораздо больше привлекало общение с кем-то один на один, чтобы уж если общаться, то общаться. Мы часто видели Сашу уединившимся или отошедшим в сторонку от остальных и созерцающим что-то, видимое только ему, или блуждающим в одному ему ведомых мыслях. Какой ему достанется класс? Какие ожидают открытия и переживания? Сколько в ближайшие годы будет у него слёз и радости? Хотелось бы, чтобы слёз было бы поменьше, а многих радостей от школы ждать не стоит… Мы могли отдать его в школу ещё год назад, но решили продлить ему беззаботное детство.

А он нынче такой худой, можно сказать – тощий. Я смотрю на него и понимаю, что ужасно ему в этом смысле завидую. Прекрасно помню, как после лета я возвращался от бабушки домой весь загорелый, худющий, с добела выгоревшим пушком на загривке и спине. Мама, увидев меня такого, только всплёскивала руками и говорила, что у меня живот к спине прилип и что позвоночник торчит, как плавник у рыбы. Я весь, что называется, избегивался за лето. С утра до ночи купанье, купанье, беготня, затеи и игры, рыбалка, лазанье по чужим садам или в другие запретные места, снова купанье. И между этим – тёмный, глубокий, без каких-либо видений сон. Периодически звериный аппетит. Но, как правило, за всей этой беготнёй про еду мы просто забывали. При этом силы и энергия не иссякали. Вот и Саша нынче избеганный за лето и очень худой.

Он такой упругий, жилистый, гладкий, загорелый, заросший длинными волосами, как Маугли в мультфильме, с горящими, шальными летними глазами и весь ужасно приятный на ощупь. А я… что я? Я, как всегда, в конце лета ворчу на себя за три лишних килограмма, за летнее чревоугодие и расслабленность, за желание ещё полениться… Сейчас кажется, что я не помню, как сосредотачиваются и работают. Мозоль от ручки с пальцев сошла. Кажется, морским воздухом выдуло из памяти тексты спектаклей и актуальные замыслы. Не представляю себе, как снова смогу по восемь – десять часов в сутки, без выходных, писать, не отрываясь от стола, или изо дня в день колесить по осенним и зимним остывшим и бесконечно остывающим нашим городам. Где-то там, между этими городами и между страниц новой книги, уйдут набранные за лето рыхлые ненужные килограммы, рука обретёт прежнюю твёрдость, а жизнь – кажущийся смысл… Но сейчас так не хочется расставаться с летом! Хочется ещё немножко безделья, весёлых компаний, беззаботного обжорства с заклинаниями, мол, подумаю о полезном и диетическом питании после… потом… осенью… зимой (улыбка). Хочется ещё побыть неэффективным, недисциплинированным и бессмысленным…

Но первое сентября уже через неделю.

27 августа

В Москве стоят последние, можно сказать, жаркие деньки. А вчера во второй половине дня налетели тучи, пролился последний по-настоящему летний тёплый ливень, тут же выскочило солнце, и появилась радуга, не какая-то едва заметная, расплывчатая, блёклая и вялая, а яркая, как в мультфильмах, как в детских книжках. Удивительный таинственный мост, по которому можно прогуляться. Я словно пережил мистические впечатления людей, которые не знали законов преломления света, не знали слов «дисперсия», «интерференция» и прочих физических терминов… Кстати, на выпускном экзамене по физике в школе мне попался вопрос «Дисперсия света». Я поплыл. И только доброе отношение ко мне учителей и точное их знание, что на карьеру в точных науках я не претендую, позволили им поставить мне в аттестат красивую, округлую, но совершенно не заслуженную тройку. Вот почему я категорический противник ЕГЭ, хоть ЕГЭ и совпадает с моими инициалами (улыбка).

Радуга была прекрасная. Это, пожалуй, первая радуга, которую я видел над Москвой. После лета, после