/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy, sf_history / Series: Лангедокский цикл

Бертран из Лангедока

Елена Хаецкая

Средневековая Германия. Земля вечных войн, солдатских «баек у костра», ведьм и призраков, святых – и грешников. Земля, где поверья и истина, миф и реальность переплелись столь тесно, что разделить их – невозможно…

…Средневековая Франция. Оплот куртуазной рыцарской культуры… или грязный хлев, пропитанный кровью и смертью по самое «не могу»? Страна, где в боли и ужасе творится – магия. Магия религии, магия колдовства, магия поэзии – да кому какое дело?..

Перед вами – «альтернативная история». История, по сути, не слишком-то отличающаяся от нашей. Но эту историю потрясающий талант Елены Хаецкой превратил в иную реальность фэнтези.


Елена Хаецкая

Бертран из Лангедока

Татьяне Протасовой – «Протасику»

Глава первая

Жемчужная слезка

1179 год, Пюи Лоран

Бертрану 34 года

Как сейчас вижу давний праздник Юности и Любви, каждый год зеленым маем, между Пасхой и Пятидесятницей, проходивший в Пюи Лоране, что в получасе пути от Черной Богоматери в пещерах – чудотворной статуи, излучающей свет милосердия.

Стоит лишь прикрыть глаза, отрешаясь от шума и суеты, – и перед внутренним взором встает пышный сад, расцвеченный гирляндами, свисающими со всех деревьев: с отцветших яблонь и еще не зацветших лип, со старого узловатого дуба, такого древнего, что дети в Пюи Лоране считают его дедушкой всех дерев, – словно недостаточно естественного цветения майских трав; повсюду венки, букеты; везде благоухание и разноцветье. Гирляндами ранних роз и белоснежных колокольчиков увиты мосты через ручей, причудливо вьющийся по саду, и садовник в низенькой лодке нарочно проплывает каждое утро под этими мостами, осторожно срезая увядшие цветы и вплетая на их место свежие, а после опрыскивая водой из ручья, ибо погода стоит на диво ясная и теплая и дождей не было вот уже три седмицы.

Под навесами, увитыми диким виноградом, накрыты столы. Все изобилие щедрого южного края, неиссякаемое, будто в раю, – о, воочию предстает оно. Нынешнее – жалкий, бледный отголосок того, что было когда-то. Темное и светлое виноградное вино в серебряных и глиняных кувшинах – каждое источает свой особенный аромат; жареное на вертелах мясо, истекающее жиром и кровью; хрустящие свежие овощи, – янтарный лук, изумрудный салат.

Под стать этой земле и люди – знатнейшие рыцари Лангедока и прекраснейшие из дам, учтивые кавалеры, отважные воины, сладкоголосые певцы-менестрели. Роскошный цветник владычиц так и переливается всеми возможными красками: голубые шелка, белый атлас, королевский пурпур, меховые оторочки. Золотистые и темные косы, змеящиеся по округлым плечам, увиты лентами, которые в свою очередь усажены драгоценными камнями и жемчугом. Искрятся пряжки и застежки, сверкают шелка, но все это великолепие меркнет перед ослепительной красотой женских лиц: домна Аэлис, домна Гвискарда, домна Матильда, домна Айа… невозможно остановить выбор на какой-либо из них, ибо каждая по-своему ласкает взор немыслимой прелестью.

Все вокруг пропитано любовной игрой, будто торт сладким вином, что готовится сейчас на кухне. Даже здесь, среди кастрюль и начищенных медных сковородок, порхает невидимое, но такое могущественное в Стране Ок божество – Амор.

Помощник повара, именем Жеан, поэтическим даром и сердцем чувствительным не обделенный, да вот беда – рожденный от скотницы и конюха! – рыдает прегорестно. И падают слезы его прямо в суп, и становятся жемчугами – столь велико его горе и столь чиста его душа, мадонне Аэлис преданная. О, до гроба, до гроба!

Отчего Жеан рыдает? Оттого, что у кастрюль торчит, и нос его в саже выпачкан, и строки, что из самого сердца льются, записать не может – грамоте не обучен. А кто их запишет? Кому в ноги броситься? Не капеллану же – строки-то о желании плотском, о маленьких грудках, в атласном плену томящихся, о бедрах округлых, серебряным поясом усмиряемых.

А домна Аэлис на Жеана и не посмотрит. На что домне Аэлис этот Жеан с его всклокоченными черными кудрями и пятном сажи то на носу, то на скуле (будто само по лицу ползает, будто живое оно – сотрешь в одном месте, ан уже в другом обнаружилось), с его ручищами, от работы грубыми, с его ножищами, какие сразу выдают происхождение от конюха и скотницы, – на что домне Аэлис такой вот неотесанный Жеан?

Есть, от чего зарыдать.

Вот и плакал Жеан, да так горестно, что услышь его кто-нибудь с сердцем почувствительнее, чем у повара, содрогнулся бы от сострадания. Повар же ограничился затрещиной и велел дров в печь подбавить и с супом поспешать.

А празднество в самом разгаре. Строгие судьи призваны судить кансоны и сирвенты: домна Айа и домна Гвискарда – прекраснейшая и опытнейшая из дам, если не считать Марии де Вентадорн, превосходившей ее во всем, кроме, может быть, красоты.

Ковер тканый, многоцветный, с травой синей и цветами красными – вот что такое сад под ногами строжайших судей и верных их трубадуров и воздыхателей. До самого неба ковер этот тянется, а небес и не видать, только свет оттуда, сверху, льется. Всяк учтивый кавалер ищет благосклонности своей дамы. Повсюду бряцают струны, раздаются звонкие голоса менестрелей.

Изнемогая от скуки, бродил по благоухающему саду Бертран де Борн, и все ему было немило: и сладкоголосое пение, и разнаряженные дамы, и куртуазные игры в неземную любовь. Жена, домна Айнермада, осталась дома. Она снова была беременна – в тридцать пять лет, после четырех родов (последнего ребенка, девочку, они потеряли). Ранняя засуха нынешнего года уже сказалась на сенокосе и еще аукнется, когда приспеет пора убирать пшеницу. Бертрана не особенно заботило, откуда мужланы берут хлеб, хотя, в отличие от домны Айи, известной детской наивностью нрава, он подозревал, что булки на деревьях не растут. Но в сухой год сколько крестьянина не дави, а больше соков, чем в нем есть, все равно не выжмешь…

– А, мессен Бертран! Вот вы где прячетесь! Злой, злой, злой!

Тяжко, всей грудью, вздохнув, поднял Бертран голову. Солнечным светом залитая, с руками атласными, со станом гибким, в тугой синий бархат затянутым, стоит и сердится на него домна Матильда де Монтаньяк. В руках гирлянду вертит, будто плеточку.

– Вот вам за то, что такой злой!

Хлясь! Гирлянда, из цветов и шелковых лент свитая, захлестывает его шею.

– Попались, Бертран де Борн! Попались, грешник!

Осторожно повесил цветы себе на шею, глянул на Матильду из-под русой челки виновато, как нашкодивший мальчик.

– Я и без того ваш вечный пленник, домна Маэнц.

– А, не говорите так! Все пустое! – Тонкий пальчик грозит, но грозит шутливо. – Вы ветреник! О ком вы думали?

Он манит ее подойти поближе. С охотой, приподнимаясь на цыпочки, подходит Матильда, окатывая его ароматом розовой воды и пота. Поднимает к нему лицо – правильное, неподвижное – только одна бровь слегка изогнулась.

– Вы действительно хотите знать, о ком я думал?

– Конечно!

– И не будете сердиться?

– Я уже сержусь! – говорит она со значением.

– Стало быть, я все равно погиб. – Он снимает гирлянду со своей шеи и осторожно опутывает цветами и лентами плечи домны Матильды. – Хорошо, я скажу вам. Я думал о графе Риго.

У нее такой растерянный вид, что на это стоит поглядеть. Губки надулись, глазки распахнулись.

– О ком? – Она не верит собственным ушам.

Бертран еле заметно улыбается.

– Ну да, о графе Риго.

– Вы разве… я хочу сказать… Боже, я, конечно, слышала, но… – Она отступает на шаг, оглядывает его с головы до ног, на красивом личике проступает отвращение. – Разве вы?..

Поняв, о чем лепечут прелестные уста, Бертран запрокидывает голову и оглушительно, совсем не куртуазно, хохочет.

– Господь с вами, домна Маэнц! Вы о НЕКОТОРЫХ наклонностях графа, да? Говорят, он не пропускает ни одного хорошенького мальчика, но я-то мало похож на хорошенького мальчика!

Да уж. Бертран де Борн мало похож на хорошенького мальчика. Ему тридцать четыре года, он высокого роста, почти вровень с верзилой графом Риго, и хотя от природы хрупкого сложения, с узкой кистью и неширокими плечами, – силен и ловок.

Краска медленно заливает лицо домны Матильды.

– Ах, мессен! – укоризненно шепчет она. – Вы совсем позабыли вашу бедную Маэнц!

Бертран глядит на нее виновато.

– Как же быть, чтобы вы меня простили? – спрашивает он, беря ее за подбородок. Милое капризное дитя. Как хороша, когда гневается.

– Ах, не знаю! Злой!

Топнув ножкой и сбросив с плеч гирлянду, она убегает.

Свесив голову, бредет Бертран к пиршественным столам. Он оглядывается по сторонам, будто впервые видит все то, что щедро открывается взору: празднично убранные столы, нарядных дам и кавалеров, состязания менестрелей, бывалых воинов, занятых негромкой беседой.

Некогда был Бертран полон сил, стихи переполняли его, каждая женщина казалась желанной добычей, крепостью, которую необходимо покорить (и покорял!). Каждый приз, будь то золотая цепь или простой полевой цветок, виделся достойным яростной борьбы (и завоевывал!). И сразу стал одним из первых, не пришлось долгие годы добиваться признания, медленно восходя к успеху. Ворвался ураганом в этот чинный цветник Куртуазности, закружил в неистовом порыве цветочки и листочки, но осторожно при том закружил, ни одного не повредил – просто немного потанцевать заставил. Разве что пару лепестков местами переставил.

И все полюбили его, все узнали его, все восхитились: ах, превосходнейший трубадур Бертран де Борн! Храбрец, наглец, удалец: с королевскими сыновьями дружит и ссорится, знатнейшую даму Лимузена во всеуслышанье объявил своей госпожой и песни в ее честь сочиняет.

А потом как-то разом другую даму себе нашел: домна Гверра[1] ее звали. Все в этой домне было прекрасно, ни одна земная женщина с ней сравниться не могла. И блага несла с собой такие, какие никакая иная дать не могла.

Так пеняла на Бертрана де Борна его дама Маэнц де Монтаньяк своим подругам.

Вдруг у пиршественных столов, накрытых прямо в саду, – шум и переполох страшнейший. Сбегаются слуги, слетаются дамы.

Что случилось? А вот что: домна Аэлис, сидя под навесом, увитым диким виноградом, кушала суп и подавилась. Она кашляет, суп пузырится у нее носом. С шумом взлетает стайка воробьев.

Ах, какой ужас! Разрежьте корсаж! Устрашающего вида кинжал, с убитого сарацина в Святой Земле снятый, вспыхивает в воздухе, его заносят над несчастной домной Аэлис. Вспарывается белый атлас, и, к великому восхищению окружающих, на волю выпархивают маленькие округлые пленницы, но домна Аэлис задыхается, она краснеет, она синеет, из ее горла вырывается хрип. Домна Аэлис беспомощно бьет руками, ее груди подскакивают, узкая ручка, унизанная перстнями, попадает по соусу, брызги летят во все стороны. Огромные жирные пятна расползаются по атласу разрезанного корсажа домны Аэлис. Безнадежно испорчено платье домны Гвискарды. Домна Айа уже потеряла сознание. Домна Аэлис умирает. Домна Айа не вынесет смерти домны Аэлис.

– Да отойдите вы, кретины.

Это старый Оливье де ла Тур, крестоносец, за свирепость в боях с сарацинами прозванный не де ла Туром, а просто Турком.

– Пшел отсюда, говорю!

Умело раскидал встревоженных подруг и неумех с лютнями. Грубые руки у Турка, в мозолях от поводьев и рукояти меча. От такого обращения один из кавалеров в траву упал и оттуда гневно на крестоносца уставился. Каков наглец! И не так уж он знатен, этот де ла Тур! Ах, как невежливо, как некуртуазно, фрр!..

Оливье схватил домну Аэлис за белокурые косы, пальцы в рот ей запустил и надавил на затылок, нагнуться заставил. Забулькало в горле у Аэлис, и прямо на траву и шелковый, мехами отороченный подол, извергла она все, что кушать изволила: ягодки и светлое виноградное винцо, печеньица и мяско, хрустящий изумрудный салатик и янтарный лучок, ароматный соус и липкие восточные сладости… Только вперемешку все это было и вид имело неприглядный. А поверх всего исторгнутого лежала крупная, с воробьиное яйцо, жемчужина.

Рыдая, заливаясь соплями и слюной, мокрыми руками за разрезанный корсаж хватаясь, обвисла Аэлис на руках у Оливье-Турка. Тот по волосам белокурым красавицу гладит:

– Все уже прошло, моя радость. Все позади.

Она только головой мотала, от ладоней уходя, чтоб не смели ее по волосам гладить. Уворачиваясь от ласки, локтем по губам его задела: молчи, молчи!

Замолчал Оливье де ла Тур, отпустил домну Аэлис. А тут и Бертран подошел – он Оливье-Турка вассалом был и земли из его рук получал, когда Итье де Борн, отец Бертранов, умер. Был с этим Итье Оливье-Турок весьма дружен и в Святую Землю вместе ходил; долгие годы связывало их братство по оружию и соседство владений. Оттого он и дочь свою Агнес, не дрогнув, за Константина де Борна, меньшого сына Итье, отдал.

За благонравного, отцовской и сеньоровой воле всегда покорного Константина. А не за этого смутьяна и головореза Бертрана, от которого одни неприятности.

Так-то оно так, только вот к Бертрану сердце Оливье лежало, а к Константину – нет.

Ну да дело сделано. К тому же, когда Агнес в брачные лета вошла, Бертран был женат уже на своей Айнермаде, даме хорошего, хотя и не слишком знатного рода.

Еле заметно улыбаясь, поклонился Бертран своему сеньору.

– Вижу, едва не случилось несчастье? – спросил он.

– Да, – сказал Оливье.

– И случилось бы, не будь рядом мессена Оливье, – решительно заявила домна Маэнц.

Рыдающую Аэлис передали дамам, и те увели ее в дом. А рыцарь, которого Оливье толкнул, когда к домне Аэлис спешил, наклонился над кучкой извергнутого из чрева прекрасной дамы, привлеченный блеском жемчужины. Поднял, рукавом от нечистот отер, и заиграла жемчужина пуще прежнего.

Повертел в пальцах, остальным показал.

– Не терял ли кто жемчугов?

Начали оглядывать одежды. Но нет! Все жемчуга на месте, никто не сронил такого дива. Домна же Аэлис жемчугов не носила, о том доподлинно было известно.

Да и не было ни у кого жемчужины такой величины и такого дивного цвета.

Стали думать и гадать: откуда бы жемчужине в супе взяться?

И сказала вдруг старая служанка, что большой серебряной ложкой суп из супницы по блюдам разливала:

– Да простят мне знатные господа, коли вмешаюсь.

Досадливо махнули на нее рукой прекрасные дамы: что еще за старуха такая безобразная?

Но после разрешили ей говорить: давай, бабка, что там надумала?

И сказала старая служанка:

– Видела я, как на кухне, склонившись над горшками и кастрюлями, рыдает Жеан, поваренок наш, любовью терзаемый жестоко. Вбил себе в голову, болван эдакий, что принадлежит его сердце домне Аэлис, да пошлет ей Пресвятая Дева Пещерная долгие годы и много деточек!

– Да при чем тут какой-то поваренок, какой-то Жеан, который слезы льет над горшками? – возмутились прекрасные дамы.

И кавалеры их поддержали. Что за чушь! Какой еще такой Жеан-поваренок? Говори, старуха, откуда жемчуг, и нет ли там, откуда он взялся, еще такого же?

– Так я и говорю, – заторопилась старуха, – рыдает, значит, Жеан, а слезы его тут же превращаются в жемчужины… Сама видела, вот этими глазами.

– Вот вырвем сейчас тебе эти глаза, чтоб всякой глупости не видели, – пригрозил Оливье де ла Тур.

Старуха совсем оробела, присела перед грозным Турком.

– Ах, ваша милость, что за ужас вы говорите! Я бедная женщина, не стану врать. Жеан рыдает чистым жемчугом, ибо хоть и рожден он от скотницы и конюха, сердце у него светлое и доброе, а душа – как облачко, пронизанное солнечными лучами…

– Да откуда тебе знать, старая ты ведьма, какая у него душа?

Оливье де ла Тур совсем из себя вышел, вот-вот за оружие схватится.

– Так ведь я та самая скотница и есть, от которой Жеан произошел, – жалобно проговорила старая женщина.

Тут ее отпустили и послали за Жеаном.

Привели Жеана.

Бертран на траву присел, подальше от блевотины, чтобы ненароком не вляпаться. Любопытно ему стало.

Жеан оказался лет семнадцати, а то и меньше; черные кудри во все стороны глядят, весь в саже, ручищи как грабли, ножищи как другие грабли, глаза от испуга на пол-лица сделались. Увидел блевотину, затрясся.

Встряхнул его тот кавалер, которого Оливье де ла Тур на траву давеча уронил.

– Знаешь ли ты, мужичья твоя душа, что ты домну Аэлис едва до смерти не уморил?

Жеан под пятнами сажи белый стал – белее атласа.

Другой кавалер его по лицу ударил, пока первый за шиворот держал.

– Ведомо ли тебе, навозный ты мешок, что жемчужина твоя поперек горла домне Аэлис стала?

– Ох, – вымолвил Жеан. Губы облизал.

– Что с ним сделать? – спросил первый кавалер.

– Повесить! – сказал второй. И вдруг надумал что-то и с жемчужиной в пальцах к Жеану подступился. – А ну, заплачь!

Жеан на него глаза вылупил.

– Зачем это?

– Как – зачем? Чтобы каждой даме – по такой жемчужине!

Дамы забили в ладоши: знатно придумано!

А Жеан только стоит и тупо глядит перед собой.

А прямо перед ним Бертран де Борн сидел, так что получилось, будто бы незадачливый этот Жеан на Бертрана де Борна вылупился.

– Что не плачешь? – спросил Жеана кавалер.

– Так… не плачется, – пробормотал Жеан.

Тут кавалеры бить поваренка начали. Больно били, и по лицу, и по рукам, когда голову свою лохматую прикрывать вздумал, и в поддых, а когда на колени пал, то и по спине и по тощим бокам.

Корчится Жеан на траве, мычит себе под нос, но ни слезинки проронить не может.

Отступились тогда от него кавалеры и решили дружно, что надобно такого бесполезного Жеана повесить – в назидание прочим мужланам.

Старая служанка взвыла, но ее быстро отогнали, чтобы не мешала потехе. Жеана с земли подняли и потащили к старому дубу, дедушке всех дерев. Между гирлянд, из шелка, цветов и трав свитых, веревку приладили – молодые трубадуры слазали, не поленились. Дамы изящным цветником внизу сбились: смотреть, как ладно молодой трубадур на суку сидит. Оливье де ла Тур только плюнул и ушел: скучно ему глядеть, как мужлана какого-то вешают.

А Бертран де Борн вдруг отвращением ко всему преисполнился. Как в блевотину ногой въехал (недоглядел-таки!), так и озлился. И решил он всех удовольствия лишить. Отыскал глазами домну Маэнц и упросил ее суд над Жеаном устроить. Ведь покушение свое учинил этот мужлан не по злому умыслу вовсе, а из-за любви. И судить его надлежит Судом Любви.

Долго упрашивать не пришлось. Затея показалась еще любопытнее, чем если бы Жеана сразу повесили, без всяких разбирательств. Стали судить да рядить, и мудрая домна Гвискарда присудила так: чувства, испытываемые Жеаном, похвальны и достойны всяческого одобрения; но поскольку грубым мужланам, сыновьям скотниц и конюхов, подобные чувства испытывать непозволительно, то…

Тут Жеан совсем голову потерял от страха, ибо потащили его к петле.

А Бертран де Борн, все так же забавляясь, крикнул:

– Может, какая-нибудь милосердная дева возьмет его в мужья, согласно старинному обычаю?

Дамы так и покатились со смеху. Ах, какой затейник этот Бертран де Борн!

Надели Жеану петлю на шею. У того вдруг в штанах сыро стало. Кому охота помирать в такой светлый день, когда лето только начинается? Никому не охота.

И закричал Жеан – всей утробой взвыл:

– Милосердия!

Подтолкнули его ближе к дереву и на чурбачок, специально от кухни притащенный, встать велели.

Бертран между тем к Марии де Вентадорн подобрался. За ручку взял, ручку ей поцеловал, к себе притянул и в округлое ушко прошептал:

– Продайте мне этого мужлана.

Как удивилась домна Мария – даже ушко порозовело.

– На что он вам, помилуйте!

Близко-близко темные глаза Бертрана, золотистым светом полные, озорные.

– Помилуйте, домна Мария, да кто же вешает курочку, несущую золотые яички!

– Так он отказался плакать.

– У меня заплачет.

– Что у вас на уме, Бертран де Борн?

– Ничего.

– Я вам не верю.

– А напрасно.

– Домна Маэнц говорит, что вы злой.

– Я исключительно злой, домна Мария, но это между нами. Домна Маэнц сердится за то, что я думал не о ней.

– А о ком? Ветреник!

– О графе Риго.

– Боже!

Между тем стали звать повара, чтобы тот вышиб чурбачок из-под ног Жеана. Не кавалерам же этим грязным делом заниматься!

Повар не то не слышал, не то делал вид, что не слышит. Жеан трясся так, что едва с чурбачка не падал.

– Продайте, – повторил Бертран.

– Обещайте мне, – многозначительно произнесла графиня Мария, – обещайте мне кое-что.

– Разумеется!

– Я отдам его вам без всякой уплаты, если вы сочините изящную сирвенту о жемчужной слезке.

– Разумеется!

– И никаких там Жеанов, никаких скотниц. Чтобы это был рыцарь… или паж, но непременно благородного рода…

– Как пожелаете.

Жеан на чурбачке пошатнулся и, чтоб не задохнуться, обеими руками в веревку вцепился.

– И не смейте больше думать о графе Риго.

– В вашем присутствии, домна Мария, я могу думать только о вас.

– Гадкий. Вы думаете сейчас об этом мужлане.

– Вовсе нет. Я думаю о жемчуге.

– Вот видите!

Бертран поцеловал розовое ушко и рявкнул, отвернувшись, чтобы домна Мария не оглохла:

– Отпустите его!

Кавалеры удивились. Повар, лениво ковылявший от кухни к старому дубу, замер на месте.

Бертран легким шагом подошел к Жеану и повернулся к собравшимся.

– Домна Мария подарила этого мужлана мне, – заявил он.

Оливье де ла Тур, который в стороне сидел и вино себе из кувшина наливал, голову повернул и, на вассала своего буйного глядя, поморщился.

Бертран, конечно, видел, как Оливье де ла Тур морщится, но совершенно не смутился.

– Этот Жеан теперь мой и я сделаю с ним все, что захочу, – продолжал он. – А я хочу его простить и… О Боже!

Жеан наконец высвободился из петли и едва не рухнул в объятия Бертрана. Это было последнее, чего Бертрану хотелось, особенно если учесть, что Жеан был выпачкан в саже, а в штанах у него противно хлюпало.

Отпихнув Жеана и брезгливо отерев руки о ствол дуба, Бертран криво улыбнулся.

– Сирвента, эн Бертран! Мы ждем! – крикнула домна Мария.

Оставленный всеми, Жеан потихоньку убрался на кухню. Бертран же подсел к сеньору Оливье и взял вина из того же кувшина.

Старый крестоносец все искоса на Бертрана поглядывал. Оливье де ла Тур, давний друг покойного отца, знал обоих братьев из Борна с детства. Бертрана он крестил.

– Ах, Бертран, – вырвалось у Оливье, – почему не вы женаты на Агнес!

– Так ведь я уже имел жену, когда домна Агнес… – начал Бертран, ошеломленный.

– Вы могли попросить ее руки заранее, когда она была еще малюткой, – сказал Оливье.

Бертран покачал головой.

– Мне это даже на ум не пришло, – сознался он.

Оливье накрыл его ладонь своей.

– Я уезжаю в Святую Землю, – сказал он.

– Когда?

– Следующей весной, если все будет хорошо.

Бертран промолчал. Оливье стиснул его пальцы и проговорил совсем тихо:

– Послушайте меня, Бертран де Борн. Я знаю, какие у вас отношения с вашим братом Константином.

Бертран молчал.

– Вы так и не простили ему, что Аутафорт достался не вам.

– А как Аутафорт мог достаться мне, если на домне Агнес женат он? – спросил Бертран.

– Ну да, вам же и в голову не пришло просить руки моей дочери, – сказал Оливье. – А коли так, то вот вам мое завещание: вы будете хранить мир с вашим братом. Не для того я отдал Аутафорт за своей дочерью, чтобы вы его разорили.

– Да почему вы думаете, что я собираюсь…

– Я знаю вас, вот и все. Удивляюсь, эн Бертран, почему я не утопил вас в той купели, к которой поднес вас младенцем в день вашего крещения!

– Может, и стоило бы, – пробормотал Бертран. – Но прошлого не воротишь. И коли уж я жив, с этим придется считаться.

– Обещайте не трогать Константина, – повторил Оливье.

– Пока вы живы, эн Оливье, ничто не потревожит вашего душевного покоя.

– А когда я умру?

– Вы еще долго не умрете, – уверенно сказал Бертран.

– Если для покоя моей дочери нужно, чтобы я жил, черт вас возьми, эн Бертран, я проживу еще сто лет! – разозлился Оливье де ла Тур.

Бертран наклонил голову и поцеловал широкую, иссеченную шрамами ладонь своего сеньора.

– Живите сто лет, эн Турок, – проговорил он, легко поднялся и пошел прочь.

– Черт бы тебя побрал, Бертран, – повторил Оливье, глядя ему вслед. – Черт бы тебя побрал!

Глава вторая

«Кто ближе мне и ненавистней брата…»

1153 год, Борн

Бертрану 8 лет

В графстве Перигорском, на самой северной границе владений графа Элиаса Талейрана, вот уже два столетия стоит замок. Окруженный лесом, с деревенькой, прилепившейся с восточной стороны стен, достаточно высоких и крепких, чтобы доставить множество неприятностей всякому, кто вздумает навострить на них зубы.

С северной стороны вьется, огибая две из пяти замковых башен, речка Мюро, быстрая и глубокая, шириной в полет стрелы.

Замок называется Борн. И лес, что его окружает, называется Борн. И деревенька, что кормит его и укрывается под его стенами от бед, – того же имени.

Владетели в этих краях вспыльчивы и заносчивы. Небо то и дело заволакивает тучами, начинает громыхать гром – два соседа между собою поссорились, честь свою оберегая. А после как-то все потихоньку расходится и снова воцаряется мир. Так, несколько горшков разобьют да десяток людей в землю закопают убитых.

Между стенами замка Борн и мужицкими домишками простираются поля. Если больше заняться нечем, то хорошо смотреть отсюда, сверху, как там, внизу, на полях, от зари до зари копошатся темные маленькие фигурки. Изредка сверкнет под солнцем серп или коса, послав ослепительную вспышку в глаза тем, кто устроился на стене.

А кто сидит в летний полдень на стене, у узкой прорези, откуда в немирное время лучник может пустить стрелу? Это мы скоро увидим.

* * *

Давным-давно жили на этих землях люди иного языка. Уже и память о людях тех истлела и рассыпалась в прах, уже и прах тот снова распахали и зерном засеяли, уже и зерно то сжали и измололи и хлебы испекли, уже и съели те хлебы, уж и похоронили тех, кто хлебы те ел… Вот как давно то было. А куда люди те ушли? Говорят, ушли они на запад, за великие горы, в Арагон, в Кастилию, в те земли, что под нашествием мавританским погребены.

Но уходя, оставили по себе кое-что.

А что они оставили?

О, страшное…

* * *

В летний полдень сидят на стене замка Борн вчетвером: мальчик восьми лет, господский сын, и кормилица при обузе – двух младенцах. Один – ее собственный, другой – новорожденный братик молодого господина.

Камни разогреты, жаром и пылью дышат. Внизу, под стеной, и вдали, насколько видит глаз, до самого леса, на полях люди работают.

Хорошо на стене сидеть. Все видно, куда ни глянь. И дядька Рено, воспитатель молодого господина, не вдруг до подопечного доберется.

Все двери замковых служб раскрыты, жарко у пылающей печи. И разносится по всему двору запах мяса и тушеных овощей, так что у кормилицы, пока она страшными историями молодого господина тешит, текут по подбородку обильные слюни. То и дело захлебывается, рот обтирает.

А молодой господин на кухню ее не пускает, за рукав теребит: дальше-то что было?

И рассказывает дальше историю ту давнюю, как от тетки своей ее слышала. А тетка кормилицына – каких только историй она не знает! Ее нарочно зимними вечерами в разные дома приглашают, чтобы тоску разгоняла побасенками.

Тетка-то и указала на племянницу свою, когда в замке кормилицу для новорожденного искали.

* * *

Ну вот…

Был некогда один храбрый воин и звали его Бертран. Случилось все это, когда старый вяз тонким прутом был, а христианские рыцари еще не ходили в Святую Землю.

Раз шел Бертран нашим лесом, который тогда был куда гуще, и устал. Остановился на ночлег, ибо не боялся спать под открытым небом. Он был странствующим рыцарем. Привязал коня, седло под голову подложил да так и заснул.

Проснулся же на рассвете оттого, что ребенок будто бы плачет. Стал искать. Искал-искал, но не нашел. И вот почудилось ему, что дитя из-под земли кричит.

А ребенок нешутейно заходится, вот-вот задыхаться начнет. Прилег тогда тот рыцарь Бертран ухом на землю, прислушался. И слышит, как говорит ему тоненький-претоненький голосочек: «Рыцарь Бертран, рыцарь Бертран!»

Совсем растерялся тут Бертран, ибо в диковину ему было, чтобы звали его по имени голоса из-под земли. И говорит: «Кто зовет меня?» Он боялся, что это прежние языческие духи.

Заплакал голосок пуще прежнего. И говорит: «Как уходили матушка с батюшкой со всем народом нашим на запад, за великие горы, в Арагон, в Кастилию, в те земли, что ныне под нашествием мавританским погребены, решили они последнего в роду здесь оставить. Положили меня, бедного, в ивовую корзину, пеленами не обвили, один только крестик деревянный мне на шею повесили, да так и закопали в сырую землю…»

И плачет-заливается.

Хоть и был тот рыцарь Бертран не трусливого десятка, а все же неловко ему стало и боязно. Слыхивал и прежде, что ведьмы такую вещь делают: зароют дитя живьем в сырой мох, чтобы оно своим плачем людей с дороги сбивало.

Вот и говорит тот рыцарь Бертран: «Как же тебя звать, дитя?»

Отвечает ребенок из-под земли: «Никак меня не звать. Не успели дать мне имени. Кликали младенцем-сосунком; крестик же на мне матушкин.»

А «сосунок» на ихнем языке будет «Барн». Рыцарь же по-своему выговаривал: «Борн». И так он сказал, с земли поднявшись: «Не плачь, дитя, и матушку с батюшкой не жди больше. Ибо отныне я буду жить на месте этом. Я построю здесь замок, приведу сюда жену, чтобы она нарожала мне много здоровых и сильных деточек. И назову это место в твою память – Борн».

И засмеялся тогда ребенок тот, заживо погребенный, и сказал: «Я буду охранять землю твою, рыцарь Бертран. Теперь незачем ждать мне возвращения матушки с батюшкой. Ты же с честью носи мое прозвание.»

И замолчал тонкий голосок.

Ну вот. Построил рыцарь Бертран на этом месте замок, как и говорил, и взял себе жену, а та нарожала ему много здоровых и сильных деточек.

И так и повелось, мессен господин мой, что раз в двадцать лет рождается на этой земле мальчик и называют его Бертран. А уж остальных поименовывают как придется. Но старшего непременно так, как того рыцаря, который дитя зарытое нашел.

Говорят, с тех пор успокоился тот ребенок, Барн. Но если тихой безлунной ночью лечь на землю ухом и прислушаться, то иной раз можно расслышать, как далеко-далеко, глубоко-глубоко под землей плачет новорожденное дитя…

* * *

Замолчала. От тишины да жара полуденного звон в ушах. Младенцы, сытые, заснули. Кормилица их на горячие камни положила, от солнца юбку над ними свою держит, чтобы тень была. Коленки у нее костлявые, даже на погляд шершавые.

Дядька Рено, ругаясь про себя, на стену забрался. На коленки эти поглядел неодобрительно. И молодого господина прочь увел: батюшка зовет. От аббата приехали.

* * *

Владетеля замка Борн в те годы звали не Бертраном, а Итье. Небогат был, но горд и отважен; с сеньором своим, Оливье де ла Туром, ходил в Святую Землю, и от самого Бернара Клервоского благословение получал.

Вернувшись из похода, взял себе жену, именем Эмелина, и уже через год обрел старшего сына – Бертрана.

Семь лет после того детей не рождалось. Бертран рос, как хотел, ибо без памяти любили его и отец, и мать. Рено, дядька-воспитатель, из отцовых соратников по Святой Земле, хоть и простого происхождения, но с понятиями о благородстве, от сынка господского чуть не плакал. Едва лишь научился мальчик бегать, как повесили его на бычью шею этого Рено. И согнулась шея, которую ни война, ни лишения, ни самая смерть – ничто, казалось, не в силах было к земле пригнуть. А вот гляди ты! Мальчишка шутя это сделал.

Наследник замка Борн так и норовил убиться. То с сеновала прыгать затеял – едва на вилы не напоролся. У Рено тогда первая седина вдруг в волосах проступила. То в речку Мюро за рыбой полез. Вытащили уже бездыханным, едва на этот свет воротили. И прочие подвиги в том же роде были.

И чем старше становился, тем больше от него было беспокойства.

* * *

Но вот по истечении семи лет после рождения первенца госпожа Эмелина снова была в тягости.

На исходе лета, когда созрели яблоки, разродилась она мальчиком.

Едва только закричал младенец пронзительным голосом, оповещая весь мир о своем прибытии, как на вечный сон закрыла глаза госпожа Эмелина.

Тяжко дался ей этот второй сын, а третьего уже не будет. И услышав, как плачет дитя, улыбнулась госпожа Эмелина и с тем отошла.

Младенца омыли, завернули в теплые одеяла и уложили на просторную кровать.

Повитуха еще загодя увидела, что после рождения ребеночка госпоже Эмелине не быть в живых, и потому сразу послала в деревню – искать кормилицу. Выбрала, кого на поиски послать, – Рено! Уж конечно сыскал: лет семнадцати, худенькую, с волосами желтыми, как солома. Молока – хоть залейся. Мужа у ней никакого не водилось, а вот дитя каким-то образом завелось.

Сказал ей Рено, от беды совсем озлившийся (и в лучшие времена ласковым не бывал):

– Бери своего ублюдка и за мной ступай.

Девочка от страха тряслась, на угрюмого этого старика глядя, ибо казался ей тридцатилетний Рено совсем старым. Он же младенца ее подобрал, будто куль с тряпьем, в руки ей сунул и за собой потащил, к замку.

И вот стоит она подле господского ложа и на мертвую госпожу Эмелину испуганно глаза таращит.

Однако долго стоять без дела девчонке не приходится. Подают ей новорожденного господина и кормить велят. Жадно приложился новый молодой господин к обильной груди кормилицыной, а после глазки смежил и задремать изволил.

Забралась девочка на широкую господскую кровать, застланную мягкими одеялами, шерстяными и меховыми. Рядом мертвая госпожа лежит, на лице улыбка остановилась. Вокруг прислуга суетится, прибирает.

Наконец убраны все следы тяжелой борьбы. И вот вводят за руку Бертрана, старшего брата. Настороженно глядит Бертран, носом шевелит, будто пес охотничий. В комнате противно пахнет кровью.

Сперва к матушке его подводят. Бледная, с серой кожей, лежит матушка, щеки у нее ввалились, как после долгой голодной зимы, губы посинели. Ресницы веером на щеку легли, на веках жилки проступили.

Бертран в лоб матушку целует – прохладный лоб, твердый. На дядьку оглядывается: ладно ли? Дядька Рено головой своей медвежьей кивает одобрительно: ладно, ладно, молодой мой хозяин.

Затем обходят кровать и к другому боку просторного ложа подводит Бертрана дядька Рено. Высунув из-под одеял свой птичий нос, девчонка-кормилица краской заливается под серьезным взглядом мальчика, которому после смерти старого сеньора Итье быть ее господином.

С собой едва совладав – от смущения ноги у нее подкашиваются – встает и сверток неопрятный протягивает. Бертран на Рено взгляд бросает удивленный: что это, мол, еще такое?

Рено улыбается, едва заметно.

– Это ваш брат, эн Бертран.

Бертран внимательнее глядит на сверток. Пальцами одеяло раздвигает, видит сморщенное красноватое личико, веки без ресниц, десны без зубов. И говорит Бертран вполголоса, отвращения не скрывая:

– Cal croy! (Какой уродец!)

* * *

Так, сказывают, зародилась великая вражда между двумя братьями.

Глава третья

Бестиарий любви

1172 год, Бордо

Бертрану 27 лет

Жил один знатный рыцарь и звали его Бертран. Владения его находились в графстве Перигорском, которое принадлежало тогда Элиасу Талейрану – тому самому, что взял себе в супруги Маэнц де Монтаньяк.

Отец этого Бертрана, именем эн Итье де Борн, славный воин, сражавшийся некогда против сарацин, умер, оставив замок Борн и земли – пашни и лес – старшему сыну, Бертрану.

Имелся еще младший сын, эн Константин, но тому по смерти батюшки едва шестнадцать лет сравнялось, потому и говорить о нем пока не стоит.

Был эн Бертран де Борн когда спесив, а когда отменно вежлив – смотря по тому, с кем дело имел. И если многие рыцари считали его наихудшим из противников, то большинство дам единодушно сходились на том, что более учтивого кавалера сыскать трудно. Впрочем, и то, и другое мнение служило рыцарю Бертрану ко славе.

Наизнатнейшая и прекраснейшая из всех дам той страны, где вместо «Оui» говорят «Оc» (почему она и называется «Лангедок», то есть «Страна Ок»), – королева Альенор – любила общество этого рыцаря Бертрана. И потому рыцарь Бертран часто наезжал в Бордо, где королева Альенор бессменно жила в последние годы – с тех пор, как вероломный старый король Генрих оставил ее. И часто при королеве Альенор жили ее молодые сыновья, будущие короли: Генрих Юный, граф Риго и Готфрид, которого эн Бертран особенно любил и звал «мессен Рыжик».

А с графом Риго он не ладил и вечно норовил зацепить вспыльчивого графа, в шутках то и дело подходя чересчур близко к грани дозволенного.

* * *

Случилось однажды так, что явился к королеве Альенор один жонглер. Ибо по всей стране Ок шла молва, будто королева привечает у себя всех, кто славно поет или слагает стихи или владеет еще каким-нибудь дивным искусством.

Был тот жонглер высок и худ, волосом темен, а лицом – сущая диковина, ибо одна половина лица у него белая, а другая – фиолетовая, отчего сразу же прошел слух, будто зачат этот жонглер в Святой Земле христианским рыцарем и сарацинкой. (В ту пору люди, по неразумию, полагали, что ежели какой-нибудь белокожий франк получит дитя от черной женщины, то родится дитя пятнистым, местами белым, а местами черным).

Чем Создатель жонглера не обидел, так это голосом. Красивый голос, роскошный: то как скользкий атлас, то как прохладный шелк, то как мягкий бархат, то жемчугами рассыплется, то медью зазвенит, а то вдруг прольется, точно ручей на перекате…

И все-то этот жонглер умел. И как только не пел! И на голове стоя – пел, и яблоки подбрасывая и ловко их на лету подхватывая – пел; и с лютней – пел, и без лютни – пел…

Откуда он родом – неведомо; только не из Бордо.

Песенки пел больше простые, незатейливые: «amorz» соединялось в них с «morz», а «terra» – с «guerra»; на том художества обыкновенно и заканчивались.

Куртуазные и знатные дамы слушали, дивились, тешились.

* * *

Только одна дама не слушала того смешного жонглера, ибо была занята – прогуливалась по саду вместе с эн Бертраном. Была это младшая дочь королевы Альенор, именем Матильда. В том самом году, когда старый Итье де Борн закрыл глаза на вечный сон, была она помолвлена с Генрихом Львом, владыкой Саксонии, и с той поры смертно тосковала. Ибо скучен, груб и неотесан Генрих Саксонский и брак с ним – сущее мучение. И руки-то у северян, как грабли. И бороды-то у них как лопаты. И глазки-то у них махонькие, светленькие, от дыма слезящиеся.

Слушал эн Бертран жалобы домны Матильды, о доле ее жалел и утешал разными речами. Представлял, будто она – Лана Прекрасная, а Генрих Лев – король Менелай, жены своей по достоинству оценить не умевший и от похищения ее не уберегший. А уж кто здесь куртуазнейший Парис – долго гадать не приходится.

И вздыхала домна Матильда-Лана, речам эн Бертрана благосклонно внимая. А эн Бертран заливался, будто лебедь перед смертью, – такое вдохновение на него накатило!

Предметом рассуждений была, разумеется, любовь. Что ни попадется на глаза, все на мысли о любви наводит.

Увидели, как ворон по ветке бочком ходит, голову то вправо, то влево поворачивает, будто думает о чем-то, – у кавалера учтивого уж сравнение наготове. Домна Матильда-Лана смеется, на птицу мудрую глядя: потешная повадка у ворона. И как будто знает он что-то!

– Надо бы слугам сказать, чтобы немного мяса под это дерево принесли, – заметила домна Матильда. Видно было, что полюбился ей этот ворон.

Эн Бертран тотчас же о природе ворона речь завел, с природой любви ее сравнивая. Известно ведь, что ворон, едва только завидит мертвого человека, как немедленно выклевывает ему глаза, а после уж пробирается в мозг и выпивает все до капли.

Пока рассказывал, взгляд затуманился: видать, вспомнил что-то.

Домна Матильда от ворона взгляд к эн Бертрану обратила. Лицо у нее нежное, юное, почти детское, золотистыми кудрями обрамленное, пухлые губы приоткрыты – глядит доверчиво, как только девочки, переступающие грань пятнадцатой весны, на отважных и мужественных рыцарей смотрят.

А был эн Бертран в те годы отменно красив, хотя нос ему уже перебили в одном поединке, и потому иной раз он довольно громко посапывал. Однако стоит ли о том говорить, ведь сопенье это лишь в тишине слыхать было. А где появляется эн Бертран, ни о какой тишине и речи быть не может: если не стихи и громогласное хвастовство, то перебранка и звон оружия.

Русые, в кружок стриженые волосы у эн Бертрана, жесткие, как конский хвост, в темных глазах искры. А говорит как складно!..

– Неужто сразу глаза выклевывает? – переспрашивает Матильда-Лана, а сама все на забавную птицу поглядывает.

– Раз Мартин Альгейс нашу деревню Борн проходил, – рассказывает эн Бертран. – Он двух мужиков убил. Когда мы с воспитателем моим Рено подъехали, то спугнули стаю воронов. И глаза у мертвых были уже выклеваны, а разум выпит.

– Мартин Альгейс – это ведь разбойник? – спрашивает Лана.

– Одни болтают, будто Альгейсов – десять братьев, другие – будто их трое или четверо, – говорит эн Бертран. – Но вот житья от них нет – это верно.

Тут ворон на ветке громко каркает, будто напоминая о себе. И эн Бертран поневоле поднимает голову, чтобы встретиться глазами со взглядом блестящих, будто бы плоских, птичьих глаз.

– Разум, домна Лана, помещается в мозге, – продолжает эн Бертран рассуждение о любви. – А жизненный дух, дающий движение, – в глазах. Когда глаза выклеваны, человек лишается жизненного духа и не может больше двинуться. Так и любовь – она лишает воли. Красота проникает в глаза – и вот уж кавалер не может шелохнуться. А овладев глазами, она легко оказывается в мозгу и выпивает его…

– Как куртуазно все, что вы говорите, эн Бертран, – говорит домна Лана и берет рыцаря Бертрана за руку. – Как скучны эти северяне! Кто из этих неотесанных саксонцев растолкует мне природу любви?

И делает шаг и вскрикивает, ибо по траве, шурша, проползает змея.

Но с Матильдой-Ланой – эн Бертран, и можно не бояться, ибо он немедленно успокаивает домну Лану рассказом о природе змеи, которая также подобна природе любви.

– Смотрите, домна Лана, как устрашилась вас эта змея! – восклицает эн Бертран. – Это потому, что вы одеты добродетелью. Если бы вы были лишены добродетели и обнажены (ибо грех обнажает), то эта змея, ничуть не устрашась, набросилась бы на вас и ужалила смертоносным жалом. Так ведь и любовь – она убегает, когда человек одет холодностью, но беспощадно жалит того, кто снял одежды скрытности и стоит беззащитный в своей откровенности…

– Как утешительно то, что вы говорите, эн Бертран, – шепчет домна Лана. – Как это прекрасно…

И помолчав немного, берет его за вторую руку. И так они стоят друг против друга, держась за руки и глядя друг другу в глаза: домна Лана – печально, эн Бертран – ласково.

– Ведь вы отдадите за меня жизнь, эн Бертран? – еле слышно спрашивает домна Лана.

– Смотря кому, – отвечает эн Бертран.

* * *

И вдруг страшный шум врывается в тихий сад. Впереди, завывая от ужаса и моля о пощаде, мчится жонглер. За ним – с треском ломая кусты шиповника, ругаясь, как тамплиер, – сам граф Риго с обнаженным мечом в руке. Следом за графом поспешает конюх с кнутом.

Жонглер вопит:

– Пощады!

Конюх кричит, задыхаясь:

– Вы же только выпороть его велели, мессен Риго!

Граф Риго рычит:

– Я передумал!

Услужливо посторонившись, эн Бертран успевает подхватить домну Лану за талию, чтобы ее не сбили с ног. Вся кавалькада проносится мимо.

Домна Лана широко раскрывает глаза.

– Что это было, эн Бертран?

Эн Бертран пожимает плечами.

– Понятия не имею.

Он подает руку домне Лане и ведет ее к скамье, увитой диким виноградом. Они усаживаются, чтобы было удобнее смотреть.

Вскоре из кустов выбирается граф Риго. Дышит тяжело – освирепел и от погони раззадорился. Рыжий волос дыбом встал, точно грива у льва, лицо побагровело, страшным сделалось, глаза выкатились.

На сестру свою, домну Лану, бешено глянул, рявкнул:

– Куда он побежал?!

Домна Лана холодно плечами пожала. А эн Бертран спросил:

– Чем же этот урод так досадил вам, мессен, что и рук о него марать не побрезговали?

Тут и конюх показался. Вид имел виноватый: упустил мерзавца! Граф Риго дал конюху богатырского пинка, конюх сгинул.

Плюхнулся граф на скамью по левую руку от Матильды-Ланы (а по правую эн Бертран сидел и улыбался тихонечко). Густые свои брови нахмурил.

И повисло тяжкое молчание.

Домна Матильда-Лана камешек под башмачком покатала – со скуки. А эн Бертран спросил графа Риго, за кем он гнался и кто столь яростный гнев его вызвал.

Граф Риго сказал, что гнался за наглецом жонглером, который поносную песнь про него, графа Риго, перед дамами дерзко распевал.

Эн Бертран спросил, о чем была та песня.

Тут граф Риго поднялся со скамьи и прочь зашагал. Эн Бертран ему в широкую спину глядел и любовался, ибо могуч и прекрасен был граф Риго.

Тогда эн Бертран негромко свистнул и сказал:

– Вылезай, ублюдок.

Из-под скамьи высунулась разноцветная рожа. Состроила вид умильный, губы в трубочку сложила, глазами захлопала. Домна Матильда-Лана взвизгнула, платье руками подобрала, чтобы не запачкаться (она подумала было, что черная половина лица у жонглера раскрашена для смеха углем).

Выбрался жонглер на траву, на ноги поднялся и учтивейше поклонился рыцарю Бертрану и прекрасной даме.

– Я Юк, мессен, – сказал жонглер эн Бертрану. – Я умею ходить на руках, вертеться колесом, стоять на голове, подбрасывать и ловить сразу семь яблок, ни одного не роняя, и играть на лютне. И все это принадлежит вам, если хотите.

– Гм, – вымолвил эн Бертран.

А домна Лана спросила:

– Чем ты раскрасил лицо – соком ягод или углем?

Прежде чем ответить, жонглер Юк еще раз поклонился домне Лане.

– Я не раскрашивал лица, прекрасная домна, – сказал он. – Оно у меня всегда такое.

И поведал историю о саламандре.

* * *

Вот как это случилось. Рожден Юк от знатных родителей. И отправился он путешествовать в поисках какого-нибудь славного рыцаря, который принял бы его в рыцарское братство. Но покуда искал он славы, настигла его любовь.

Была то дама редкой красоты, а звали ее Биатрис. Встречались они тайком, ибо муж этой дамы оказался удивительным ревнивцем, и дама не без оснований опасалась за жизнь своего возлюбленного.

Однако несмотря на все предосторожности, заподозрил что-то ревнивый старый муж прекрасной Биатрис. И, затаив коварный умысел, вручил своей супруге подарок: дивное одеяние из белоснежных перьев птицы саламандры, такое изумительное, что раз надев, не захотела больше домна Биатрис с ним расставаться. И носила, не снимая, целых три года, отчего одеяние замаралось и утратило первоначальный блеск и сияние.

Пыталась дама Биатрис стирать это платье, но оно, вместо того, чтобы очищаться, грязнело и тускнело еще больше, так что вскоре в нем было уже стыдно показаться людям.

Тогда подступилась дама Биатрис к своему супругу с расспросами. Мол, как бы ей обновить это дивное одеяние из перьев саламандры, заставить его засверкать прежним блеском?

Хитрец сперва отговаривался. Мол, зачем даме Биатрис это старье? Лучше он подарит дорогой супруге новое платье, из шелка. Но дама Биатрис и слушать не хотела.

Тогда сказал муж даме Биатрис, что одеяние из перьев саламандры можно выстирать только одним образом: в огне.

Но никто из прислуги не желал браться за такое опасное дело; сама же дама Биатрис не решалась. И подступилась она к своему возлюбленному, Юку, тому самому, который ныне рассказывает эту горестную историю прекрасной благородной домне и знатному рыцарю, ее другу.

И согласился Юк выстирать одеяние в пламени, ибо подобно огню пылала в нем страсть к домне Биатрис и готов он был выполнить любое ее желание.

Но едва только ступил он в огонь и погрузил руки с одеянием, как подлетела к нему белая птица и охватила его крылами. Это была саламандра, живущая в огне.

– Птица? – переспросила домна Матильда-Лана. – Я слышала, что саламандра – это ящерица. Она действительно живет в огне и питается чистым пламенем…

– Истинная правда, прекрасная домна и госпожа моя, – ответил жонглер Юк, низко кланяясь. – Однако у нее есть крылья и она покрыта перьями, почему кое-кто считает саламандру птицей. В то же время тело у нее, как у ящерицы, поэтому многие полагают, что саламандра все же ящерица. Ее природу можно считать двойственной, как и природу любви, которая одних возносит на крыльях, подобно птице, а других низвергает в ничтожество, к пресмыкающимся, что и произошло со мной от великой любви к даме Биатрис.

Белая птица силой забрала одеяние из белых перьев и возложила на себя. А самого несчастного Юка опалила огнем, так что он утратил всю свою первоначальную красоту, и никто с тех пор не узнавал прежнего Юка в нынешнем уроде с разноцветным лицом: ни дама Биатрис, ни знатные родители…

И потому, изучив жонглерское ремесло, стал Юк скитаться по дворам знатных сеньоров, развлекая прекрасных дам и издали любуясь их непревзойденной красотой…

Горестная эта повесть столь глубоко тронула сердце домны Матильды, что эн Бертрану пришлось отвести принцессу в комнаты и препоручить заботам любящих подруг и матери – королевы Альенор.

* * *

В этом месте нашей истории надобно отметить, что дарами своими Создатель оделил рыцаря Бертрана хоть и щедро, но неравномерно, и если одних было в избытке, то других – явно в недостатке. Доблести и остроумия было эн Бертрану не занимать, однако с искусством подбирать музыку к уже написанным строкам, да и с самим музицированием тоже дела обстояли совершенно иначе. Потому стихи свои обычно отсылал эн Бертран к одному музыканту Раймону Планелю, а тот уже превращал немые строки в звонкие песни, то воинственные, то озорные, а то полные нежной грусти – это уж как эн Бертран сочинит. Ибо слагать стихи эн Бертран был мастер.

Петь эн Бертран хоть и любил, но, щадя окружающих, нечасто дерзал, поскольку ни хорошего голоса, ни соразмерного слуха не было отпущено ему в надлежащей мере. И это весьма печально, что великолепные сирвенты распевались жонглерами, из коих наихудшим был Мальолин; сам же трубадур отчасти был как бы нем. Орать на прислугу – это пожалуйста. В бою до кого хочешь докричаться – ради Бога. А вот чтобы песенку спеть…

Потому, отведя домну Матильду к ее матери, королеве Альенор, возвратился эн Бертран в сад, к той самой скамье, где с жонглером Юком расстался.

Жонглер еще оставался там. Завидел Бертрана издали. Вскочил. Эн Бертран на скамью уселся, в жонглера взор вперил.

Жонглер Юк казался одних лет с самим Бертраном. Был темноволос, с обильной ранней проседью в растрепанных, торчащих во все стороны волосах. Лицо и левая рука в ожогах.

– Ну так что же, – вымолвил наконец эн Бертран. – За что тебя граф Риго зарубить хотел?

– За песню, – уныло сказал Юк.

– Спой, – велел эн Бертран.

Юк огляделся по сторонам – не слышит ли кто. Так сильно напугал его граф Риго. Эн Бертран сердито засопел своим сломанным носом, и жонглер удивительно быстро понял, что медлить не следует.

Лев – благороднейшая тварь (так незатейливо начиналась песенка), но так уж повелося встарь: хоть зверь и благороден, но ни на что не годен.

Дальше в песенке повествовалось (довольно корявыми простонародными стишками) о любовных похождениях льва, который оказался настолько глуп, что в поисках пары набрасывался с известными притязаниями на всех встреченных им животных. Обрюхатил он волчицу, осчастливил лисицу, едва не разорвал куницу, покрыл двух старых коров, не пропустил ни козлов, ни ослов – хоть те и отбивались, а тоже льву достались.

Увлекся Юк, глаза прикрыл от удовольствия. Сам свой голос слушает – и тает, тает… А голос и вправду чудный, богатый, с медью да с переливами.

Похождения льва завершались встречей с одним мудрым человеком, который и растолковал отважному, но невежественному зверю смысл его необузданных порывов.

«Признанье мне твое не внове, – сказал тот мудрый человек, – ты одержим любовью, а это страсть такого рода, что служит к продолженью рода».

И объяснил мудрец неразумной твари, что надлежит искать тому подходящую для себя пару, одной с ним породы. Не следует дарить любовью, не разбираясь, всякую скотину и любую животину.

Лев же, разумеется, спросил, как среди множества животных распознать львицу. Мудрый человек с охотой пояснил: мол, узнать ее вам будет просто: она такого же сложения и роста, как золото, у ней играет мех, она сильней и краше всех и от хвоста до зева львица – королева. И лишь одним от вас она разнится: без гривы львица.

И что же сделал тот глупый лев после того, как ему все растолковали, будто ребенку?

Пропев последний куплет, жонглер выразительно замолчал.

Эн Бертран хмыкнул.

– Принял за львицу львенка, – завершил он песню. – Теперь я понимаю, почему граф Риго не побрезговал гнаться за тобой с мечом в руке.

Жонглер встретился с Бертраном глазами.

– Неужто все, что говорят о графе Риго, – правда? – спросил он дерзко.

– Почти все, – сказал эн Бертран. – Песню поносную кто сложил?

– Я, – отвечал жонглер Юк.

– Оно и видно, – заметил эн Бертран. – Слова корявые, да и музыка сущая дрянь. А голос у тебя и впрямь красивый… К такому голосу еще бы и песни хорошие.

И пропел две строфы из своей старой сирвенты.

Едва лишь эн Бертран запел, Юк, не страшась смерти, откровенно поморщился. Эн Бертран пение оборвал, снова хмыкнул – беззлобно (что для эн Бертрана большая редкость) и так обратился к жонглеру Юку:

– А ну-ка расскажи мне правду, откуда у тебя эти ожоги…

Юк и рассказал.

Родился этот Юк на проезжей дороге. Мать, говорят, была паломница. На поклонение святым местам шла, к Иакову Компостельскому. А другие поправляют: нет, она бродяжка была. Только разница невелика.

Донесла молодая мать новорожденное дитя до первого постоялого двора да там и оставила на милость недобрых людей. А другие поправляют: не своей волей дитя оставила – умерла она.

Как бы то ни было, а ни матери, ни отца Юк отродясь не знал. Зато уж что ему с самого детства хорошо запомнилось, так это колотушки, попреки и тяжкая нудная работа с утра до вечера.

– А потом Господь Бог, должно быть, увидел, наконец, как я страдаю, и сжалился надо мной. Напустил на наш постоялый двор грабителей, – так продолжал Юк. – Загнали нас всех в малую камору, что за кладовкой. Все, что было съестного, из кладовки вынесли, одежду из сундука забрали. После дверь бревном подперли и запалили дом с четырех углов. Я один выбрался. Как жив остался – до сих пор в толк не возьму. Потом уж фиглярствовать выучился…

– Ладно, – так сказал эн Бертран. – Врешь ты складно, а правда, как я и думал, скучна и пресна, хуже вялой репы. Есть ли у тебя господин или же ты на свой страх по дворам знатных сеньоров таскаешься?

На этот вопрос Юк Пятнистая Рожа отвечать не стал. Лишь просиял, как ясное солнышко, рот до ушей раздвинул и на Бертрана с обожанием уставился.

Глава четвертая

«Я жажду сразу всех дорог!..»

1156 год, Далон

Бертрану – 11 лет

Как уже говорилось, между эн Бертраном и графом Риго никогда не существовало приязни. Да и откуда бы ей взяться, когда эн Бертран, скорый на язык, прозывал графа Риго «Oc-e-No», то есть – «Да-и-Нет», а уж какой гнусный намек скрывается под этим прозванием, – гадайте сами. Поначалу граф Риго дулся, после же решил всерьез обидеться.

В ту пору оба куртуазно ухаживали за одной и той же дамой по имени Маэнц де Монтаньяк. За ней еще младший брат графа, Готфрид, ухаживал, но с Готфридом эн Бертран водил задушевную дружбу и звал того «мессен Рыжик». Богатым опытом куртуазного вежества эн Бертран делился с Готфридом охотно. И из-за дамы Маэнц с ним не ссорился.

Да и мессен Рыжик, по правде сказать, Бертрану в рот смотрел.

А вот граф Риго от злости чуть не лопался.

* * *

И вот случилось так, что собрались под вечер в саду у Марии де Вентадорн, дамы весьма куртуазной и опытной, множество прекрасных дам, среди которых выделялись красотой домна Маэнц де Монтаньяк и домна Гвискарда де Бельджок. Эта домна Гвискарда прозывалась еще «Мьель-де-Бе», то есть – «Лучше-чем-Благо». Ничего удивительного, что она вызывала ревность у других дам.

Это-то прекрасное общество и взялись развлекать сразу три знатных сеньора, из которых двое, а именно, королевские сыновья граф Риго и эн Готфрид, отличались знатностью происхождения, третий же – непревзойденным остроумием (это был как раз эн Бертран).

Поскольку дело клонилось к ночи и беседку постепенно заволакивала тьма, то и разговор пошел о предметах подобающих, то есть – о разных явлениях дьявола роду человеческому.

Поначалу принялся пугать дам граф Риго.

Рослый, с толстыми ляжками, светловолосый, казался он старше своих юношеских лет, и глядел из-под густых бровей свирепо и сладострастно.

Дамы слушали, замирая.

* * *

Жил некогда на севере волшебник Мерлин (так начал граф Риго). Он совершил немало дивных дел и предсказал многое из того, что уже сбылось. После этот Мерлин заснул вечным сном, но, говорят, настанет день, когда он пробудится.

Однажды, когда Мерлин был еще в силе, повстречался ему один рыцарь, весьма отважный и дерзкий. Больше всего на свете любил тот рыцарь соколиную охоту. Пустил он сокола, и напал сокол на огромную птицу Серые Перья. Бились они, бились, и заклевала сокола птица Серые Перья, а сама пала на землю – и обернулась Мерлином.

И рассердился волшебник Мерлин на рыцаря, которому принадлежал сокол. И проклял его, сказав, что в роду его из поколения в поколение сын будет предавать отца, а брат – брата.

Вот из какого рода по отцовской линии происходит граф Риго.

Тут граф метнул на домну Маэнц жадный взгляд. Домна Маэнц рот приоткрыла, глаза распахнула, в пальцах платок теребит – страшно ей. А домна Гвискарда де Бельджок эн Бертрану глазки строит. Думает, никто в полумраке и не увидит.

Граф Риго еще ближе к домне Маэнц придвинулся.

Но проклятие Мерлина, что над отцовским родом висит, – ничто, если подумать о роде материнском!

Домна Альенор сама видела то, о чем граф сейчас поведать хочет.

Была у домны Альенор бабка красоты неописуемой, но природы странной – должно быть, дьявольской. У нее народилось много детей, но больше прочих любила она четырех меньших сыновей и всегда с ними ходила.

За той дамой было замечено, что она рано уходила из церкви и никогда не оставалась при освящении Даров. Исчезала она незаметно, так что это не вдруг бросилось людям в глаза. Однако же приметили за ней эту странность и стали следить.

И вот однажды муж этой дамы попросил четырех рыцарей встать подле его супруги и удержать ее, когда она вознамерится покинуть церковь прежде освящения Даров.

Так и поступили.

Вошла дама в храм, раскрыла плащ, и сыновья встали по обеим сторонам матери, двое справа и двое слева. Дочитали Апостол. Дама запахнула плащ и собралась было вместе с сыновьями выйти, да не тут-то было!

Четверо рыцарей внимательно за ней следили и едва лишь сделала она шаг к выходу, как те тотчас же взяли ее за руки и вознамерились задержать.

Страшно закричала тогда та дама, а после, оставив сыновей правой руки, подхватила сыновей левой руки, обернулась птицей и улетела – только ее и видели.

Да и сама домна Альенор, сказывают, родилась в лебединых перьях – они годам к пяти осыпались…

* * *

От такого рассказа зябко стало дамам. Шутка сказать – граф Риго, потомок двух проклятых родов, родич дьявола, сидит среди них и преспокойным тоном об этом рассуждает.

А тут еще сквозняком вдруг потянуло. Дамы невольно поближе к рыцарям придвинулись. И стало в беседке тесно и уютно, и всякое колено ощущало близость другого колена, а руки сплелись, будто возлюбленные в объятиях.

Домна Гвискарда де Бельджок голову набок склонила и почти положила ее на плечо эн Бертрана. А тот сидит, не шелохнется – нравится ему. Да и кому не понравится! Разве что домне Маэнц, у которой глаза совсем злые сделались.

Домна Гвискарда говорит:

– Как страшно то, что вы рассказываете, эн Риго!

Сама же умильно на эн Бертрана поглядывает.

Граф Риго отвечает домне Гвискарде:

– От дьявола мы пошли, к дьяволу и придем. Так и отец наш говорит.

Готфрид подтверждает:

– Да, так отец наш говорит. Да и сами мы так думаем.

Домна Мария на то молвит:

– Должно быть, ужасно жить с такими мыслями.

Граф Риго криво усмехается.

– Мы с рождения к этому привыкли.

Тут вбегает малолетний паж и подает домне Марии цветок. Домна Мария целует пажа в губы. Все смеются. От смущения паж едва не лишается сознания. Пажу дозволяется остаться и слушать рассказы знатных сеньоров о дьяволе.

Помолчав ровно столько, чтобы ожидание стало жгучим, эн Бертран неторопливо начинает:

– Когда я был таким, как нынче этот паж, я своими глазами видел дьявола…

* * *

В трех часах езды на скорой лошадке от замка Борн стоит Далонское аббатство. Из поколения в поколение рыцари из обоих замков приносят аббатству щедрые дары, и неустанно возносят монахи мольбы за души сеньоров де Борн и де Аутафорт.

Какое же облегчение испытал дядька Рено, когда Итье де Борн поручил ему доставить в Далон десятилетнего Бертрана, дабы тот получил в стенах аббатства надлежащее образование! Ибо с годами все злее и изобретательнее становились шутки старшего господского сынка, в то время как младший, подрастая вместе с кормилицыным ублюдком, названным без затей, Пейре, радовал кротостью и тихим нравом.

Сдал Рено непривычно присмиревшего Бертрана аббату Рожьеру с рук на руки, неуклюже, но от души приложился к Далонским святыням, да и поехал прочь, в замок Борн, – наслаждаться тишиной и покоем.

А Бертран остался в огромном монастыре, будто Иона во чреве кита.

Монастырь, превосходящий размером замок Борн, обнесенный крепостной стеной с воротами, засел высоко на холме. Вниз по склону бесконечно сбегают поля. Часть из них возделывают монахи, прочие отданы «бородатым братьям», полумонахам из простонародья.

Рослый, широкоплечий, огромный в облачении из грубого белого сукна, с откинутым за спину черным капюшоном, – широким шагом шагает аббат Рожьер. Издалека присматривается к новому воспитаннику – кто таков, с кем из родителей обличьем схож.

Выходило так, что больше походил Бертран на отца своего Итье. А еще больше – на деда, Бертрана.

Тощий долговязый подросток – за лето вытянулся, волосы до белизны выгорели – глядит на аббата: хоть и против солнца, а не щурится.

Остановился аббат Рожьер в двух шагах, голову склонил. Осмотрел мальчика слева, осмотрел справа. Кликнул отца келаря и велел устроить молодого сеньора.

Отец келарь взял Бертрана за руку мозолистой рукой – не рука, а клешня рачья – и потащил за собой, на ходу разъясняя смысл и назначение каждого строения за крепкой монастырской оградой: тут ризница, здесь книги хранятся, тут кладовые, вон там – зал заседаний капитула.

Показал мальчику дортуары и школу, а после привел его в церковь и удалился. Темную базилику с тяжелыми стенами и узкими прорезями окон с южной стороны окружают семь капелл.

Бертран обошел сперва все капеллы, а после остановился у стены, не решаясь ступить на середину базилики, и стал глядеть, как свет, ворвавшись в окна, острыми мечами сечет тьму, и как тьма, разорванная в клочья, отступает.

В храме почти нет никаких украшений. Аббат из Клерво – Бернар – учит: «К чему все эти завитки и замысловатые фигуры? Довольно и солнечного луча…»

* * *

В ту пору в Далонском аббатстве, кроме Бертрана, обучались наукам еще четыре мальчика, из которых Бертран был дружен с Гильемом де Гурдоном, чьи владения располагались по соседству с Аутафортом.

Что до Амбларта Талейрана, то с ним Бертран совсем не дружил, ибо этот Амбларт был трусоват и на догадки туг, зато весьма скор на обиды, чем бессовестно пользовался Бертран для собственного увеселения.

А нужно сказать, что этот Амбларт был младшим братом того самого Талейрана, который впоследствии взял себе в жены Маэнц де Монтаньяк, поэтому в беседке рассказ эн Бертрана слушался с особенным вниманием. Домна Маэнц даже спросила:

– Стало быть, Амбларт – он тоже видел дьявола?

Пришлось эн Бертрану признать: да, не одному ему, Бертрану, это страшное испытание выпало. Однако же слушайте дальше, что случилось в монастыре. Ибо хоть и многие тогда увидели дьявола, храбрость проявили при том далеко не все – только Бернар из Клерво, человек святой и почтенный, аббат Рожьер и младший из воспитанников монастырских, то есть сам Бертран. Прочие же в страхе разбежались, и первым – эн Амбларт.

Однако лучше излагать историю по порядку, дабы один эпизод нанизывался на другой, подобно тому, как насаживаются на вертел куски мяса, для улучшения вкуса перемежаемые луковицами и яблоками.

Многому обучали в монастыре, о чем сейчас нет времени рассказывать. Брат Амьель, человек чрезвычайной учености (сейчас он возглавляет аббатство), обогатил память своих учеников повестями о чудесах и подвигах святого Бенедикта. Ибо кто заложил основы жизни монастырской, как не он? И чьи заветы неукоснительно выполняются в Далоне? Святого Бенедикта!

Что есть монастырь? Монастырь есть школа Христова.

Что слагает монастырь? Три вещи: община, устав и аббат. Община есть подражание иерусалимской общине, то есть Апостолам. Аббат представляет Иисуса Христа среди Апостолов. Устав же прикладывает Священное Писание к повседневной жизни.

Что есть община без аббата? Тело без головы.

Что есть аббат без общины? Голова без тела. Разделенные, они одинаково бесполезны, ибо мертвы.

Что есть главный закон монастырской жизни? Любовь…

(Тут граф Риго зевнул с таким лязгом, что домна Маэнц покосилась на него, будто опасаясь, не отхватил бы он ей ухо. Эн же Бертран, ничуть не смущаясь, продолжал.)

Из всего сказанного выше можно установить, что воспитанникам прививался также вкус к благочестивой жизни. И до самого вечера, уподобляясь – в наилучшем смысле – жвачным животным, пережевывали они в мыслях вместе с монахами молитвы, священные тексты, либо полученные утром уроки.

И вот однажды, упражняя память, размышлял Бертран над одним случаем из жизни святого Бенедикта. В ту пору возглавлял святой Бенедикт обитель, устроенную им весьма разумно и совершенно. И всякая вещь в обители была священна и приспособлена для полезной работы.

Был в общине один простой монах, родом варвар, весьма преданный заветам настоятеля. Раз поручили ему вырубить сорный кустарник. Тот варвар взялся за дело с таким рвением (да и силищи в нем, видать, заключалось чрезмерно), что орудие его сломалось, и железный серп улетел в сторону, а в руке осталась одна лишь деревянная рукоять.

Железо, как и сейчас, было весьма дорого. А серп, как на грех, попал в пруд и почти тотчас же ушел на дно.

Заливаясь слезами, монах бежит к святому Бенедикту, рассказывает все, как было, и ждет кары.

Тронутый его искренней печалью, святой Бенедикт берет деревянную рукоятку, направляется к пруду – и тотчас же железный серп выскакивает из воды и намертво прирастает к рукоятке.

Святой Бенедикт вручает орудие растерянному варвару и говорит тому просто и кротко: «Ступай работать, дитя, и не унывай более».

Чем больше раздумывал Бертран над этой историей, тем больше она делалась ему по душе. Он даже губы облизывал, а сам нет-нет, да поглядывал украдкой на Амбларта Талейрана.

Однако замысел свой пока что таил.

Случилось как-то нашалить Амбларту. Бертран – тут как тут – давай его еще и подзуживать, и в результате наказаны оба: приказал им аббат Рожьер выполнить кое-какую работу в саду. Бертрану вручил ножницы, а Амбларту – садовый нож на деревянной рукояти.

И псалмы наизусть читать велел: десять раз по десяти псалмов (какие – указал по книге).

Приступили к работе.

Тут уж никто наверняка не скажет: случайно ли совпало, постарался ли кто-то заранее, только садовый нож у Амбларта сломался точнехонько у рукояти, и железная часть отлетела в густые заросли крапивы.

Сперва Амбларт на рукоять глядел, после глазами по траве шарил, наконец на колени пал и руками водить вокруг себя начал.

Бертран же подошел к нему и рукоять у него отнял. Сказал, что горю пособит и непременно железную часть отыщет. Только ему, Бертрану, нужно уединение, ибо желает он прежде трудов вознести молитвы.

Амбларт Талейран – в слезы. А Бертран с рукоятью в сторону отошел, на колени опустился и молиться начал – вслух. Просил святого Бенедикта о помощи. Всю историю с чрезмерно радивым варваром пересказал – на тот случай, если Амбларт Талейран ее запамятовал.

После же голую руку к зарослям крапивы поднес… и – о чудо! – железная часть ножа сама собой выскочила и к руке будто приросла.

Вручил лезвие Бертран Амбларту и удалился неспешным шагом, оставив сотоварища размышлять о случившемся.

Весть о чуде вскоре разнеслась по всему аббатству. Аббат Рожьер призвал к себе Бертрана, заперся с ним в зале капитула и принялся строго вопрошать об истории с садовым ножом. Бертран сперва отвечал, что молился святому Бенедикту, но после сознался в новой шалости и показал аббату вещь, которая и совершила чудо: то, что по-провансальски называется «Aziman«2. Этим словом трубадуры часто именуют своих возлюбленных, ибо тянет их к ним, точно железо к магниту.

* * *

– И что с вами сделал аббат? – спросил эн Готфрид с любопытством.

Эн Бертран улыбнулся.

– Простил. А что еще ему оставалось?

Домна Гвискарда де Бельджок встретилась с эн Бертраном глазами.

– А святой Бенедикт? Он простил вас за то, что вы приписали себе совершенное им чудо?

Эн Бертран подивился тонкости, с какой домна Гвискарда поняла его рассказ. И учтиво отвечал этой прекрасной и деликатной даме, что действительно просил прощения у святого Бенедикта, однако святой не ответил ему.

Домна Маэнц сердито перебила их разговор, потребовав, чтобы паж принес ей подогретого молока, ибо потянуло холодком.

Паж нехотя ушел.

Граф Риго сказал:

– Вы обещали, эн Бертран, рассказать нам о том, как встречались с моим родственником, дьяволом. А вы вместо того тешите нас побасенками о своих детских шалостях, которые, если верить всему, что про вас говорят, с тех пор не слишком повзрослели.

– Ваш родственник, граф Риго, – отвечал эн Бертран вполне серьезно, – отвратителен. Вот как это было.

* * *

Из приведенного выше рассказа явствует, что аббат Рожьер был человеком весьма мягким. Однако когда он встретился с врагом рода человеческого, можно сказать, лицом к лицу, то проявил себя отважным и стойким воином веры.

Раз святые братья были пробужены страшным грохотом у ворот. Время было ночное, едва только отстояли всенощную и снова отошли ко сну, весьма краткому, ибо через три часа предстояло вновь вставать к заутрене.

Запалили факелы и собрались, по указанию аббата, во внутреннем дворике, где в дневное время обыкновенно совершаются безмолвные прогулки по крытой галерее и где находится также великая монастырская драгоценность – колодезь.

Воспитанники, которых также подняло с постели необычное оживление в монастыре, проникли во дворик и стали глазеть на происходящее.

От ворот привели странного человека, судя по наружности – весьма низкого и даже подлого происхождения. Он находился в жалком состоянии, беспрерывно рыдал, волосы его были растрепаны и полны репьев. Завидев аббата, он бросился тому в ноги и стал умолять о помощи.

По словам этого человека, господин его, богатый купец из Ауренга, внезапно сделался одержим бесами. Сейчас этот несчастный в доме у одного из «бородатых братьев», который по добросердечию приютил его на ночлег.

Аббат Рожьер внимательно выслушал рассказ и велел доставить одержимого в монастырь. Слуга же сказал, что сделать это весьма непросто, ибо господин его вряд ли ступит на освященную землю по доброй воле. Тогда аббат Рожьер наказал связать купца из Ауренга по рукам и ногам и принести на носилках.

Так и было сделано.

Ночь уже уходила, серый свет разлился по небу. Монахи безмолвно стояли вокруг колодезя в монастырском дворе. Красные отблески от горящих факелов падали на их белые одежды.

И вот на монастырский двор вступили шестеро «бородатых братьев» – крестьян, живущих на монастырских землях. Они несли бьющегося в путах человека, одетого действительно довольно богато.

Аббат Рожьер велел поставить этого человека на ноги, однако от пут не освобождать. Это было сделано.

Тогда несчастный вытаращил свои безумные белые глаза, а уста его, покрытые запекшейся пеной, принялись изрыгать страшнейшую хулу.

Тут-то аббат Рожьер и вспомнил, что поблизости находятся порученные его надзору воспитанники. Однако выгонять их времени уже не было, надлежало действовать со всей решимостью.

Не вступая с бесом в перебранку, аббат Рожьер безмолвно воззвал к Господу, а после вскрикнул:

– Пошел вон!

И с размаху ударил одержимого по лицу.

От пощечины купец из Ауренга покачнулся и упал бы, не поддерживай его дюжие «бородатые братья».

И тотчас же изо рта у одержимого выскочило огромное отвратительное существо. Оно-то и являлось родственником графа Риго, если уж граф так настаивает на этом родстве.

Существо это было размером с кота. Вместо хвоста у него была змея, а на конце хвоста имелась еще одна голова, со свиным пятаком. Под хвостом же располагались срамные уста, которые источали страшный смрад и непрестанно изрыгали поносные речи. Существо было голым, будто бы без кожи, темно-красным, в гнойных нарывах…

* * *

В этом месте рассказа домна Маэнц допила принесенное пажом горячее молоко и воскликнула:

– Иисусе милосердный!

Домна же Гвискарда поднесла к лицу платок, будто закрываясь от отвратительного видения, вызванного рассказом эн Бертрана.

Граф Риго наморщил лоб и сердито произнес:

– И вы утверждаете, эн Бертран, что эта мерзкая тварь – мой родственник?

– Вы сами это утверждаете, – учтиво отозвался эн Бертран.

– Мой родич – дьявол, а вы описали какого-то дрянного мелкого беса, – сказал граф Риго.

Вместо ответа эн Бертран пожал плечами. Домна Гвискарда попросила закончить рассказ, что эн Бертран охотно и исполнил.

* * *

Мерзость выскочила изо рта у одержимого и заметалась по двору. Лицо у купца было окровавлено, ибо губы его разорвались, когда бес пролезал наружу. Визжа и бранясь, бес бросился монахам под ноги. Но аббат Рожьер простер руку, и существо расточилось, наполнив воздух отвратительным зловонием.

Когда наконец аббат Рожьер огляделся вокруг, он увидел, что почти все в ужасе разбежались. Посреди двора лежал купец, на коленях возле купца стоял слуга, отирая кровь с лица своего господина. Из воспитанников оставался один Бертран де Борн.

Аббат подозвал его к себе.

– Помоги мне добраться до постели, – сказал аббат Рожьер.

Бертран протянул ему руку, и они вместе дошли до дортуара, где монахи спали под одним большим шерстяным одеялом. Аббат Рожьер грузно осел на кровать. Бертран подал ему воды, а после встал на колени и погрузился в молитву. Так прошло довольно много времени.

Затем аббат Рожьер заговорил.

Тут Бертран увидел, что рассвет давно уже наступил и что аббат будто постарел на десяток лет.

Аббат Рожьер спросил:

– Ты все видел?

– Да, – еле слышно проговорил Бертран.

Аббат Рожьер встретился с ним глазами и улыбнулся.

– Я не ошибся ли, Бертран, – ведь ты хочешь стать монахом?

Бертран растерялся.

– Иногда мне кажется – да, – вымолвил он наконец нерешительно.

– Что ж, если захочешь, ты станешь монахом… – Пристальный взгляд. – Но ты действительно этого хочешь?

– Не знаю, – ответил Бертран. – Я жажду сразу всех дорог.

Аббат отставил в сторону глиняную кружку, из которой пил, и сказал просто:

– Что ж, пройди тогда по всем дорогам, Бертран. Возможно, тебе придется пройти их все, чтобы вернуться в Далон навсегда.

* * *

– Вы на самом деле намереваетесь уйти в монастырь, эн Бертран? – удивилась Мария де Вентадорн. – В первый раз об этом слышу.

Граф Риго, не чинясь, захохотал так громко, что у домны Маэнц заложило в ушах.

Эн Готфрид тоже был удивлен. Покачав головой, он сказал:

– Вот уж кем не могу вас представить, эн Бертран, так это цистерцианским монахом. В белом облачении, с черным поясом…

– Особенно – с поясом, – протянула домна Маэнц и поглядела на эн Бертрана так откровенно, что домна Гвискарда подняла левую бровь и поджала губы.

Эн Бертран повернулся к эн Готфриду.

– Кто знает, мессен Рыжик, как обернется жизнь. Одно могу сказать наверняка: если чудеса и случаются, то чаще всего – именно в детстве.

Глава пятая

Константин де Борн

Осень 1179 года, Борн

Бертрану 34 года

В конце лета народился у домны Айнермады мальчик.

Дитя было на диво крепким и горластым. Роды прошли легко, так что когда по случаю крестин прибыли гости, домна Айнермада могла уже выйти их встречать – рослая, под стать мужу, женщина с раздавшейся немного талией, с веснушками на полных руках. Густо увиты синими лентами длинные золотистые косы – до поздней зрелости сохранила их домна Айнермада, а вот зубов потеряла уже немало – по одному на каждого сына, а дочь забрала целых два. Стояла, отступя на шаг, позади мужа своего Бертрана, вся как позднее лето – изобильная, слегка тронутая уже увяданием, но еще полная сил.

И дети ее подросшие тоже вышли к гостям: старший, тринадцатилетний Бертран, что художеству трубадурскому оказался весьма привержен; меньшой, одиннадцатилетний Итье, воинственный подросток, от отца ни на шаг – под ноги его лошади готов был стелиться, лишь бы повсюду с собой брал, куда бы ни завел того драчливый нрав; дочка, девятилетняя Эмелина, с волосами как лен, отцова любимица (скрывал, как умел, да только все про эту тайну знали). В красивом платье вертится, то на одно плечо головенку положит, то на другое, глазками стреляет, в носу украдкой пальцем возит, пока взрослые не видят.

За спиной у домны Айнермады кормилица неловко трется. Молока в этот раз не прибыло, пришлось мужичку из деревни брать. Лицо ей умыли, волосы кое-как под покрывало убрали, юбку новую спроворили. Свой младенец у мужички на одной руке – спит, точно Божий ангел; Бертранов сынок на другой – заливается страшным ревом.

Ехать гостям недалеко: от Далонского аббатства три часа пути к закату, от Аутафорта – всего-то два на юг. Аббат Амьель выбрался из крытой повозки весь разбитый, хоть и недолгой была дорога. Охая, за поясницу взялся. Возница, монастырский служка с глупым крестьянским лицом, лошадке чмокнул и поволокся к конюшням – распрягать да на отдых устраивать.

Чинно поклонилась аббату хозяйка, под благословение подошли воспитанные старшие дети, а на братьев глядя – и девочка Эмелина. После же обнял Бертрана Амьель и сказал ему на ухо:

– Я от твоего имени Константина сюда пригласил.

И ощутил, как строптиво шевельнулись под обнимающими ладонями острые плечи Бертрана.

– Что? – сорвалось у Бертрана поневоле.

Аббат Амьель Бертрана выпустил, пальцем ему погрозил.

– Эй, эн Бертран, вспомни, что ты обещал сеньору своему Оливье!

– Что не сверну шею Константину, покуда жив эн Оливье. Более же ничего.

– Так подтверди обещание это, – сказал аббат. – Иначе с тяжелым сердцем уедет в Святую Землю друг мой и отца твоего покойного. Незачем ему оставлять прекрасный Лангедок с грузом печали и забот. В такой путь человек пускается налегке, так не утяжеляй ему ношу.

Бертран проворчал в ответ что-то невразумительное. Амьель брови нахмурил.

– Бертран, Бертран, уходят твои годы, а ты совсем не меняешься. Помню твои злые шалости, когда еще мальчиком жил ты в монастыре.

Бертран хмыкнул.

– И сейчас добрее не стал.

– Помню, как дурачил ты бедного Талейрана… – продолжал аббат.

– И до сей поры забавы этой не оставил, – согласился Бертран.

– И плакал от твоих злых проделок Талейран, – сказал Амьель.

– И до сих пор плачет, – признался Бертран.

– Помню, как воровал ты в монастырском саду яблоки еще зелеными, – с легкой укоризной добавил аббат.

– И это делал, и многое другое, – с готовностью подтвердил Бертран.

– И сколько ни наказывали тебя, сколько ни бранили, так и не перестал ты воровать эти зеленые яблоки.

– Потому что любил, – сказал Бертран. – И посейчас люблю.

– И за грех не почитал то, что другие в вину тебе вменяли.

– И до сих пор… – начал было Бертран, но аббат приложил свою сухую ладошку ему на губы.

– Молчи. Показывай лучше новое свое дитя, упрямец.

Отступил Бертран в сторону, и увидел аббат прямо перед собою двух младенцев: одного – мирно спящего, другого – орущего благим матом. Над младенцами таращит глаза смущенная кормилица (баба к детям ласковая, к господам почтительная, но – неловкая и к обществу непривычная, почти совсем дикая).

Аббат руку к губам ее поднес, чтобы перстень поцеловала. Так с перепугу чмокнула, что аж звон пошел. Засмеялся старый аббат Амьель, над детьми склонился.

– Сразу видать, который из них твой, – сказал он, обращаясь к Бертрану. И орущего ребеночка пальцем по лбу погладил, осторожно, будто птенчика.

Расхохотался Бертран во все горло. Младенец даже орать на миг перестал. Кормилицу отослали.

А тут и второй гость приехал – эн Оливье де ла Тур. Домна Айнермада на галерею его увела, вином нового урожая угостить.

Второй сын Бертрана, Итье, на старого крестоносца глядел с восторгом почти религиозным.

Девочка Эмелина в сад убежала, там у нее водились свои секреты – какие-то девчоночьи клады, которыми старшие братья ничуть не интересовались.

А Бертран у ворот третьего гостя ожидал. Губы покусывал, на дорогу поглядывал. Старший его сын рядом остался. Понимал, кого ждут.

* * *

Вот и они. С севера едут, кони по дороге пылят. Разбили, раскатали за лето дорогу – и всадники, и телеги крестьянские.

Впереди эн Константин, конь под ним вороной; за ним домна Агнес, тоже верхом, – ни один волос из тугой прически не выбился, ни одна пылинка, казалось, на ее богатый плащ не опустилась. За ними – дядька Рено, весь уже совершенно седой – волосы будто шлем стальной стали – и с ним мальчик шести лет, Гольфье, сын Агнес. С той поры, как этот Рено лишился в бою двух пальцев на правой руке, так бессменно и состоит при господских детях. Уж и жаловаться позабыл на печальную свою долю. Сперва Бертрана растил, после Константина, а ныне, когда у Константина свое дитя подрастает, передали ему этого Гольфье де ла Тура. Ну да ладно…

Следом за господами – свита из пяти человек.

– Еще бы скорохода вперед пустили, – пробормотал Бертран себе под нос.

Остановил коня эн Константин, на брата старшего сверху вниз поглядел. Стоит Бертран, плечом к стене привалившись, голову набок склонив. Глядит, как Константин – даром что на коне, да с такой богатой свитой, да при жене-красавице – медленно краской смущения покрывается.

И сказал Бертран:

– Здравствуй, брат.

Оторвался от стены и, легко ступая, навстречу пошел.

Спешился эн Константин, руки ему протянул. И сжал Бертран руки брата, хотя ох как не хотелось ему этого делать.

– Ради сеньора Оливье и аббата Амьеля, в память отца нашего Итье де Борна, – сказал Бертран еле слышно.

Пригнул голову Константин, грустно ему было.

– В том нет моей вины, что младшим родился, – отозвался он негромко.

Бертран улыбнулся. Отстранился от брата, поискал глазами среди его свиты и, нашедши, подозвал последнего из слуг, малорослого человечка с мордой неприятной и весьма пройдошливой.

– Подойди-ка сюда, – велел он.

Человечек подошел, заюлил: явной вины за собой не знал, но имелась, видать, какая-нибудь неявная.

– Гляди, – молвил Бертран брату своему.

Константин на холопа посмотрел, в затее Бертрановой мало что понимая.

– На что он тебе? – только и спросил.

– Да так, – сказал Бертран, посмеиваясь тихонько. – Он ведь тоже не виноват, что холопом родился. И однако ж, Константин, не сядешь ведь ты с ним за один стол.

Покраснел Константин пуще прежнего. Всегда умел уязвить его старший брат, да так больно! Одно лишь утешало: домна Агнес не слышала.

– Ради аббата, – сказал Константин. – Ради сеньора Оливье.

– И ради домны Агнес, – добавил Бертран. Вздохнул – глубоко, всей грудью.

И поцеловал своего брата.

На глазах у детей, у слуг, старого сеньора, что на галерее вместе с домной Айнермадой вино нового урожая пробовал, на глазах у аббата Амьеля, которому Эмелина, непрерывно щебеча, что-то показывала в саду, на глазах у кормилицы, рассеянно сующей грудь в широко раскрытый рот орущего младенца – последнего из сыновей Бертрана де Борна.

* * *

Вспоминая те дни, невольно подивишься: как неспешно текло время! За рассветом наступало утро; за утром величаво следовал полдень, чтобы без излишней суеты превратиться в полновесный день, а уж тот, излив свои блага и избыв заботы, незаметно нисходил к вечеру, растворяя в прозрачном, пронизанном закатным золотом воздухе, все труды минувшего дня. Так и следовали одна за другой минуты, словно фигуры в механических часах, непрерывно и без всякой суеты.

Поневоле пожалеешь о тех днях, когда время текло медленно, ибо сейчас оно ощутимо ускорило бег.

И когда собрались в замке Борн гости, то нашлось у них время и для прогулок по галерее, и для неспешной беседы, и для музыки, и прекрасному обеду отдать должное успели – и все-таки еще не все время было израсходовано и осталось несколько часов для уединенных размышлений перед отходом ко сну.

Был тот день в замке Борн, как песня на десяток голосов, что звучат все одновременно, то сливаясь в единую мелодию, то расходясь в разные стороны, когда каждый ведет свою тему.

Эн Константин на брата своего издалека поглядывал, будто опасаясь какой-нибудь злой выходки. Однако эн Бертран, казалось, был настроен мирно, и постепенно эн Константин успокоился и даже завел беспечный разговор – о том, о сем – с аббатом.

Домна Агнес вместе с домной Айнермадой внимала пению жонглера Юка. Тот старался вовсю и, кажется, самого себя превзошел: лучшие сирвенты эн Бертрана пел нежнейшим, сладчайшим голосом, а после начал на руках ходить, ножи в воздух подбрасывать и ловить одни, пока другие, сверкая, вращались у него над головой.

Домна Айнермада не слишком жаловала этого Юка. Однако не для госпожи старался Юк. Знал – еще больше полюбит его эн Бертран, если сумеет он, Юк, домне Агнес угодить. А откуда это было Юку известно – того уж никто сказать не сумеет.

И так кривлялся и выслуживался Юк перед гостьей, что та и вправду улыбнулась и даже попросила одну песню повторить. Завораживало ее двуцветное лицо с блестящими светлыми глазами. Нравились ей крепкие, грубоватые пальцы, под которыми струны пели и разговаривали, будто разумные. Приятен слуху ее был голос безобразного жонглера – когда переливчатый, словно ручей на перекате, а когда гладкий, ровно ткань атласная.

А эн Бертран поблизости с сеньором Оливье беседовал.

Говорил эн Оливье о том, что граф Риго огнем и мечом прошел по стране Ок, разрушая мятежные гнезда-замки; о том, что чудом миновала эта гроза Аутафорт и странным образом не коснулась Борна – хотя кто знает, что ждет нас завтра!

(А Юк в это время как раз на голове стоял и улыбки расточал прекрасным дамам.)

Эн Бертран отвечал, что не следовало графу Риго, оставив прежние замыслы, бросаться в ноги отцу своему, против которого сам же и восстал. Ибо было это примирение графа Риго с отцом его, королем, предательством по отношению к аквитанским баронам, которые поддержали мятеж графа Риго и дали ему людей.

Эн Оливье поморщился, когда о графе Риго заговорил. Слишком уж поспешно выступил граф Риго против отца своего Генриха, слишком неумело войну повел – потому и был разбит. В ногах, говорят, у отца ползал! Иными оказались аквитанские бароны. Когда предал их Риго, сами войну продолжили. Генрих, конечно, потребовал от сына, приведенного к покорности, чтобы тот вассалов своих буйных усмирил…

– Одного не пойму, эн Бертран, как граф Риго вас-то не тронул?

Бертран пожал плечами.

– Кто знает, что на уме у графа Риго? Да и ума у него под рыжими волосами, по правде сказать, так немного, что более двух мыслей не удержится…

(Тут мимо Жеан пошел – из кухни в зал поспешал, где пиршество готовилось. Всклокочен, будто из ада вылез; руки по локоть в крови и налипших перьях – птицу потрошил. За Жеаном две собаки бежали: одна чистопородная, другая – шавка приблудная, языки одинаково вывесив и с интересом сходным на кухонного мужика взирая.)

Эн Оливье рукой махнул. Стоит ли в радостный день о графе Риго вспоминать. Без малого три года бушует он здесь – когда только угомонится!

Эн Бертран не ответил.

(Домна Агнес повзрослела, но осталась такой же хрупкой. И лицо у нее, как у Богоматери – будто из кости вырезанное, тонкое, восторженное, теперь словно бы всегда опечаленное. Смотрит на кривляние жонглера, набок голову склонив, улыбается ему благосклонно.)

Потом сказал эн Бертран задумчиво:

– Добраться до всех лангедокских замков графу Риго жизни не хватит.

А эн Оливье вдруг о том заговорил, что глодало его душу неизбывной тревогой:

– Не так-то просто одолеть Аутафорт. Мой предок Гюи строил его, взяв за образец те цитадели, которые видел в Святой Земле.

Бертран еще раз посмотрел на Агнес.

– Да, трудно взять Аутафорт, – согласился Бертран с Оливье-Турком. – Однако ж моему брату Константину это удалось.

* * *

Наутро поехали в аббатство. Дорога недлинная и приятная, мимо сжатых полей и расцвеченных осенью рощ. Снарядили две крытых повозки. Гольфье де ла Тур, невзирая на нежный возраст, потребовал, чтобы ему верхом ехать дозволили. Был этот Гольфье с виду нежен и тонок, как мать его, домна Агнес, но нравом угадал в дядю – отцова брата Бертрана. И не стал возражать Рено, безропотно выполнил все, что требовал мальчик. Взял его в седло, усадив впереди себя.

В повозках же разместили кормилицу с детьми, аббата и госпожу Айнермаду.

Тронулись.

Много лет не был Бертран в аббатстве. А там ничего с тех пор так и не изменилось, только несколько новых монахов прибавилось и двое старых умерли. Не было уже и аббата Рожьера, что некогда вышел навстречу мальчику по имени Бертран – широким размашистым шагом, будто на века утверждаясь на этой земле.

На холодном полу огромной базилики воздвигли купель – богатую, медную. Служки воды натаскали из монастырского колодца. Два луча-меча, что падают из окон под куполом, скрестились как раз над этой купелью и залили руки аббата, когда тот принял сперва одно дитя, а потом и другое.

И окрестили в одной купели сперва Бертранова сынка, назвав того Константином, а после и кормилицына отпрыска, дав ему имя Гильем.

* * *

Рука об руку вышли из храма братья – Бертран и Константин. На лице сеньора Оливье радость проступила, покой сменил вечную тревогу. И понял Бертран, что избыл последнюю заботу эн Оливье и с легкой душой уезжает в Святую Землю – умирать.

И еще понял Бертран, как крепко любит он сеньора Оливье. Но куда крепче любил эн Бертран замок Аутафорт, а это была такая страсть, которая с годами становится только сильнее.

* * *

И поехали назад, в Борн, где уже готовы праздничные столы, выставленные не только в большом зале на втором этаже, но и во дворе – для челяди.

Уж конечно, знали крестьяне из Борна, что у их господина сын родился. Урожай собран, так что время нашлось и к дороге выйти, приветственно руками помахать, выкликая добрые пожелания. Разумеется, людей этих Бертран на радостях одарил, разбросав несколько горстей турских ливров, так что крестьяне бросились подбирать монеты и даже передрались между собой.

Челядь разоделась и разукрасилась. Кормилицу не видать было за лентами и розами – так густо понатыкала в волосы и за пояс.

Поначалу пиршество шло весьма куртуазно. Менестрели услаждали слух пением. Жонглер Юк превзошел самого себя в кривляниях, дурачествах, искусстве акробатическом и песенном. Слуги разносили блюда с зажаренными целиком поросятами, печеной олениной, наисвежайшими овощами и фруктами, пирогами-курниками и многими иными яствами. Вино – и старое, выдержанное, и нового урожая, молодое, быстро ударяющее в голову – лилось, как в Кане Галилейской. Под ногами, шурша свежей соломой, бродили собаки и шумно грызли кости.

Бертран был счастлив. Позабыл он разом и об угрозе, исходившей с севера от графа Риго, и о давней вражде с Константином, который так и не избыл детского страха перед гневливым старшим братом, и о печальном, прекрасном лице домны Агнес, на которое навек легли тени от стройных башен Аутафорта, – обо всем позабыл Бертран де Борн. Пил вино, целовал руки жене, песни петь пытался, жонглера Юка перекрикивая, собак под столом ногами пинал, смеялся от души – раскрасневшийся, с растрепанными, влажными от пота светлыми волосами, глазами как мед, темными, полными сияния.

Ибо пьян был Бертран де Борн.

Да и кто не был пьян в тот день, когда окрестили его меньшого сына Константином? Напились решительно все, даже младенцы, ибо кормилица, улучив минутку, незаметно пробралась к столу и уделила себе от господского пиршества изрядный бокал молодого вина.

Рассвет застал всех, кроме заблаговременно удалившихся дам и аббата, – кого за столом, кого под столом. Мальчики – Бертран, Итье и Гольфье – спали, свернувшись на соломе, и старая рыжая охотничья сука позволила им приткнуться к своему боку, заботливо положив на Гольфье длинную морду. Эн Бертран в обнимку с безобразным жонглером Юком богатырски храпел на полу. Эн Константин вытянулся на лавке, страдальчески супя брови во сне. Рено зарылся в солому, полную костей и объедков, только беспалая рука торчит. Растянувшаяся рядом собака то и дело принималась эту руку лизать, а после забывала и снова засыпала чутким собачьим сном.

А совершенно пьяная кормилица, расставив ноги и прислонившись спиной к стене, сидела на полу, вытаращив бессмысленные глаза и свесив из разреза рубахи необъятные молочные груди, к которым, как два вампира, присосались два младенца.

Глава шестая

Оливье де ла Тур

Лето 1180 года

Бертрану 35 лет

Сеньор Оливье де ла Тур, вассалами которого были братья де Борн, стихов не писал, трубадурским художеством не баловался и известен был, скорее, как суровый и благочестивый воин, за свирепость свою, проявленную в крестовых походах, прозванный Турком.

Долгие годы два рыцарских замка, Борн и Аутафорт, объединяли родственные узы и прочные соседские связи. Сеньоры де Борн уже два века держали лен от владетелей Аутафорта. Если и была когда-либо управа на Бертрана де Борна, то звали ее эн Оливье-Турок, и уж только по одной этой причине стоило бы рассказать об этом сеньоре.

Славные и кровавые годы Оливье вместе с другом своим и вассалом Итье де Борном провел в Святой Земле. Явив там немалое мужество, возвратились они на родину и взяли себе жен, каждый сообразно достатку и знатности: Итье де Борн – госпожу Эмелину, рода доброго, хотя и не слишком состоятельного, а Оливье де ла Тур – даму Альмодис, четвертую дочь Арчимбальда, графа Комбронского.

Через год после того, как на свет появился меньшой сын Итье де Борна, Константин, госпожа Альмодис подарила супругу своему наследника, названного Гольфье, а спустя три года разродилась дочерью, которую назвали Агнес. После этого госпожа Альмодис умерла, и больше о ней в нашей истории не будет сказано ни слова.

* * *

Имелись у Оливье де ла Тура обширные владения к югу от речки Мюро (они отошли потом к Гольфье), но жемчужиной в этой короне оставался замок Аутафорт. Высокая стена соединяет три башни, одна другой выше. За внешней стеной – еще одна, внутренняя; между стенами – казематы, где хранились припасы. Говорят, если счесть всех людей, что при замке живут и от замка кормятся, да замок кормят, то более тысячи наберется.

Бертран де Борн в этот замок влюбился, едва только его увидел. Годков пять всего и было беловолосому мальчику, старшему сыну Итье, – как раз тот возраст, когда ребенок перестает быть ангелом и превращается в сущего чертенка. Отправляясь к Оливье, впервые взял тогда его с собой отец. Поначалу весело было смотреть, держась за широкий пояс Рено, как вьется, огибая холмы, дорога; после задремал господский сын, ручонки ослабил. Пришлось Рено его впереди себя сажать, поводья в левую руку брать, а правой (на которой двух пальцев недостает) дитя прикорнувшее оберегать.

С час так ехали; и вот дорога вверх пошла, по холму. Склонился Рено над спящим ребенком и тихонько его встряхнул.

– Проснись, Бертран, – сказал крестоносец, отцов соратник. – Проснись.

Открыл Бертран свои ясные глаза, и тотчас же устремилась к нему навстречу твердыня, оседлавшая высокий холм: стройные и грозные башни вроде тех, о каких говорится в Писании: стена с зубцами втрое выше знакомой, ворота будто пасть оскаленная. Аутафорт воздвигли почти на столетие прежде Борна. Не умея понять, тотчас же почувствовал это Бертран. Рот раскрыл, глаза распахнул – да так и глядел в безмолвии.

Такова была первая любовь Бертрана де Борна, с которой впоследствии не могла соперничать ни одна дама, даже самая знатная и прекрасная.

Предмет своей великой любви обожал он издалека, не смея даже намеком признаться в снедающей его страсти. И таким образом нарушил эн Бертран кодекс куртуазной любви, ибо никого и ничто нельзя любить сверх меры.

* * *

Как мы уже говорили, детские годы провел эн Бертран в монастыре Далон, где свел дружбу и знакомство со многими из тех, с кем впоследствии воевал. После же, достигнув лет юношеских, уехал, по желанию отца, в Пуатье и там постигал во всех тонкостях рыцарское искусство.

Между тем Константин де Борн и Гольфье де ла Тур, которые увидели свет почти одновременно, росли вместе и виделись чаще, чем родные братья. И росла рядом с ними красивая надменная девочка Агнес.

* * *

Стоит произнести «Агнес» – и тотчас же встает в памяти один из тех ветреных солнечных дней, когда красные и желтые листья летят в лицо, а золото солнечных лучей кажется ледяным, утратившим летнюю ласковость. Да и сама Агнес была в те годы, как солнце и ветер, как осеннее золото, – тонкая, будто тростинка, отважная и благочестивая: часто рассвет заставал ее в молельне, где, обливаясь слезами, вспоминала она все свои детские прегрешения.

Пятнадцать лет ей минуло, брату ее Гольфье – восемнадцать, а другу их и соседу Константину – девятнадцать. И был с ними в тот день Бертран, которому сравнялось двадцать шесть и у которого народилось уже двое сыновей и дочка.

Поехали на охоту, да оленя потеряли. Собаки со следа сбились, гавкали где-то в чаще, но по голосу слыхать – смущены и растеряны.

Лень разобрала охотников. Оставили псов на произвол судьбы. Пусть ищут оленя, а не найдут – так и пес с ним, с оленем. Поехали шагом, особо не разбирая дороги. Бертран первым; Агнес, на полкорпуса поотстав, – следом.

Лицом как Дева Мария; но не скорбная, а веселая, юная, ожиданием переполненная.

Смотрел на Агнес де ла Тур эн Бертран и в мыслях звал ее: «Домна Аутафорт».

И потому не смел взглянуть ей прямо в глаза. Ибо за домной Аутафорт он не куртуазно ухаживать желал – ее он желал бы себе в жены. А это было невозможно.

Лошадь шла шагом. Эн Бертран сидел в седле, сутулясь, свесив голову. Куда ни глянь – вокруг скошенные луга. Посреди лугов кое-где осиновые рощи – под ветром не шелестят, а кричат чуть ли не человечьим голосом.

Дорога под уклон пошла. Впереди текла речка, невидимая с холма, а дальше снова начинались зеленые холмы, волнами набегающие друг на друга.

Бертран тронул коня и неспешно двинулся к реке. За спиной о чем-то оживленно переговаривались младший брат его Константин и Гольфье де ла Тур – Бертран их не слушал.

Еще с весеннего половодья остались на ветках прибрежных деревьев клочья сухой травы. Будто русалочьи патлы развешаны. В прозрачной осенней воде каждый камешек виден. Глубина – только у противоположного берега. Да и то, смешно сказать, какая там глубина – конь едва ноги замочил.

Выбрались на берег – и снова вверх, по склону холма.

За холмом открылась накатанная дорога, ведущая в Аутафорт и дальше, в Борн. Обжитые здесь места, сытые, красивые. И домна Аутафорт рядом, только руку протяни, – ясное, залитое светом лицо, смеющийся и вместе с тем задумчивый взор.

И тень древних, как в Писании, стройных и грозных башен Аутафорта ложится на это лицо.

Бертран двинулся по дороге навстречу солнцу. Солнце немного сместилось и светило теперь не в глаза, а в висок. Вот знакомый перекресток. На перекрестке установлено большое распятие. Два тяжелых, почерневших от долгих лет и непогоды бруса, сколоченные накрест греческой буквой «Т» – точно так же сколочен был настоящий крест, на котором умер Спаситель. Образ, вырезанный из дерева неумелым, хоть и старательным мастером, был в человеческий рост, издалека – как настоящий. Любовь и благочестие водили резцом, когда создавал какой-то умелец эти ладони, пронзенные гвоздями, это умиротворенное лицо под венцом из настоящих терний. Что испытал он, когда прибивал к этим брусьям собственное творение большими железными гвоздями, точно настоящего Христа распиная?

Всадник остановился, разглядывая распятие. Константин и Гольфье съехали с дороги напиться из деревенского колодца, а Агнес приблизилась к распятию и тоже стала смотреть. Бертран мельком глянул на нее: губы ее шевелились, в глазах показались слезы.

Краска на деревянной фигуре облезла, наполовину смытая летними дождями. Ясное осеннее солнце беспощадно освещало каждый потек грязи, но Агнес этого не видела.

Бертран вздрогнул. В груди деревянного Христа торчала стрела. Настоящая.

Бертран подъехал вплотную, протянул руку, дотронулся до оперения и резко выдернул стрелу.

А деревянный Иисус смотрел на него своим смытым лицом.

Бертран обернулся к Агнес и увидел, что она плачет.

Тут наехали Константин и Гольфье – волосы влажные, глаза блестят: напились воды, угостились теплым хлебом. А что эн Бертран и домна Агнес с ними не поехали?

И так, шумной толпой, гомоня, двинулись дальше по дороге на Аутафорт. На груди у деревянного Христа набухала кровью рана, и тонкая красная полоска потянулась уже к животу.

* * *

А молчаливая Агнес, прекрасная наследница гордого замка, стала женой Константина де Борна. И тогда эн Бертран поклялся отобрать у него Аутафорт. Как получилось, что Бертрану удалось выполнить свою клятву, – это мы увидим позднее.

Покуда жив был Оливье де ла Тур, отец Агнес, на Бертрана де Борна, как мы уже говорили, находилась кое-какая управа, так что пока он сидел тихо и на спокойствие Аутафорта не покушался.

Между тем умер Итье де Борн, и сеньор Оливье остался наедине со своей печалью. Быстро и почти незаметно прошла жизнь, полная боев и трудов, и теперь уже была близка к завершению. Дети выросли, жена умерла. Впервые Оливье де ла Тур получил волю с легкой душой идти теми путями, куда влекло его сердце. Ни в юности, посвященной служению, ни в зрелые годы, отданные семье, не мог он себе этого позволить.

И все то время, что прожил Оливье по возвращении из Святой Земли, жил он между тоской и тоской. Должно быть, пески Палестины лишили его рассудка. Как тосковал он там, в Святой Земле, по зеленым холмам Перигора, когда кругом простирались лишь белые пески, а вдали виднелись белоснежные стены крепостей и серые башни с синими изразцами, впивающиеся в это жгучее фиолетовое небо.

А очутился в Перигоре – и стоило закрыть глаза, как вновь вздымались эти серые башни, и вновь под ногами расстилался песок.

И так, между тоской и тоской, растил детей и ощущал, как слабеют руки, которым все труднее поднимать меч. Годы уходили, утекали между пальцами – и вот теперь ушли почти совсем.

Перед смертью решился Оливье де ла Тур вновь уехать в Святую Землю.

* * *

Заканчивался 1178 год. Был сочельник. Снег, нечастый в долине, сыпался крупными влажными хлопьями, и тут же таял, коснувшись земли. В городском доме аббата Амьеля, как и везде по городу, готовились к Рождеству. Большую полутемную комнату на втором этаже освещал только красноватый свет от угольев стоявшей в углу жаровни.

Слышно было, как в кухне, несмотря на поздний час, суетятся слуги. Зарезали поросенка, специально откормленного к торжественному случаю, достали бочку с мочеными яблоками, открыли бочонок с молодым летним виноградным вином. В печь посадили хлеб.

Аббат то и дело наклонялся к жаровне и подолгу держал над углями слегка подрагивающие руки – мерз. Слуг отослал, чтобы не раздражали бестолковой суетой (те полагали, что аббат стар и нездоров, а потому нуждается в усиленной заботе; так оно и было, но никакой заботы Амьель принимать не желал).

Амьель и его гость сеньор Оливье, наполовину скрытые темнотой, вели неторопливую беседу, не собираясь отходить ко сну. Оба были немолоды: Оливье – за пятьдесят, аббату Амьелю – около шестидесяти. Им предстояла разлука, и оба знали, что на этой земле они, скорее всего, больше не увидятся.

Говорил преимущественно гость; хозяин больше слушал. Сперва вели разговор о видах на урожай, перебирали в памяти названия деревень, лесов, земельных угодий, сенокосных лугов – каждый клочок земли требует особого пригляда, особой заботы.

Снег все валил за окном, забранным бычьим пузырем. Ежась, оба старика одновременно протянули руки к жаровне, и пальцы их столкнулись. Невольно встретились они глазами, и печаль охватила их: не хватало третьего – того, кто положил бы свою крепкую широкую ладонь поверх узкой сухой ладошки аббата и угловатой руки Оливье де ла Тура, – Итье де Борна, их старого друга, умершего несколько лет назад.

И вот тогда рассказал Оливье де ла Тур Амьелю то, что таил в своей груди все эти годы, ибо ехал в Иерусалим лишь затем, чтобы умереть.

Он показал след давней раны: четыре темных точки на тыльной стороне ладони. Как будто четырьмя раскаленными пальцами когда-то давно некто взял Оливье-Турка за руку.

Аббат посмотрел на шрамы, перевел взгляд на Оливье.

Оливье улыбнулся и вдруг, поднеся свою ладонь к лицу, поцеловал следы от давних ран.

* * *

Итье был ранен, и мы бросили его в песках, потому что нас разбили, и мы спешно отступали. Боль от потери не могла остановить нас, ибо мы боялись за собственную жизнь. На наших руках была кровь: за день перед тем мы разграбили и сожгли одну деревню, увели оттуда коней и женщин. Сарацины погнали нас в пустыню, точно паршивых псов, и мы позорно бежали. Скоро я остался один. Конь подо мной пал. Я шел пешком. Пески слепили меня белизной. Я искал грязные пятна среди девственной их чистоты, ибо грязь означает близость плодородной почвы и травы. Но ничего не видел. Кругом одна только беспредельная свобода, и я сделался как бы пьян от нее. От края неба до края неба не видел я границ своему одиночеству.

Но недолго наслаждался я этой свободой. Скоро на смену ей пришел страх. Тонким кинжалом вдруг пронзившей меня ошеломляющей жалости к самому себе вошел он в мою плоть и перевернул все внутренности в утробе моей. И знал я теперь, что боюсь за свою жизнь.

Я поднял голову к небу, но неба не увидел – одна только мутная синева дрожала надо мной. Я закричал: «Бог!» И никто не ответил мне. Я знал, что после содеянного нами в той деревне, после того, как я бросил Итье умирать под копытами сарацинских лошадей, Он оставил меня, ибо я сам оставил Его.

Я не захотел встать на колени для молитвы, потому что понял: опустившись однажды на этот песок, я больше не смогу подняться. Итак, я пошел дальше, и марево трепетало вокруг меня.

И вдруг из этого марева будто бы протянулась ко мне рука – милость, о которой я, запятнанный грехами, не смел просить. Я ухватился за нее, как дитя, что цепляется за руку матери. С того мгновения я уже знал, что выйду к траве, к воде, к шатрам христианского лагеря.

И послышался шум от множества всадников, и вот уже я вижу красные кресты на плащах и высоко вознесенные флажки. Прежде чем отряд поравнялся со мной, я понял, что рука, которая вела меня долинами смертной тени, отпускает мою руку. Ладонь моя была обожжена этим прикосновением, но боли я не чувствовал. Я понял, что был в пустыне с моим Богом, который спас меня и теперь оставил наедине со всей греховной мерзостью моей.

И пал я тогда на колени, лицом в темные пятна плодородной почвы на песке (ибо оазис был близко) и заплакал, горько – как ребенок, провинившийся перед матерью.

Всадники привезли меня в лагерь. К моей великой радости, я увидел там Итье – он был ранен, но сумел спастись. Мою руку долго лечили. Итье думал, что сарацины пытали меня, и не держал на меня злобы за то, что я бросил его умирать. Он умер, так и не узнав всей правды.

* * *

– Я возвращаюсь туда, где встретил Бога, – сказал Оливье.

* * *

Оливье де ла Тур уехал в Святую Землю в начале 1179 года и летом следующего года скончался в Иерусалиме, где его и погребли с великими почестями как рыцаря отважного, благочестивого, любящего Бога и пролившего за Него немало крови.

* * *

Бертран де Борн узнал об этом в начале осени 1180 года. Это был единственный раз, когда эн Бертран плакал – открыто, не скрываясь ни от жены, домны Айнермады, ни от детей – четырнадцатилетнего Бертрана, двенадцатилетнего Итье, десятилетней Эмелины. С глазами, красными и распухшими от слез, явился к новому сеньору – молодому Гольфье де ла Туру. И Агнес была там, хрупкая, как девочка, и ее сын, которого она держала за руку, казался ее меньшим братцем.

И принял свой лен Бертран де Борн от Гольфье де ла Тура, плохо видя от слез, а после, встав с колен, вдруг обнял его – и разрыдались оба.

* * *

После этого уехал к себе эн Бертран и несколько дней бродил по лесу и, говорят, зайцев истребил без счета, так что крестьяне только диву давались, собирая их и употребляя в пищу с молчаливого попустительства своего господина. Ибо был эн Бертран мрачен и на удивление задумчив.

И знала домна Айнермада, что супруг ее поглощен каким-то новым замыслом, и страшилась этого.

* * *

Так оно и вышло. Окончив плакать по сеньору Оливье, которого эн Бертран любил как родного отца, а может быть, и крепче, отер слезы эн Бертран и вымолвил одно лишь слово:

– Пора!..

Глава седьмая

«Ты слышишь, Азиман: жужжит и бьется муха…»

1182 год, Шателайон

Бертрану 37 лет

Раоль де Маллеон был могущественный пуатевинский сеньор. Он владел Маллеоном, Тальмоном, Фонтенэ, Шателайоном, Буэ, Иль-де-Рэ и иными отличными вотчинами. Этот эн Раоль был в самых наилучших отношениях с королем Генрихом Плантагенетом, который любил эн Раоля так, будто тот был его родственником. Сыновья же старого короля Генриха – Генрих Юный, граф Риго и тот, кого эн Бертран де Борн именовал «мессен Рыжик», – то враждовали со своим отцом, то вдруг просили пощады и принимались усмирять своих прежних союзников по мятежу.

Но это никак не задевало эн Раоля, ибо тот всегда хранил верность королю Генриху. И потому богатые его имения процветали и все подданные любили эн Раоля.

Эн Раоль ценил трубадурское искусство превыше других искусств и всячески поощрял и привечал у себя жонглеров. Супруга эн Раоля, домна Раймонда, была дама прекрасная и куртуазная и во всем под стать своему господину и мужу эн Раолю. Тринадцать лет назад она подарила ему превосходного сына, названного Савариком, которому предстояло унаследовать отцовское имение вкупе со всеми добродетелями и доблестями отца своего, эн Раоля.

Были у домны Раймонды еще и другие дети, но им не суждено было прожить больше одного года – так и сошли в могилу один за другим, а всего у нее умерло двое детей.

Саварик же на радость родителям рос исключительно здоровым и даровитым, и потому любили они его самой крепкой и нежной любовью.

* * *

Как мы уже сказали, эн Раоль всячески привечал у себя трубадуров, особенно тех, кто успел прославиться добрыми песнями. Поэтому в то время, о котором сейчас идет речь, у него гостил весьма известный трубадур именем Фалькон де Марсалья.

Этот Фалькон происходил из рода незнатного, купеческого, из приморского города Марсалья; был он богат несметно как богатствами земными, материальными, так и духовными дарами, ибо слагал превосходные песни.

Впрочем, домна Аэлис (та, что проглотила жемчужную слезку) и домна Айа, ее подруга, в один голос утверждали, будто этот Фалькон – страшенный зануда и лицом что гриб бледная поганка.

* * *

Время текло незаметно за песнями и разговорами. Лето входило в пору зрелости, и столы в доме эн Раоля ломились от различных яств – так всегда было принято в Шателайоне.

И вот сказали эн Раолю, что прибыл к его двору Бертран де Борн. Обрадовался эн Раоль, ибо весьма ценил эн Бертрана и всегда был рад принять его у себя, несмотря на то, что нрав у эн Бертрана был заносчивый, а поступки подчас ставили в тупик.

Бертран на двор въехал, как и подобает рыцарю и шателену, – под громкое скрипение ворот, перестук конских копыт, пение рога. Красив эн Бертран, когда на коне сидит, руку в бедро упирая. Рыжеватые волосы золотом под солнцем сияют, темные глаза будто медом налились, рот улыбается.

Следом за эн Бертраном оруженосец едет – батюшки, как хорош-то! Посадка отцовская, гордая, из-под кожаного шлема русая прядь выбилась. Лицо еще нежное, детское, но видно уже: родной сын Бертрана, плоть от плоти его, дух от духа.

Следом за ними на гнедой кобылке жонглер Юк – одна половина лица от ветра румяная, другая будто навек в темной ночи осталась; однако ж улыбка от уха до уха одинаково светла на обеих половинах. Черные с проседью волосы – как чернозем, посыпанный снегом.

Позади всех слуга тащится, Жеан. Да только на Жеана никто и не смотрит: кому дело до холопа неумытого.

Вот и вся свита Бертранова; да и того довольно оказалось, чтобы эн Раоль все дела свои бросил и навстречу гостю устремился, загодя руки разводя: добро пожаловать, эн Бертран!

С коня эн Бертран сошел неспешно, поводья сыну бросил, эн Раоля обнял как старого друга и пошел вместе с радушным властелином Шателайона, не оглядываясь. Итье свое дело знает – за лошадьми присмотрит и кем надо распорядится.

Слуги эн Раоля тотчас же подбежали, воды эн Бертрану подали, чтобы освежился с дороги, пыль с лица смыл. Эн Бертран плащ пыльный снял, на руках у прислуги оставил, куртку кожаную сбросил, в рубашке остался – шелковая рубашка, сеньор Оливье из Святой Земли привез. Говорят, в шелке вши не водятся, оттого так и ценится между сарацинами красивая эта ткань.

И освеженный вышел Бертран к владетелям Шателайона. Домне Раймонде руку поцеловал и несколько восхищенных слов промолвил: три громко, а два – на ушко.

К гостям подросток выскочил – широкоскулый, в золотистой россыпи веснушек, белобрысый и загорелый: кожа темнее волос. На знаменитого Бертрана светлые глаза вытаращил, рот приоткрыв. От эн Раоля подзатыльника дождался, только тогда и опомнился – умильную рожу скроил, шут гороховый, и в поклоне склонился, как учили.

– Сын мой, Саварик, – свирепо сказал эн Раоль.

У Бертрана губы дрогнули. Несносный Саварик под рукой отцовской поерзал, в эн Бертрана взглядом озорным стрельнул и убежал – только пятки босые сверкнули.

Стал бы эн Бертран своего сына Итье в черном теле держать, высокомерие в нем кормить и ратному делу с младенчества обучать, владей он столь богатыми вотчинами, как Раоль де Маллеон! Стал бы Бертран по спине парнишку кулаком бить – чтобы никому, кроме Господа Бога, кланяться не смел! Будь у Бертрана Аутафорт, бегал бы Итье сорванцом, босым и загорелым, мозолей бы руки его не знали. Да отдан Аутафорт эн Константину, как любимая девушка постылому мужу; Борн же – владение скромное.

Вошел Итье де Борн, поклонился.

И сказал эн Бертран гордо, эн Раолю и домне Раймонде сына своего представляя:

– Итье де Борн, второй мой сын.

Руки у Итье крепкие, мозолистые, повадка воинская, настороженная. Когда ручку хозяйке целовал, царапнул обветренными губами тонкую перчатку с нежным золотым шитьем.

Улыбнулась ему дама Раймонда. Спросила:

– Вы тоже стихи слагаете, как батюшка ваш?

– Нет, госпожа моя домна Раймонда, – ответил Итье учтиво. – Стихи мой старший брат Бертран слагает, хоть и нежен еще возрастом. А я только драться горазд.

– За то и отец вас больше любит, а? – спросил эн Раоль.

Итье – и не хотел, а покраснел густо.

– То не мне судить, – молвил он кратко.

А эн Бертран расхохотался.

Мессен же Раоль сказал Итье:

– Идите и найдите Саварика. Он покажет вам наши конюшни и птицу охотничью.

И, благодарно поклонившись, ушел Итье. Нетерпение едва скрывал, ибо любил и лошадей, и птиц охотничьих, хотя в замке Борн соколиной охоты не держали.

* * *

В тот день гостили у эн Раоля, кроме Фалькона из Марсальи, еще знатный рыцарь Рожьер де Сейссак и весьма известный своей доблестью и знатным происхождением эн Гильаберт де Вильнев. Со всеми познакомил эн Раоль эн Бертрана, и снова потекла приятная учтивая беседа.

Развалившись в кресле, с кубком в руке, вытянув длинные ноги, склонив голову набок, посматривал эн Бертран на Фалькона с насмешливым любопытством. Ибо против воли своей заинтересовался он этим Фальконом. Эн Раоль этот интерес, конечно же, сразу заметил и втайне встревожился: не учинил бы эн Бертран какой-нибудь злой проделки над купеческим сыном. Эн Бертран мастер на недобрые шутки.

Пока домна Раймонда Фалькона фруктами потчевала и о подробностях вручения «Соколиного приза» в Вентадорне выспрашивала (в том году заслужил его весьма искусный трубадур Арнаут де Рибейрак), эн Бертран разглядывал этого нового трубадура, а сам помалкивал.

Был Фалькон де Марсалья молод, лицом бледен и тонок, а волосы носил более длинными, чем принято. Темные, они вились немного на висках. Разговаривая с домной Раймондой, отвечал ей учтиво, негромко, приятным мягким голосом.

Слушать о «Соколином призе» было Бертрану скучно. К тому же он полагал, что кое-кто из гостей эн Раоля поможет ему в одном чрезвычайно важном деле. И потому очень скоро собеседником эн Бертрана стал эн Гильаберт де Вильнев.

Занимало же эн Бертрана вот что.

Как уже говорилось, граф Риго сперва затеял бунтовать против собственного отца, короля Генриха, и привлек на свою сторону многих знатных аквитанских баронов, шателенов и рыцарей, но после, испросив у отца прощения, принялся подавлять недовольство тех властителей, которых сам же и взбунтовал. Для этой цели взял граф Риго у отца своего короля денег и нанял в Брабанте большую армию.

Затем война окончилась, и граф Риго ушел из Прованса, чего никак не скажешь о наемниках-брабантцах. Бродили, бесхозные, по всей стране и кормились от грабежа, поскольку иных источников к существованию не имели. Многие сильные аквитанские владетели истребляли их на своих землях, однако меньше брабантцев оттого как будто не становилось.

Вот кого-нибудь из таких головорезов разыскивал сейчас эн Бертран де Борн, ибо затаил на их счет некую думку.

Об этих людях и расспрашивал эн Бертран эн Гильаберта; тот же, и сам в свое время немало сил потративший на то, чтобы согнать со своих земель неуемных брабантцев, недоумевал: зачем всякую сволочь привечать у себя во владениях?

Эн Бертран отвечал уклончиво: мол, есть на то важные причины.

Эн Гильаберт напомнил эн Бертрану, что королями английским и французским, а также Святейшим Папой Римским не раз уже принимались законы, грозящие страшной карой всем тем, кто терпит у себя всю эту наемную мерзость.

Эн Бертран заметил на это эн Гильаберту, что сам был на стороне виконта Адемара Лиможского, когда тот выкурил из замка Бофор шайку Вильгельма де Камбрэ, бывшего священника и отменного негодяя, что несколько лет наводил ужас своими грабежами на всю округу. Однако это вовсе не отменяет нынешнего желания эн Бертрана непременно свести знакомство с кем-нибудь вроде покойного Вильгельма де Камбрэ.

– Делом их занять хочу, – пояснил эн Бертран.

– Безрассудно это, – сказал эн Гильаберт.

Эн Бертран только рукой махнул:

– Закон позволяет им оставаться на землях того сеньора, который взял их на долгую службу.

– Да вы никак войну затеваете? – осторожно осведомился эн Гильаберт.

Бертран де Борн в ответ только улыбнулся.

– Маленькую войну, – проговорил он. – Совсем маленькую и недолгую.

Тут вспомнил эн Гильаберт все то, что говорилось о Бертране де Борне и его брате Константине. Нехорошим предчувствием сжалось его сердце, ибо был эн Гильаберт человеком весьма благородным и не одобрял подобной вражды.

– Мыслимое ли дело, – спросил эн Гильаберт де Вильнев, – затевать войну против родного брата?

– Немыслимое, – охотно согласился эн Бертран. – Да только какой он мне брат после всего, что случилось?

– Я немало наслышан о вашей доблести, эн Бертран, – так отвечал на это эн Гильаберт де Вильнев. – Однако и о брате вашем, эн Константине, слышал всегда, что он отменно вежлив и рыцарь весьма доблестный.

– По чужим курятникам шарить он доблестный, – фыркнул эн Бертран и еще вина себе налил.

Эн Гильаберт глядел на эн Бертрана, словно не мог решить, шутит тот или говорит серьезно. На всякий случай переспросил:

– Неужто вы решились начать эту войну?

– Разумеется, – заявил эн Бертран. – Так что, эн Гильаберт, не слыхали ли вы о том, чтобы поблизости бродили без толку какие-нибудь наваррцы или арагонцы?

Допил вино и зычно рыгнул.

* * *

И вот тут этот самый Фалькон из Марсальи впервые поднял на него взор. Медленно вспорхнули длинные ресницы с бледных, почти прозрачных щек, и ясные глаза устремились на Бертрана де Борна. Будто луч света пробежал по лицу Бертрана.

Фалькон что-то сказал, но Бертран не расслышал и потому, чтобы скрыть смущение от возникшей неловкости, брякнул:

– Слыхал я как-то от домны Аэлис, когда гостил в Пюи на празднике, что вы, эн Фалькон, – ханжа и святоша и что в вашем присутствии мухи со скуки дохнут…

Фалькон еле заметно улыбнулся.

– Я видел из окна вашего сына, эн Бертран. Кажется, его зовут Итье?

– И чем был занят мой сын? – поинтересовался эн Бертран.

– О, – сказал Фалькон. – Он дрался.

Бертран поднял бровь и, налив в чистый кубок вина, протянул Фалькону.

Эн Раоль де Маллеон, который прислушивался к их разговору, засмеялся.

– С Савариком?

– Да.

– И кто побеждал?

– Итье, – сказал Фалькон.

Эн Бертран посмотрел на эн Раоля и пожал плечами, как бы желая выразить сочувствие, которого на самом деле вовсе не испытывал.

Эн Раоль, повернувшись к слуге, постучал ногтем по кувшину: пустой. Слуга тотчас же поспешил принести еще вина.

И вот, влив в марсельского купчика изрядное количество крови доброй лангедокской лозы, эн Бертран потребовал принести виолу, кликнул жонглера Юка и пригласил Фалькона принять участие в поэтическом состязании. А именно этого эн Раоль и желал всей душой.

Жонглер Юк выбрался оттуда, где угощался попеременно фруктами, вином, мясом и мягким хлебом с запеченными орехами, почему-то вытряхнул из растрепанных волос солому и, подхватив виолу, с ходу завел прекрасную сирвенту, сочиненную эн Бертраном во славу зеленых холмов Лимузена.

И еще пел жонглер Юк о радости войны: о том, как, пробудившись до света, мчится воин по росистой траве, как доносится издали звон оружия и потревоженно звонят по всей округе колокола.

И еще пел он о даме, при воспоминании о которой полнится светом душа.

Эн Бертран слушал и голова у него слегка кружилась, ибо выпил он доброго вина изрядно.

После же Юк с изящным поклоном передал виолу Фалькону де Марсалья, дабы тот ответил на безупречную эту сирвенту какой-нибудь песней собственного сочинения. А прочие благородные господа могли бы послушать и сравнить. Первенство же пусть определит хозяйка, домна Раймонда, как это и заведено при тех дворах, где в чести куртуазность.

Поначалу Фалькон молчал и только струны впустую перебирал; после же запел. Голос у него оказался сильный, высокий, немного резкий – иной раз, чудится, вот-вот сорвется; однако ж ни разу не сорвался, так что эта прерывистость была точно острая приправа к доброму мясному блюду.

Слушали, а за окнами медленно угасал день. Вот уже слуги внесли горящие факелы – почти никто и не заметил, когда солнечный свет погас и в зале сделалось темно.

И спел Фалькон де Марсалья о различных знаках, какие подают прекрасные дамы своим рыцарям, когда хотят без слов сказать им: надейся. Различны те знаки – примятый на дороге цветок, брошенный где надо платок, лоскут драгоценной ленты, привязанный к рукояти меча (и как он там оказался?)

Изящная песня, тонко изображающая переходы от надежды к созерцанию, от созерцания к частичному обладанию. Все заслушались.

Дама для влюбленного – божество, продолжал Фалькон, и потому любой знак ее внимания ценен для поглощенного Амором кавалера больше, чем некогда для Константина небесное видение креста с надписью: «Сим победиши».

Ибо Амор иной раз оборачивается беспощадной войной, где нет, однако, побежденных…

И вдруг Бертран как ахнет кулаком по столу, как закричит страшным голосом:

– Что? Что ты сказал?!.

Виола взвизгнула, будто перепуганная женщина, и затихла. Фалькон в изумлении на Бертрана поглядел. Однако видно было, что со страхом своим он быстро справился и осведомился учтиво:

– Не могли бы вы повторить свой вопрос, эн Бертран? Ибо, увлеченный пением, я не вполне его расслышал.

Бертран, мрачнее полуночи, на Фалькона уставился.

– Я спросил: кому вы сулите победу в вашей песне, эн Фалькон де Марсалья?

– Влюбленному рыцарю, – ответил Фалькон.

– Как его имя?

– У него нет имени в этой песне, – пояснил Фалькон, отдавая виолу жонглеру Юку.

– Вы назвали какое-то имя, – настойчиво повторил Бертран. Он слегка задыхался, словно злоба схватила его за горло крепкими пальцами.

Фалькон еще раз пропел последнюю строфу – о ценности знаков внимания дамы:

«…И коль Амор охватит паладина, то всякий дамы мимолетный жест ему важнее, чем для Константина победу предвестивший крест…»

– Победу – ДЛЯ КОГО? – в третий раз суровой прозой вопросил Бертран – ни дать ни взять грозовая туча, готовая разразиться молнией и градом.

Фалькон растерялся.

– Для императора Константина Великого, – еще раз объяснил он гневливому шателену из Борна. – Если вы помните, перед решающей битвой ему явилось небесное знамение – большой крест и слова – «Сим победиши»…

Бертран поморгал, тяжело вздохнул и вдруг засмеялся.

– Ох, – выговорил он. – Прошу меня простить. Как же вы осмелились такое при мне выговорить, эн Фалькон де Марсалья: чтобы победа была отдана Констанину!..

Тут Фалькон улыбнулся.

– Вижу теперь, эн Бертран, что для вас во всем мире существует только один Константин – ваш несчастный брат.

– Вот именно, – сказал Бертран. – И будьте уверены: я сделаю его по-настоящему несчастным.

После этого разговоры пошли совсем о другом. Домна Раймонда увенчала победой, конечно же, сирвенту Бертрана, а самого Бертрана одарила цветком из своей прически.

Вскоре – поскольку время было уже позднее и гости изрядно притомились за пиршеством и куртуазными развлечениями – их развели по постелям и уложили спать.

* * *

Как уже говорилось, Шателайон – владение процветающее. Во всем здесь виден достаток. За городком начинаются ухоженные поля; под городскими стенами пасутся тучные стада коров и свиней; замок Шателайон выглядит необоримой твердыней. А еще дальше, за деревней, начинается лес, который также принадлежит эн Раолю.

И знатная же там охота! Два дня минуло с тех пор, как эн Бертран де Борн прибыл ко двору властителя Шателайона, а уже вознамерились гости насладиться охотничьей потехой.

И вот собралась большая охота. Взяли с собой и Саварика, и Итье, а из слуг эн Бертран взял Жеана. Жонглер Юк заявил, что ему противно любое пролитие крови, кроме совершаемого над домашними животными, нарочно для этой цели выкормленными, и потому остался в замке. Для домны Раймонды оседлали красивую белую лошадку кроткого и смирного нрава.

Охоту эн Бертран любил, потому что она похожа на войну. Однако любил он ее все же меньше, чем войну, ибо на охоте не так много опасностей, как в ратном деле.

И вот, едва лишь свет забрезжил, выехали. По прохладе, по утренней росе, понеслись вниз с холма, мимо городка, спугнув пастуха и его стадо, и дальше, дальше – туда, где до горизонта сплошным синим морем простирался густой лес.

Ворвались в лес – не заметили, как и когда. Деревья перед всадниками будто расступались.

Эн Бертран попридержал коня, прислушался. Слева вроде бы рожок возвестил о том, что оленя подняли. Тут же разразились лаем псы и началась погоня.

Одного оленя взяли, когда солнечные лучи пронизывали лес, как нитки золотого шитья рукоделье искусницы, – но мало показалось, второго подняли. За этим вторым гонялись куда дольше. И вот уже темнеть начинает, уже домна Раймонда утомилась, и оба мальчика – и Саварик, хозяйский сын, и Итье де Борн – устали, хотя виду не кажут.

А тут еще беда – пропала лучшая сука из всей своры. Только нашли кровавый след на траве и на листьях низкого кустарника – видать, подранил ее матерый олень.

И стали собираться обратно в замок. Эн Раоль расстроен: жаль ему суку. Бросить же гостей и остаться в лесу на ночь, чтобы собаку – может быть, мертвую – отыскивать…

Это смятение заметил Бертран, подъехал к эн Раолю и заговорил с ним вполголоса:

– Вижу я, эн Раоль, что время позднее и многие уже хотели бы вернуться обратно.

Эн Раоль признал, что это – чистая правда.

– Однако у меня в этом лесу осталась одна забота, – добавил эн Раоль.

– Доверьте свою заботу мне, – предложил эн Бертран, – и с легкой душой отправляйтесь в замок, ибо домна Раймонда да и кое-кто из гостей нуждаются в отдыхе и сытном ужине.

Эн Раоль рассказал, что потерял в лесу рыжую охотничью суку, от роду ей три года – в самом возрасте она. И если эн Бертран ее отыщет, то подарит эн Раоль Бертрану добрых щенков от этой суки.

Бертран обещал собаку найти и, кликнув холопа своего Жеана, объявил ему, что остается с ним в лесу на всю ночь.

Жеан в лице переменился от огорчения, однако возражать не посмел.

Итье, напротив, рвался с батюшкой не разлучаться, однако Бертран поручил ему заботу о Саварике, который был слишком горд, чтобы сознаться, что вот-вот упадет с седла от усталости. И потому Итье поехал в замок вместе с остальными.

И вот веселая пестрая кавалькада скрылась за деревьями. Смолкли рога, утихло вдали тявканье огорченных псов. Обернулся эн Бертран и увидел, что еще один всадник в лесу остался – Фалькон де Марсалья.

* * *

Здесь надобно заметить, что Бертран, на удивление всем, за эти два дня свел довольно близкие отношения с Фальконом, хотя общего между ними нашлось бы, по правде сказать, мало. Эн Бертран был знатен, спесив и беден; Фалькон же – купеческого рода и несметно богат. Поначалу приглядывался Бертран к этому Фалькону и так, и эдак, будто изъян какой в нем выискивал. Но не нашлось у Фалькона никаких изъянов, если не считать незнатного происхождения.

И вот сблизились они, словно бы против своей воли, – можно сказать, как магнитом их притянуло друг к другу. Впоследствии они часто обменивались стихами, именуя друг друга лестным прозвищем «Азиман», что по-провансальски и означает «Магнит».

* * *

Отправились в путь по вечернему лесу втроем: Бертран впереди, пешим идет, коня в поводу ведет, в следы вглядывается; за ним Фалькон верхом, ступает шагом; последним Жеан тащится, рот в плаксивой гримасе растянув.

А красные капли на листьях и траве все гуще. Вышли на поляну, остановился Бертран возле куста, что на краю поляны рос, руками ветки развел – вот она, собака. Рыжий бок порван, морда на вытянутых лапах лежит. Косит на человека большим темным глазом, еле заметно хвостом шевелит: признала знакомца.

Бертран теплый плащ с себя снял, осторожно собаку в него завернул, на руки поднял.

А Фалькон сказал:

– Вон там дом. Лесник, наверное, живет.

* * *

А кому еще посреди господского леса жить, как не леснику, охраняющему охотничьи угодья властителей Шателайона? Оказался лесник мужичиной рослым, широкоплечим, угрюмым и к господам вовсе не почтительным.

У лесника имелось двое взрослых сынов – под стать отцу, такие же рослые да хмурые. И жена – малого роста, незаметная, но домовитая и сноровистая.

Ей-то и вручили подраненного господского пса, попросили подлечить. Женщина, ни слова не говоря, суку на лавку устроила, воды для нее согрела, мази растерла – вонь по всему дому пошла. Собака покорно дала шерсть вокруг раны выстричь и рану промыть, только мордой совалась лесниковой жене под руки и вылизывалась сама. Умная собака, ласковая.

Жеан спросил: мол, как, подавать ли ужин. Хозяйка махнула в сторону большого беленого очага: давай, пока я занята.

Уселись за стол: Бертран, Фалькон, лесник и двое его сыновей, а Жеан им ужин подал – пареной репы горшок и хлеба каравай.

Ели молча. Бертран прикидывал, как завтра больную собаку до замка довезти. Фалькон к ужину почти не прикоснулся: то ли не привык к столь убогой трапезе, то ли просто слишком устал. Откинулся к стене, глаза прикрыл – ждал минуты, чтобы отойти ко сну.

Бертран миску от себя отодвинул (ему, как и Фалькону, отдельно подали, а хозяева из общего горшка хлебали), на двор вышел – посмотреть, как лошади на ночь устроены.

Когда назад в лесников дом вернулся, сразу почуял: пока он к лошадям ходил, изменилось что-то. Поначалу даже не понял – что именно. В доме темно было.

Потом разглядел.

На скамье, на том самом месте, где только что сидел сам Бертран, возник незнакомый человек. Когда он пришел – того не заметил даже Бертран, а уж он-то, как никто, чуток был ко всякого рода переменам, особенно на незнакомом месте. Как-то вдруг – взял да и возник.

Был этот человек средних лет, в темном недлинном плаще с капюшоном, вид имел значительный и суровый. Хозяева – лесник и оба его дюжих сына – ощутимо робели пришлеца; жена же лесникова, которой и так-то было от земли не видать, вовсе незаметной сделалась.

А он подозвал ее к себе, вгляделся пристально в ее лицо и благословил. Бертран увидел, как расцвела женщина, как засияла.

Затем незнакомец все так же неспешно огляделся в лесниковом доме, задержав взгляд на Бертране. Взгляд был тяжелый, однако никакого беспокойства в нем не чувствовалось.

Бертран уселся у входа, поближе к подраненной собаке.

Хозяйка между тем вышла из дома и скоро вернулась, держа в руках красивое глиняное блюдо с хлебом и кружку с колодезной водой. Все это она не без некоторой торжественности подала гостю. Тот, поблагодарив, освятил хлеб и воду, разделил ломоть на несколько частей и раздал хозяевам. То, что осталось, – совсем немного – медленно сжевал сам, запивая водой. Незнакомец казался человеком, привыкшим к постоянным странствиям и лишениям, но вовсе не оголодавшим. Видать, немало есть тут в округе мест, где его всегда встретят с распростертыми объятиями.

Фалькон у стены шевельнулся. Сон как рукой сняло. Большие глаза широко раскрыты, горят на бледном тонком лице.

Незнакомец, окончив трапезу, чинно поблагодарил хозяев. Старший хозяйский сын поднялся, вышел на двор. Незнакомец – за ним.

Раненая собака шевельнулась, и Бертран погладил ее по мягким ушам. Заслышав странный шум во дворе, выглянул в открытые двери.

Лесников сын выкатил из сарая телегу и теперь наваливал на нее свертки и тюки. Работал он без торопливости, но споро – видно было, что это ему не впервой.

Суровый незнакомец спокойно стоял рядом, наблюдал.

– Это не грабители, – вполголоса проговорил в своем углу Фалькон.

Бертран и сам видел, что не грабители. Не стал бы лесник так спокойно передавать с рук на руки награбленное, когда в гостях у него кто-то из друзей сеньора Раоля.

Да и незнакомец на грабителя не похож…

Среди того, что грузилось на телегу, Бертран заметил одежду и обувь, съестные припасы (этого было больше всего) и посуду, но никаких предметов роскоши или денег. Ему показалось даже, что он узнает кое-что из вещей сеньора Раоля. Один кувшин был с приметным узором. Вроде бы из него Бертрану подали воды для умывания, когда он только-только приехал в Шателайон.

Закончив складывать вещи, лесников сын запряг лошадь и направился по старой тележной дороге куда-то в глубину леса. Незнакомец пошел рядом с телегой. Скоро они скрылись из виду.

Бертран подозвал к себе лесника.

– Кто это был? – спросил он.

Глаза лесника сияли странным восторгом. Но ответил он не сразу.

– Это… один святой человек, – сказал наконец лесник.

– Святой? – переспросил Бертран. – Монах?

Лесник поморгал, пытаясь осмыслить вопрос. Потом вымолвил:

– Ну… да… или…

– Какого ордена?

Лесник смешался окончательно.

А Фалькон сидел в своем углу неподвижно, опустив густые темные ресницы, и молчал. Словно отсутствовал.

– Это блаженный и святой человек, – упрямо повторил лесник, не зная, видимо, иных слов. И вдруг, словно решившись на что-то, вскинулся: – Да вы приходите лучше его самого послушать! Я же все вижу – вы добрые господа. Вон как с собакой носитесь, а ведь это просто тварь неразумная. Его послушать – будто воды напиться. Страсть, как говорит. До самых печенок пробирает. Прошлый раз приходил, звал послушать, многие пошли – никто не жалел. Все плакали. И женщины, и мужчины. И рыцари были из знатных, не думайте. Все, все на коленях стояли и плакали.

– Как его имя? – тихо спросил Фалькон.

– А? – Лесник повернулся к Фалькону. – Бернар Мартен. Мартен. Нынче ночью за перелеском, в обители ихней – там и соберутся. Давно Мартена не было, мы уж и ждать устали. Что-то он сегодня скажет…

И отошел.

Бертран пересел поближе к Фалькону:

– Ну что, пойдем слушать этого бродягу?

– Да, – сказал Фалькон.

– А ведь этот Мартен, пожалуй, еретик, как вы думаете?

– Похоже на то, – согласился Фалькон.

– Введет он нас с вами в грех, – пробормотал эн Бертран.

– Ну уж нет, – уверенно заявил Фалькон. – Не получится.

* * *

Послушать Бернара Мартена собралось на диво много народу. Как только проведали, что пришел Мартен? Заранее ли его ждали, оповестил ли кто окрестных жителей каким-либо условным знаком? Но только собралось их больше сотни на лесной поляне, в самой глуши заповедных охотничьих лесов эн Раоля де Маллеона. Пришли из Шателайона и более отдаленного Маллеона, лежащего в нескольких часах к югу отсюда; явились из Фонтенэ, небольшого городка, также принадлежавшего сеньору де Маллеону. Среди тех, кто примчался на зов Мартена, были и родовитые господа, особенно же – знатные дамы и девицы. Многие взяли с собой узлы и корзины с припасами и одеждой, помимо тех, что были собраны раньше и хранились у лесника. И все – от высокородной домны до последнего холопа – взирали на этого Мартена с обожанием.

Расселись на поляне кто где, хотя всякий теснился поближе к проповеднику. Обеими руками опираясь на толстую суковатую палку, Мартен стоял среди толпы – закрыв глаза, будто тщился разглядеть под веками некий свет, – и слегка покачивался из стороны в сторону. У ног Мартена сидел юноша, крепкий на вид, но с лицом безумным и кротким. И несколько женщин в суровой одежде застыли в полной неподвижности за спиной у проповедника.

И вот заговорил Мартен своим глуховатым голосом, который каждому будто бы в самую душу проникал.

– Куски тины морской… – медленно произнес голос Мартена – долгожданный звук, прорезавший тишину. Мурашки рассыпались по коже. – О, куски тины морской! Из чего созданы вы, ведомо ли вам? Лепили человека Бог и диавол – вместе, рука об руку. Сперва Бог думал вылепить человека из глины, из грязи земной. Но диавол отсоветовал Богу и сказал: «Лепи его лучше из тины морской». И послушался Бог и слепил человека из тины, сказав с удовлетворением: «Вот теперь воистину хорошо. Не будет он ни слишком слаб, ни слишком силен…» Вот из чего созданы вы. Вот почему я назвал вас кусками тины морской.

Проповедник замолчал и вдруг открыл глаза. Слушатели почти физически ощутили на себе силу его взгляда.

И засмеялся Мартен недобрым, отрывистым смехом, а юноша у его ног шевельнулся.

– О, – сказал Мартен, – Бог ветхозаветный – злой Бог. Бог, которого возглашаю вам я, – добрый Бог. Он – благ и потому вовсе не создавал плотского, вместилища грязи и греха. Всякая плоть – дело рук диавола. Диавол создал видимый мир и человека – вот почему ввергнуты мы в страдание, скорбь, грех, грязь. Вот почему обречены мы этому миру и страдания наши бесконечны. Ибо если бы добрый – истинный – Бог действительно создал все плотское, видимое и осязаемое, то зачем же тогда было Ему создавать крыс и вшей, мух и прочую нечисть? А если Он их на самом деле создал, как учат вас католические попы, – значит, Он создал их во зло. Но подумайте сами, дети, разве бесконечно благой Бог может что-то создать во зло? Нет, мир плотской есть юдоль диавола, и все мы живем во власти диавола, ибо плоть господствует над нами. Вот кто мы такие, вот куда мы идем, вот каков конец, к которому мы близимся.

За спиной Бертрана всхлипнула женщина. И тотчас рыдания прокатились по всей поляне, постепенно затихая и сменяясь судорожными вздохами. Мартен позволил людям успокоиться, дал время остановиться слезам и всхлипываниям, и только после этого продолжал:

– Но всякий человек носит в себе светозарную частицу, знающую Бога, – душу. О! Заточена она в греховном теле, как в темнице. Смерть – освобождение души! Однако не окончательное, ибо после смерти нашего тела происходит новое воплощение души. Вы знаете уже, что душа переселяется из тела в тело. Любите ли вы свою душу? Любите ли вы ту, которая страждет, ту, которой дано слышать Бога? Любите ли вы свою душу, дети? Каждое новое воплощение души ведет к мучительному существованию в юдоли зла и скорби!

Мартен вновь помолчал. Юноша у его ног закопошился и встал. Мартен положил руку на его плечо. Сильные узловатые пальцы Мартена впились в плечо молодого человека, но тот даже не поморщился – стоял, будто живой посох, и все так же блаженно улыбался.

– Несчастные рабы плоти своей! Жалкие грешники! – пронзительным голосом выкрикнул Мартен. Глаза его, теперь широко раскрытые, горели. Он смотрел на своих слушателей с такой ненавистью, что, казалось, трава вот-вот вспыхнет под их ногами. – Превыше прекрасной души своей любите вы земную жизнь! Вы готовы погубить свою душу, лишь бы жила и благоденствовала плоть, которая рано или поздно станет пищей для червей! И душа ваша обречена воплощаться и страдать снова и снова, ибо захочется ей вернуться на эту землю. Как освободить душу от плотского бремени? Как сделать так, чтобы она не воплощалась более? – И сделав тягостную паузу, вымолвил Мартен: – Жало смерти – любовь. Женщины! Не рождайте детей, не любите мужчин, не привязывайтесь ни к подругам своим, ни к возлюбленным! Мужчины! Не зачинайте младенцев, не предавайтесь любви, не пейте вина, не ешьте в радость! Скорбите по своим грехам! Возлюбите жизнь небесную, возненавидьте жизнь земную, ибо она – хуже узилища и безотраднее блужданий по пустыне безводной! Ждите смерти, как прежде ждали любви! Так избавитесь от страданий и власти диавола.

Настала тишина, прерываемая лишь вздохами слушателей и тяжелым дыханием проповедника.

Первый луч солнца вдруг пробился между темными стволами, и почти тотчас же в тишине громко, явственно зажужжала муха. Она летала возле самой головы Мартена, норовя усесться ему то на нос, то на лоб, и, вынудив его сердито замахать руками, разрушила торжественное настроение минуты.

Мартен хлопнул себя по уху. На миг жужжание стихло.

– Неужели убил? – прошептал Фалькон. Глаза его смеялись.

Но – нет! Насекомое вновь огласило поляну назойливым жужжанием, будто торжествуя победу.

– Ах ты, маленькая крылатая нахалка… – проговорил Фалькон еле слышно (однако его услышали).

Между тем муха снова уселась на нос Мартена. Тот опять махнул рукой.

– Божья тварь прилетела посрамить богохульника, – продолжал Фалькон, посмеиваясь. На него уже оборачивались, однако Фалькона это ничуть не смущало.

Бертран поднял бровь.

– Что вы хотите этим сказать, эн Фалькон?

– О, сущий пустяк. – Теперь Фалькон говорил куда громче. – Только то, что если Господу было угодно сотворить мух, значит, такова была Его воля, а оспаривать ее – не наше с вами дело, эн Бертран.

А муха все жужжала и жужжала, неотвязная, как все мухи. И Бертрану вдруг послышалась в противном этом звуке явственная хвала Создателю – смиренная и радостная.

И он прошептал:

– Всякая тварь Господа славит в свой час.

* * *

В Шателайон Бертран и Фалькон (а с ними и Жеан – невыспавшийся, со слезящимися глазами) возвратились уже к полудню. Поневоле пришлось ехать шагом, чтобы поменьше мучить собаку, которую Бертран взял в седло, не доверив эту ношу никому другому.

Навстречу вышел конюх, следом выскочил Итье. Собаку унесли – устраивать в спокойное место и долечивать. Итье, напустив на себя небрежный вид, поведал батюшке, что охотники взяли-таки второго оленя на обратном пути к замку. Добавил, что эн Раоль уж спрашивал, не воротился ли эн Бертран де Борн.

Бертран улыбнулся сыну и отправился воздать должное второму оленю, затравленному в заповедных лесах Шателайона.

Наутро, собираясь к мессе, Бертран спросил эн Раоля:

– А что, эн Раоль, много на ваших землях еретиков?

– Почему вас это занимает, эн Бертран? – удивился эн Раоль.

Бертран пожал плечами.

– Совсем не занимает. Просто спросил.

– Я не дознавался. Думаю, немало есть и таких, кто исповедует свою веру. Живут они в строгости и бедности. Слыхал я, конечно, что есть тут одна малая община катаров. Дни свои они проводят в трудах и молитвах, а обычай весьма суров, так что добрым католикам упрекнуть их совершенно не в чем. Напротив, иным бы у них и поучиться не грех…

– Так ведь они и не христиане вовсе, – сказал Бертран де Борн. – Полуязычники какие-то, если не хуже.

– Вам-то это откуда известно?

– Попал на их проповедь. Говорили что-то совсем уж несусветное.

Эн Раоль вдруг напрягся и отвел глаза в сторону.

– Эн Бертран, – произнес он негромко, как будто с натугой, – сам я, как вы видите, добрый католик, да и вся моя семья – тоже. Однако я не вижу особого греха в том, что кое-кто исповедует свою веру. Я доподлинно знаю, что жизнь их проходит в суровом самоограничении, а подданные они верные и ничего дурного в их поведении нет.

Бертран не ответил. Ему вдруг стало неприятно, будто вступил во что-то скользкое.

* * *

Каноник отец Гугон, когда Бертран сознался ему, что был на проповеди еретика и слушал нечестивые речи, только вздохнул – да так тяжко, что занавеска исповедальни шевельнулась.

– Дитя мое, – молвил он коленопреклоненному рыцарю, – да кто же в этой несчастной земле, пораженной гнойниками ереси, не внимает нынче нечестивым речам! Главное, чтобы сердце твое не отзывалось на них, чтобы не влек тебя соблазн.

Бертран с готовностью отрекся от соблазна и всяческой ереси, плюнув для убедительности на пол и изрыгнув страшное проклятие. Каноник высунул нос из-за занавески. В глазах у отца Гугона блеснули слезы.

– Дитя мое, – сказал он, – если бы вы знали, как много радости доставила мне сегодня ваша несдержанность!..

* * *

После мессы Бертран отправился проведать на рыжую суку. Собака узнала его и несколько раз приветливо стукнула хвостом по полу.

На псарне Бертран столкнулся с эн Раолем, и они, выйдя оттуда рука об руку, принялись прогуливаться по саду. Разговор очень быстро перешел на ту тему, которая неотвязно заботила Бертрана.

– Я – старший брат, наследник родового имени, – горячо говорил Бертран. Говорил – а сам между тем с завистью оглядывал то высокие стены, то башни, то крепкие и красивые строения. Добрый замок у эн Раоля.

– Да, да, – говорил эн Раоль. – Эн Гильаберт де Вильнев передавал мне, о чем вы спрашивали… Наемники…

Бертран вдруг остановился и впился взглядом в своего собеседника.

А эн Раоль вздохнул.

– В моем Фонтенэ сидит и пухнет от скуки некто Хауберт и с ним еще одиннадцать отъявленных мерзавцев, говорящих на варварском наречии. Они именуют себя «одиннадцать апостолов»…

Бертран слушал с упоением, будто сладостную музыку. Эн Раоль взял его за руку и молвил проникновенно:

– Скоро у Хауберта кончатся деньги, которые можно пропивать, и тогда эти «апостолы» снова примутся за грабеж. Если вы предложите им хороший заработок, они примут вас с распростертыми объятиями, эн Бертран!

Бертран покусал губу.

– Хорошо, – сказал он Раолю. – Я уведу наемников с вашей земли!

* * *

Вечером, принимая из рук Жеана полотенце, чтобы вытереть лицо, Бертран, обычно не пускавшийся в долгие рассуждения с холопом, вдруг спросил:

– Почему к мессе не ходил?

Жеан поставил таз с водой на пол, выпрямился и, переступив с ноги на ногу, молча посмотрел в лицо своему хозяину. Бертран ждал. Жеан вздохнул и, собравшись с силами, ответил:

– Так ведь… ерунда же все это.

– Что – ерунда? – грозно осведомился Бертран.

– Ну… месса… – Жеан перевел дыхание. – Этот проповедник, Мартен, святой человек… Он хорошо учил. Будто к каждому в самую душу заглянул. Строгий…

– Я тоже его слушал, – напомнил Бертран. – Так почему к мессе не ходил?

Жеан заметно осмелел.

– А Мартен говорил, что Иисус вовсе не устанавливал мессы. И потом… Это тоже Мартен говорил… Как это гостия может быть телом Христовым? Каким бы большим ни было это тело, его бы давно уже съели…

Вымолвил и, вспыхнув, опустил голову.

Бертран выпустил полотенце из рук, оно упало на пол.

– Это ты сам додумался?

Жеан покачал головой.

– Нет, это тот святой человек говорил, проповедник… Вы же слышали…

– Что-то я не помню тебя у Мартена, – проговорил Бертран. – Ты, вроде бы, спать завалился…

– Нет, я ходил… А утром была еще одна проповедь, большая… Как вы ушли с эн Фальконом, Мартен и говорит: «Сейчас я буду говорить для всех верных…» Я и остался. Там одного рыцаря принимали в братство. Он отрекся от мира, дал обет не есть мясного… И насчет женщин тоже. Кругом все стояли на коленях, а тот добрый человек, проповедник, всех благословлял…

– И тебя?

Жеан кивнул.

– В этом же нет ничего плохого? – спросил он тихо.

– Гм… – с явным сомнением протянул Бертран.

– Так ведь он не учил ничему дурному, – повторил Жеан. – Жить в строгости и все такое…

– И еще тому, что к мессе ходить не надо и что гостия не есть тело Христово, – напомнил Бертран.

– А что, разве не так? – вскинулся Жеан. – Ведь он прав, этот Мартен. У него все так ясно и понятно выходит, не то что у каноника здешнего, отца Гугона… Да и прошлый раз отец Гугон вроде бы выпивши был…

И снова Бертран услышал жужжание мухи.

– Что еще скажешь? – сухо поинтересовался он.

А холоп раздухарился, разрумянился, глаза заблестели.

– И как можно поклоняться кресту – деревяшке, да еще орудию пытки? – выпалил, осмелев вконец, Жеан.

Бертран протянул руку и взял Жеана за подбородок. В широко раскрытых глазах юноши дрожали слезы.

– Разве не так? – шепнул он.

– Твой драгоценный Мартен кое-что упустил. Есть большая разница, – негромко, но очень отчетливо произнес Бертран, – между рабом Божьим, – он отпустил подбородок юноши и сжал пальцы в кулак, – и просто рабом.

С этими словами Бертран ударил Жеана по лицу, разбив тому сразу и нос, и губы. Всхлипнув, Жеан упал на пол.

Бертран толкнул его ногой.

– Встань, – приказал он.

Потянув носом, Жеан кое-как поднялся. Бертран ударил его второй раз – так же безжалостно и быстро. Жеан пошатнулся, вытягивая вперед руки.

Бертран шевельнул ноздрями, потревоженными запахом крови, и нанес третий удар, послабее, – в переносицу.

Жеан снова упал. Бертран толкнул его в бок носком сапога.

– Поднимайся, – кратко велел он.

– Не надо, – пробормотал Жеан.

– Пойди рожу умой, – сказал Бертран.

Поняв, что бить его больше не будут, Жеан потряс головой и, хватаясь за стену, встал на ноги.

Бертран отошел к окну и повернулся к Жеану спиной. Он слышал, как Жеан, охая, передвигается по комнате, осторожно плещется в воде, оставшейся после умывания Бертрана, отирает лицо тем самым полотенцем, что валялось на полу, и боязливо уходит.

Стало очень тихо. И тогда Бертран поймал наконец назойливо жужжащую муху и поднес ее в кулаке к уху. Муха возмущенно билась о стиснутые пальцы.

В окне догорал закат. Черные силуэты деревьев и еще более темные провалы башен четко вырисовывались на небе; из-за стен показался тонкий серп луны.

Красота мира обрушилась на Бертрана неожиданным откровением – будто никогда прежде за все свои неполные сорок лет не видел он ничего подобного. Любовь была щедро разлита по всей земле. Любовь победительно ощущалась во всем: в каждом листе, в каждой травинке, в запахе смолы от факела, в прикосновении рубахи к телу.

Бертран снял сапоги и бросился в постель. Последней его мыслью перед сном была горячая благодарность Господу, создавшему всю эту красоту и благодать.

Но все-таки имелась еще самая последняя мысль, с которой он и заснул, и улыбка почти всю ночь бродила по его лицу: мысль о Хауберте и его шайке, именуемой «одиннадцать апостолов».

Глава восьмая

Хауберт-кольчужка

Коли напасть напастью гнать, ничего, кроме напасти, не получится.

1182 год, Фонтенэ

В те времена, о которых идет речь, все земли, где вместо «Оui» говорят «Оc», то есть Страна Ок, признавали своим сеньором короля английского Генриха – того самого, что породил от прекрасной королевы Альенор взбалмошного Генриха Юного, свирепого графа Риго и рыжеволосого Готфрида, ничем особенным себя не прославившего. Этот король Генрих, как мы уже говорили, любил эн Раоля де Маллеона и всячески его жаловал, а со своими сыновьями то воевал, то мирился, но покуда был в силе, неизменно одерживал верх.

И вот нанял как-то король Генрих в Брабанте большое войско и привел на свои земли. Ту армию возглавлял некий Вильгельм из Камбрэ, которого прочие наемники признавали своим вождем и как бы сеньором. Прежде был этот Вильгельм священником, но после изменил первому призванию, ибо нашел нечто более отвечающее своему нраву.

Поначалу верно служил Вильгельм из Камбрэ вкупе со своими головорезами королю Генриху и убивал для него всех, на кого только король ни покажет пальцем. Однако потом они с королем поссорились, ибо, невзирая на разницу в происхождении, воспитании и образе жизни, на удивление схожи были между собою бывший патер из Камбрэ и король Генрих, потомок викингов. Мало места двум таким на одной земле, вот и переругались.

И засел Вильгельм из Камбрэ на лимузенских землях, отхватив себе замок Бофор. Несколько лет это воронье гнездо каркало на весь Лимузен, пробавляясь грабежом и лихими набегами на владения окрестных сеньоров. Наконец, притомившись взывать к королю Генриху, чтобы тот образумил своих взбунтовавшихся наемников, лимузенские владетели решили дело по-своему.

Виконт Адемар Лиможский, усиленно благословляемый епископом города Лимож, собрал своих вассалов и, не испрашивая ни у кого разрешения, со всей силы ударил по замку Бофор. Спустя месяц замок пал, и брабантцы лихого патера Вильгельма были вырезаны поголовно.

Или почти поголовно.

Ибо кое-кто из них (кто все-таки уцелел, несмотря на старания графа Адемара) вот уже пять лет скитается по стране, примыкая то к одной наемной банде, то к другой.

* * *

Граф Риго тоже наемниками отнюдь не брезговал – ни когда против отца своего Генриха поднялся, ни когда гордых аквитанских баронов усмирял. Да что говорить – вот уже без малого десяток лет таскаются по Лимузену и Перигору брабантские солдаты, мать их в душу, и нет за ними надлежащего пригляда. Уж и дети подросли, что насилием были зачаты в первый год, как привел сюда бесноватый граф Риго наемников и, точно свору псов, на мятежных баронов спустил.

Пуще прочих бунтовал против Риго Адемар, виконт Лиможский; но и на того управа сыскалась.

Было так. В середине июня 1175 года граф Риго со своими вассалами подошел к Ажену и намертво встал там осадой. Владетель Ажена Арнаут де Бовиль, однако, сопротивлялся столь мужественно, что лишь два месяца спустя твердыня, им обороняемая, сдалась и была разрушена.

Наступил граф Риго на поверженный Ажен своим тяжелым сапогом, огляделся по сторонам. Поневоле призадумался. Ибо таких твердынь, как Ажен, по всему Лимузену… по всему Перигору… по всей Окситании… Таких храбрецов, как Бовиль, по всей Стране Ок… И ведь ни от одного из них не дождешься, чтобы по доброй воле «Да» графу Риго сказал (то самое «Oc»), у всех ведь «Нет» наготове. А «Нет» в Окситании звучит так же, как и везде, – «No»…

Ужаснулся граф Риго. Брови сильнее насупил, растерянность скрывая, – и за подмогой да советом к батюшке, к королю Генриху, который, в отличие от сыновей, был не только свиреп, но и хитроумен.

Король Генрих дело решил просто: дал графу денег. Обрадовался Риго, набрал наемников и на следующий год снова в Лимузен вторгся. Захватил у виконта Адемара Экс, ворвался в Лимож.

Адемар спешно отошел и объединился с виконтом Ангулемским Вульгрином. Граф Риго со своей наемной сволочью на пятки им наступать стал. В две седмицы захватил Шатонеф, спустя десять дней овладел Мулинэ и осадил Ангулем.

До чего же лакомым кусочком казался этот Ангулем графу Риго! Прямо пирог с начинкой из живых воробьев!

Ибо засели за стенами Ангулема и виконт Вульгрин, и виконт Адемар, и сын его Гюи, и Талайфер, виконт Безье и Каркассона, а также Эблес де Вентадорн и другие важные сеньоры.

Бертран де Борн о ту пору при Адемаре находился и задушевным другом его был. Слабых ободрял, малодушных подстегивал, в кафедрале со слезами на глазах с Господом Богом торговался: в монастырь уйти клятвенно обещался, коли Адемару и Вульгрину пособит в борьбе с неистовым и вероломным графом Риго.

Только у Господа Бога оказались какие-то свои соображения на сей счет, а какие – то Он Бертрану сообщить не озаботился.

В шесть дней Ангулем пал, и все эти знатные господа попали к графу Риго в плен. Риго, вволю налюбовавшись бледными вытянутыми лицами своих пленников, отправил их на север, в унылую столицу Лондон, к грозному старому королю Генриху.

Полюбовался и Генрих понурыми фигурами лимузенских сеньоров, пальцем погрозил – совсем не королевский палец у Генриха, узловатый, толстый, – а после велел тем же порядком обратно в Лимузен доставить. И вернул пленников сыну своему графу Риго. А граф Риго выпустил воробьев из пирога: летите!

И разлетелись бароны в бессильной ярости, и каждый засел в своем замке.

Так были приведены к покорности властители плодороднейших земель Страны Ок.

* * *

Изнемогая от злобы, вернулся в Лимож побежденный и опозоренный виконт Адемар. Бертран его в Лиможе ждал, бесился. Но Адемар Бертрана за руку взял и повелел: речи страстные отныне прекратить и о даме Гверре позабыть. Победил их граф Риго, а король Генрих присягу от них взял; на том и покончено.

Зарыдал Бертран – без слез, одним горлом, – затрясся. Виконт Адемар его обнял (у самого на душе тошно было, но ничего не поделаешь).

И ушел Бертран из Лиможа.

* * *

Константин де Борн, владелец гордого Аутафорта, на домне Агнес де ла Тур женатый, от ужаса трясся: а ну как граф Риго на Аутафорт войной пойдет, возжелав отомстить за все Бертрановы выходки!

Однако графу Риго не до Аутафорта было. Он о Святой Земле день и ночь грезил. Вот бы где геройство в полной мере проявить!

А наемники графу Риго больше были не нужны. Призвал он их к себе, оделил теми землями, какие у мятежников отобрал, и велел с глаз долой убираться. А кому земель не хватило, тем в сторону Брабанта указал: оттуда вышли, туда и изыдите.

И спиной к ним повернулся.

Стихла тяжкая поступь графа Риго, перестала содрогаться под нею зеленая земля Лимузена. И свора брабантская, из тугой узды выпущенная, рассыпалась по всему благодатному Побережью, по плодородным землям и веселым холмам.

А такова эта земля Лангедок, что, кажется, сколько ни грабь ее, сколько ни жги – все не оскудевает. Вот и не спешили брабантцы к себе домой уходить, а вместо того бродили взад-вперед по всему Лангедоку и мародерствовали; тем и жили.

* * *

Понятное дело, что когда войну с родным братом затеваешь, лучших союзников не сыскать. Так Бертран рассудил.

В ту пору в малом городке Фонтенэ маялись со скуки одиннадцать головорезов и капитан их, бравый молодец именем Губерт (так при крещении назван был); прозвание же ему было «Хауберт», что означает «Кольчужка». Местные жители на свой лад его кликали – «Альберк».

Говорили же об этом Альберке вот что (это он сам о себе говорил). Будто бы матушка родила его в рубашечке, да такой, с позволения сказать, густой, что повитуха воскликнула в изумлении, едва лишь на руки взяла: «Милосердная Дева! Вот уж чудо! Гляди, Лиза (так мать звали), – когда твой мальчик подрастет и станет великим воином, тебе и на кольчугу денег тратить не придется! Воистину, железный век настал и времена волчьи, раз мальчики в кольчугах рождаться стали!»

Был канун святого Губерта; этим именем младенца и нарекли. Но в память о чудесном рождении в «кольчужке» все звали его «Хауберт». И сам капитан искренне полагал, что где-нибудь да есть святой Хауберт, покровитель наемников, блаженный Господин Кольчуга. И потому всегда вместо креста носил при себе ветхий рукав кольчужный, Бог весть где откопанный, ржавый; в тряпицу его оборачивал, берег. И где бы со своим воинством, ни останавливался, везде этот рукав на почетное место воздвигал.

Был этот Хауберт-Кольчужка широк в кости, брюхом обилен, ликом кругл и румян. На вид такой добряк, что хоть «дядюшкой» зови. В битве нет Хауберту равных (так его солдаты говорили). Хоть и пузат, но подвижен и ловок, а уж силищей обладал страшной, подкову порвать мог. Правда, никогда не видели, чтобы Хауберт подковы рвал – зачем добро переводить! – но доподлинно знали: может.

Несмотря на добродушную внешность, был Хауберт на расправу скор и лют, а простонародье и вовсе за людей не считал.

И вот сидит в Фонтенэ, на землях Раоля де Маллеона, этот самый Хауберт-Кольчужка, молодое вино пьет, пуская при том ветры неимоверной силы. И ску-учно Хауберту-Кольчужке…

И «одиннадцати апостолам» скучно.

И уже по сторонам коситься начинают: где еще не укушено, откуда еще не отломлено, какую бы лавочку разгромить, какую бы девочку расстелить, где бы красного петуха пустить – просто так, для развлечения…

В Фонтенэ, Нонторне и окрестностях, понятное дело, про думки эти Хаубертовы хорошо знают. Будто вышел на городскую площадь и во всеуслышанье о них заявил. Шумно думает Хауберт.

* * *

И вот спасение в городок явилось: всадник, рослый, светловолосый, и с ним юноша, такой же русоголовый и ладный, только чуть более мрачный, чем требуется в ясное летнее утро. При всаднике свита. Во-первых, жонглер с лютней за спиной. Рожа у жонглера фиглярская, двуцветная – половина лица белая, половина фиолетовая. И еще мужлан за лошадьми господскими бредет – башка в кудрях, кудри в репьях, одежда пыльная.

Прибыл всадник и о таверне справился. Указали ему. Склонился с седла пониже, ногой в стремени качнул.

– Правда ли, что в городе вашем Хауберт-Кольчужка засел и с ним его «одиннадцать апостолов»?

Отвечал горожанин, что да, чистая это правда – чтоб черти унесли в ад души всех этих грешников!

Хмыкнул всадник и велел горожанину нечистого не поминать.

– Как вам будет угодно, ваша милость, – пробормотал горожанин. И убрался поскорее.

А Бертран к таверне поехал, чтобы Хауберта-Кольчужку встретить.

Хауберт был там и вино пил, из бочки наливая. Красен от духоты, от обилия выпитого, от газов, его распирающих, но более всего – от скуки.

Мужлан лохматый, что с благородным всадником прибыл, тотчас на кухню направился – распорядиться о достойной трапезе для своего господина. Пятнистый жонглер поближе к выходу устроился, острые локти на стол поставил, а сам хитрыми глазками по сторонам так и шныряет. Нравилась ему господская затея, видно – ждал от нее многого. Юноша ближе к отцу держался (а что сын он тому знатному рыцарю – то за версту видать).

Хауберт глазами по сторонам метнулся: нет ли подвоха какого. Однако на первый погляд подвоха вроде бы не было.

Эн Бертран посмотрел на капитана усмешливо. И нарочно меч оруженосцу передал: гляди, мол, Кольчужка, пришел я к тебе с пустыми руками, но зато с полным сердцем.

Кольчужка это оценил. За Бертранов стол перекочевал, брюхом тяжеловесно переваливаясь. Руку мясистую протянул, ухмыляясь дружески, взял кубок, что хозяин таверны поспешно перед Бертраном поставил, и самолично вина из бочки рыцарю налил. Плюхнул полный: пей, ваша милость!

Эн Бертран кубок взял и губы в него деликатно опустил. Доброе винцо.

После разговор негромкий с Хаубертом завел. Хауберт, даром что упился до положения риз, а в суть беседы вникал без всяких затруднений, ибо сложного в ней ничего и не было. Сами посудите, что уж тут сложного?

Живут в Перигоре два брата: эн Бертран, рыцарь доблестный, разумный и учтивый, и эн Константин, младший того семью годами, для рода почти что бесполезный, ибо осторожен (тут капитан, в угоду рассказчику, захохотал презрительно), можно даже сказать – труслив, войны не любит. Жену свою – и ту как следует любить не может, ибо как можно любить женщину, не любя кровопролития? Супруга же его, дама достойнейшая и несчастнейшая, принесла этому Константину в приданое богатый замок Аутафорт. Такое ничтожество – и вдруг владетель Аутафорта. Подумать смешно!

Бертран сердито фыркнул. Капитан тоже фыркнул.

И еще вина налил себе и Бертрану. От таких разговоров, ей-богу, в горле пересыхает!

Тут лохматый мужлан из кухни вернулся – принес блюдо с холодной бараниной. От препирательств с хозяином совсем осип. Такой скупердяй этот хозяин! Блюдо перед господином своим поставил. Господин достаточно вина выпил, чтобы не заметить, как мужлан изрядный кусок с блюда спер и втихаря сожрать собрался.

Эн Бертран и Хауберт к мясу потянулись. Ножи достали, чавкать начали.

Однако добрая трапеза беседе никогда не помеха. И потому продолжал Бертран печали изливать. Доверительно беседовал с Хаубертом-Кольчужкой, будто с другом задушевным.

…Младший брат – и вдруг владетельный господин! Ладно бы только это! Агнес, супруга его, – дочь сеньора. И получается – что?

– Что? – спросил Хауберт и пристально на Бертрана поглядел, ибо вникать перестал. – Что получается?

– Будто он, мой младший брат, стал как бы моим сеньором – вот что получается! – сказал эн Бертран. – Это противно всем законам Божеским и человеческим.

– Противно, – согласился Хауберт.

– И как есть мы христианские рыцари, – продолжал Бертран, опрокидывая в себя четвертый кубок, – и добрые католики, наша задача… в чем?

– В чем? – с готовностью осведомился Хауберт.

– Отобрать Аутафорт у недостойного младшего брата и отдать тому, кто по праву…

Хауберт взревел от восторга и обхватил Бертрана за плечи, едва не повалив.

– Вот именно! – закричал он.

Юноша-оруженосец взирал на эту сцену холодно и отрешенно. Отец напился и фиглярствовал с грязным брабантцем. Юк Пятнистая Рожа, естественно, в восторге. И «одиннадцать апостолов» – кто сомневается! – тоже. Все до единого.

Под столом, скрывшись от господских глаз, хрустел хрящами лохматый мужлан, торопливо поглощая украденное мясо. Безродный пес, забредший в таверну через открытую настежь по случаю жаркого дня дверь, попытался было оспорить у него кусок, да мужлан так рыкнул (голоден был), что пес отскочил и, тощий хвост поджав, убрался.

Эн Бертран следующий кубок поднял, с кубком Хауберта сблизил, глухой стук из обожженной глины исторгнув.

– А что этот сеньор, – заговорил Хауберт, доказывая, что за нитью беседы следил внимательно и ни одной мелочи не упустил, – отец домны Агнес… Он ведь не позволит такому случиться, чтобы дочь его и зятя из замка выкурили. Как же мы, христианские рыца… то есть, добрые католики, такую богопротивную вещь совершать будем?

Бертран омрачился лицом, свет в глазах его померк – о грустном вспомнилось.

– Эн Оливье, сеньор мой, скончался, – сказал он. – Умер в Святой Земле, благочестивый и отважный муж, каких нынче и не сыщешь. О том дошли достоверные известия. Неужели ты думаешь, Хауберт, что я решился бы нанести ему такое оскорбление, покуда он жив?

– А разве мертвый эн Оливье не будет оскорблен – там, в раю? – спросил Хауберт. Правда, насчет рая он говорил с сомнением, да что с него, наемника неумытого, взять.

– Земные дела не тревожат больше его душу, – уверенно ответил Бертран. – Да и слово я ему дал: не трогать Константина, покуда он, сеньор Оливье, мой господин и крестный, жив будет.

В молчании выпили за душу Оливье-Турка. Воистину – великий человек был.

После же приободрились и о деле заговорили. О расположении Аутафорта, о численности Константиновой челяди, об укреплениях и рвах. И такую осведомленность, такую великую опытность оба выказали, что любо-дорого послушать.

Юк-жонглер на лютне наигрывать стал, под нос бубнить – сочинял что-то. Весело ему. И то правда, не вникать же жонглеру в заботы осады да штурма.

Наконец о том заговорили, что больше всего беспокоило Хауберта: об оплате. Хауберт толстым пальцем перед длинным носом Бертрановым трясти начал и заговорил жарко, с настоящей страстью. Три марки серебром за одного требовал – в год. Византийской монетой.

– Я не могу в деньгах терять, – разливался Хауберт. Многословен стал, малопочтителен. – Сами подумайте, благородный господин. Ну как нам в деньгах терять, когда и дома, в долине Шельды, вечные убытки и никакого прибытку, и дети…

– По всему Лангедоку, поди, – докончил мужлан, что под столом сидел и теперь шумной отрыжкой торопливую трапезу избывал.

Бертран под стол заглянул, мужлана пнул и тем самым выгнал. Велел насчет ночлега узнать и распорядиться.

Мужлан на четвереньках выполз, поднялся, колени поспешно от грязи отряхнул, головой мотнул, мол, понял волю господскую, и пошел, как-то боком забирая на ходу – от конфузливости.

Хауберт все это время с раскрытым ртом сидел – ждал мгновения, чтобы снова в торг войти. И едва Бертран слугу отпустил, вновь заговорил, одышливо переводя дух между фразами.

– И ежели не в безантах, то тогда в ливрах и, стало быть, цена еще повышается…

Тут он наконец заметил, что Бертран глядит на него совершенно трезвыми холодными глазами. И молчит.

Тоскливое предчувствие стиснуло пьяную душу капитана, ибо понял: какие там безанты – насчет ливров разговор пойдет. И не три марки в год, как желательно, а…

А Бертран все молчал. Давал Хауберту освоиться с неприятными мыслями. Хауберт втайне злобился, а на нанимателя глядел с улыбкой, от которой на румяных щеках проступили обаятельные детские ямочки. И улыбался с каждым мгновением все слаще.

Наконец Бертран спросил:

– За что три марки?

– За воина, – ответил Хауберт. Будто о похотливых девицах говорил – такой патоки в голос напустил.

Бертран огляделся по сторонам, «апостолов» бегло зацепил, после снова к капитану повернулся. Бровь поднял. И опять в молчание погрузился.

Хауберта таким манером не пронять. Конечно, это не граф Риго, который, не считая, руку в мешок с деньгами запускает. Но солдаты этому сеньору очень нужны. По сеньору видать.

И пока так вот сидели и друг друга глазами сверлили – один холодно и высокомерно, другой приторно и ласково, – возненавидел Хауберт-Кольчужка Бертрана де Борна всем сердцем.

– Три марки – это за рыцаря. С оруженосцем, двумя слугами, конюхом и тремя лошадьми, из коих одна вьючная и две верховые, – ровным голосом проговорил Бертран, который в расценках разбирался не хуже любого наемника.

– А мои воины… – запальчиво начал Хауберт.

– Конных сколько? – деловито поинтересовался Бертран.

– Четверо, – буркнул Хауберт. Он понял, что проигрывает.

– Две марки за конных и по одной за пеших. В ливрах, – сказал Бертран, поднимаясь из-за стола. Зевнул и крикнул, отвернувшись от капитана: – Жеан!

Вбежал давешний лохматый мужлан. Доложил, что комнаты готовы. Бертран, не обернувшись, пошел из таверны. Юноша-оруженосец за ним двинулся. Жонглеру Бертран свистнул, будто собаке, и тот вскочил с готовностью.

Вышли.

Хауберт еще вина себе налил. И поклялся именем Пресвятой Девы, что разграбит этот Аутафорт и все, что от скупого рыцаря Бертрана ему недоплачено, на месте возьмет. И снова понял, что ничего ему не даст Бертран грабить. Как же, позволит такой Бертран де Борн добро свое разворовывать!

Плюнул Хауберт себе под ноги. Но от затеи с Аутафортом отказываться не желал. Все равно нужно чем-то заниматься, не век же в этой дыре вином наливаться и гадить под себя просто потому, что незагаженных мест в округе уже не осталось.

* * *

Бертран видел, что Итье сердится. Устраиваясь удобнее на соломенном тюфяке, Бертран спросил сына ленивым сонным голосом:

– В чем дело?

Итье помолчал, прежде чем ответить:

– Вы пили с этим… отребьем… И говорили с ним, как с другом… С этим, которого христианские владетели не должны терпеть на своей земле под угрозой отлучения от Церкви…

– А, – отозвался Бертран беспечным тоном. На самом деле он вовсе не был столь беспечен, ибо посещали его разного рода невеселые мысли. – Ну и что?

– Вы, мой отец, сеньор де Борн, – с этим…

Бертран приподнялся на тюфяке, опираясь на локоть. Солома зашуршала. Интересно, водятся ли тут мыши? Почти наверняка.

Итье сидел, обхватив колени. В оконце проникал поздний свет, и Бертран видел тонкий профиль сына. Итье был так похож на него самого, что подчас Бертрану становилось страшновато. Он будто гляделся в собственное прошлое.

– Тем-то мы и отличаемся от простолюдинов, – сказал Бертран вполголоса, словно обращаясь к себе тогдашнему, – что умеем делать все то, что умеют делать они. Например, пить вино, как лошадь воду, или убивать людей. Но мы также умеем делать еще и то, чему они никогда в жизни не научатся. Слагать стихи, ухаживать за дамами, лечить раны, коли ранен соратник или друг, охотиться с собаками и соколами… А еще – выторговывать у грязных наемников выгодные условия.

Итье помолчал.

– Ложитесь спать, сын, – примирительно сказал Бертран.

Солома зашуршала. Итье улегся. Но потом в темноте снова зазвучал его голос:

– Эн Раоль направил вас сюда, потому что хочет вашими руками согнать со своей земли этого Хауберта с его бандой.

– Совершенно верно, – отозвался Бертран, оглушительно зевая.

– А затевать войну с Хаубертом эн Раоль не хочет.

– Вот именно.

– Поэтому он с радостью вешает банду наемников вам на шею.

– Разумеется.

– А как же вы избавитесь от Хауберта, когда все закончится?

Это и была та неприятная мысль, что скреблась в думках Бертрана.

– Настанет пора – избавлюсь, – уверенно сказал Бертран. – Спите.

Сам он уснул почти мгновенно.

Итье же долго лежал без сна – мешало приглушенное хихиканье какой-то местной девицы, которой жонглер Юк где-то совсем неподалеку задрал подол, бессовестно пользуясь ее женской слабостью.

Глава девятая

Грех владетелей Борна

Начало 1183 года, Аутафорт

Бертрану 37 лет

Посреди ночи эн Константин был разбужен. Прямо в опочивальню ворвался старый дядька Рено – грохоча сапогами, гремя оружием. От него разило потом и гарью. Нимало не смущаясь присутствием домны Агнес, сдернул с молодого хозяина меховые одеяла, заодно потревожив белую охотничью суку, взятую в постель для тепла.

– Чума на тебя! – вскрикнул эн Константин, хватаясь за одеяло.

– Беда! – только и сказал Рено.

Теперь эн Константин, от сонного забытья очнувшись, и сам слышал: верно, беда. Прямо под окнами.

– Огонь зажги, – велел эн Константин. Вскочил, одеяло на домну Агнес бросил, одеваться стал.

– И госпожа пусть одевается, – присоветовал Рено. – За малым господином Гольфье я послал уже.

– Огня зажги! – заревел эн Константин.

Своротив остывшую жаровню, Рено к ларю бросился, где лучину держали. Под господские проклятия кремнем яростно застучал. Эн Константин, среди холодной зимней ночи в кольчугу облачаясь, так зубами скрежетал, что сам едва искру не высек. Наконец факел запылал.

Домна Агнес, набросив поверх длинной рубахи теплый плащ с рукавами, на мужа вопросительно взглянула. Эн Константин затянул широкий пояс и следом за Рено из комнаты вышел, оставив женщину в одиночестве.

Она подошла к окну.

С пяток всадников и человек десять пеших ворвались на двор. Вбежали в открытые ворота и тотчас рассыпались по снегу, как жуки. Ущербная луна едва их освещала. У самых ворот на снегу что-то темнело. С крыши одной из башен лучники пытались обстреливать нападавших, но в таком мраке стрелы неизбежно летели мимо цели.

Спустя несколько минут в комнату ворвались эн Константин и Рено, а следом за ними и Гольфье. Внук старого крестоносца Оливье в восторге: война!

Эн Константин встретился глазами с женой и в ответ на ее немой вопрос покачал головой.

– Поздно. Они уже здесь. Рено говорит, мы потеряли человек пять, может быть, семь…

– Кто они такие?

– Брабантцы, из наемной своры. Разбойники.

Агнес прикусила губу.

– Перережут они нас, – встрял Рено, как всегда, прямолинейный и совершенно не куртуазный. – Спасайте себя и мальчика, домна Агнес, пока эта сволочь ваши трупы на стенах не поразвешивала.

Домна Агнес слегка наклонила голову, качнув длинными косами, словно хотела боднуть Рено.

– Хорошо, – проговорила она. – Отец показывал мне когда-то… Здесь есть старый подземный ход.

Повернулась и вышла – легкая, стремительная. И невозмутимая: знатная дама перед лицом опасности.

Они спустились вслед за нею в подвал. Впереди – Рено с факелом. Широкий в плечах, едва стены с обеих сторон не задевает, широкий в талии, ремень на брюхе вот-вот лопнет; и стар, да не седеет. Прогнала бы, но любит его эн Константин. Дядька, видите ли. Вырастил их с братом. Сперва Бертрана, потом его, Константина. Теперь за Гольфье присматривает.

Домна Агнес подталкивала Рено в спину рукой в перчатке, направляла, если шел не туда.

За домной Агнес – супруг ее, рыцарь Константин, а за ним – Гольфье, главная ее драгоценность; следом – воины, общим числом девять человек.

В нижнем подземелье отодвинул Рено сапогом особый камень, какой домна Агнес указала, – и открылись старые земляные ступени, укрепленные кирпичом. Полуобвалившиеся – будто обгрыз их кто.

Рено сунул факел в отверстие, освещая темный ход на несколько локтей. Оттуда тянуло сыростью и невообразимой вонью.

– Пресвятая Дева, спаси нас, – пробормотал Рено и начал спускаться.

Домна Агнес без единого слова, не заколебавшись ни на мгновение, пошла следом. Только плащ прошумел да мелькнули в полумраке светлые волосы.

В подземелье стояла мертвая тишина, хотя наверху – эн Константин был в этом уверен – разбойники уже выламывали тяжелую, обитую медными полосами дверь в башню.

Мокрый свод нависал совсем низко, заставляя втягивать голову в плечи. Не кланялся один только Гольфье, потому что мал был, да и тот иной раз царапнет макушкой обо что-нибудь твердое. Не то кирпич выступил, не то корень дерева пророс.

Эн Константин протянул руку и взял за плечо того воина, что оказался к нему ближе.

– Кто здесь?

– Арнаут.

– Пойдешь последним. Затворишь камень, как был.

Арнаут кивнул, потом сказал, сообразив, что эн Константин в темноте не видит:

– Хорошо.

* * *

Выбрались наружу посреди заснеженного леса. Эн Константин первым делом сынишку на дерево погнал: заберись-ка повыше, ты у нас легонький, под тобой ветки не сломаются. Погляди, не горит ли деревня и что с замком.

Обтряхивая снег с ветвей, Гольфье, счастливый, на дерево полез. Остальные внизу стояли, ждали – что малец скажет. Молчал юный наследник, длил счастливое мгновение, покуда отец снизу не рявкнул:

– Ну, что там?

– Не горит, – сказал мальчик. – И в замке вроде как тихо все.

– Слезай, – помолчав, велел эн Константин.

Мальчик нехотя спустился вниз. Но взрослые уже забыли о нем, между собой разговаривали. О ночном нападении толковали – кто бы это мог быть и как бы замок обратно отвоевать.

– Альгейсы, небось, – предположил Рено и плюнул.

Гольфье хоть и испугался, да виду не показал. Тоже на снег плюнул, дядьке Рено подражая. Стряпуха в замке стращала Гольфье, когда тот чрезмерно озорничал на кухне, братьями Альгейсами, разбойниками-кровопийцами. Вот что она говорила. Четверо их. Будто всадники Судного Дня, несутся на черных конях, а за ними войско несметное оборванцев разных, и половина этого войска – волки-оборотни. Живут они, понятное дело, грабежом да убийствами, а другого занятия у них и нет.

Эн Константин брови хмурил под густой темно-русой челкой. Коли это и вправду Альгейсы, от них откупиться можно. Другое дело, не пристало ему, рыцарю и шателену, от разбойников деньгами откупаться. Да и где столько денег сыскать?

– Может, это граф Риго? – встрял Арнаут. – Я слышал, он опять с эн Элиасом, с сеньором Перигорским, перессорился. Даже осадой его обложить хочет, вроде.

Вокруг Арнаута скакала, от души радуясь, молодая белая сука – увязалась за воинами в подземный ход и сейчас носилась по снегу кругами, повизгивая.

– Меньше глупостей по кабакам слушай, – сказал эн Константин, холодея при одной мысли, что граф Риго, за лютость прозванный Львиное Сердце, засел, быть может, в его замке.

– Что без толку воду в ступе толочь, – рассудительно произнес Рено. – Нужно послать человека, чтобы все разведал.

– Ты и пойдешь, – сказал эн Константин, раздраженный свыше всякой меры.

– Хорошо, – отозвался Рено. И – ни здрасьте, ни до свиданья – прочь пошел. Вскоре он уже исчез за деревьями.

Домна Агнес терпеливо дожидалась, пока мужчины закончат бестолковые мужские разговоры – вечно не о том и не вовремя. Когда же вволю натешились они пустой своей болтовней, сказала негромко, но так отчетливо, что услыхали все:

– Идемте в деревню. Я не собираюсь провести эту ночь на снегу, без крыши над головой.

Миновали лес, перешли замерзший ручей, с хрустом ломая торчащие из густого снега прошлогодние камыши. Деревня спала, утонув в ночном мраке. Белая сука убежала вперед и сразу затеяла скандал с местными псами; лай поднялся на всю округу.

Откуда-то мужики с дрекольем выскочили. До света оставалось еще несколько часов. Внезапно разбуженные вторжением вооруженных незнакомцев, мужики ярились и норовили пырнуть их. Напрягая голос во всеобщем гаме и неразберихе, эн Константин кричал на своих солдат, чтобы те не рубили мужиков до смерти.

Наконец у кого-то хватило ума принести факелы. Тут и разглядели эн Константина, а разглядев, на колени повалились, колья и палки побросав.

И сказал эн Константин, руки на рукояти меча своего сложив и склоненные головы озирая:

– Хорошо.

После того взял за руку свою даму Агнес, другой рукой сына за плечо схватил и в самый богатый дом их отвел. Хозяйка, как домну Агнес увидела, вскочила проворно, будто ужаленная, принялась господское дитя на полатях поудобнее устраивать. Молока принесла, с поклонами выпить умоляла.

От молока никто не отказался. Эн Константин – и тот раза два глянул искоса: не останется ли ему, но Гольфье, прожорливый, как галчонок, выпил все до капли. И тут же спать повалился – устал от ночных приключений.

И домна Агнес, мужа своего за заботу поблагодарив, рядом с ребенком устроилась. Будто на бархатном ложе, на соломе в крестьянской хижине лежала. Прекрасная, молчаливая домна Агнес. Живой укор ему, Константину: не сумел защитить ее приданого, отдал замок без боя. Бежал без оглядки, как вор, через подземный ход. Ну да ладно (даже зубами скрипнул), вот воротится Рено с новостями – будет вам оглядка. Такая, что сами озираться забудете, только пятки засверкают.

Благословил спящего Гольфье и вышел, пригнувшись перед низкой притолокой. Крестьяне, хозяева хижины, на Константина глядели, рты пооткрывав: а им-то что делать? Госпожу сторожить или как? Да и что случилось-то?

– Спать идите, – буркнул эн Константин. – Госпожу с дитем мои солдаты посторожат.

А что случилось-то, того объяснить не соизволил. Больно жирно с этих крестьян будет.

* * *

На рассвете в деревне объявился Рено. Сперва нашел тех солдат, что поросенка крестьянского словить успели и уже над костром зажарили. Как раз съесть готовились, уж и слюни пустили. Двое вертел осторожно поворачивали, третий сковороду на длинной ручке держал, жир, с поросенка капающий, ловил, чтобы потом лук на нем поджарить. Встрепанная женщина чистила луковицу за луковицей. Шелуху в огонь бросала, а очищенные луковицы – себе в задранный подол, открыв крепкие ноги в перевязанных крест-накрест обмотках и деревянных башмаках.

Рено женщину по заду потрепал, к поросенку носом потянулся.

– Смотри ты, – сказал один из солдат эн Константина, – Рено! Вечно он вовремя придет. Чуешь ты, что ли?

– Чую, – подтвердил Рено, усаживаясь возле костра на солому (специально натаскали из крестьянских домов; и воинам господским удобно, и крестьянам не в убыток, небось от холода блохи передохнут).

– Как же ты нашел нас? – спросил молодой солдат.

– По запаху, – сказал Рено.

Ему поднесли, надев на широкий нож, нежное, истекающее жирком мясо. Улыбку в бороде пряча, Рено зубы в него вонзил, похвалил невнятным мычанием.

Остальные тоже чавкать принялись. И растрепанной женщине кусок уделили.

Рено новостями делиться не спешил. Голоден был, да и замерз. Обтер лицо ладонью, нож о штанину очистил от жира, в ножны спрятал. Поблагодарил за угощение, встал.

– Где господин-то наш? – поинтересовался у солдат.

Те показали, в каком доме остановился эн Константин. Рено неспешным шагом туда и направился.

Эн Константин спал на полатях, во сне вольно разбросав руки и приоткрыв губы. Крепко спит меньшой брат Бертрана де Борна, едва слюну из угла рта не пускает. Намаялся. Поневоле умилился Рено, вспомнив эн Константина ребеночком, младшим из воспитанников дядькиных. Старший-то, Бертран, уже подвиги совершать пытался, мечом вовсю махал, а Константин в ту пору еще дитем был. Нежный, тоненький. После уж, неожиданно, в один год, вырос, в плечах раздался, хрупкость детскую утратил. Ничего от того трогательного мальчонки не осталось в эн Константине. И все равно нет-нет, да вспомнится Рено, как обижал Константина неугомонный и дерзкий старший братец и как, наплакавшись, засыпал Константин где его сон застигнет, – то на лавке в людской, то на псарне, то прямо посреди двора…

Эн Константин открыл глаза.

– Я не сплю, Рено, – проговорил он спокойно.

Рено удивления ничем не показал. Сел на сундук против полатей, кулак в бедро упер и бороду на Константина наставил. Молчал.

– Был в замке? – спросил его Константин.

Рено кивнул.

– Все выследил и осмотрел, – добавил он. Вздохнул протяжно и вдруг рыгнул, запахом лука и жареной свининки Константина обдав. – Трудно будет выкурить их оттуда… Хорошо, про подземный ход не ведают, но коли придется брать Аутафорт прямым штурмом, не слишком нам это поможет.

– Да кто там засел-то? – нетерпеливо спросил эн Константин. И высказал с замиранием сердца, будто страшась опасного зверя потревожить: – Граф Риго?

Рено покачал головой.

Константин приподнялся на локте.

– Альгейсы?

– Нет, – сказал Рено. – Ваш старший брат Бертран.

* * *

Факел в одной руке, меч в другой, – Бертран обежал всю башню. Дважды оскользнулся на собачьем дерьме, отчего в бешенство впал и толстого белого щенка, выскочившего навстречу с радостным воплем, зарубить хотел. Хорошо, Хауберт удержал – брабантский головорез неотступно при Бертране находился, опасаясь, как бы не случилось чего-нибудь такого… непредвиденного… из-за чего «одиннадцать апостолов», скажем, не получат обещанных денег.

Ни следа Константина эн Бертран в замке не обнаружил. Если не считать пса, да еще, может быть, каких-нибудь попрятавшихся слуг, башня была пуста.

Брабантцы вытащили из-за котла необъятную стряпуху. Господа Аутафорта весьма ценили эту достойную женщину, а с собой не взяли по той лишь причине, что в подземный ход она не пролезла.

Сперва щипали и гоготали, слушая, как она ругается. После приласкать попытались, однако схлопотали увесистых тумаков, по два на брата – самое малое. Убедившись в том, что бабу словили разворотистую, оставили ее в покое.

Спросили, где господа-то.

Стряпуха лишь ругалась невнятно и лишить ее жизни просила. Мол, по всему видать, последние времена настали, коли такие зловредные мужланы в благородном замке хозяйничают.

Так ничего от глупой бабы и не добились. Отпустили ее к котлам – пусть варит.

* * *

Убедившись в том, что замок действительно оставлен и что ни Константина, ни Агнес, ни Гольфье-малого здесь нет, Бертран спустился из оружейной на третий этаж, где помещались спальни и были печи. Сдернул на пол со стены ковер, подняв тучу пыли, сердито ногой пнул. Под ковром обнаружилась плесень.

Подбросил несколько поленьев в печь. Еще раз огляделся по сторонам, снял шлем, расстегнул пояс и бросился на кровать, спугнув мышь, которая точила под шкурами забытую корку.

Стоило бежать сюда! Мчался ведь по винтовой лестнице, едва не упав по дороге, – так спешил в опочивальню, еще теплую, еще надышанную. А ведь и вправду, по всему видать, что гордая Агнес де ла Тур и недотепа Константин недавно с этого ложа поднялись.

С досады переворошил все одеяла, разбросал плащи и рубашки, на сундук в спешке вываленные, – торопились, когда убегали, захватили первое, что под руку попалось.

Красивые рубашки. Теплые плащи с меховой оторочкой. Шитье золотое и серебряное, вышивки искуснейшие…

Запрокинув голову, Бертран рявкнул в пустое пространство:

– Хауберт!

Знал: где бы ни был наемник, непременно услышит.

По всей башне, по всем четырем ее этажам и уж конечно по винному погребу, грохоча, бродили брабантские солдаты – свора полудиких псов, дуревших от скуки после того, как в этой стране закончилась война. Теперь только и гляди, чтобы в горло своему нанимателю не вцепились…

Бертран еще раз крикнул:

– Хауберт!

И почти тотчас же, раздосадованный, повернулся на скрип двери. А это сам Хауберт-Кольчужка на зов пожаловал. Как не откликнуться, коли эн Бертран призывает столь настойчиво… Красная с мороза рожа глянула из кольчужного капюшона. Толстая рожа. И всегда-то румяная, а сейчас и вовсе пылающая, будто печка. Щеки у брабантца, как у младенчика. Кольчужный ворот подпирает их, будто нарочно ради пухлости подвязанный. На руках у Хауберта возится давешний белый щенок, тяпнуть норовит.

– Нету их, – доложил Хауберт, невольно расплываясь в улыбке. – Никого нету. Ни госпожи, ни брата вашего.

– Может, есть да вы не признали?

– Насчет госпожи – не скажу. Ребята поймали у котлов какую-то бабищу, говорит – стряпуха. Может, это и есть госпожа… Да только очень уж сомнительно. Норовом та баба – сущая корова, да и из себя – в четыре обхвата…

– Болван, – сказал Бертран.

Хауберт ухмыльнулся.

– А что до господина, то тут, мессен, ошибки быть не может. Ежели он вам и вправду брат родной, то уж его-то мы бы всяко узнали…

Бертран зашипел от ярости.

– Так что, – невозмутимо продолжал Хауберт (а улыбка невинная и глаза ясные-ясные), – ушли они неведомым путем. Нет их в замке. Никого нет.

– Понял уж, – проворчал Бертран.

– А пес-то охотничий, – заметил Хауберт, тиская щенка.

Бертран отмолчался.

– А вы зарубить его хотели, – укоризненным тоном продолжал Хауберт.

Бертран продолжал молчать. Хауберт вздохнул всем брюхом, так что загудело, будто в бочке, и глубокомысленно произнес:

– Тут, должно быть, ход подземный есть… Да только кто же знал…

– Вот именно, – сказал Бертран.

Пес, разыгравшись, вцепился Хауберту в кисть руки. Хауберт потрепал его за длинные уши.

– Ишь ты, свирепость показывает… А вы еще зарубить его хотели… Лучше отдали бы мне, если вам не нужен, а?

Бертран не ответил.

Хауберт отпустил щенка на пол. Толстый щенок, прижав уши, принялся усердно вытаскивать из-под Бертрана оленью шкуру.

Хауберт сказал:

– Видать, знал кто-то про ход, коли ушли, а? А вы про него не знаете, а? Может, еще нагоним…

– Это сука моего брата, – проговорил Бертран, с интересом наблюдая за потугами щенка.

– Точно, – оживился Хауберт. – Не иначе, как эта сучка, домна Агнес… Замок-то, что ни говори, в приданое ей достался. Почему бы ей не знать здесь каждый закоулок?

– Ты, свиное отродье! – заревел Бертран. – Какая она тебе «сучка»!

Хауберт моргнул и надул губы.

– Я дело говорю… Мне-то что, мне никакой разницы, как госпожу эту называть…

Поуспокоившись – правда, далеко не сразу – Бертран пояснил:

– Да я про щенка. Сука белая у Константина, видать, ощенилась. Славный щенок.

Хауберт, не отвечая, вышел прочь. Обиделся.

Бертран лежал, смотрел на огонь и на откормленного белого щенка и думал о том, что в Аутафорте, конечно же, имеется подземный ход. И знает об этом ходе домна Агнес де ла Тур. Теперь еще и братец Константин. А он, Бертран, не знает.

Бертран хлопнул ладонью по одеялу рядом с собой, и щенок тотчас запрыгнул к нему. Бертран потрепал его за длинные шелковистые уши.

– Ну что, урожденный де ла Тур, – сказал он. И вздохнул. Глаза его начали закрываться.

Наемники разбрелись по замку. Делали вид, что подземный ход ищут. И будут искать, пока до винного погреба не доберутся.

Кто-то подложил в печь еще одно полено. Бертран тут же встрепенулся, из вороха одеял и шкур высунулся.

– Кто здесь?

– Я, Итье.

Второй сын, четырнадцатилетний подросток, отцова гордость, материно несчастье. Такой же, как сам Бертран, рослый, только в плечах поуже – не вошел еще в силу. И лицом на отца похож – те же удлиненные черты, такие же темные лучистые глаза и рыжеватые волосы. А уж как упрашивал взять с собой в разбойничий набег на владение дядино! Старший сын, даром что отцовым именем наречен, лишь на лютне бряцать горазд (правда, бряцает куда лучше своего знаменитого отца, но не о том сейчас речь). А этот как услыхал – так прямо затрясся, в глазах слезы: возьми да возьми. Мать, госпожа Айнермада, лицом окаменела, но спорить с Бертраном – знала – бесполезно. С самого начала Бертранова затея представлялась ей безнадежной, да только госпожу Айнермаду никто и не спрашивал.

Бертран сперва не сказал сыну младшему ни да, ни нет; а после все-таки взял с собой.

– Говорят, стряпуха какая-то обнаружилась? – спросил Бертран сонно.

Итье поморщился.

– Ужасная женщина.

– А готовит она как, тоже ужасно?

– Откуда мне знать…

– Что, на кухне мясо осталось или все слопали? – осведомился Бертран.

– Осталось.

– Ну так принесите сюда, ужинать будем, – велел Бертран. – И скажите Хауберту, коли еще не пьян, чтобы у ворот хотя бы двух своих бандюг выставил.

Итье скоро вернулся в опочивальню – с красным пятном на щеке и большим серебряным блюдом, полным мяса, в руках.

Бертран повелел снять с себя латные рукавицы и кольчугу, ибо на кровать повалился, как был, в кольчуге и грязном плаще. Итье помог батюшке от лишнего груза освободиться. Воды раздобыл, чтобы умылся батюшка.

– Где Жеан? – спросил Бертран сердито.

Итье пожал плечами.

– Когда подходили к замку, с нами был, а дальше – кто ж за ним смотрит…

Умывшись вслед за отцом, Итье подсел на кровать, сунул щенку косточку, и они с отцом принялись за ужин.

Искоса поглядывая на сына, Бертран наконец спросил:

– Кто это вас приложил?

– Хауберт, – ответил Итье с набитым ртом. И покраснел слегка.

– За что?

– За ваше распоряжение насчет охраны ворот. Сказал: как поступать, и без меня знает.

Бертран головой покачал.

– Что ж вы не передали ему, что это я велел?

– Не успел.

– Ну хорошо, он вас приложил – пьяная брабантская скотина, что с него взять… А вы?

Итье отвернулся.

Бертран слегка потянул его назад за волосы:

– Ваши предки, Итье де Борн, сражались в Святой Земле. А вы позволяете всякой сволочи бить себя.

Итье молчал. Бертран выпустил его и снова принялся за мясо. Помедлив, Итье последовал его примеру. Он так ни слова и не проронил.

В конце концов молчание прискучило Бертрану.

– Нашли ход?

– Нет.

– А винный погреб?

– Почти все пьяны, – спокойно ответил Итье.

– Ладно, пусть. Заслужили. А где Юк?

– Дрыхнет где-то.

– Цел?

– Что ему сделается…

– Раненых много?

– Двое, вроде бы. Хауберт говорил. Еще говорил, что один к утру помрет.

Бертран отставил блюдо.

– Заберите это. И щенка возьмите. Хауберту не отдавайте. Слишком хорош для такого мерзавца. Пусть лучше ваш будет или Эмелине подарите – она давно такого хотела. Ступайте. Я спать хочу.

Помолчал, а после добавил почти блаженно:

– А Аутафорт теперь мой. Только мой.

И почти тотчас безмятежно заснул.

* * *

Через четыре часа, разбуженный первым солнечным лучом, поднялся. И сразу улыбнулся, вспомнив, где находится и почему.

Итье де Борн всю ночь не спал – переживал свой первый бой, а то просто, без всякой думы, со щенком играл и холодное мясо жевал, время от времени уделяя щенку лакомый кусочек. Так и просидел рядом с отцом всю ночь, глаз не сомкнув.

В который уже раз подивился Итье на отца своего и господина: единственный, может быть, из всех людей просыпался Бертран де Борн с улыбкой, как будто ожидал от жизни одной только радости.

* * *

Утро застало Хауберта в винном погребе. Прибегнуть к обильным возлияниям заставил капитана пренеприятнейший казус: нахальный юнец, оруженосец господский, сперва нагло отдавал ему – Хауберту-Кольчужке! – распоряжения, как должно командовать «одиннадцатью апостолами», а после, когда Хауберт проучил сопляка, – смазал ему по толстой румяной физиономии, обругал и пригрозил убить. Самое неприятное заключалось в том, что Итье де Борн, хоть и сопляк, а ведь действительно убьет.

Утешив добрым вином из господских бочек душеньку, опечаленную гнусными поступками окружающих, Хауберт мирно заснул.

И вот, едва настал рассвет, как свалилась новая напасть: замерзший солдат трясет капитана за плечо и требует прислать смену. Едва продрав глаза, капитан заревел:

– Ты как посмел уйти!

– Там Клаус, – сипло сказал солдат. – А я отсюда никуда не пойду. Ты что, взялся уморить нас на этом собачьем холоде?

Хауберт пинками и проклятиями выгнал на мороз двух полусонных брабантцев, а следом за ними выбрался из погреба и сам – поглядеть, что происходит вокруг.

Ничего из достойного изумления не происходило. Убитые – их снесли на первый этаж башни – за ночь окоченели. Всего их, насчитал Хауберт, было четверо. Пятый остывал наверху, в оружейной, в башне, коли за ночь действительно помер, как собирался.

Пройдя еще несколько шагов, капитан обнаружил Итье, сына эн Бертрана. Уморившись, малец лежал на сундуках с приданым домны Агнес. И белый щенок спал на его руке.

Итье сел. Щенок с готовностью вскочил и замахал хвостом.

Хауберт остановился.

Несколько секунд оба настороженно смотрели друг на друга. Затем Хауберт широко улыбнулся и сказал Итье, что не сердится. Итье не ответил – только губы дрогнули, слегка покривившись.

– Где эн Бертран? – спросил Хауберт.

Итье несколько раз провел ладонями по лицу, словно стряхивая сон. Поглядел в узкое оконце. Утренний свет безуспешно пытался прорваться сквозь толстые стены.

– В это время отец всегда в часовне, – сказал Итье холодно.

Хауберт поднял широкие светлые брови.

– Вот как? – промолвил он.

– Да, – сказал Итье. – Отец очень благочестив и набожен. У тебя было время это заметить.

– М-м… да, конечно, – протянул Хауберт.

Он, Хауберт, конечно, примечал, что эн Бертран никогда не употребляет бранных слов. И молится усердно. К сожалению, походная жизнь не всегда…

– Каждое утро, встав с первыми лучами, мой отец отправляется в часовню, как и подобает доброму католику, – с торжеством продолжал Итье, – и истово молит Господа простить не только свои грехи, но также и те, что совершали его родители, дабы души их были укреплены этими молитвами.

– Похвально, – пробормотал Хауберт, несколько сбитый с толку. – А что, родители эн Бертрана совершали какие-то ужасные грехи?

– Нет, – ответил Итье еще более высокомерно, – родители эн Бертрана были весьма благонравные и уважаемые люди. По убеждению отца моего и господина, они совершили лишь один непростительный грех…

Хауберт поневоле заинтересовался:

– Какой же?

Итье де Борн ответил:

– Зачали Константина.

Глава десятая

Адемар Лиможский

Весна 1183, Лимож

Вам уже не раз доводилось, наверное, слышать о том, что эн Бертран де Борн слагал отличные сирвенты, которые жонглер Юк разносил по всему Провансу. Знаете вы также и о том, что эн Бертран враждовал со своим братом Константином из-за замка Аутафорт и о том, что в конце концов он захватил этот замок, изгнав оттуда брата с супругой его, домной Агнес, их сыном Гольфье и всей челядью, за исключением одной только стряпухи.

В честь своей победы сложил эн Бертран несколько превосходных песен, а кроме того, сочинил и несколько других – в них он всячески бранил и поносил своего брата. А поскольку талант эн Бертрана превосходил талант любого другого трубадура, то и все окрестные сеньоры, внимая тем песням, поневоле втянулись в историю о вражде двух братьев.

И получилось так, что сделал эн Бертран свою жизнь всеобщим достоянием, и не нашлось бы в ту пору в Провансе ни одного властителя, который не принял бы в ней участия. И потому, когда эн Константин захотел искать помощи у соседей, то всяк уже знал обо всем, что произошло, и каждый составил о происходящем свое мнение.

А мнение это почти у всех соседей эн Бертрана совпадало и было таково, что начал эн Бертран чересчур заноситься, отрастил слишком длинные руки, с обычаем и приличием и вовсе считаться перестал. И таким образом сошлись все сеньоры на том, что дерзость Бертранова давно уже всем поперек горла стала.

И потому эн Константин нашел у соседей полное сочувствие и понимание.

К кому же подался эн Константин просить помощи и поддержки в праведной войне против распоясавшегося старшего брата?

Хоть и стоял Аутафорт на землях епископата Перигорского, однако ж возносить жалобы на Бертрана поехал Константин не к Перигорскому виконту, а к Лиможскому – Адемару.

На то имелись особые причины.

Как-то раньше нам уже случалось рассказывать о том, что Перигорский виконт был настоящая тряпка. Когда же доходило до распрей и кровавой потехи, толку от него и вовсе было не много. Однако же говорить о том вслух было не принято. Один только Бертран, которому вообще закон был не писан, раз позволил себе стихами о том провозгласить. Да еще жонглера своего пятнистого с этой песней по соседним замкам послал. Гильем де Гурдон, ближайший сосед Бертранов и добрый его приятель, пару раз криво ухмыльнулся; прочим же эта шутка совершенно не понравилась. Уходил жонглер от Бертрана с одним только ожогом на роже, а возвратился еще и с побоями: был двуцветный, а стал разноцветный. На том потеха и закончилась.

Еще эн Бертран пытался у виконта Перигорского жену свести. Ее домна Маэнц звали. Эн Бертран посвятил ей множество прекрасных стихов. Однако все его попытки были несерьезны. Если бы эн Бертран по-настоящему за такое дело взялся – непременно свел бы. Да только зачем ему на шею избалованная юная женщина, когда своя есть – хоть и не красавица, но преданная и плодовитая.

Как бы то ни было, а вовсе не к Перигору обращены были заплаканные взоры Константина. Прямиком в Лимож двинулся.

Виконт Адемар Лиможский – хоть и давний друг Бертранов, хоть и бились они некогда бок о бок, бунтуя против графа Риго, – а все же выслушать Константина не откажется. Хотя бы ради его жены, домны Агнес, из уважения к памяти отца ее, сеньора Оливье.

* * *

И вот, неся позор горделиво, будто корону, прибыли в Лимож эн Константин де Борн и супруга его, высокородная Агнес де ла Тур, и с ними сын их Гольфье. И тотчас же все вместе были они допущены к виконту Адемару.

У Адемара в ту пору граф Риго гостил. Приязни между ними, понятное дело, не было да и быть не могло. Мало радости Адемару вспоминать то поражение, какое ему граф Риго нанес. И добро бы только в бою разбил и армию рассеял! А то ведь землю разорил, замки посносил, деревни пожег, наемников после себя оставил – как хочешь, так и гони эту саранчу, да как ее выгонишь, коли она хуже репьев к земле прирастает?

Графу Риго Адемар тоже застрял костью в горле. Толстой костью, враз не перекусишь. Сам граф духом мятежен, мыслями широк – тесно ему на Побережье. А тут этот Адемар, такой же мятежный любитель размахнуться пошире. Вот уж правду говорят: двоим таким лучше бы не соседствовать.

Вот от каких неприятных мыслей их отвлек визит обиженного Константина де Борна, когда тот явился по-соседски излить сердечную жалобу.

Переглянулись владетели, разом о взаимной неприязни позабыв, ибо как нельзя более кстати прибыло им развлечение от тяжелых разговоров и еще более тяжелого молчания.

Эн Константин пришел не один. Был бы один – живого бы места не оставили, всего бы насмешками изъязвили (на это граф Риго скор). Следом за Константином супруга его шла, в полном трауре, волосы под темным покрывалом, лицо бледное. Рядом с домной Агнес – мальчик, ее сын.

Остановились.

Глядит граф Риго, густые брови хмурит. Адемар же разволновался, пухлые руки потирать стал.

Эн Константин де Борн приветствовал графа Риго от души – благодарен ему за то, что Борн и Аутафорт не тронул. А нужно заметить, что в ту пору, когда граф Риго карал мятежный Прованс, сильно перетрусил Константин, хотя виду старался не показывать.

Виконт Адемар между тем приглашать за дружеский стол гостей начал. Домна Агнес стояла не шевелясь, строгая и печальная. И перед этой женщиной сразу скис Адемар, всю свою словоохотливость растерял.

Был виконт человеком уже пожилым, невысоким, пухленьким. Кто бы поверил, на него глядя, что это – один из могущественнейших властителей Страны Ок, с кем и северные короли считаются. И повадки у Адемара забавные, да только улыбаться, на них глядя, мы никому бы не посоветовали.

Пока домна Агнес хранила ледяное молчание, принялся эн Константин многословно обиды изливать.

Виданное ли это дело, чтобы брат пошел на брата! (Так он начал.)

Граф Риго, который – едва лишь возможность выпадала – враждовал не только с отцом своим, старым королем Генрихом, но и с братьями, только хмыкнул, услыхав, как ловко эн Константин к делу приступает.

Однако этой усмешки эн Константин не заметил, ибо горем как бы ослеплен был. Низал слова, как бусы на нитку, плел и вил историю бедственную.

Виконт Адемар слушал – мрачнел.

Хоть сердцем Адемар всегда к Бертрану склонялся, но не мог не признать: совершил Бертран поступок весьма гнусный. И напрасно считает эн Бертран де Борн, что новая выходка так запросто сойдет ему с рук, как сходили все прежние. Ибо замок Аутафорт отдан старым Оливье де ла Туром в приданое дочери его, домне Агнес. А совершать подлое ночное нападение, да еще нанимать для того брабантцев, которые наводнили страну с тех пор, как… кх-х!.. словом, с недавних пор, – и вовсе со стороны Бертрана бесчестно.

Но мало того, что эн Бертран поднял руку на законного властителя Аутафорта и своего родного брата. Преступил он также клятву, которую дал старому сеньору де ла Туру, а именно: не посягать на Аутафорт, покуда жив господин Оливье…

– Так ведь умер эн Оливье, – напомнил граф Риго.

Все осенили себя крестом, кроме домны Агнес – та не шелохнулась даже. Ни одной ресницы, кажется, у нее не дрогнуло.

Эн Константин смутить себя не позволил. Что с того, что скончался Оливье-Турок? Ведь умер он во время паломничества и погребен с великими почестями в Иерусалиме. Сейчас у старого праведника сердце кровью на небе обливается, когда он видит, какую несправедливость совершили над его дочерью.

А граф Риго, в кресле без спинки развалясь, ляжки толстые почти бесстыдно расставив, руки, рыжим волосом поросшие, в бедра уперев, широкий лоб под золотыми кудрями пригнув, на жалобщика в упор глядел. Глядел, глядел да и брякнул вдруг:

– Эк удивил! Уж так в нашей стране заведено, эн Константин, чтобы младший сын имел больше, нежели старший…

Константин, в отличие от брата своего Бертрана, с королевскими сыновьями дружбы не водил, в ссоры их между собою не вникал, а потому намек понял плохо. Риго же омрачился, стоило ему подумать о своей отвратительной семье, где старшим вершки, а младшим корешки.

– И вот теперь, когда эн Оливье скончался в Святой Земле, – продолжал, как ни в чем не бывало, эн Константин, – счел этот безбожный, бессовестный, развращенный Бертран, что руки у него развязаны. По правде сказать, мессены, мой брат будто с цепи сорвался. Не для одного меня – для всего края он страшная угроза. Кто знает, на чьи земли посягнет он вослед за моими? А наемники, эти голодные псы или, лучше сказать, волки, только и ждут новой команды: ату, ату!..

Слушал граф Риго горестную повесть о том, как эн Бертран брата своего ночью прямо из постели в холодный снег выкинул, – губы кусал, чтобы не расхохотаться. От смеха этого неуместного одно лишь его и удерживало: безмолвное присутствие домны Агнес.

– Каков, однако же, подлец твой брат, – сказал наконец граф Риго, забавляясь.

– Так ведь ваша милость хорошо его знает, – с жаром подхватил эн Константин.

– Да, – уронил граф Риго. Голову набок склонил, Константина разглядывать стал.

Ростом Константин поменьше, чем брат его, в плечах пошире, волосом темнее. А главное – света того в глазах нет, который остается, как говорят, после того, как младенца ангел поцелует. По какой причине не захотелось ангелу Константина целовать – неведомо. Одно ясно было с первого взгляда: на Бертране почила некая благодать, а на Константине никакой благодати не почило.

Запустил граф Риго короткие толстые пальцы в густую шевелюру, голову звучно почесал. Ничего пока обиженному Константину сказать не мог.

Домна Агнес наконец шевельнулась, плащом прошумела, браслетом о невидимое под плащом ожерелье звякнула. И сказала эта гордая женщина:

– Вот, стою перед вами – дочь Оливье де ла Тура. Будто служанка последняя, ваши пустые разговоры слушаю. Неужели гнев до сих пор не посетил сердца ваши? Виконт Адемар, – она повернулась к пухленькому виконту и неожиданно лицо ее вспыхнуло, будто над пламенем она наклонилась (Адемар даже поежился), – вы, наш друг и сосед, знавший моего отца и брата…

– Да садитесь же, домна Агнес, – сказал Адемар Лиможский.

– Я стою у вашего порога, как нищенка, – продолжала домна Агнес, горделиво тряхнув головой и усаживаясь на поспешно придвинутый слугой стул. – И сын мой припадает к вашим ногам…

Гольфье между тем то непринужденно бродил по залу, то колупал пальцем краску на огромном резном сундуке.

Константин прервал свои излияния, понимая, что жена добьется своего скорее.

Граф Риго принялся ковырять в зубах ножом, глядя на разгневанную даму с живейшим любопытством. Почти плотоядным.

Адемар же из последних сил пытался придать своему одутловатому лицу суровость – сжал маленький рот, прищурил глаза.

Стиснув пальцы, прямая, как колонна, сидела перед ним домна Агнес. Эн Константин отошел к окну, откуда видна была малая часть улицы, восходящей к собору святого Марциала.

Бертран де Борн перешел все границы, нарушил все обычаи и приличия, сказал Адемар. Воистину, лишь пока жив был сеньор его и крестный Оливье-Турок, кое-как удавалось Бертрана в узде держать. На Гольфье, брата домны Агнес, надежды никакой. Не в обиду будь сказано – от своего знаменитого лютого деда ничего не унаследовал эн Гольфье, кроме имени. Сейчас, говорят, подумывает в монахи уйти. С Бертраном же воевать – тут изобретательность, хитрость, бесстрашие нужны. А пожалуй что и кровожадность.

Граф Риго соскучился. И без того понятно, что перешел Бертран все границы. Причем, давно перешел. Еще в те времена, как наездами гостил в Бордо, при дворе королевы Альенор, где и подобрал, кстати, своего пакостного жонглера.

Да и потом ничего доброго эн Бертран не совершал. Кто в Лиможе по площадям орал и присягу у бунтовщиков принимал? Стоял посреди кафедрала, бок о бок со священником, охрипшим голосом зазывал в собор всех, кто этого еще не сделал. И присягали мятежным баронам на Евангелии, которое Бертран де Борн в руках держал… За один тот день на медных пластинах оклада зеленые пятна от пальцев Бертрановых проступили – окислилась медь, столько желчи в этом Бертране накопилось…

Хлопнул себя граф Риго по ляжкам и заревел, досужие жалобы прерывая:

– Довольно! Какие у него силы?

– Человек пятнадцать у него, – сказал Константин, повернувшись от окна. – Больше половины из них – наемники, которых он Бог весть где подобрал.

– Не Бог весть где, а в Фонтенэ, – поправила домна Агнес.

Адемар возмущенно затряс головой, замотал пухлыми щеками.

А граф Риго переспросил грозно:

– Наемники? – И, разъярясь: – Я же велел уничтожить всех наемников!

– По мере наших возможностей мы выполнили это приказание, – произнес виконт Адемар, напустив на себя еще большую суровость. – Могу заметить также, что Бертран в свое время приложил немало сил, искореняя…

Граф Риго заявил, что не желает слышать о Бертране ничего хорошего. Ему, графу Риго, давно уже известно, что человек этот состоит из одних только пороков.

Константин пожал плечами, соглашаясь с графом Риго, – как бы нехотя.

И сказал граф Риго:

– Будь я проклят (и еще много чего сказал граф), но этот негодяй Бертран де Борн будет вышвырнут из Аутафорта, как приблудный пес!

И призвали каноника отца Бонифация и начали диктовать ему письма для рассылки Элиасу Перигору, Амбларту Талейрану, Гильему де Гурдону и другим, менее знатным сеньорам.

А Константина с женой его и сыном и незначительной челядью поселили в Эксидейле, где они и ждали, пока окрестные сеньоры отзовутся на их слезную мольбу о помощи.

* * *

Вот так и случилось, что Адемар Лиможский и граф Риго, которые прежде враждовали, вдруг помирились и, чудесным образом объединившись с другими владетелями, начали великую войну против Бертрана де Борна.

А Бертран де Борн засел, как мы знаем, в неправедно захваченном у брата Аутафорте, и, посмеиваясь, ждал – что предпримут сеньоры соседи. Ибо знал, конечно, что подобная дерзкая выходка просто так ему с рук не сойдет. Однако эн Бертран был уверен в своих силах и потому продолжал спокойно наслаждаться обладанием.

Белый щенок немного подрос. Наемники баловали и портили собаку, кормили почти на убой, отчего пес сделался поперек себя шире; нрав же имел жизнерадостный и проказливый.

Итье де Борн то и дело вызывался сторожить ночами ворота. Хауберту-Кольчужке господский сын все больше по душе становился, ибо видел он в юноше настоящую воинскую породу.

Жонглер Юк съездил в Борн и привез от домны Айнермады письмо, где та сообщала о крупной армии, что движется от Лиможа в сторону Аутафорта. И войдя в пределы владений Бертрана де Борна, стала эта армия все разорять и жечь, тем самым нанося Бертрановым землям великий ущерб. Новость эту принес ей один человек из Марсальи, купец, который, однако, слагает неплохие песни и поет их весьма приятным голосом.

– Фалькон! – произнес Бертран растроганно, когда дочитал письмо. Ему была приятна забота жены и друга. И сердился он на графа Риго и виконта Адемара за то, что разоряют они владения его.

Однако ничего предпринимать пока что эн Бертран не захотел.

Сидел и ждал.

* * *

Ждал, однако, не в полном бездействии: пока еще оставалось время, наводнил весь Лимузен лихими песнями, в которых беззастенчиво поносил своих противников. Особенно же доставалось, как нетрудно догадаться, виконту Адемару и графу Риго. Но поскольку до того музыканта, что подбирал мелодии к его песням, эн Бертран добраться пока не мог, то все мелодии состряпал он сам на пару с жонглером Юком. И оттого были те мелодии довольно унылыми и однообразными, ибо оба они, и Бертран, и Юк, сочиняли музыку с грехом пополам.

Вот почему поносные сирвенты, сложенные Бертраном в пору безвылазного сидения в Аутафорте, не получили большого распространения. И распевали их не так охотно, как прежние, где мелодия была столь же благозвучна, как и стихи.

Однако и того, что сотворили Бертран с Юком, достало, чтобы граф Риго впал в бешенство, а Адемара охватила ледяная ярость. Пересказывать же эти сирвенты эн Бертрана мы не станем.

Глава одиннадцатая

Осада

Июль 1183 года, Аутафорт

Послушать эн Бертрана, да и других поэтов той поры, – так можно подумать, будто доблестные войска, возглавляемые благородными соперниками, то и дело вступали между собою в битву, заливая горячей кровью поля и луга.

Однако более пристальное вглядывание во все обстоятельства нашей истории заставляют предположить нечто совсем иное. У кого доброе укрепление и достаточно сил, терпения и припасов, чтобы отсидеться за крепкими стенами, – тот, считай, и выиграл; а противник пусть себе бесится в чистом поле, поджигая стога и посылая солдат доить крестьянских коров.

Вот почему Бертран де Борн, не испытывая особенных душевных судорог, взирал со стен замка Аутафорт на все потуги графа Риго, Адемара Лиможского и Элиаса Перигорского выкурить мятежного шателена из его крепости.

Не вы-ыйдет!..

Элиас, впрочем, сам не прибыл – прислал десяток пехотинцев. Из них двое уже убиты, о чем давеча небрежным тоном, скрывая удовольствие, сообщал эн Бертрану Хауберт-Кольчужка (толстая рожа в обрамлении кольчужного капюшона – спит он в кольчуге, что ли? – вся от пота лоснится).

А Адемар – вон он, Адемар Лиможский. И сын его Гюи тоже явился – коренастый юноша, очень похожий на отца. Только виконт Адемар пухленький, рыхленький, весь как мягонький свежий хлебец, а Гюи – угловатый, крепкий, черствый.

Ну и граф Риго… Как же без Риго? Да разве упустит он такую радость – на коне погарцевать, под стрелами повертеться, богохульствами округу порадовать, лихость свою во всей красе развернуть! Графу Риго только намекни, что такая возможность представляется. Глядишь – тотчас примчится. И вот уже между шлемов мелькает встрепанная золотая шевелюра; серые глаза, круглые, как у совы, таращатся, выискивая добычу. Девчонок всех, небось, уже перепортил, до кого дотянулся, а может, и молодых парней – с него станется. За девчонок, впрочем, эн Бертран на графа не в обиде: порода у эн Риго крепкая, ублюдки от него рождаются семижильные. Одна только польза от графа и есть; в остальном же – сущая саранча.

Итак, душным июльским днем 1183 года эн Бертран лежал – или, лучше сказать, валялся на широкой кровати. Подросший белый щенок лениво жевал угол одеяла, пристроившись под боком у хозяина. Босой, в одной рубахе, заложив руки за голову, эн Бертран созерцал потолок – низкий каменный свод и черные балки. На одной едва покачивалась под легким сквознячком паутина.

Из окна комнаты в высокой башне открывался превосходный вид. За стенами замка, где разгуливали двое из «одиннадцати апостолов» и сидел, грызя неспелое яблоко, лучник Эмерьо, простирались зеленые луга. Вдали, у подошвы холма, густо поросшего лесом, раскинулась деревенька. В некотором отдалении от нее, но тоже хорошо видная отсюда, находилась вторая. Бойкая речушка Мюро, не пересыхающая даже в самую отчаянную жару, блестела среди зелени.

Между ближайшей деревней и замком топорщились шатры, числом четыре. Тут и там чернели пятна кострищ. Сенокосные луга безнадежно испорчены лошадьми и осадными машинами. Одно поле потравили; другое еще оставляло надежду на урожай.

Впрочем, эн Бертран размышлял совершенно не об этом. Неплохо было бы покрошить всех этих высокорожденных господ в капусту. Эдакий изысканный салат под чисто провансальской заправкой из острой смеси мозгов и шлема…

– …И рыжих волос графа Риго, – добавил Юк, которому эн Бертран доверительно пересказал свои мысли.

На животе у Бертрана удачно поместился кувшин с молодым красным винцом, под рукой – ломоть белого хлеба. На окне, поджав под себя левую ногу, сидит Юк с лютней. Та половина лица, что обожжена, обращена к Бертрану, и кажется, будто Юк чернокожий.

– «Иго-го» – хорошая рифма к «граф Риго», – задумчиво молвил Бертран, отщипывая кусочек от белого хлеба.

Так, вдвоем, они сочиняли песенку, которая взбесила бы гневливого графа. Не спешили. Времени у осажденных всегда больше, чем у осаждающих.

– «И нет его», – сказал Юк, трогая струны. – Может, так?

Бертран прислушался к мелодии. Пес шевельнулся под локтем, несколько раз стукнул хвостом по одеялу и засопел.

– Гм… – произнес Бертран. – Хочешь вина?

Юк слез с окна, взял из хозяйских рук кувшин.

– «Нет его», как же, – проворчал Бертран. – Дождешься… Маячит вон под окном, чтоб его собаки съели.

– Эмерьо говорит, что может его подстрелить, – сообщил Юк между двумя глотками вина.

– И думать пусть забудет! – сказал Бертран. Даже приподнялся от беспокойства. – Убить наследного принца? Чтобы сюда явился старый король Генрих и спустил с меня шкуру?

Юк пожал плечами. Бертран вдруг сообразил, что кувшин до сих пор у жонглера и тот все еще пьет. Отобрал.

– Хватит с тебя.

Юк безропотно отдал кувшин – от Бертрана легко схлопотать, если помедлишь.

– Эмерьо говорит, что три стрелы пустит наверняка, без промаха.

– В солдат пусть стреляет, – сказал Бертран. – И Константина трогать не сметь.

Юк почесал кончик длинного носа. Его фиглярское черно-белое лицо забавно сморщилось.

– А зачем тогда вы всю эту войну затеяли?

– Захотелось, – сказал Бертран. – А что, нужна еще какая-то причина?

* * *

В первый же день, когда воинство Риго и Адемара подступилось к стенам Аутафорта, произошло столкновение. То ли Хауберт недоглядел, то ли граф Риго так в бой рвался, что вовремя остановиться не сумел, но только набежала лавина на высокие стены Аутафорта и ударила со всей силы.

Замок вздрогнул, как человек, которого хлопнули по плечу; больше же ничего не произошло. Осаждающие потеряли троих или четверых; осажденные всего лишь одного – да и тот пропал по глупой случайности.

Это был как раз тот неумытый мужлан, именем Жеан, что грезил домной Аэлис и даже пытался слагать стихи, да только в памяти они не застревали, а записать не умел, так что сгинули все эти художества вместе с Жеаном.

Вот граф Риго штурмует крепкие стены Аутафорта, и один из приведенных им лучников пускает стрелу, и Жеан, помогавший наваррцу Эмерьо устанавливать высокий щит (дабы ловчее прятаться и целиться из большого лука на треножной опоре), вдруг вскрикивает жалобным голосом и валится набок, своротив щит и рухнув прямо на лук наваррца Эмерьо.

И Эмерьо ругается на чем свет стоит, а Хауберт машет рукой, и меч в руке Хауберта сверкает на солнце. Трое брабантцев подтаскивают к краю стены бочку с кипящей водой и опрокидывают. Вода с шипением устремляется вниз, марая омытые зноем серые камни стен, обваривая траву и вызывая громкий вой воинов Риго и Адемара.

И эн Бертран видит все это и смеется, и его светлые волосы треплет легкий ветерок, и высятся за его спиной грозные стройные башни Аутафорта.

Хоть и воспевал эн Бертран в своих непревзойденных сирвентах радость конной атаки, но сам вел войну согласно иным законам, ибо поэзия здесь не советчик.

Итак, эн Бертран весьма доволен, а граф Риго внизу ярится, точно цепной пес, которому издали показывают очень лакомый кусочек.

И вот, ворча и ругаясь, разбивают внизу шатры, отправляют в деревню нескольких солдат с наказом как следует пограбить, но никого до смерти не убивать; а еще двое закапывают в землю погибших.

И Хауберт, обтирая ладонью пот со своей толстой рожи, отдувается и сообщает, что убитых среди Бертрановых людей нет… то есть, вроде бы, есть, но он, во-первых, пока не умер, а во-вторых, по мнению капитана Хауберта, человек этот ничего не стоит, так что и печалиться тут особо не о чем.

И эн Бертран, сердясь, идет к лучнику Эмерьо и возле поверженного щита видит Жеана со стрелой в боку.

Бертран наклоняется над Жеаном и берет его за руку.

И Жеан говорит:

– Мне страшно.

А после умирает.

И эн Бертран, отпустив его руку, отдает приказание похоронить этого Жеана, а после хлопает Хауберта по плечу и говорит:

– Граф Риго еще обломает об нас все свои зубы!

И Хауберт-Кольчужка смеется. И эн Бертран смеется.

А граф Риго бродит между шатров и злобствует.

* * *

Так минуло несколько дней. И вот, когда эн Бертран окончательно вошел во вкус военной жизни и даже жонглера Юка – человека весьма мирного – к тому же принудил, приспела ему нежданная радость, смешанная, впрочем, с горькими слезами.

Как-то ночью, когда эн Бертран почивал сном невинности, дабы встать на рассвете и отправиться, как это у него заведено, в часовню, разбудил его в неурочный час какой-то неприятный шум. Щенок, пригревшийся в хозяйской постели, тотчас же испустил страшный рев и помчался пугать пришлецов.

Гневаясь, поднялся эн Бертран и сразу взялся за оружие, заботу о штанах оставив на потом.

И тут дверь отворилась и один из наемников, именем Вильгельм, вошел и сообщил, что какой-то человек стоит под стеной и просит впустить его в замок.

Эн Бертран на то отвечал, что разговоры о чужаках, которые хотят пробраться в замок, лучше вести с лучником Эмерьо, коли тот и вправду видит в темноте, как похваляется, а его, Бертрана, лучше бы по ночам не беспокоить.

Однако Вильгельм эн Бертрану ответил, что человек тот называет себя Азиманом – странное имя, не иначе – сарацинское.

Тут эн Бертран меч отбросил и за штаны схватился, крича – пусть скорей со стены веревку спускают и этого Азимана в замок поднимают. И пусть Эмерьо все-таки пробудится и с луком наготове встанет, следя, чтобы граф Риго в попутчики Азиману не навязался.

Вильгельм, видя, какую радость вызвало у эн Бертрана известие, ухмыльнулся и затопал вниз по лестнице – приказание выполнять.

И вот приводят к Бертрану Фалькона де Марсалью. И Бертран, раскинув руки, устремляется к Фалькону навстречу, и обнимает дорогого гостя, так что у Фалькона ощутимо похрустывают косточки, и отстраняет его от себя, чтобы получше разглядеть, и бьет его кулаком по спине, и кричит страшным голосом, чтобы подали ужин и доброго вина, коли не всё еще выхлебали.

И сидят вместе до утра, забравшись в кровать, и едят холодное мясо, запивая его красным вином, и угощают щенка, и слушают, как сонный Юк наигрывает на сонной лютне, а новости так и льются.

Эн Бертран рассказал Фалькону все о своем брате. Как захватил он, Бертран, прекрасный замок Аутафорт, и как бежали брат его Константин и прекрасная Агнес де ла Тур. Как ходил Константин по всем окрестным сеньорам и при каждом дворе усердно пел лазаря.

– И вот теперь меня осаждают! – заключил эн Бертран, засмеявшись. И еще один кусок мяса на нож насадил.

Фалькон же, выслушав все это, сказал грустно:

– Мои новости печальнее.

Бертран насторожился. Нож опустил. Засопел.

Фалькон сказал:

– Умер молодой король Генрих.

– Генрих? – переспросил Бертран. – Туда ему и дорога.

– Молодой Генрих, – повторил Фалькон. – Не старый. Тот, кто был вам одно время дороже брата.

– Молодой Король? – еще раз переспросил Бертран, не веря своим ушам. И мгновенно слезы потекли у него из глаз, ибо эн Бертран от всей души любил Молодого Короля.

– Он мертв уже четыре дня, – сказал Фалькон. – Я узнал об этом, когда проезжал Борн.

– Его убили?

– Он умер от лихорадки, – объяснил Фалькон. И тронул Бертрана за руку. – Прошу вас, не нужно так убиваться.

Но Бертран больше не слушал.

* * *

Эн Бертран был, конечно, не самым знатным сеньором Лимузена, однако это не мешало ему водить тесную дружбу с королевскими сыновьями. И хотя Генрих Юный с тех пор, как был коронован, не часто виделся с эн Бертраном, добрые отношения между ними не прерывались. Кроме того эн Бертран нешуточно рассчитывал на поддержку Генриха и потому довольно спокойно сидел у себя в Аутафорте и поглядывал вниз со стен на графа Риго. Теперь же ощутил себя как будто раздетым.

А тут еще одна новость: на подмогу графу Риго движется арагонский король Альфонсо.

С этим Альфонсо эн Бертран был отчасти знаком, хотя и не столь близко, как с сыновьями королевы Альенор. Тоже в свое время попортил ему крови, что не мешало им оставаться друзьями, как и подобает двум куртуазным кавалерам.

В распре между братьями из Борна Альфонсо поддержал младшего, но вовсе не из вражды к эн Бертрану, а из уважения к домне Агнес и по просьбе графа Риго.

Все это Фалькон поведал эн Бертрану, пока они ужинали. Сказал также, что виделся с дамой Айнермадой де Борн и ее детьми. Дети здоровы. Дама Айнермада беспокоится о супруге и шлет ему сердечный привет и свою любовь.

Так, в любви, тревоге и печали, которые сплелись в причудливый и нежный венок, заснул эн Бертран.

И жонглер Юк заснул, лютню обнимая.

А Фалькон де Марсалья ушел в часовню и долго, горячо молился за своего друга, благородного и доброго рыцаря – Бертрана де Борна.

* * *

Король Альфонсо умел отделять взаимную приязнь двух куртуазных сердец от дел житейских и простых.

Когда прибыл король Альфонсо под стены Аутафорта, граф Риго долго водил его вдоль стен: то на башни рукой махнет, то в сторону деревни покажет, то головой своей рыжей трясти примется, а под конец и вовсе разволновался, под ноги себе плюнул, ногой топнул, невежливо к королю Альфонсо спиной повернулся и к своим шатрам ушел.

Король Альфонсо еще раз на башни Аутафорта поглядел, губу в задумчивости покусал, подбородок потер. Внушительные башни, ничего не скажешь. А граф Риго даже похудел как будто, так хочется ему этот замок усмирить и спесивого Бертрана к ногтю прижать.

А Бертран на стене сидит. Рядом с Бертраном – его второй сын Итье. Глядят оба, как бродят внизу в бессильном гневе граф Риго да король Альфонсо. Бертран радуется; сын его задумчив.

И вот поднял король Альфонсо голову и заметил Бертрана. И Бертран короля Альфонсо поприветствовал: из-за зубца высунулся, рукой помахал. Улыбка у Бертрана от уха до уха.

Альфонсо тоже рукой махнул. Крикнул, напрягая голос:

– Да благословит вас Бог, эн Бертран!

Ибо куртуазное вежество велит приветствовать достойного противника.

А эн Бертран ответил королю Альфонсо:

– И вас, эн Альфонсо!

– А кто это с вами?

– Сын мой, Итье! – гордо прокричал Бертран.

– Славным именем вы нарекли его, эн Бертран! – завопил Альфонсо. – Помню батюшку вашего – достойный воин!

– Я также слыхал о вашем батюшке, эн Альфонсо! – громко сказал эн Бертран. А надобно сказать, что батюшка короля Альфонсо был рода вовсе не королевского, так что слова эн Бертрана можно было истолковать по-всякому.

Король Альфонсо решил пока что эти слова никак не истолковывать. Еще раз помахал Бертрану рукой и прочь пошел.

А Бертран тихонько засмеялся.

* * *

Осада – дело нудное. А тут еще вассалы короля Альфонсо роптать начали: от важных дел их оторвали – от охоты да куртуазных забав – и потащили в Перигор сидеть под стеной и на стену гавкать. Где обещанные подвиги геройские? Где славная дама Гверра, ради которой все прочие дамы оставлены? Да и провиант кончается, а деревни вокруг Аутафорта ограблены уже догола, крестьяне ходят по дорогам – побираются. Говорят, даже разбойники Альгейсы сюда наведывались и кое-кому из крестьян хлеба привезли, чтобы не повымирал здесь народ и было бы кого впоследствии грабить…

Словом, постепенно тоска стала забирать графа Риго с королем Альфонсо. Один только Адемар Лиможский продолжал яриться и на надвигающийся голод внимания пока не обращал.

Судили да рядили Риго с Альфонсо, как бы им какой-никакой едой разжиться, и сказал король Альфонсо Арагонский:

– Не первый год знаю я Бертрана де Борна, и ведомо мне, что муж он хоть и драчливый, однако весьма куртуазный. А если судить по тому, какая у него сытая и довольная физиономия, когда он на стене сидит и вас, граф Риго, насмешками осыпает, то продовольствия у него в Аутафорте еще вдосталь. И потому вижу я прямой резон послать к нему гонца и попросить уделить нам немного от его запасов. Тогда мы смогли бы беспрепятственно продолжать осаду, доставляя тем самым и себе, и сеньору Бертрану несказанное удовольствие.

Граф Риго заметил, что мысль эта – весьма дурацкая, как и прочие затеи короля Альфонсо. И в костер плюнул, богохульство изрыгнув.

Король Альфонсо, муж учтивый, отвечал на то графу Риго, что он, граф Риго, хуже неотесанного мужлана, которому и помогать-то не стоило, однако из любви к даме Гверре торчит он, король Альфонсо Арагонский, здесь, в этом паршивом осадном лагере и скоро начнет с голодухи серые камни глодать. И все это милостью худоумного графа Риго. Так что когда опытный и зрелый воин вроде короля Альфонсо дает мудрый совет, недурно бы и прислушаться.

А Адемар Лиможский, который этот разговор слышал, принял сторону короля Арагонского, добавив, что эн Бертран действительно, несмотря на сволочной нрав, рыцарь вежливый и куртуазный, с сердцем отзывчивым и добрым, так что гонцу, присланному с просьбой дать осаждающим продовольствие, остается по крайней мере один шанс из десяти не быть убитым на месте. Поэтому стоит прислушаться к королю Арагонскому.

И вот, наделив друг друга разными нелестными прозваниями, порешили наконец благородные сеньоры послать к эн Бертрану гонца и слезно просить о помощи.

Подошел гонец под самую стену замка и начал размахивать руками. А в руках держал он белый шарф, который дала ему дама Агнес.

Эн Бертран послал к стене Хауберта, велев тому узнать, какого рожна этому придурку надо.

Хауберт туда солдата Вильгельма отправил.

Вильгельм вернулся и доложил что-то Хауберту на своем варварском наречии. Хауберт выслушал, не поверил. Едва Вильгельма не убил. Однако Вильгельм на своем стоял.

Так препирались наемники довольно долго, и каждый не хотел верить другому.

Наконец Бертрану это надоело, и он сам к стене пошел.

Высунулся, крикнул:

– Что надобно?

Посланец прокричал:

– Присылает меня давний приятель ваш, король Арагонский Альфонсо! Просит вспомнить былое ваше вежество и куртуазность!

– Я куртуазен! – закричал Бертран. – Это чистая правда!

Хауберт с Вильгельмом спорить оставили, поближе подошли.

Гонец крикнул:

– Альфонсо, король Арагонский, спрашивает: не могли бы вы прислать ему немного продовольствия, уделив от своих запасов, дабы мог он беспрепятственно продолжать осаду? Ибо это было бы воистину куртуазно!

Тут Вильгельм напустился на Хауберта-Кольчужку:

– Говорил я, говорил! А ты не поверил!

– Зря не поверил, – проворчал Хауберт. – У тебя бы ума не хватило измыслить такое…

И дальше слушать стал. Неужто эн Бертран настолько рассудка лишился, чтобы действительно противников своих продовольствием снабдить, как они о том сдуру просят?

А эн Бертран прокричал в ответ посланцу короля Альфонсо:

– Хорошо! Уделю немного запасов солонины и вина, ежели и впрямь вам столь туго приходится! А взамен хочу попросить о взаимной услуге: не мог бы Альфонсо немного отодвинуть от моих стен свои стенобитные машины? Ибо в одном месте стена начала подаваться. А я бы не хотел, чтобы попортили мой прекрасный Аутафорт.

Посланец снова замахал руками и пошел прочь от замка.

И вот нагрузил эн Бертран на телеги некоторое количество солонины и хлеба и снова передал просьбу передвинуть стенобитные машины. Если уж так любо королю Альфонсо бить в стены Аутафорта, то не мог бы он хотя бы бить в другое место? Ибо в том месте, куда он бьет, стена совсем разваливается.

Посланец заверил, что все передаст.

И Бертран, совершенно успокоенный, вернулся в свои покои и завалился на кровать, прихватив лютню, чтобы развеивать скуку.

К нему Фалькон де Марсалья пришел. И стали они вдвоем попеременно песни петь. Жонглера же Юка с ними не было, поскольку тот свел исключительно тесную дружбу со стряпухой и часто пропадал на кухне, а от его растрепанных волос постоянно пахло какими-то соусами.

Так в приятности и проводили время.

* * *

И вдруг – грохот, треск, брань, звон оружия!..

Лютня звякнула, брошенная на одеяло. В опочивальню ворвался Итье, в руках – отцова кольчуга. Ловко облачился Бертран, забыв похвалить расторопного сына, взял оружие и по лестнице вниз побежал, перепрыгивая через три ступеньки кряду.

Фалькон де Марсалья тоже из башни вышел, не желая оставаться под защитой стен, когда его друг подвергает себя опасности.

И что же они увидели, когда оказались на дворе?

Король Альфонсо, подкрепив войска полученным от Бертрана провиантом, вовсе не подумал выполнить ответную просьбу Бертрана. Напротив. Едва только заслышал он, что стена, в которую били его стенобитные машины, вот-вот рухнет, как тотчас же велел удвоить усилия. И вот обрушилась в одном месте стена Аутафорта, и одна из стройных башен осела набок. В пролом ворвались солдаты – графа Риго, и виконта Адемара, и испанцы короля Альфонсо. И все они громили Аутафорт, а наемники Хауберта учинили среди них настоящую резню.

Хауберт отрядил троих защищать подходы к одной из башен. А на башне, закрываясь большим, выше человеческого роста, щитом, ловко посылал в атакующих тяжелые стрелы лучник Эмерьо. И падали солдаты короля Альфонсо и графа Риго.

Граф Риго по двору метался, в битве участия не принимая. Он Бертрана искал. А Бертран, от ярости себя не помня, вперед кинулся с твердым намерением убивать всех, кто только движется.

И осталось лежать у пролома четырнадцать человек из числа атакующих, а из наемников Хауберта погибли четверо, в том числе и Вильгельм.

Самого же Бертрана, дважды задев по правой руке, оглушили наконец добрым ударом камня, пущенного арагонским пращником, повалили на землю и связали.

Так закончилась битва за Аутафорт.

И когда очнулся эн Бертран, то обнаружил себя связанным, лежащим в пыли, в окружении торжествующих недругов. Правая рука горела, будто ее огнем жгли. И горько стало у Бертрана на душе.

Приподнявшись, увидел Бертран короля Альфонсо и графа Риго – те стояли у пролома и разглядывали убитых. Должно быть, разбирались, велики ли потери.

– Проклятье! – вскричал Бертран. – Что за вероломство!

Глава двенадцатая

Старый король Генрих

Осень 1183 года, Лондон

Бертрану 38 лет

Вы только что слышали о том, что король Альфонсо Арагонский воспользовался учтивостью эн Бертрана, отплатив тому низким вероломством. Таким образом замок Аутафорт был взят штурмом после осады, длившейся пятнадцать дней.

Граф Риго, виконт Адемар Лиможский, Константин де Борн – все были этому рады.

А Бертран де Борн был сильно опечален.

Пришел костоправ виконта Адемара – перевязать Бертрану правую руку. Бертран не давался, рычал, как раненое животное, так что костоправ, вконец разобиженный таким неразумным поведением рыцаря Бертрана, обругал того последними словами и оставил в покое.

Тогда Бертран принялся стучать ногами в дверь комнаты, где его заперли, и орать что было сил, требуя духовника. Ибо чуял скорое приближение смерти и желал получить последние наставления.

Но на этот вопль никто не откликнулся.

Тогда эн Бертран раскричался пуще прежнего, настаивая, чтобы к нему допустили кого-нибудь из его друзей, ибо не желает он отойти в мир иной, ни с кем не простившись.

Однако и эта мольба осталась безответной. Тогда эн Бертран сам кое-как перевязал свою руку, помогая себе зубами, и улегся на лавку. Подсунул под голову локоть, свернулся клубком и заснул, страшно разобиженный.

* * *

Не следует думать, что все друзья и соратники эн Бертрана также попали в плен и теперь ожидали решения своей участи, запертые в подвале или оружейной. Ничуть не бывало. Кое-кому удалось скрыться, в том числе Хауберту, лучнику Эмерьо, еще пятерым брабантцам, а также жонглеру Юку – тому вообще присуща была удивительная сообразительность.

А Фалькон де Марсалья остался.

* * *

И вот домна Агнес вступает в Аутафорт и медленно обходит свои владения, разоренные осадой и штурмом. Эн Константин, беспокоясь за жену, пытается поддержать ее за локоть, но домна Агнес будто не замечает. Ей вовсе не требуется ничья помощь. Она просто хочет видеть Аутафорт. И она его видит.

Видит пролом в стене и осевшую башню, кровь на немощеном дворе, обваренную траву у стены и потеки на сером камне.

Внутри башни ничего не пострадало. Только кое-где остались следы пребывания наемников. На стене одной из комнат висит ржавый кольчужный рукав – предмет поклонения капитана Хауберта.

И домна Агнес морщит нос и брезгливо ежится.

Затем она заходит – по чистой случайности – в ту комнату, где, скорчившись, лежал на лавке эн Бертран.

Заслышав шум, эн Бертран начал браниться и потребовал, чтобы его оставили в покое.

– Простите, – сказала домна Агнес.

Тогда эн Бертран сел на лавке, мысленно проклиная тот плачевный вид, в каком он вынужденно предстал перед дамой.

Домна Агнес, печальная и строгая, стояла у дверей и смотрела на плененного Бертрана.

– Да благословит вас Бог, домна Агнес, – промолвил эн Бертран.

Она же воскликнула:

– Вы, должно быть, сильно страдаете! Почему никто не пришел и не перевязал, как следует, вашу рану?

– Все желают моей смерти, – охотно объяснил эн Бертран. – Вот единственная причина, почему они так поступают со мной.

– Одно лишь несчастье ваше может извинить подобные мысли, – возразила домна Агнес. – Я тотчас же распоряжусь, чтобы сюда прислали лекаря.

– Я и сам хочу умереть, – сказал эн Бертран. – Да простит меня Бог за подобные речи, домна Агнес, но это правда.

А она стояла у дверей, хрупкая и несгибаемая, и он видел, что она опечалена.

И вырвалось у нее поневоле:

– Боже мой, сколько разрушений, сколько крови! Мой прекрасный Аутафорт…

Боль сжала сердце Бертрана.

– МОЙ прекрасный Аутафорт, – повторил он.

С секунду они смотрели друг другу в глаза. Как любили они этот Аутафорт! – так сильно, что никогда не смогли бы его разделить.

– Проклятье, домна Агнес, – вымолвил наконец эн Бертран. – Почему я не женился на вас!

Домна Агнес отвечала ледяным тоном:

– Я пришлю к вам лекаря, эн Бертран. Молитесь и надейтесь. Господь милостив.

И вышла.

* * *

Имелся еще один человек, который, не пожелав оставить Бертрана де Борна, настойчиво требовал, чтобы и его также вслед за Бертраном ввергли в узилище. Это был Итье, второй сын эн Бертрана.

В упоении от великой победы владетели лимузенские и перигорские почти не уделили внимания Бертранову оруженосцу. Один арагонский пращник беззлобно ударил Итье по лицу, деловито скрутил ему руки и потащил в лагерь короля Альфонсо.

Вскоре туда привели и эн Бертрана.

Завидев Итье, эн Бертран рассмеялся от радости, ибо беспокоился о сыне и теперь счастлив был узнать, что тот жив и невредим.

А перед Бертраном на зеленой траве в ожидании судилища расселись брат его Константин – торжествующий, и домна Агнес – печальная, и граф Риго – с ухмылкой от уха до уха, и Адемар Лиможский – до глубины души возмущенный поступками эн Бертрана, и Гюи Лиможский – забавляющийся, и король Арагонский Альфонсо…

Едва только завидев Альфонсо, которого эн Бертран справедливо считал предателем и главным виновником своего поражения (ибо тот коварно воспользовался его учтивостью и доверчивостью), эн Бертран заревел, как раненый медведь, опрокинул двух дюжих арагонцев и кинулся на короля с явным намерением впиться тому в горло.

Альфонсо вскочил, опрокинув кувшин с легким кислым вином. Вино залило одежду графа Риго, и тот, в свою очередь, начал изрыгать ужасные богохульства и посягать на короля Альфонсо.

Наконец несколько человек повисли на руках у эн Бертрана – пленник настолько разъярился, что позабыл о раненой правой руке. За волосы оттащили его от короля Альфонсо и силой заставили стоять на месте. Граф же Риго успокоился сам и только тихо ворчал под нос, локтем отирая мокрое место на своей одежде.

И вот стали все эти сеньоры обсуждать, как им поступить с Бертраном де Борном. Ибо – в этом сходились все, даже Гильем де Гурдон – если существуют границы приличия, то эн Бертран зашел далеко за них.

А Бертран слушал, как они, позабыв свои прежние распри, честят его, Бертрана, на чем свет стоит, и сердился.

И что только не вменяли в вину эн Бертрану! И вражду-то он разжигал между сеньорами! (Будто сеньоры – малые дети, и нужно им втолковывать, с кем водиться, а с кем не водиться!) И мятежник-то он опасный! (Будто Адемар Лиможский и сам против старого короля Генриха не бунтовал!) И войной-то на родного брата пойти осмелился! (Насчет того, каков из эн Константина родной брат – лучше молчать…) И наемников-брабантцев на свою землю привел. (Как будто эти брабантцы – не графа Риго наследство!)

И еще эн Бертран нарушил клятву не трогать Аутафорт, сеньору Оливье де ла Туру данную перед отъездом того в Святую Землю…

Этого уже эн Бертран снести не мог. Повиснув на руках арагонцев, державших его мертвой хваткой, закричал эн Бертран пронзительно:

– Я обещал ему не трогать Аутафорта, покуда он жив!

Домна Агнес побелела.

А Бертран надрывался:

– И не смейте трепать имя моего крестного отца, который был мне ближе, чем…

Тут он слишком сильно дернулся, неосмотрительно потревожив раненую руку. И оборвал эн Бертран грозные речи, а вместо того взвыл тихонечко от боли. А домна Агнес сжала губы и отвернулась.

Наконец граф Риго сказал, поднимаясь и хлопая себя по бокам:

– А что тут долго думать! Я и прежде так поступал: как подавлю мятеж, так мятежников на цепь и в Лондон, к отцу моему, старому королю Генриху.

Виконт Адемар Лиможский, которому слишком хорошо памятен был этот обычай графа Риго, от возмущения щеками затряс. А граф Риго захохотал во все горло.

* * *

Выяснялись потом и разные другие вещи. Например, в лагере победителей долго и шумно шла перебранка – разбирались, по чьему недогляду наемники ушли с оружием в руках, живые и невредимые.

Очень неприятно было также и то обстоятельство, что ускользнул этот негодный жонглер Юк. Когда и как он уполз ящерицей, проскользнул гадом, уплыл скользкой рыбкой вниз по течению речки Мюро – то осталось неведомо.

А как жаль! Граф Риго как раз собирался спустить с него шкуру и таким образом отомстить сразу и поганцу жонглеру, и его господину и покровителю Бертрану де Борну.

Спустя несколько дней еще больше пожалел граф Риго о том, что Юк избежал его карающей длани. По окрестным тавернам начали распевать поносные песенки, в которых доставалось всем героям дня: и Адемару Лиможскому – за то, что жирен и ест из рук графа Риго, и сыну его Гюи – за то, что воли своей не имеет, и графу Риго – за чрезмерное жизнелюбие, и конечно уж Талейрану – за то, что ленив и беспечен. Больше всех пострадал от этих песен король Альфонсо.

Скрипел зубами граф – аж песок сыпался – но поделать ничего не мог.

* * *

И потащили Бертрана де Борна и сына его, гордого Итье, в унылый холодный Лондон, к старому королю Генриху – на погляд.

А уж Генрих пусть решает, что с мерзавцем Бертраном делать.

* * *

Лондон Бертрану не понравился, а вот старый король Генрих – очень.

Всего в этом Генрихе было слишком много; мнилось иной раз – и сам с трудом свою чрезмерность переносит. Высоченный, отяжелевший с годами могучий воин: грубоватое некрасивое лицо, светлые, в рыжину, волосы, холодные глаза. Немудрено, что трое старших Генриховых сыновей, взбунтовавшись, так и не смогли одолеть отца. Казалось, троих молодых принцев в одного человека сложи – и получится как раз один старый Генрих.

В первый же день, как доставили к старому королю Бертрана де Борна, велел государь снять с того все путы и оковы, накормить как следует (незачем, рассудил король, рыцарю и шателену, пусть даже пленному, голодными глазами глядеть). После же призвал к себе и долго, в упор, рассматривал. Сам сидел, развалясь, охотничью рукавицу теребил. Бертран перед ним стоял, посапывал. И помалкивал.

Наконец вымолвил король Генрих:

– Так значит, ты с сыном моим Риго смертно враждуешь?

– Иногда, – дерзко ответил Бертран.

Король светлые брови поднял.

– Да? И когда же?

– Стоит сыну вашему Риго какое-нибудь гнусное предательство совершить, – сказал Бертран, – так сразу и начинаю.

– Это ничего, – хмыкнул старый король. И рукавицу отложил. – Я и сам с ним то и дело враждую.

И снова замолчал.

Выждав немного, Бертран проговорил:

– Кому-кому, но вам-то уж не привыкать, чтоб в семье брат шел против брата, а сын против отца.

И ждать стал – прибьет его за такое король или на закуску оставит.

Генрих на это ответил так:

– Вижу я, Бертран, что смерти ты не боишься.

Бертран только плечами пожал:

– Я католик. Что мне ее бояться? Господь милостив.

Король Генрих решил оставить Бертрана на закуску, сразу не убивать. Повелел отвести дерзкого пленника в узилище и запереть там хорошенько. А ему, Генриху, как раз будет время подумать над тем, как же с этим наглецом Бертраном быть.

* * *

И вот растянулся Бертран на лежалом сыроватом соломенном тюфяке, радуясь тому, что хотя бы руки и ноги свободны и не отекают больше от цепей. И заснул. Ибо в любом месте и при любых обстоятельствах спал эн Бертран сном младенческим, а это верный признак безгрешной души.

Итье при Бертране неотлучно находился, однако поместить оруженосца в узилище никто не озаботился, отчего жил Итье на королевских конюшнях. Ждал, пока король решит, какую судьбу определить его, Итье, отцу и господину.

* * *

Генрих Плантагенет знал, конечно, что Бертран де Борн – превосходный трубадур. Даже не умея читать на народном языке «ок», по одному только рисунку строфы можно догадаться, как гибко движется, как дышит, словно живое существо, Бертранов стих, увенчиваясь всякий раз чеканной рифмой.

Риго на этом языке болтал весьма бойко и даже стихоплетствовал – вырос в Провансе. Ведь не только Генриху он сын, но и королеве Альенор. И хоть ни к чему была старому королю Генриху вся эта южанская грамота, но послушать добрые песенки и он был не прочь.

И вот присылает король Генрих к Бертрану своего жонглера, прозванием Докука, человека манерного и жеманного, точно девица, но с красивым голосом, и наказывает тому выучить с пяток сирвент, какие ему эн Бертран показать соизволит. На всякий случай копейщика с ним послал – чтобы эн Бертран вернее соизволил, не заупрямился.

Однако упрашивать эн Бертрана не пришлось, так что копейщик вскоре ушел, оставив знаменитого трубадура наедине с господином Докукой.

Господин Докука в узилище вступил, поминутно вздрагивая и пальцами нервно перебирая. Бертран, на своем гадком матрасе вальяжно развалясь, громко зевнул и гостю садиться предложил. Сам же позы не переменил. Жонглер, подумав, брезгливо поместился на матрасе в ногах у Бертрана.

Эн Бертран вошь на себе поймал и, морща длинный нос, с хрустом ее придавил.

– Вы не представляете себе, друг мой, сколько их здесь! – дружески проговорил эн Бертран, обращаясь к Докуке. И отбросил дохлое насекомое, оттопырив мизинец. Воскликнул с чувством: – Мерзкое создание! А в матрасе гнездится целое море клопов и блох. Я все время чешусь.

Тут жонглер короля Генриха подскочил как ужаленный. Держась подальше от Бертрана – тот продолжал лежать, заложив левую руку за голову и поминутно почесываясь, – господин Докука поспешно растолковал, зачем пожаловал.

Услышав о том, что король Генрих желает, чтобы эн Бертран обучил этого жонглера Докуку своим сирвентам, эн Бертран взялся за дело весьма рьяно и вскорости замучил присланного королем жонглера до полусмерти. Сам эн Бертран пел, как мы уже рассказывали, несколько неуклюже. От Докуки же требовал безупречного исполнения и нешуточно сердился, когда тот не сразу улавливал в Бертрановом невнятном мычании правильную мелодию.

Жонглер, однако, попался усердный. Хоть и противен был на первый взгляд, но любил хорошую песню, и это искупало прочие недостатки. Стихи схватывал на лету, запоминал с первого раза песни и в семь, и в десять строф, так что в конце концов Бертран перестал над ним издеваться.

Но в одном эн Бертран оставался тверд. Он обучал жонглера Докуку только тем песням, в которых невоздержанной бранью поливал всех сеньоров, что пошли на него войной, когда он, Бертран, сидел в замке Аутафорт и героически отражал штурм за штурмом. Это, к слову сказать, и были те самые поносные песни, что Юк горланил теперь, не стесняясь, по всему Лангедоку.

Жонглер Докука несколько опасался королю Генриху такие песни петь. Ну как можно, например, перед его величеством провозглашать, что король Арагонский – подлец, каких свет не видывал; что он ограбил свою невесту, а после изгнал ее; что более гнусной твари не нарождалось в подлунном мире? Или Талейран Перигор – да разве дозволено про владетельного сеньора говорить, будто он блюдолиз, трус, изменник?..

– Так ведь изменник же, – лениво тянул Бертран, давя на себе очередную вошь.

– Он знатный сеньор, – возражал Докука. – А когда знатный сеньор совершает измену, об этом не…

Бертран досадливо рукой махнул.

– Тебе король Генрих что велел? Мои сирвенты для него исполнять! Вот и слушайся господина своего короля. Рассуждать тебе никак не положено, Докука.

И утешал пугливого Докуку:

– Король Генрих языка нашего, почитай, и не разбирает вовсе.

На это Докука только вздыхал – тяжко, всей грудью:

– Имена-то он всяко разберет… «Альфонсо», эн Бертран, на любом языке будет «Альфонсо» – хоть на нашем, хоть на ненашем, хоть на варварском брабантском наречии… Ах, в опасные игры играть затеяли вы, эн Бертран…

Однако больше спорить не осмелился – сделал все, как велел эн Бертран.

А Бертран, оставшись в одиночестве, загрустил вдруг о своем позорном поражении и плене и стал перебирать в памяти имена друзей. Кто остался ему верен в несчастии и, главное, кто способен его, Бертрана, из плачевного этого состояния вызволить?

Тепло, хоть и очень недолго, думал об Итье. Мыкается где-то неподалеку – стережет отца как умеет, мается.

Затем мыслями к жонглеру Юку устремился. Усмехнулся поневоле. Этот – добрый товарищ в злых проделках, но в беде Бертрану не опора – ничтожен. И потому, мысленно благословив Юка и далее странствовать по Лангедоку, забыл о нем Бертран.

Мелькнуло воспоминание о Фальконе, и тотчас же лютою тоскою сжалось сердце: воистину, грустную весть привез Фалькон! Вот кто бы мог сейчас выручить Бертрана из беды, так это Генрих Юный, Молодой Король.

Некогда связывала их добрая дружба – юношу-принца, будущего короля, и простого рыцаря. Бертран, как и многие сеньоры края, возлагал на Молодого Короля большие надежды. Вот воцарится, вот настанет райская жизнь!..

Растравив себя воспоминаниями, стал Бертран сочинять песнь на смерть Молодого Короля. Перечислил все доблести и достоинства безвременно умершего Генриха Юного. Получилось неплохо – красиво и куртуазно. Бертран остался доволен. Даже в узилище не изменил ему дар трубадурский.

А после, уже на грани сна и яви, предстал вдруг перед Бертраном юноша-король, почти мальчик, сероглазый, в мокрой от пота рубахе, с прилипшей ко лбу золотистой прядью. Меч опустил и на него, Бертрана, с обожанием взирает – старший друг, наставник, боец непревзойденный Бертран де Борн. И спрашивает о чем-то и смеется.

И от этого видения по-настоящему больно стало Бертрану. И понял он, что безвозвратно ушло время – будто ленту кто-то между пальцами протянул. Пучина прошлого поглотила все – и того сероглазого мальчика, и надежды, что были с ним связаны, и самую молодость Бертрана.

И заплакал наконец Бертран от всего сердца. Плакал он по всему, чем владел и что утратил.

А всласть наплакавшись и омыв душу слезами, все-таки безмятежно заснул.

* * *

Итье де Борн жил, как приблудный щенок, при королевских конюшнях, где кормился из милости. Был высокомерен и замкнут: страдал из-за Бертранова поражения и плена больше, чем сам Бертран. Король Генрих, многими делами занятый – а дела у короля имелись и поважнее, чем один только злоречивый Бертран, – об Итье де Борне и вовсе позабыл.

Так что мог сын Бертранов бродить по грязному, промозглому Лондону, сколько заблагорассудится. А то помогать на конюшне, восхищаясь прекрасными королевскими лошадьми. А если угодно, то гулять украдкой по саду (чахлое подобие того буйства зелени и цветов, к которому Итье сызмальства привык в Лимузене).

И вот однажды, таясь в саду, услышал Итье знакомый голос графа Риго. Ругаясь через слово, клялся граф отцу своему Генриху, что непременно – и очень скоро – отправится в Святую Землю совершать подвиги во славу Господню. Генрих что-то возражал. Поспорив еще немного, решили владетели передохнуть и призвали жонглера Докуку с лютней.

И услышал Итье чудный голос Докукин. Исполнял жонглер, по повелению короля, сирвенты пленного трубадура. Слушал Генрих, усмехаясь, а когда жонглер замолчал, так сказал графу Риго:

– А вы говорили, будто птица в клетке не поет. А вот у меня даже ваш Бертран запел устами этого жонглера Докуки. Ибо слыхал я, что голос у эн Бертрана не вполне благозвучен, так что всегда лучше бывает, если его песни поются другими.

Граф же Риго молчал, страшась, что гнев, ширясь в груди, разорвет ему ребра и кровавыми ошметьями на волю вылетит.

Наконец перевел дыхание граф Риго и на жонглера Докуку заревел престрашно. Тот поспешно удалился. А граф бушевать принялся и грозить Бертрану самыми лютыми карами. Ибо, даже находясь в узилище, нашел этот злонравный Бертран возможность и способ уязвить своих недругов.

Генрих же южного наречия не знал и потому не смог по достоинству оценить все то, что распевал дерзкий Докука.

А Итье от гордости за неукротимого отца своего так и распушился. И решил, что негоже ему, сыну столь отважного человека, по кустам таиться. И потому смело выступил вперед, внезапно представ перед королем Генрихом и графом Риго.

– Это еще что такое? – сердито спросил Генрих у графа Риго.

– Почем я знаю, – огрызнулся граф.

Тогда старый король устремил на Итье знаменитый тяжелый взор, под которым и полководцы ежились, и подбородком юноше кивнул. Итье слегка побледнел, но молвил без дрожи:

– Я Итье де Борн, мессен, второй сын рыцаря Бертрана, которого вы столь жестокосердно держите в узилище.

Тут граф Риго губы покривил и обронил, что знает сопляка – оруженосец.

Король же сказал Итье де Борну:

– Воистину, жаль мне, что отец ваш совершил множество тяжких проступков и подлежит суровому наказанию.

Итье поклонился и отвечал учтиво:

– На все воля Божья, мессен.

Граф Риго вскипел. И проговорил презрительно:

– Ступай на кухню и скажи там, что граф Риго, мол, распорядился, чтобы тебя накормили.

Итье сказал графу Риго, что не голоден.

А старый король Генрих распорядился, чтобы тотчас же доставили к нему из узилища пленного рыцаря Бертрана.

Бертрана явили. После тех ночных слез совершенно раскис Бертран; настроен был мирно и печально. Утратил (на время, конечно) весь свой воинственный пыл. Разумеется, сразу увидел возле короля Генриха Итье. Держится оруженосец невозмутимо, только губы побелели. И без того слезливый был Бертран, а тут, как сына своего преданного завидел, так вообще едва не разрыдался.

Пристально поглядел на Бертрана старый король Генрих. Вид у Бертрана стал куда менее роскошный, одежка пообносилась и замаралась, от волос, на глаза падающих, тухлятиной несет.

И надо бы смерти его предать – за мятежи и подстрекательства, за любовь к раздорам и смутам, а более всего – за опасную дерзость.

Надо бы. Да не хочется.

О том, что произошло дальше между эн Бертраном и старым королем Генрихом, нам передавали следующее:

E-l reis Enrics si-l dis: «Bertran, Bertran, vos avetz dig que anc la meitatz del vostre sen no-us ac mestier nulls temps; mas sapchatz qu'ara vos a el ben mestier totz».

«Seigner, – dis En Bertrans, – el es ben vers qu'eu o dissi, e dissi ben vertat». E-l reis dis: «Eu cre ben qu'el vos sia aras faillitz». – «Seigner, – dis Bertrans, – ben m'es faillitz». – «E com?» – dis lo reis. «Seigner, – dis En Bertrans, – lo jorn que-l valens Jovens Reis, vostre fillz, mori, eu perdi lo sen, e-l saber, e la conoissenssa.» E-l reis, cant auzi so q'En Bertrans li dis en ploran del fill, venc li granz dolors al cor de pietat et als oills, si que no-is poc tener qu'el non pasmes de dolor. Et quant el revenc de pasmazon, el crida e dis en ploran: «En Bertran, En Bertran, vos avetz bendrech, et es ben razos si vos avetz perdut lo sen per mon fill, qu'el vos volia meils qe ad home del mon. Et eu, per amor de lui, vos quit la persona e l'aver e-l vostre castel, e vos ren la mia amor e la mia gracia, e vos don cinc cenz marcs d'argen per los dans que vos avetz receubutz». E-N Bertrans si-l cazes als pes, referrent li gracias e merces. E-l reis ab tota la soa ost s'en anet.

Не берем на себя смелость ручаться, что это – чистейшая правда; хотя, конечно, не все в этом рассказе и ложь. Впрочем, всяк волен верить или сомневаться.

Глава тринадцатая

Половина Аутафорта

Зима 1183/1184 года, Аутафорт

– Мы тревожились за вас, господин мой, – такими словами встретила дама Айнермада своего супруга, когда тот возвратился из Лондона – исхудавший, веселый, смертельно усталый.

Она была хорошей женой и доброй хозяйкой, эта дама Айнермада. Она приготовила горячую воду в бочке, чтобы муж ее мог умыться после долгого пути. Велела слугам зарезать поросенка, которого выкармливали на Рождество.

И лишь потом, обменявшись с супругом поклонами и поцелуями, украдкой, быстро, прижала к себе Итье – тот стерпел.

А Бертран смотрел на свою прекрасную жену, которая любила его так преданно, – и на душе у него скребли кошки.

* * *

Вы только что слышали о том, как вышло, что Бертран де Борн помирился со старым королем Генрихом. Настала редкая минута, когда Бертран проявил слабость – и вот оказалось, что простодушие и есть самая большая, самая что ни на есть удачная хитрость. Ибо стоило Бертрану искренне признаться в том, что растерял он все свое остроумие и лишь опечален теперь утратой Молодого Короля, на которого возлагал все надежды, как сердце старого короля – обычно ледышка ледышкой – растаяло. Может быть, как раз потому, что давно не видел он искреннего чувства – ни от приближенных, ни от удаленных, ни от родных своих детей, не говоря уж о супруге, королеве Альенор.

Как бы то ни было, а обнял Генрих Бертрана де Борна и не пожелал больше держать его в плену. Взял за руки Бертрана и сына своего Риго и соединил эти руки, сказав: «Будьте отныне друг другу опорой». И опустился Бертран на колени перед графом Риго и поклялся ему в верности, а граф Риго взял его ладони в свои. И Бертран встал с колен уже не врагом графа Риго, а его верным соратником и другом.

Итье глядел на это диво, широко раскрыв глаза и ничего не понимая. Только что отец был повержен и угнетен – но едва произнес Бертран несколько удачных слов, как король переменил к нему отношение. И граф Риго – вот что поразительно! – тоже к эн Бертрану переменился.

И вот уже все трое, чуть ли не обнявшись, беседуют о делах аквитанских, и Бертран дает весьма дельные советы графу Риго, как ловчее уязвить Адемара Лиможского. Ибо теперь, когда эн Бертран приведен к надлежащей покорности, несомненно захочет граф Риго возвратиться к старой вражде с эн Адемаром.

Граф Риго слушал очень внимательно, то и дело задавая вопросы, на которые Бертран охотно давал пространные ответы.

После принесли вина, мяса и прочих яств. И пировали граф Риго с Бертраном де Борном, вытирая жирные пальцы о шерсть вертевшейся под ногами собаки, и со смехом вспоминали былую свою вражду. Ибо нравились они друг другу с незапамятных времен, да только обстоятельства все время складывались не в пользу их дружбы.

Риго хлопал Бертрана по спине, от души хохотал, сам подливал себе вина, не дожидаясь, пока сонный слуга сообразит это сделать. Припоминал разные потешные случаи. Бертран, выпив как следует, тоже графа Риго по спине хлопал и смеялся.

Подозвали Итье, позволили и ему вина выпить. Граф Риго и Итье по спине потрепал.

– Настоящее богатство – такого сына иметь, – похвалил граф Риго Бертранова оруженосца.

– А у меня таких двое, – похвастался Бертран.

– Так отдайте мне одного, – попросил Риго. – В знак нашей дружбы.

– У вас, небось, сыновей столько, что можно армию набрать, – сказал Бертран. Тут Итье заметил, что отец вовсе не так уж пьян.

Граф Риго хмыкнул.

– Их я в глаза не видывал и не знаю, что они за воины, а вот вашего сына за это время узнал хорошо. Под стенами узилища ночевал…

Бертран де Борн отвечал графу Риго так:

– Бросьте вы эти глупости, мессен. Давайте лучше еще выпьем.

И граф Риго тотчас же позабыл об Итье. А Бертран, устраиваясь спать, долго еще ворчал себе под нос о «неуемном мужеложце».

Надобно добавить, что, в знак особого расположения, граф Риго пригласил эн Бертрана спать в его, графа, кровати. Обычай был таков, что доброго гостя хозяева укладывали спать с собой, так что ничего предосудительного в подобном приглашении не усматривалось. Бертран охотно согласился, ибо кровать у графа удобная, широкая и теплая.

Граф Риго был достаточно пьян, чтобы не слышать, как ворчит эн Бертран. А Итье слышал, и ему не по себе сделалось.

* * *

И вот возвратились они в Борн, обласканные королем, примирившиеся с графом Риго. Бертран весел был, всю дорогу посмеивался. Велел ему старый король Генрих отныне делить Аутафорт с Константином – со всех доходов надлежит каждому брату иметь ровно половину.

Дама Айнермада навстречу супругу вышла. На руках меньшого сынка, Константина, держала. А старшие дети – Бертран и Эмелина – возле матери стояли, на отца глядели, улыбались.

Эн Бертран даму Айнермаду поцеловал сердечно, меньшого сынка за щеку щипнул, дочке Эмелине нежно ручку чмокнул, со старшим сыном обнялся дружески, поблагодарил за то, что хорошо о матери заботился.

Два дня после возвращения эн Бертран ничего не делал. Ровным счетом ничего. Отсыпался и отъедался, даже растолстел немного.

Дама Айнермада ни о чем его не расспрашивала. Ждала, пока сам расскажет.

Бертран же только справился о том, не возвращался ли жонглер Юк и нет ли от него вестей. Узнав, что сгинул бездельник бесследно, лишь вздохнул.

* * *

После всего, что мы уже слышали об эн Бертране, трудно поверить, будто он действительно согласился довольствоваться половиной доходов, приносимых землями Аутафорта.

Нам – и то трудно. Так что говорить о домне Айнермаде – ведь она знала Бертрана несравненно лучше нашего.

И потому затаила она в сердце печаль и не знала ни минуты покоя с тех самых пор, как эн Бертран, ее супруг и господин, возвратился из Лондона.

Пока эн Бертран на кровати валялся, лютню рассеянно теребил и по жонглеру Юку скучал, была тревога еще тихой и много воли не забирала. Так, скреблась себе мышкой в потаенных закутках души, не мешая ходу повседневных дел.

Но затем эн Бертран с кровати восстал, во все лучшее оделся и, взяв с собой старших сыновей, в Аутафорт отправился. Вот тут-то тревога и запылала лесным пожаром.

Да разве Бертрана остановишь, разве станет он кого-нибудь слушать?

Жену свою, домну Айнермаду, эн Бертран искренне любил и любовью ее дорожил. И это никак не мешало ему куртуазно ухаживать за Маэнц де Монтаньяк, за Гвискардой де Бельджок, за Матильдой-Ланой, супругой Генриха Саксонского, и еще за некоторыми другими дамами, которых здесь нет времени перечислять.

Но никакие на свете дамы, даже самые прекрасные и достойные любви, не могли помешать эн Бертрану делать то, что он считал нужным.

Поэтому смотрела домна Айнермада, как удаляется от замка Борн сеньор Бертран, сопровождаемый двумя своими подросшими сыновьями – крепкими, красивыми юношами (сколько сил на них положено!) – и не утирала бегущих по щекам обильных слез.

* * *

О решении, которое вынес король Генрих, в Аутафорте было уже известно. Константин де Борн в душе так и кипел, однако злобу в себе давил, ибо Адемар Лиможский вдруг заявил, что решение это правильное, – не с руки младшему брату быть как бы сеньором над старшим. А Элиас Перигор – тот вообще ничего не сказал. Он воевать не хотел. Ни с Бертраном, ни с Константином, ни с Адемаром, ни тем более (Боже упаси!) с графом Риго.

А домна Агнес молчала…

В качестве посредников между соперничающими братьями согласились выступить граф Риго и аббат Амьель. Встречу нарочно в Аутафорте назначили – для торжественности.

Бертран, конечно же, последним явился. Как всегда, произвел очень много шума и грохота, покрасовался и так, и эдак, распугал кур и прислугу, а после у всех на глазах с графом Риго дружески обнялся. У эн Константина (как оно и ожидалось) челюсть отвисла. Эн Бертран на брата мельком глянул, искоса – ну как, братец, нравится?..

Граф Риго Бертрана из объятий выпустил, сыновей Бертрановых громогласно нахваливать принялся. Вот, мол, какие молодцы. В отца удались, сразу видать. А уж отец их какой молодец – таких поискать еще. Особенно же хвалил граф Риго младшего, Итье, – за преданность и бесстрашие.

Всем уже надоело смотреть и слушать, как милуются эн Бертран с графом Риго, а граф все не унимался, и Бертран его подзуживал.

Наконец угомонились эти двое. И разговор о деле пошел.

Сводился этот разговор к той скучной теме, что доходы с земель, принадлежащих замку Аутафорт, будут теперь оба брата делить поровну. Ибо и в самом деле противно всем законам и установлениям, чтобы младший брат сделался как бы сеньором над старшим, и чтобы старший оказался как бы его вассалом. А ведь именно эта несправедливость и имела место с тех самых пор, как эн Константин де Борн сделался владельцем Аутафорта. Так что покушения эн Бертрана можно считать вполне справедливыми. И хотел Бертран, таким образом, лишь восстановить законность.

Все эти рассуждения не нравились ни Бертрану, ни Константину. Оба они хотели Аутафорт только для себя.

Эн Константину как-то зябко было. Догадывался, что старший брат какую-то новую, весьма хитроумную пакость затевает. Для того, небось, и с графом Риго дружбу свел. Стала у Константина земля Аутафортская как будто понемногу из-под ног уходить. И понимал Константин: не успокоится Бертран, пока не отнимет у него замок. Чуял близкую беду, да только знать не мог – как именно случится.

После долгих переговоров разделили пашни и угодья, лес и даже речку, договор составили. Аббат взял его на хранение и на прощание оставил братьям наставление о братской любви.

Насупившись, слушали аббата Бертран и Константин, друг на друга не глядели. Граф Риго украдкой позевывал. Много долгих речей о братской любви говорилось на его коротком веку, да вот толку с того было очень немного.

А аббат все заливался соловушкой. Наконец заключил торжественно:

– Обнимите же друг друга и поклянитесь отныне жить в добром согласии, разделив между собою и доходы, и честь!

Нехотя встали. Сперва Константин, потом Бертран. Приблизились один к другому. С годами сгладилась семилетняя разница в возрасте, и стали они очень похожи. Только Константин ростом пониже. И у Бертрана лицо дерзкое, а у Константина, скорее, задумчивое.

Поглядел Бертран на брата, носом посопел и вымолвил еле слышно:

– Cal croy… (Уродец…)

А после, вздохнув, обнял его – в первый и последний раз в жизни ощутив на своей груди живое тепло его тела.

* * *

Жонглер Юк отыскался в самом начале зимы – крестьяне подобрали на дороге, где он замерзал по пьяному делу. Так ослаб, что о помощи попросить уже не мог, язык не ворочался. Дотащили сострадательные мужланы пьяного бродяжку до первой лачуги, руки-ноги странничку растерли и уложили поближе к теленку. Пусть отогревается, в себя приходит.

Пришел Юк в себя, заохал. Был он, бедняга, подпаленный, а стал подмороженный! Покашлял, ужаснулся – голос-то, голос бархатный да атласный, достояние Юково – пропал! На руках пройтись вздумал, корову изумляя, – а руки не слушаются, подгибаются. Предатели! Все, все в беде его бросили, даже родимое тело слушаться отказалось.

– Ой-ой, – сказал Юк и зарыдал прегорестно, – все потерял я, что имел. Помирать мне пора.

– Да поживи уж покамест, – утешали его мужланы.

Но Юк все ныл да причитал и так мужланам надоел, что они его из лачуги обратно на дорогу выставили: иди, откуда пришел, милый человек!

И побрел Юк дальше, жалея себя смертно.

А тут, как на грех, снег повалил. Сырой, липкий, так и норовит глаза залепить, до самой печенки пробирает. Отмахивается Юк, что есть силы, да только силы почти что нет. Отгоняет Юк от себя эту мокрую напасть, но все напрасно, одолевает Юка зима и скоро до смерти одолеет. Как живое существо, наскакивал на бедного жонглера снег, будто проглотить его вознамерился. Уже не стыдясь, зарыдал Юк во весь голос, какой еще оставался.

– Бедный я! – выкликал Юк. – Несчастный я! Страдалец я, невезучец! Бесталанный я бродяга! Ходит по пятам за мной беда, одолевает меня горе, заело меня злочастие! В неудачный час зачал меня батюшка! На беду родила меня матушка! Зачем не сгорел я от разбойников! Зачем в снегу не замерз! Ой-ой! Лютню я потерял, голос я отморозил, господина моего оставил!

Так заливался он, о смерти просил. И не заметил, как выросла впереди темная тень. Шагнул Юк вперед и головою в бок лошадиный уперся. От неожиданности рот захлопнул, аж зубы лязгнули. Едва язык не прикусил. А тот, кто на коне сидел, подхватил Юка крепкой рукой за шиворот. Юк заскулил, а тот, что на коне, засмеялся. Тогда Юк понял, что зла ему не желают, засуетился, в седло полез.

Там, в седле, хмыкнули и очень знакомо посопели перебитым носом.

– Ох, – вымолвил Юк, привалясь к Бертрану насквозь мокрой костлявой спиной. – Ох, эн Бертран… Ох, господин мой…

И разревелся в три ручья, уже непритворно.

* * *

Понятное дело, привез эн Бертран этого Юка в замок, сдал на руки кухонной прислуге и далее заботы о жонглере простереть не соизволил. Впрочем, Юк и сам о себе всегда неплохо заботился.

Домна Айнермада, проведав о возвращении Юка, вовсе не обрадовалась, чего и не скрывала. А девочка Эмелина то и дело бегала на кухню, а после с восторгом докладывала братьям:

– Батюшкин жонглер свиную ляжку ест! Жир во все стороны летит, хрящи так и трещат, жилы зубами рвет, а сам аж рычит, так стонет!

Или:

– Батюшкин жонглер из кувшина красное вино пьет, будто наша Зорька воду из ведра!

Итье спросил:

– Ты-то откуда знаешь, что он красное пьет? В кувшин к нему лазила?

Эмелина ответила бойко:

– А он на рубаху пролил.

В третий раз прискакала Эмелина и сообщила:

– Батюшкин жонглер к нашей Лизе под юбку полез!

Тут Бертран, старший сын эн Бертрана, рассердился и велел сестре оставаться с ними, а на кухню зря не бегать. Надувшись, Эмелина уселась подле братьев, чинно сложила руки и принялась громко вздыхать.

Бертран с Итье снова над шахматами склонились. Чудесные шахматы, резные, – память сеньора Оливье (подарил когда-то крестнику).

Потом Итье произнес:

– А отец наш затевает что-то. И жонглера этого не зря притащил.

Бертран на брата исподлобья глянул:

– Что он может еще затевать? Ему что, мало?.. – И добавил обиженно (он ревновал): – Ты лучше меня отца нашего знаешь.

Итье только вздохнул – глубоко-глубоко.

А девочка Эмелина поерзала в кресле и наконец отважно вмешалась:

– А я знаю, что батюшка затевает! Он хочет отобрать Аутафорт у нашего дяди Константина.

– И так уж половину доходов с этих земель сторговал, – сказал Бертран. – Чего ему еще желать? Ведь Аутафорт – наследство домны Агнес.

– Что с того? – задорно сказала Эмелина, отцова любимица. – Я знаю. Ему половины мало. Он хочет весь Аутафорт, со всеми его башнями и стенами.

Бертран хлопнул по столу так, что шахматные фигурки подпрыгнули.

– Ну, хватит!.. Вздумала тоже – рассуждать…

Эмелина покраснела до слез, голову пригнула и прошептала упрямо:

– Я не рассуждаю, я чувствую…

* * *

Наевшись, напившись, удачно слазив под юбки к Лизе, жонглер Юк решил, что потрудился достаточно и пора отойти ко сну, но тут его пробудили и велели ступать к эн Бертрану – зовет.

Бертран, едва жонглера завидев, спросил – как, хорошо тому нынче или худо. Юк отвечал, что поначалу было куда как худо, а теперь снова стало хорошо. И поведал о своих странствиях.

По словам Юка, выходило так, будто обошел он весь Перигор и Лимузен, везде побывал, всюду проник и не найдется места, где бы он не пел. В одних местах встречали его с радостью, в других же бывал бит – и все из-за преданности эн Бертрану.

Слушал Бертран, губу покусывал. Явно о чем-то своем раздумывал.

Юк, конечно, это видел, но очень уж увлекся и потому остановиться не мог. Все сипел, хрипел и простуженно выкашливал долгую песнь о перенесенных невзгодах и страданиях.

Наконец прервал его эн Бертран, закончив свою думу и обратив ее в такие слова:

– Не знаешь ли ты, где нынче обретается Хауберт-Кольчужка? Не слыхать ли о нем чего-нибудь?

Юк глаза вытаращил. Ибо по одному только этому вопросу мгновенно догадался обо всем, что лежало на сердце у эн Бертрана. И отвечал Юк осторожно:

– Видел я его дней восемь назад к северу от Далона… В деревушке одной. Подумывает к Адемару податься. Граф Риго, говорят, возобновил вражду с лимузенским виконтом, так что наш доблестный эн Толстяк от услуг Хауберта с его сворой не откажется.

– Эн Толстяк наемников на своей земле истреблял, как крыс, – сказал эн Бертран. – Напрасно Хауберт на него рассчитывает. Адемар и своими силами с графом Риго управится. Граф Риго ведь не уничтожать его собрался, а всего лишь к рукам прибрать.

Юк головой лохматой затряс.

– Ох, эн Бертран, вижу, куда вы клоните! Неужто мало мы с вами бед претерпели!..

Бертран искоса поглядел на своего осипшего жонглера.

– Да? – только и вымолвил он.

* * *

И отправились в путь эн Бертран и Юк Пятнистая Рожа. Юк с головы до ног в теплые меховые плащи закутался и оттуда, как из норы, надрывно кашлял и носом тянул. Бертран же ехал налегке. От мыслей ему жарко было. Так жарко, что и снег вокруг него, казалось, плавился и таял.

Брабантцев они застали там, где расставался с ними Юк, – в маленькой деревеньке, на землях Гильема де Гурдона (Юк считал дни пути пешим ходом, а конными они добрались туда куда быстрее). Гильем о присутствии Хауберта, видать, пока что и не ведал, иначе бы согнал.

Завидев Бертрана, Хауберт сперва принял его за здешнего властителя и приготовился к долгому лживому объяснению, но затем признал эн Бертрана и заулыбался. А почему бы Хауберту и не улыбнуться при виде эн Бертрана, коли тот сполна рассчитался с ним за услуги и теперь явился с откровенным намерением снова нанять хаубертовых молодцов для сходного же лихого дела.

К слову сказать, под началом Хауберта-Кольчужки ходило сейчас не одиннадцать, а двадцать три человека. Прибился еще кое-кто из разрозненных отрядов, которыми сочилась лангедокская земля, израненная долгими распрями.

Пригласил Хауберт эн Бертрана в дом, где жил, изрядно потеснив хозяев (а те и роптать не смели). Понимал, что торг предстоит долгий и заранее к этому приготовился. А эн Бертран еле заметно улыбался уголками рта. Готов был выдержать любые наскоки и штурмы от Хауберта, ибо стал как неприступная твердыня.

А будешь тут твердыней, когда денег в обрез.

Трясли оба в воздухе пальцами, считали-пересчитывали, умножали безанты на пехотинцев, делили турские ливры на число конных, вычитали динарии из общего количества убитых…

Хауберт напирал на то обстоятельство, что конных в его отряде теперь восемь. Указывал на искусство лучников, которым полагается в полтора раза больше, чем обычным пехотинцам. Говорил долго, жарко, увлеченно. Хорошо говорил. Из севильского еврея слезу бы выдавил.

А эн Бертран – бух на стол перед Хаубертом свой единственный, зато неотразимый довод: мешок с деньгами!

– Пойдешь со мной, – так сказал эн Бертран, – все это твое. Дели, как хочешь. Хочешь – между всеми поровну, хочешь – отдай все конным да лучникам, а себе оставь один шиш с маслом. Это уж дело хозяйское.

Запустил Хауберт руку в мешок, зачерпнул горсть, монеты на стол высыпал, ладонью их пригладил. Ах вы мои славные, ах вы мои милые, веселые мои, круглые дружки-приятели…

И сдался Бертрану Хауберт.

Глава четырнадцатая

Предательство

Весна 1184 года, Аутафорт

Бертрану 39 лет

Сколько всего говорилось и пелось о весне, но все кажется – если хорошенько поискать, отыщутся еще какие-нибудь новые слова, дабы достойнее прежнего описать это дивное диво. В один из таких весенних дней, когда сердце в груди теплеет и размягчается, словно восковое, прибыл Бертран де Борн в гости к своему брату Константину, дабы подтвердить крепость завещанной аббатом Амьелем братской любви.

Листва на деревьях была еще совсем свежей, так что каждое дерево имело свой особенный цвет и отличалось от другого – это разноцветье зелени исчезнет, как только лето войдет в пору зрелости.

Бертран явился не один. Были при нем оба его сына и Эмелина (ей уже минуло тринадцать лет), жонглер Юк с лютней, на которую столь обильно навертел бантов и ленточек, что становилось непонятно, как он собирается играть. А кроме того, было с Бертраном еще двое слуг.

Рено следом за Константином навстречу гостю вышел. На слуг этих глядел хмуро. Константин, как и следовало ожидать, все внимание на старшего брата устремил, не зная, радоваться его приезду или ожидать новой злой выходки. Рено же не настолько был Бертраном занят, чтобы по сторонам не смотреть.

Слишком уж хорошо знал старый Рено Бертрана де Борна. С чего бы это он сюда пожаловал? И еще дочку с собой взял. Больше же всего не глянулись Рено слуги, особенно один. Старик был уверен, что тот носит при себе оружие. По осанке заметно. И уже приискивал Рено способ ловчее уговорить эн Константина от неожиданных гостей поскорей избавиться.

Но только мнением Рено пока что никто не интересовался. А сорванец Гольфье вертелся под ногами и приплясывал от возбуждения.

Бертран – сама лучезарность, сама куртуазность, само воплощение братской любви – с коня сошел, навстречу брату двинулся.

– Добро пожаловать, – сказал Константин. – Добро пожаловать, мессен старший брат мой.

Бертран Константину поклонился. Поискал глазами: где домна Агнес?

Агнес де ла Тур на поклон ответила вежливо, но глаза отвела в сторону и руки для поцелуя не протянула. Константин слегка покраснел, однако одернуть супругу не решился.

А Бертран будто и не заметил этой холодности. Следом за Бертраном и сыновья его подошли, Бертран и Итье, оба воспитаны и вымуштрованы, оба безупречно куртуазны.

Последней – за руку, будто принцессу, – торжественно подвел Бертран свою дочь Эмелину. Как учили, низко присела, а после голову вздернула, глазами с Константином встретилась. Глаза у девочки светло-карие, золотистые, с лучиками, взгляд ясный, немного любопытный. Светло от такого взгляда.

Домна Агнес руку протянула, за подбородок девочку Эмелину взяла. Детское лицо такое чистое, что, кажется, сияние от него исходит. Слегка наклонившись, домна Агнес поцеловала ее в лоб.

Выпрямилась.

И тут-то Бертран и подловил ее взгляд. Гневно смотрела на него домна Агнес. Могла бы – испепелила. А Бертран – сама лучезарность, само спокойствие.

Слуги между тем коней развели, сами куда-то сгинули. Не то на кухню, не то на солнышке валяться. Бездельники.

Юк вертелся повсюду, размахивал своей разукрашенной лютней, отвешивал всем и каждому, даже лошадям, нижайшие поклоны и шутовство свое довел до невыносимых пределов.

Константин брату предложил с дороги передохнуть (дорога от Борна до Аутафорта два часа занимает), а после, за дневной трапезой, обсудить – на прогулку ли с дамами отправиться, песенный ли турнир устроить?

– А состязаться-то с кем? – полюбопытствовал Бертран.

– Да уж точно, брат, равных вам нет, – вежливо ответил Константин. – Однако слышал я, что и старший сын ваш изрядно поднаторел в сочинении сладкозвучных песен.

Бертран хмыкнул.

– Если дамам будет угодно нас послушать… что ж, можно их порадовать.

Константин обрадовался. Тревога вдруг отпустила его. Коли брат петь сюда приехал и детей своих привез, то подвоха ожидать нечего.

Правда, Рено несколькими часами спустя (пока Бертран беззаботно отдыхал на необъятной хозяйской постели, где признавший его белый щенок напустил от восторга лужицу) пытался остудить радость своего господина.

– Бертран не петь сюда приехал, – в который раз уже твердил Рено.

– Да с чего ты взял, – сердито отвечал Константин, на старика нарочно не глядя.

– Сердцем чую, – ворчал Рено. – Нельзя быть таким доверчивым. Пожалели бы домну Агнес. Да и Гольфье, помоги ему Господи, весь в этого Бертрана удался!

Константин нахмурился. Такой светлый, ясный день, а Рено как черный ворон.

– Мы помирились, – упрямо повторил Константин. – Аббат Амьель вразумил моего брата. Бертран прибыл показать, что не держит на меня зла.

– Он не отступится.

– Он получил то, что хотел. Граф Риго согласился быть нашим поручителем.

– Граф Риго! – фыркнул старый солдат. – Вот уж у кого семь пятниц на неделе. Не зря Бертран зовет его «Да-и-Нет».

– «Да-и-Нет» – так называлась еретическая книга, ее святой Бернарт распорядился сжечь, – сказал Константин. – Опасно шутит мой брат.

– Вот-вот, – сказал Рено. – Бертран всегда опасно шутит. Не надо было его пускать.

– Да ты, старый, никак совсем из ума выжил! – вскипел Константин. – Как это я родного брата к себе в дом не пущу?

Рено только головой безмолвно мотал, чем раздражал своего господина все больше и больше. Наконец Константин закричал, срываясь:

– Ну за что, скажи мне, за что ему меня ненавидеть?

– Он считает, что вы убили его мать, – ответил Рено.

* * *

Праздничное пиршество с выступлением трубадуров удалось на славу. Правда, общую радость несколько портило мрачное выражение лица дядьки Рено. Но Рено почти всегда угрюм и мрачен, а в жизни видит только темные стороны, и потому на него мало кто обращал внимание.

Домна Агнес устроилась в маленькой беседке, на скамье с мягкими подушками, среди лент, искусственных цветов и зеленых веток. Рядом с домной Агнес, тоже на мягкой подушке, сидит девочка Эмелина, от волнения раскрасневшаяся. Длинные косы Эмелины падают на грудь и спину, на голове тонкий обруч из мягкого золота с несколькими красными камешками.

Бертран смотрит на них издали (домна Агнес с умыслом устроилась так, чтобы он не мог к ней приблизиться) и не может решить, которая из двух краше.

Жонглер Юк, отпившийся в Борне горячим молоком и отъевшийся сырыми яйцами, восстановил свой прекрасный голос и сейчас поет, стоя на голове и созерцая прекрасных дам умильными, несколько выкаченными от напряжения глазами.

Девочка Эмелина смеется, бьет в ладоши. Домна Агнес, видя ее радость, поневоле улыбается.

Гольфье де ла Тур, спрятавшись за спиной Рено, корчит рожи.

На Рено хмуро поглядывает Бертранов слуга, о котором терзаемый подозрениями старик уже выведал, что тот наваррец.

А праздник катится своим чередом. Очень недурно поет старший Бертранов сын – Бертран. Итье пытается подпевать, но только безмолвно губами шевелит – не очень-то доверяет своему умению.

Зато Бертран де Борн застенчивостью не страдает. Отставив пустой кувшин, обтирает губы ладонью и принимается петь – самозабвенно, во все горло. Жонглер Юк, преданный друг и слуга, подыгрывает и подпевает, стараясь выровнять неровное Бертраново пение, так что в конце концов получается очень неплохо.

Бертран настроен мирно, все стихи – только о любви и о весне. По просьбе Константина исполняет знаменитую свою кансону о Составной Госпоже, суть которой сводится к невыполнимому желанию: если бы стан Маэнц де Монтаньяк, круглое лицо королевы Альенор, да к правильным чертам Гвискарды де Бельджок, да приделать бы этой красотке пышные золотые волосы домны Аэлис, снабдить ее покладистостью и добрым нравом домны Айи, добавить знатность и куртуазность Матильды, сестры графа Риго, – то-то была бы домна! Весь Лимузен бы содрогнулся, Перигор бы затрясся, а он, Бертран, любил бы ее всей душой.

Тут девочка Эмелина вскочила, уронив атласную подушку на землю, и закричала:

– Дайте мне лютню! Я тоже петь буду!

Оба ее брата нахмурились, а Итье – тот даже покраснел. Бертран же, сын Бертрана, сказал строго:

– Не позорь нас, Эмелина. Не подобает молодой девушке петь в большом обществе.

– А я хочу! – закричала Эмелина. – Я ведь умею!

– Мало ли кто что умеет, – сказал Итье.

Но тут домна Агнес вмешалась и мягко попросила:

– Пусть споет. Мы ведь не в большом обществе, племянники мои строгие, а в кругу семьи.

И посмотрела на Бертрана де Борна.

А Бертран – сама радость, сама поэзия, сама весна.

И Эмелина, зардевшись, вышла из беседки, по пути о подушку споткнулась. Жонглер Юк, изогнувшись в причудливом поклоне, подал девочке лютню.

Эмелина лютню взяла, струны тронула. После один из бантов, что на лютне завязаны для красы были, развязала и на землю бросила. И запела, опередив лютню, – пальцы лишь потом подхватили то, что начал голос, неожиданно сильный, свободный.

Если вы подумаете, что девочка Эмелина пела о любви, о весне, об ожидании любимого, то сильно ошибетесь. Нет, это нежное, как птичка, существо воспевало радости войны, взявшись за одну из самых яростных песен своего отца.

И оттого, что нежные девичьи уста без боязни выговаривали лихие воинские угрозы, Константину сделалось не по себе. И снова охватил его тот сквозняк, первое дуновение которого он почуял еще в тот день, когда заключал мир со старшим братом.

Оборвав песню (забыла последнюю строфу и бросила петь на середине), девочка возвратила лютню Юку, низко присела перед слушателями и медленно пошла обратно в беседку, к домне Агнес.

Подняла подушку, устроилась на скамье, уселась, расправила юбки. И руки на коленях смирненько сложила.

Домна Агнес сидела неподвижно, как изваяние. И только когда все загалдели, засмеялись, начали хвалить дочку Бертрана, тихо проговорила – так, что слышала только Эмелина:

– Сам волк, и дети его – волчата.

* * *

Глухой ночью, когда собаки уже заснули, а волки еще не проснулись, Бертран неслышно поднялся со своего ложа и тихо спустился во двор.

Вторая темная тень стояла там, таясь у стены.

Бертран глухо позвал:

– Эмерьо!

Наваррец отозвался тихим свистом. И тотчас же второй Бертранов «слуга» отделился от стены, где они с Эмерьо ждали знака, и подошел к своему товарищу. Бертран показал в сторону ворот, на ночь закрытых, согласно обычаю (совсем неподалеку виконт Адемар в очередной раз воевал с графом Риго).

Эмерьо скользнул вперед – ласка в курятнике. Константинов человек, стоявший у ворот, и вскрикнуть не успел, только булькнул в темноте невнятно – так быстро и сноровисто Эмерьо перерезал ему горло. Осторожно, как мать уснувшее дитя, опустил бездыханное тело на землю, мимолетно пожалев об оборвавшейся жизни.

Затем махнул рукой. Бертран и брабантский солдат из новонаемных (его звали Ханнес) приблизились. Бертран прошептал, хотя таиться здесь было некого:

– Ворот вон в той башне. Давай, Ханнес!

Эмерьо сказал:

– Я помогу ему.

И вытащил из-за пазухи маленький арбалет – аркабалисту. Бертран прижался к стене возле осевшей башни. Глянул на темное пятно у ног – на убитого. Если бы Константин не поспешил восстановить стену, которую сам же и разбил, не пришлось бы сейчас никого убивать.

Медленно, со скрежетом, поднялась решетка. Бертран сбил замки, снял перекладины и, торопясь, как обычный крестьянин, открывающий загон для скота, отворил обе створки ворот.

И тотчас же с криком и визгом ворвались в раскрытые ворота, под поднятую решетку наемники Хауберта-Кольчужки. Впереди конные, которым полагается двойная плата, следом – пехотинцы, а последними – два лучника с полуторным жалованьем. При каждом лучнике еще по мужлану с большим, в человеческий рост, щитом (мужланов в деревне взяли, посулив добрую плату).

Константинова стража почти не сопротивлялась. Двоих застрелил из своей аркабалисты Эмерьо, еще одного зарубил с коня Хауберт, прочие разбежались – да и было-то их всего ничего.

Грохоча по каменным ступеням, поднялся в башню Бертран де Борн, следом – Эмерьо и Хауберт, позади – десяток брабантцев, один другого отвратительнее. Ворвались в опочивальню, расшвыряв прислугу.

Константин, полностью одетый и вооруженный, стоял на пороге, ожидая брата.

Так встали друг против друга, освещенные факелами: похожие между собою в полумраке настолько, что впору одного принять за другого.

И сказал Константин своему вероломному брату:

– Что же ты наделал, брат!

А Бертран засмеялся:

– Я взял то, что давно хотел взять.

Константин сказал:

– Богом тебя заклинаю, Бертран, не отягчай свою совесть.

Но Бертран так ответил ему:

– Забирай жену и сына и уходи, Константин. Уходи навсегда. Никогда больше Аутафорт не будет твоим, ибо владение это тебе не по зубам.

А домна Агнес, до сей поры не заметная, выступила вперед. Никогда еще не была она так хороша, как в этот миг последнего унижения. О, если бы Богородица могла в ярость прийти – тогда домна Агнес была бы на нее похожа!

Волосы, безупречной волной на плечи спадающие, будто загорелись рыжим пламенем – впору лучину подносить, вспыхнет.

И сказал домне Агнес восхищенный Бертран де Борн – открыто, ничуть брата своего не стесняясь:

– Почему я не мог жениться на вас, домна Агнес!

А домна Агнес только одно и промолвила:

– Я ухожу.

И прошла – наемники расступились, Константин посторонился. Бертран же глядел ей вслед, приоткрыв рот. Кажется, еще немного – и бросится за нею следом, позабыв обо всем.

Тут лучник Эмерьо схватил Бертрана за плечо, толкнул посильнее, так что Бертран едва на разоренную постель своего брата не плюхнулся. И тотчас же в то место, где только что стоял Бертран, нож вонзился.

Бертран приподнялся, на нож поглядел, на Эмерьо взгляд перевел. Эмерьо плечами пожал и бросил Бертрану:

– На прекрасных дам потом глаза таращить будете, мессен.

А Хауберт уже тащил дядьку Рено, скрутив того немилосердно. Старый солдат злился, рычал, отлягивался, да только от Хауберта так просто не отделаешься. Хоть брюхом толст и с виду мягок, а на деле – хуже бревна таранного.

Одолел Хауберт Рено играючи, на пол повалил, за ножом полез, чтобы жизни старика лишить. Бертран же сказал:

– Не надо.

Рено взвыл от злобы, едва зубы, какие еще оставались, в мелкую крошку не искрошил – так челюсти стиснул.

– Ведь он же убить вас хотел, мессен, – напомнил Хауберт, несколько озадаченный.

– Ну и пусть, – молвил Бертран.

Хауберт на него, как на больного, посмотрел.

А Бертран сказал:

– Свяжи его хорошенько. – И гаркнул в темноту наугад: – Ханнес!

Ханнес тотчас отозвался из мрака (он на лестнице стоял, в опочивальню не поднялся):

– Здесь я!

– На дворе я навозную кучу приметил, за конюшней.

– Была, – согласился Ханнес.

– Отведи туда старика и дай ему пять ударов доброго кнута. Да смотри, до смерти не забей. Потом выведи за ворота, и пусть уходит, куда хочет.

Рено от унижения заплакал, таясь, кусая губы. Хауберт спихнул его с рук на руки Ханнесу, после чего возвратился к Бертрану.

Бертран лицо потер, на брата взгляд перевел. Константина держали за руки двое брабантцев – будто распинать его вот-вот потащат. Лицо у Константина растерянное, в красных пятнах. Взгляд Бертранов поймал, прошептал:

– Что вы делаете, брат? Опомнитесь!

Бертран велел наемникам:

– Отпустите его, только оружие не отдавайте.

Те Константина выпустили.

Бертран шагнул к нему навстречу, опущенный меч в руке держа. Потом вдруг резко мечом дернул – Константин поневоле отпрянул.

Бертран засмеялся.

– Что стоите? – сказал он младшему брату. – Бегите, догоняйте жену! Не хотите же вы потерять Агнес де ла Тур, как потеряли ее приданое?

Константин хрипло спросил:

– Где Гольфье?

– Цел и невредим. Небось, возле дядьки Рено трется и ревет.

– Нет уж, – сказал Константин. – Мой сын никогда не плачет.

– В меня пошел, – хмыкнул Бертран. – Вы-то всегда были плаксой… Ну, идите, идите. Бегите к Адемару, похнычьте у него на плече. Может, опять вам войска в помощь пришлет, чтобы меня отсюда выкурить.

– Я ненавижу тебя, – проговорил Константин.

Бертран наконец подошел к нему вплотную, тронул за плечо и слегка подтолкнул к лестнице.

– Вот и хорошо, – сказал он. – Ступайте, ступайте.

* * *

Проснувшись от странного шума, девочка Эмелина спросила:

– Почему так темно? Еще ночь?

– Ночь, – отозвалась служанка.

– Я ничего не вижу, – пожаловалась Эмелина. – Зажги факел.

– Боязно, – сказала служанка.

Дочка Бертрана прогневалась.

– Зажги! – повторила она. – Почему все шумят, если ночь?

Зажигая факел, служанка ответила:

– Ваш батюшка опять предал господина-то нашего. Нанес ему удар в спину, покудова тот спал и о худом не грезил.

Эмелина в кровати завозилась, вскочила, в необъятной рубахе путаясь.

– Батюшка опять Аутафорт захватил? – переспросила она. – Война?

– Война не война, – рассудительно сказала служанка, – а вот вам, моя госпожа, лучше бы поспать.

– Нет уж, я хочу посмотреть! А что батюшка сделал со своим братом?

– Выгнал, небось. Не убил же. Родная все же кровь…

– А госпожа Агнес?

– Госпожа Агнес вашему батюшке в рожу наплевала и сама ушла, – сообщила служанка. – Ох, опять все большой кровью кончится…

Эмелина сказала:

– А мне нравится Аутафорт. Я бы хотела здесь жить. Всегда.

* * *

Братья Эмелины в разбойном нападении на Константина не участвовали. Оба на отца обиделись: не доверяет он им, что ли?

Ибо таков был этот Бертран де Борн: сам с людьми зачастую бывал весьма высокомерен и небрежен; те же неизменно платили ему обожанием.

Глава пятнадцатая

Граф Риго

Лето 1184 года, Аутафорт

Бертрану 39 лет

Едва только аббат Амьель узнал о предательстве, которое совершил Бертран де Борн по отношению к своему младшему брату, как от огорчения слег. Был аббат уже ветхим, хрупким, и огорчать его никак не следовало.

И вот приезжает в Аутафорт один монах из Далона. Верхом, всякое смирение отринув.

Да какое там – «приезжает»! Галопом прискакал, коня осадил и закричал у ворот во все горло:

– Отворяй, Бертран! Отворяй, безбожник! Живо отворяй ворота, говорю тебе!

Лучник Эмерьо на стене сидел, от скуки в пролетающих высоко ласточек целился, однако не стрелял – нравились ему птицы. А тут внизу орать начали, Бертрана поносить и требовать, чтоб в замок впустили. Для развлечения и в этого, который внизу бушевал, прицелился. Но и в него стрелять не стал: признал монаха, а Эмерьо был католик.

Цистерцианец на удивление быстро добился своего. Как только Бертрану сообщили, кто прибыл и с какими речами в ворота стучит, так сразу прибежал Бертран и самолично гостя встретил.

Тот, потом и пылью покрытый, тяжко дыхание перевел. Бертран его в тень проводил, на галерею, сам воды ему поднес.

И сказал цистерцианец:

– Аббат Амьель весьма огорчен.

– Знаю, – ответил Бертран.

Монах яростно на Бертрана поглядел, прямо в глаза:

– А вы не могли как-нибудь так сделать, Бертран, чтобы не огорчать аббата?

– Не мог, – сказал Бертран.

Монах кулаком ему погрозил.

– Ведь вы еще тогда знали, что предадите Константина, когда клятву давали и навеки примириться с ним обещали.

– Да, – не стал отпираться Бертран. Смысла лгать не было. Да такое и не в характере Бертрана.

Монах крест с пояса рвать начал, Бертрану под нос совать.

– Как же вы могли! Вы же крест поцеловали, вы же присягнули!..

– Нет уж, – возразил Бертран. – Креста я не целовал. Не было такого. Не стал бы я этого делать, коли предательство заранее задумал. Так, на словах кое-что пообещал, да после призабыл как-то, из памяти вылетело…

Монах утомленно вздохнул. Ярость отпустила его, и он сразу почувствовал себя усталым.

– Болен аббат, – сказал он Бертрану. – Слег от печали по вашему неразумию и злобности.

Бертран глаза в сторону отвел. Амьель – друг отца, друг сеньора Оливье.

Проговорил совсем тихо:

– Но что же я мог поделать? Я всегда знал, что буду владеть этим замком… А как получилось, что аббат узнал обо всем так быстро?

* * *

Константин нашел домну Агнес в аббатстве. Спала, накрытая рогожей, в странноприимном доме, где останавливались паломники, отправлявшиеся к Богоматери в Пюи. То ли не признали ее, когда явилась ночью и слезно попросила приюта, то ли сама захотела, чтобы за паломницу ее считали.

Замер Константин над спящей женой. Спала, истомленная, на досках, с неприбранными волосами.

Наклонился. Осторожно поцеловал руку, бессильно лежавшую поверх рогожи.

И тотчас она пошевелилась, слабо улыбнулась во сне.

– Эн Константин, – шепнула она.

От этого на душе так тепло стало, что разом позабыл Константин и вероломного старшего брата, и тяжкую обиду, и потерю невыносимую.

– Это вы? – повторила Агнес.

– Утро, госпожа моя, жена, – сказал эн Константин. – Я пришел за вами.

– Ох. – Агнес, кутаясь в рогожу, села на скамье. – Ноги онемели. Спала я неудобно, что ли?

Опустившись на колени, Константин растер ее ноги. Агнес взяла его руки в свои.

Константин неловко спросил:

– Где Гольфье? Он с вами?

– Он с Рено, – ответила жена.

* * *

Сыну Агнес исполнилось одиннадцать лет, и более несносного сорванца свет не видывал. Дядька Рено проклинал день и час, когда злая судьбина лишила его двух пальцев на правой руке и обрекла пестовать господских детей. Потому что по сравнению с племянником даже Бертран сущим ангелом покажется, а уж мальчишку похуже Бертрана сыскать было трудно. Однако нашелся!

К тому же старел Рено. Годы гнули к земле, отнимали от души последнюю твердость. Делался старик все более и более покладистым, мягким, чувствительным. У одних с возрастом, наоборот, душа коростой обрастает; у Рено же эта короста в юности была как панцирь черепаховый, а с годами вся сшелушилась, обнажив нежное мясо беззащитной души.

Когда Бертран де Борн повелел своим наемникам отвести его на навозную кучу и там высечь, как провинившегося холопа, Рено решил, что настала пора умирать. Зажился, видать, на белом свете, раз до такого позора дошел.

Ханнес, не особенно лютуя, отвесил ему пять полновесных ударов кнутом после чего потащил за веревку, которой были связаны руки Рено, и, будто скотину, выволок за ворота. На дорогу вышвырнул: ступай, старик!

А вот как Гольфье из замка выбрался – того никто толком и не заметил. Бертран за племянником не следил. Знал: мальчишка следом за родителями уйдет. Наемникам велел паренька не трогать – и на том заботы о жизни племянника остановил. Не пропадет.

И уж конечно, Гольфье де ла Тур не пропал.

Вскоре Рено услышал, как сзади его нагоняет топот – кто-то во весь опор бежал следом. Остановился Рено, повернулся. Гольфье с маху старику в живот головой врезался.

– Что ж это такое! – со стоном проговорил Рено. – Житья от вас, Борнов, нет. Когда только угомонитесь? Дали бы помереть спокойно…

Гольфье только обхватил своего дядьку руками и покрепче к нему прижался. Рено с изумлением увидел, что господское дитя захлебывается плачем.

– Что он тебе сделал? – кричал Гольфье. – Что он посмел тебе сделать?

– Да ничего, ничего он мне не сделал, – ворчал Рено. Ему вдруг расхотелось помирать. – Вы бы не елозили по моей рубахе-то, мессен Гольфье, – измараетесь…

Гольфье, с головы до ног (даже волосы!) уже в навозе, которым щедро была заляпана рубаха Рено, продолжал хвататься руками за дядьку и горестно завывать.

– Ну, хватит! – рявкнул Рено. – Сопли подберите, мессен, да отвечайте лучше: есть ли при вас оружие?

Гольфье привычно высморкался в подол дядькиной рубахи, перевел дыхание.

– Так ты цел? – спросил он.

– Почти, – сердито ответил Рено.

– У меня нож есть, – сообщил Гольфье.

– Веревки разрежьте, – сказал Рено.

Господское дитя, пыхтя, освободило руки Рено. Потерло распухшие запястья своего воспитателя, подуло на ссадины, как это не раз делал сам Рено, утихомиривая боль в разбитой коленке молодого господина.

Осведомилось:

– Больно?

– Нет, – буркнул Рено, поворачиваясь к Гольфье лицом и хватая его за плечи. – Где госпожа Агнес? Где ваш отец?

Гольфье честно признался:

– Не знаю… Я за тобой побежал.

Рено сказал:

– Пойдемте-ка в лес, переночуем. Я в реке умыться хочу, да и вам, кажется, смыть с себя грязь не помешает.

Таков был сын Агнес, Гольфье де ла Тур.

* * *

Итак, семья Константина де Борна собралась в Далоне, где аббат Амьель, как умел, подлечил душевные раны и дал несколько советов, а после обещал призвать к себе Бертрана – для вразумления.

Константин обрадовался; домна же Агнес сказала:

– Поедемте лучше к моему брату Гольфье, ибо вижу я, что Аутафорт мы с вами потеряли, господин мой и супруг.

Как сказала, так и сделала. Забрала с собой сына и Рено и отбыла. Константин же решил снова искать правды у соседей, призывая их ополчиться на своего вероломного старшего брата Бертрана.

* * *

А Бертран де Борн сидел в Аутафорте да посмеивался. Домна Айнермада к нему не приехала – хворала. Восхищенная Эмелина ни на шаг от отца не отходила, бродила за ним тенью.

Жонглер Юк проводил время на кухне, либо шлялся по лугам, задирал крестьянских парней, пел песни и стоял на голове, отчего окрестные девки, понятное дело, приходили в неописуемый восторг.

Бертран, сын Бертрана, играл в шахматы со своим младшим братом Итье, когда не пропадал на псарне.

Итье научился хмуриться, точь-в-точь как дядька Рено, и продолжая исполнять обязанности отцова оруженосца, то и дело степенно ворчал на Бертраново безрассудство.

А Бертран и в ус не дул. Жил себе, поживал в Аутафорте. С наемниками расплатился, однако оставил их пока при себе: мало ли что. Насколько он знал Константина, тот непременно побежит жаловаться Адемару Лиможскому, а то и Элиасу Перигору.

Таким образом, у всякого в Аутафорте нашлось дело по душе.

И вот настало время ехать Бертрану в Далон и вести с аббатом Амьелем неприятные беседы. Взял Бертран с собою Итье и лучника Эмерьо и отправился в аббатство.

Дорогой молчали. Даже Бертран притих, посмеиваться перестал, задумался. Аббата он любил, огорчать его не хотел, оправдаться же в своем поступке не чаял.

Стены аббатства вырастали над возделанными полями вековечной твердыней. Путники миновали деревни «бородатых братьев», проехали краем богатого поля и начали подниматься по пыльной дороге на склон холма, к самым стенам.

У ворот их сразу признали и впустили. Коней оставили на монахов, ибо оруженосцу Итье и лучнику Эмерьо Бертран велел идти вместе с ним к аббату.

Амьель действительно был болен. Несмотря на хворь, вышел во дворик, окруженный галереей с множеством тугих арок, и дожидался гостей у колодца. Свет и тьма, в меру распределенные по галерее, вели здесь вечную борьбу – как и во времена Бертранова детства, когда он всерьез подумывал о том, не стать ли ему монахом. Ничто не переменилось в монастыре, как не меняется ничто в Господнем мире.

Завидев аббата, Бертран ускорил шаги и, преклонив перед ним колено, чуть не силой поцеловал сухую старческую руку – Амьель пытался отобрать, потому что сердился, да только с Бертраном не поспоришь.

– Ну что, дитя, – обратился к коленопреклоненному рыцарю ветхий старик, – что ты опять натворил, Бертран де Борн?

– Я предал моего брата, отец, – сказал Бертран. И голову подняв, в глаза Амьелю глянул.

– Ты не раскаиваешься в сделанном, – горестно молвил Амьель.

– Нет, – честно признал Бертран. И спросил, помедлив: – Домна Агнес… она здесь?

– Домна Агнес уехала к своему брату, забрав с собой сына, – отозвался аббат. – Ты что, беспокоишься об их судьбе?

– Да, – пробормотал Бертран.

– Если бы тебя и вправду тревожила их участь, – сказал аббат, – ты оставил бы Аутафорт в покое и прекратил свои беззаконные покушения.

– Я не могу, – упрямо повторил Бертран.

Аббат прищурил глаза, глядя поверх Бертрановой головы:

– Кто с тобой?

– Мой сын Итье и один солдат.

– Пусть подойдут.

Бертран привстал, махнул рукой своим спутникам. Те приблизились.

Аббат строго заговорил с оруженосцем Итье:

– Твой отец дурно поступает, дитя. Я знаю, в вашей семье все обожают Бертрана де Борна, но вот тебе от меня завет: никогда не смей подражать отцу в его противозаконных деяниях!

Итье склонил голову и получил благословение, в чем Бертрану пока что было отказано.

Затем аббат перевел взгляд на лучника Эмерьо.

Эмерьо сказал:

– Я лучник.

Аббат тяжко вздохнул, покачал головой.

Эмерьо добавил:

– Я наемник.

Бертран прикусил губу.

Аббат Амьель спросил:

– Веришь ли ты в Бога, лучник?

– Да, – ответил Эмерьо.

Аббат благословил и его.

А Бертран де Борн сказал:

– Я хотел бы поднести в дар аббатству два сенокосных луга. Как и когда я мог бы это сделать?

– Встань с колен, – велел ему аббат. – Я так понял, эти двое – твои свидетели, которых ты привел, чтобы они подтвердили твое намерение?

Бертран кивнул, поднимаясь.

– Хорошо, – сказал аббат. – А как насчет того, чтобы три дня просидеть на хлебе и воде, Бертран?

Бертран улыбнулся.

* * *

Ничего не зная о том, что старший брат получил прощение от аббата, Константин по знакомой дорожке отправился прямехонько к виконту Адемару.

Да только с той поры, как был здесь Константин в первый раз, многое успело перемениться. Адемар, конечно, Константина принял, в дом свой ввел с почетом, на самое лучшее место усадил, отборнейшим вином напоил и, узнав, что тот прибыл без домны Агнес, снабдил самой пухленькой девушкой из прислуги.

Константин, как во сне, позволял Адемару себя обихаживать. Виконт говорил что-то, журчал почти непрерывно; Константин же слов почти не разбирал. Лишь на следующий день, когда пошел уже серьезный разговор, начал понимать младший брат Бертрана, что обстоятельства и впрямь переменились.

Выслушал еще раз виконт Адемар всю горестную повесть от начала до конца. Как замирялись братья в присутствии графа Риго, как расстались почти друзьями, как удалось Бертрану отхватить половину Аутафорта. Разве мог и помыслить тогда Константин, что Бертрану этого покажется мало!

Вошел Бертран в замок как друг и брат; в мыслях же затаил подлое предательство. Введя в дом брабантцев-наемников под видом слуг, устроил под покровом ночи резню и захватил Аутафорт, а самого эн Константина, и домну Агнес, и сына их Гольфье – всех выгнал, точно безродных бродяг.

Мыслимо ли терпеть подобное надругательство…

Виконт Адемар на это сказал, неожиданно утратив всю свою мягкость и домовитость:

– Мыслимо.

Константин на полуслове поперхнулся. А Адемар – пухлые щеки, заплывшие глазки, ротик бантиком – повторил:

– Боюсь, придется вам на этот раз стерпеть обиду, эн Константин, ибо счастье воистину отвернулось от вас. Так ведь у домны Агнес найдутся и другие владения… А об Аутафорте вам лучше всего забыть. Ибо сейчас я не смогу поддержать ваши притязания…

Константин разбушевался, хотя прежде никогда себе такого не позволял да и вообще нравом был – сравнительно с прочими соседями – довольно кроток. Как это – виконт Адемар не сможет поддержать столь справедливые притязания? Да ведь раньше поддерживал! И разве не на стороне Константина правда? Разве не стерпел он, Константин, унижение, когда Бертрану присуждена была половина Аутафорта? Да и что за христианские владыки пошли ныне, если клятвопреступника оправдать согласны, а правому отказывают в помощи? Да вот ведь и граф Риго…

– Граф Риго, мессен, – сказал Адемар (а пухлое лицо его вдруг совершенно отвердело) – вражду со мною возобновил. Добро бы мне самому от графа отбиться. Ходит по моим землям, как по своим, – то урожай умыкнет, то людей к ногтю прижмет, а то и замок разорит. Я собственных подданных едва защитить могу. Так с руки ли мне в Перигор войска посылать?

– Правду говорит мой брат, – молвил опечаленно Константин, – граф Риго – воистину «Да-и-Нет». То враждует он с вами, мессен, то вдруг мирится.

– Настоящего мира между нами никогда не было, – сказал Адемар. – И не будет, Бог свидетель. Ибо слишком многое могу припомнить я графу, а граф – мне.

– Но было же между вами перемирие, когда объединило вас справедливое негодование на моего брата Бертрана, – возразил Константин. – Почему же нынче это невозможно?

– Потому что граф Риго полюбил вашего брата Бертрана сильнее справедливости, – отвечал виконт Адемар. – Есть в вашем брате, мессен, нечто весьма созвучное нраву графа Риго. И потому не ищите у Риго на Бертрана управы.

И завершив неприятную беседу, снова сделался виконт Адемар пухленьким и приятным и захлопотал, чтобы слуги несли дичь, запеченную в ранних яблоках.

* * *

– А я вас помню, мессен, – сказал Бертрану лучник Эмерьо. – Еще по прежним временам. Еще тогда, десять лет назад…

Бертран удивился.

– А я тебя что-то не припоминаю, – лениво отозвался он. – Да и что такого случилось десять лет назад? Чего только в моей жизни не было десять лет назад…

Сидели они на стене Аутафорта, в теплых объятиях надвигающегося вечера. Внизу, на каменной скамье, увитой диким виноградом, обложившись мягкими подушками, устроилась девочка Эмелина: золотистые тонкие косы, венок из живых цветов, светлое платье. У ног Эмелины развалился жонглер Юк с лютней. Оба напевали. Бертран прислушался. У них хорошо получалось, ладно и складно. Иногда Эмелина сбивалась, тогда Юк останавливал песню и начинал сначала.

Потом, видать, задумался, стал впустую струны перебирать. Эмелина голову набок склонила, заслушалась, замечталась.

– Эмелина тогда только-только народилась, – сказал наконец Бертран. – А еще что?

– Тогда старый король Генрих нанял в Камбрэ большой отряд, – проговорил Эмерьо. – А командиром у нас был сумасшедший поп Вильгельм. Сперва мы служили королю, но после король насытился войной и выгнал нас вон. Тогда Вильгельм занял один из здешних замков и несколько лет разорял земли виконта Адемара…

Бертран с удивлением посмотрел на Эмерьо:

– Конечно, я помню Вильгельма и его банду. Многие тогда помогали Адемару избавить лимузенские земли от этой язвы.

– И вы в том числе, мессен, – уточнил Эмерьо.

– Как же ты жив остался? – поразился Бертран. – Я думал, мы всех перебили.

Эмерьо тихонько засмеялся.

– Трудно прожить свою жизнь до конца, не так ли, мессен?

– Вот именно, – хмыкнул Бертран.

– Искусство жить, похоже, потруднее моего ремесла, – добавил лучник Эмерьо.

– Похоже, – согласился Бертран. – А что, Эмерьо, овладел ты искусством жить?

– Куда мне, – улыбнулся Эмерьо. – Но во всяком случае, мне думается, я выучился искусству не умирать.

Темный народ эти лучники.

Бертран молвил задумчиво:

– Много лет назад я вытащил стрелу из распятия. Кто-то из тех, кто хотел получить дар стрелять без промаха, совершил святотатство…

– Я слыхал о таком, – кивнул Эмерьо.

– А сам хоть раз делал подобное?

– Нет, – ответил Эмерьо. – Я католик.

– Ты стреляешь с нечеловеческой меткостью, Эмерьо. Даже меня это иной раз пугает. Скажи, разве не дьявол помогает тебе?

– Нет, – твердо сказал Эмерьо. – Он бродит неподалеку, но еще ни разу ему не удалось направить мою руку, потому что я отгонял его. – И дерзко посмотрел Бертрану в глаза. – Ах, мессен, вы так благочестивы, а ведь часто пользовались моим искусством, не спрашивая, кто помогает мне и почему.

– Отвечать-то тебе, – проворчал Бертран, не позволяя себе смутиться.

– Я знаю, что говорю, мессен, – продолжал Эмерьо, – ведь я видел дьявола и разговаривал с ним.

Девочка Эмелина перестала петь и крикнула:

– Спускайтесь к нам, отец! Вы там рассказываете что-то интересное! Я хочу послушать!

– Незачем тебе слушать это, дитя, – сказал Бертран.

Эмелина снова запела. Ей было весело, очень весело этим теплым синим бархатным вечером.

Эмерьо между тем негромко говорил:

– В тот день мы разграбили одну деревеньку в Лимузене… Я спал на сеновале. И вдруг, еще не вполне проснувшись, понял: он лежит подле меня, зарывшись в прелое сено.

– Ты видел его? – быстро спросил Бертран.

– Нет, мессен. Но он был там. Я потянулся было за ножом, а рядом со мной прошептали чуть слышно: «Впусти меня»… По правде сказать, мессен, никогда прежде я так не пугался. Потому лежал зажмурясь и не шевелясь. Я как будто онемел, мессен. А он был так близко! И повторил, уже настойчивее: «Пусти же меня к себе». – «Что тебе нужно?» – спросил я. «Стучу в дверь, да отворят мне, – ответил он. – Я отблагодарю тебя, лучник. У тебя твердая рука и верный глаз, но ты можешь и промахнуться… А со мной ты никогда не промахнешься. Впусти же меня, лучник, я стану тебе надежной опорой». Но пока он говорил, я почти совсем оправился от страха и так ответил дьяволу: «Не стучи в мою душу, ибо место занято». Он зашипел, как змея в густой траве. И спросил: «Кем? Кем оно занято, лучник?» Я сказал: «Пресвятой Девой», хотя это было неправда – я частенько забывал Ей помолиться. Но и неправды оказалось достаточно. Миг – и я почувствовал, что остался на сеновале один. Дьявол ничего не сделал – он просто пропал, сгинул, как не появлялся. Только солома на том месте, откуда он шипел, оказалась потом подпаленной…

– И что, оставил он тебя в покое? – спросил Бертран.

– Нет. – Эмерьо покачал головой. – Меня то и дело покусывают, пощипывают, подталкивают к разным пакостям. Иногда я впадаю в гнев, делаю то, о чем впоследствии жалею, – и тогда я понимаю, что опять он одержал надо мной победу…

– У него против тебя есть надежный союзник, – серьезно проговорил Бертран.

– Кто?

– Ты сам, Эмерьо.

Они замолчали. Эмерьо, видать, обдумывал услышанное.

Молчание нарушил любопытный Бертран.

– А что, с тех пор ты стал усердно молиться Пресвятой Деве?

– Нет, – признался Эмерьо. – Я и теперь частенько забываю об этом…

* * *

Наконец в Аутафорт явился сам граф Риго. С большой свитой прибыл, с вельможами и местными сеньорами, под рев труб и торжественные клики герольдов. Сухая земля загремела под копытами множества лошадей. Небо расцветилось ослепительными флажками и знаменами. Повсюду все блестело, сверкало, переливалось. А на острие этого праздничного копья, нацеленного в сердце Аутафорта, красовался сам граф Риго – золотые волосы под солнцем как жар, лицо загорело, обветрилось, серые совиные глаза широко распахнуты, только нос немного подкачал – картошкой.

Под визг дудок, под завывание труб, под гром копыт въехал граф Риго в Аутафорт, и тотчас же вышел ему навстречу Бертран де Борн и преклонил колено.

Граф Риго с коня соскочил, к Бертрану приблизился, обеими руками поднял его и обнял, к себе прижав.

Вся свита наблюдала, запоминала. И те, кто в замке Аутафорт с трепетом смотрел на великолепное вторжение, – тоже.

Стояли граф Риго, наследный принц старого Генриха, и шателен Бертран, держась за руки, как старые друзья. Затем к графу Риго подошли Бертрановы дети – сперва сыновья, затем девочка Эмелина. И для каждого нашлось у графа Риго ласковое слово, ибо на самом деле был граф Риго весьма куртуазным рыцарем – когда хотел.

И радовались ему Бертран и его сыновья, а пуще всех – Эмелина, которая только-только вошла в лета и от души полюбила веселые куртуазные празднества.

А празднество устроили превосходное! Выступали трубадуры и жонглеры. Кавалеры и дамы танцевали на зеленой лужайке перед замком. Потом развлеклись соколиной охотой, а еще два дня спустя затравили оленя и торжественно съели под сладкозвучное пение жонглеров.

И все были довольны. Правда, втайне точил Бертрана маленький червячок. Такой маленький, что Бертрану удавалось искусно прятать его под личиной беспечности.

И вот, когда миновала седмица, призвал к себе граф Риго рыцаря Бертрана. Беседа проходила в башне Аутафорта. Занял граф Риго хозяйское место, утвердив свой обширный зад в любимом Бертрановом кресле. По правую и левую руку графа расселись вельможи и рыцари – все, какие с графом прибыли.

Бертран же перед графом Риго стоял, выпрямившись и руки крестообразно, ладонь на ладонь, на рукояти старого меча сложив. Голова непокрыта, рыжеватые волосы, уже подернутые сединой, под солнечным лучом поблескивают.

За спиной у Бертрана – его сыновья Бертран и Итье, оба ростом в отца, такие же заносчивые и крепкие, только в плечах поуже – не заматерели еще.

Смотрел на них граф Риго, любовался. А насытив взор, звучно хлопнул себя по ляжкам и рявкнул:

– Ах, хороши, стервецы! – Головой потряс, засмеялся. – Захватили, значит, Аутафорт? Ах, негодяи! Что же ты наделал, Бертран де Борн? Разве не была отдана тебе половина Аутафорта, хотя, если судить по правде и справедливости, а не по любви и милосердию, надлежало бы за такие дела отсечь тебе голову!

Бертран молчал.

– Отвечай! – вскипел граф Риго. – Была ли отдана тебе половина доходов с этого владения?

Бертран разлепил уста и молвил:

– Да, мессен.

– Воспользовался ли ты этими доходами?

– Да, мессен.

– Что ж, мало тебе показалось, Бертран?

– Да, мессен, – в третий раз промолвил Бертран.

Граф Риго заставил себя прогневаться. Сдвинул брови, закричал:

– Как ты посмел войти в Аутафорт под личиной друга и вероломством захватить владение чужое?

Бертран чуть пошевелился и заговорил звонким, ясным голосом:

– Если мессен позволит, я объясню. Дело в том, что я действительно прибыл в Аутафорт к своему брату, не имея еще решительных намерений действовать против него…

– Он взял с собой солдат, переодев их слугами! – воскликнул Гюи Лиможский.

Бертран даже взглядом его не удостоил. Спросил у графа Риго:

– Мессен, дозволено ли мне продолжать?

– Продолжай, – сказал граф Риго.

– Поначалу у меня и в мыслях не было чинить разбой. Но когда вошли мы в Аутафорт, слишком близко увидел я все то, чем с детства мечтал завладеть… Потому и не смог удержаться от нападения. Ибо страсть моя оказалась сильнее всех добрых намерений. Я понял, что это владение предназначено Провидением для меня, и решил немного ускорить то, что суждено от века…

Говорил Бертран о стройных башнях Аутафорта, числом пять, о высоких двойных стенах с зубцами, о превосходном каменном донжоне, о беседках во дворе, о дивных складах и удобнейших конюшнях, о заливных лугах по речке Мюро, о сенокосах и пашнях, об охотничьих собаках и тканых коврах, что вот уже два века висят на стенах и до сих пор не истлели…

Говорил как пел. Все поневоле заслушались и сами влюбились в Аутафорт, будто в прекрасную даму. А со слов Бертрана в кого не влюбишься!..

– Мог ли я оставить такое сокровище в руках трусоватого и слабого Константина? – заключил Бертран.

И поняли все, что нет, никак не мог. Воистину, кощунством было бы отдать Аутафорт кому-то другому. Кто лучше Бертрана сбережет прекрасный Аутафорт? Чьи сыновья достойнее получить этот замок в наследство?

И сказал граф Риго:

– Ты – самый большой негодяй, Бертран де Борн, из всех, кого мне доводилось видеть, – а повидал я этой породы немало, ибо и сам к ней принадлежу! Но ты превзошел в вероломстве моих братьев и меня самого. И потому вот тебе мое решение: отныне владей Аутафортом один, безраздельно, а по смерти передай его старшему из своих сыновей, и пусть останется Аутафорт и земли, ему принадлежащие, за семьей Бертрана де Борна!

И засмеялся Бертран и бросился к ногам графа Риго, а граф Риго встал с кресла и Бертрана подняться понудил. И стояли они, обнимаясь, точно родные братья, и смеялись, смеялись от души.

Глава шестнадцатая

Наемники

1184 год, Шарентон

После того достославного дня, когда граф Риго при всех баронах и шателенах признал права Бертрана на земли и самый замок Аутафорт, повсюду в Перигоре настали мир и покой.

В те времена, о которых идет речь, все военные действия по осени принято было сворачивать и вплоть до Пасхи следующего года длить мир. Так поступили и граф Риго с виконтом Адемаром Лиможским.

А Бертран, расширив свои владения, вполне утихомирился, стал сыт, ленив и спокоен и перестал тревожить соседей. Домна Айнермада все хворала и недужила. Дети подрастали. Бертран уже присматривал подходящего мужа для дочери.

Благословенная осень простерла золотые персты над зеленой землей Лимузена, и особенная по-осеннему горьковатая тишина разлилась среди холмов.

В такой-то ясный день явился к Бертрану его давний друг и сосед Гильем де Гурдон. Бертран был занят важным делом: лежал у себя в опочивальне, а пять толстых жизнерадостных щенков тыкались в него мордами и пытались ухватить за палец. Гильему так и доложили: мол, эн Бертран ужасно занят и выйдет позднее.

Бертран же, проведав, кто именно к нему пожаловал, тотчас вскочил, щенков с себя стряхнул, навстречу гостю устремился, на ходу оплеухи прислуге раздавая – зачем так нерасторопны, глупые холопы, зачем так постыдно оплошали!

Гильем Бертрану неучтивость сразу простил – тот извинялся столь бурно, валил вину на болванов-слуг столь рьяно, что любое сердце бы растаяло.

Сперва детские годы вспоминали, помянули добром аббата Рожьера. Перебрали за беседой всех общих знакомцев и родичей. Совместно выпили.

Похвалили погоду и урожай. О нынешнем осеннем замирении с полным одобрением высказались.

И проговорил как бы между прочим эн Гильем:

– Весьма хорошо, эн Бертран, постановлено королем Генрихом, чтобы все владетели и шателены сгоняли с земель своих брабантцев, наваррцев и прочих бандитов, воюющих за деньги, ибо суть они головорезы без стыда и совести…

Бертран насторожился. Был бы охотничьим псом – застыл бы с приподнятой передней лапой, готовый броситься туда, откуда послышался шорох.

Ибо явственно потянуло вдруг зловонным серным душком Хауберта-Кольчужки.

– Какое отношение все это имеет ко мне, друг мой Гильем? – осведомился Бертран.

– Прямое. – Теперь Гильем де Гурдон смотрел на Бертрана в упор. – Ведь это вы приманили сюда чертову свору наемной сволочи.

…Шуршащая в темноте солома, ломкий, еще детский, голос Итье: «А как вы будете избавляться от этого Хауберта-Кольчужки, отец?» Давняя тревога, давнее беспокойство… «Избавлюсь, коли надобность приспеет», – так, кажется, ответил тогда беспечный Бертран своему предусмотрительному сыну.

Вот и приспела надобность, Бертран, – избавляйся…

– Не понимаю, – повторил Бертран. – К чему все эти разговоры? На моих землях, насколько мне известно, эн Гильем, никаких брабантцев нет и в помине.

Гильем устало вздохнул. Конечно, он предвидел, что разговор примет именно такой оборот. Поэтому заранее приготовился Бертрана измором брать.

Разве не было постановлено более десяти лет назад, что ни один барон или вассал не потерпит нигде в своих владениях злонамеренных брабантцев? Разве не введены Папой самые строгие церковные наказания для тех шателенов, которые отказываются выступить с оружием в руках против наемнических банд?

И так далее…

Бертран слушает с показным участием. Пальцы задумчиво потирают подбородок, между бровей – складка.

– Да, да, – молвил наконец Бертран, дождавшись паузы. – Так что же, дружище, вы не можете избавиться от своих брабантцев и ищете моей помощи?

– От ВАШИХ брабантцев, мессен, – ледяным тоном возразил Гильем, ничуть не удивленный беззастенчивостью Бертрана де Борна.

– От моих? – искренне удивился Бертран.

И широко развел руками, точно желая показать, что никаких брабантцев в рукавах у него не прячется.

Гильем поднялся на ноги.

– Эн Бертран, я прошу вашей помощи и взываю к вашей чести, – произнес он подчеркнуто холодно. – На моей земле осел большой отряд наемников – сейчас не время разбираться, кто привел их в эти края и с какой целью. Они повсеместно чинят разбой и насилие, приносят страшные убытки. Мои люди стонут и молят меня о спасении.

Бертран тоже встал и дружески обнял Гильема.

– О чем речь, эн Гильем! Разумеется, я охотно помогу вам.

* * *

Граф Риго смертно скучал. Он сидел у себя в Пуатье. Надвигалась зима. Они с Адемаром Лиможским взаимно прекратили военные действия. Правда, Риго предлагал Адемару презреть наступление дождей и холодов и продолжить славные битвы по колено в жидкой грязи, но виконт – человек рыхлый, старый – отказался. По слухам, сын Адемара Гюи рвался в бой, но отец ему воспретил. За это граф Риго еще больше невзлюбил Адемара.

И вот нежданно-негаданно приезжает к графу Риго всегда желанный гость – Бертран де Борн. Отринув сплин и хандру, несется граф ему навстречу, сметая на пути мебель, прислугу и даже одну из прекрасных дам (зачем зазевалась, когда один истинный рыцарь очертя голову бежит к другому!)

Встреча оказалась радостной для обоих. Ибо эн Бертран привез то, в чем больше всего нуждался сейчас граф Риго, – маленькую победоносную войну.

Граф Риго бурно благословил небеса, ниспославшие ему такого друга, и засобирался в дорогу. На сборы ушло несколько дней. Риго обошел своих доблестных воинов и вассалов, повыдергал их из постелей, нагретых подругами и женами, объявил, что затевает новый поход. Надлежит защитить добрый люд, страдающий от зловредных разбойников. Народ воззвал к вассалам, а вассалы – к нему, их сеньору, славному графу Риго.

Словом, собралось общим числом примерно двадцать конных, да еще пятьдесят пехотинцев.

Граф был доволен.

И Бертран был доволен.

Так, лучась радостью и предвкушая знатную военную потеху, выступили из Пуатье и двинулись по направлению к Гурдону.

Кони ступали по раскисшим дорогам, разбрызгивали грязь сапоги пехотинцев. Из низко нависших над дорогой туч то и дело изливался холодный дождь. Кое-кто приуныл, но только не Бертран де Борн, который был весел, как птица.

Говорят, что именно в том походе, под равномерное чав-чав шагов, Бертран и сочинил свою знаменитую песню, которая начинается так: «Если б трактир, полный вин и ветчин…» Вскоре все воинство графа Риго распевало эту песнь во время переходов, ибо эн Бертран выразил в чеканных строфах как раз ту самую заветную мечту, которая в равной мере витала над конными и пешими.

Крестьяне войну не любят. Для мужланов любая война оборачивается только грабежом, а то и пожаром – неважно, кто идет через деревню, супостаты или освободители. Поэтому когда граф Риго добрался до Шарентона, его ожидала весьма угрюмая встреча. У Шарентона сговорились встретиться с эн Гильемом. Гильема еще не было; стало быть, придется осесть в этой деревеньке денька так на два-три и подождать, пока сеньор де Гурдон явится.

Ни вин, ни ветчин, как оно мечталось, тут, разумеется, не нашли, однако и голодными не остались. Мужланы злобились и таились, хороня от молодцов графа Риго припасы и девчонок.

Гильем лишь седмицу спустя пришел. Еще два дня после перехода отдыхал.

– Мужлан – существо звероподобное и исключительно хитрое, – заметил граф Риго, когда двое предприимчивых пехотинцев добыли трех свинок, припрятанных крестьянами в подвале местной часовни.

Съели свинок, и двинулось воинство дальше, в город.

В городе графа Риго ждали. Устроили торжественную встречу – с трубами и шествием городских старшин.

Проклиная городское самоуправление и чванливость «отцов города», вынужден был граф Риго выслушать следующее:

– пусть бы граф освободил эти земли от зловредных и злонамеренных брабантцев, как предписывают ему долг и Святейший Папа;

– пусть бы граф сделал это побыстрее;

– пусть бы граф на время похода не обременял эту землю налогами;

– пусть бы граф взял с собой некоторое количество воинов из числа городских ополченцев, с тем, однако, условием, чтобы означенные ополченцы оставались при войске графа до тех пор, покуда военные действия ведутся на таком расстоянии от городских ворот, что горожане смогли бы возвращаться после битвы на ночь домой;

– буде же война затянется на срок свыше трех седмиц, пусть граф выплачивает каждому ополченцу по полтора турских ливра в день;

– то же самое и в том случае, если война уведет войска в сторону от Шарентона, так что ополченцы не смогут каждый вечер добираться до города засветло.

Представляете?..

Восседает граф Риго в соборе святого Леонарда, что в центре этого несчастного городишки, слушает, как пятеро напыщенных членов магистрата громким голосом диктуют ему – графу Риго! – условия. Граф едва в лицо им не зевает. За спиной у Риго – его соратники, знатные рыцари. По правую руку – Бертран де Борн: светлые волосы, влажные от снега, липнут ко лбу, по губам улыбка блуждает, в глазах – холодный свет. По левую руку – Гильем де Гурдон, темноволосый, коренастый, в кожаной куртке, потемневшей от потеков, – брови хмурит, губу покусывает.

А перед ними – эти самые магистраты, вчерашние свинопасы, в черном сатине, с богатыми цепями на груди.

Смотрел, смотрел Риго, как они рот то открывают, то закрывают, бессмысленные звуки исторгая, а после рявкнул на весь собор:

– Давайте сюда ваших ополченцев и хватит болтовни!

Магистраты озадаченно замолчали. Потом один с легким поклоном произнес:

– А как же договор, мессен?

– Давайте! – нетерпеливо сказал граф. Ему подали, он небрежно подмахнул.

Магистраты переглянулись, но ничего не сказали. Осторожно взяли документ с графской подписью и выставили перед ним отряд местных ополченцев во главе с бравым долговязым парнем.

Поглядел граф на этого парня без приязни, но и отвращения не выказал.

– Ты, что ли, у них за капитана?

– Да, мессен, – вольно ответил парень.

– Как тебя звать? – осведомился граф.

Тот назвал свое имя – Дюран.

– Торговец? – спросил граф, заранее презирая этого Дюрана.

– Плотник, мессен.

Граф вздохнул, повернулся к Дюрану спиной – рукой ему махнул, чтобы шел следом.

И вот собралось примерно сто человек против без малого тридцати головорезов Хауберта-Кольчужки.

Хауберт, конечно, дураком не был и обстановку оценил быстро и по возможности трезво. Ибо вот уже месяц предавался капитан Кольчужка беспробудному пьянству.

Едва только узнал о собравшейся в Шарентоне армии, как сразу дал Хауберт своим молодцам приказ уносить без оглядки ноги.

Да только граф Риго тоже дураком не был. И подобный маневр со стороны Кольчужки предвидел заранее. Поэтому разделил свое воинство на две половины и пустился в погоню за наемниками, отрезая им путь на восток и на запад.

Так шли на север быстрым маршем. У мужланов уже ноги болели.

На второй день погони впереди замелькали темные точки – люди. Тотчас же граф велел остановиться и подкрепиться.

Ворвались в затонувшую в жидкой грязи деревушку – три хибары скособочились, четвертая еще держится. Мужланы перепугались до смерти. Граф на них грозно рыкнул, они и признались: да, были здесь солдаты, вот – последнюю курицу у нас зарезали.

– Давайте ее сюда, – сказал граф Риго и съел еще не остывший обед Хауберта-Кольчужки. Часок повалялся на тощем сеновале, а после велел продолжать погоню.

Конные во главе с Бертраном вырвались вперед, настигая брабантцев. Те двигались медленнее из-за пехоты.

Сражение настигло Хауберта на берегу безымянной речки, покрытой ломким ледком.

С хрустом ломая сухой камыш, подлетели к брабантцам всадники. Лучник Эмерьо пустил несколько стрел, сняв двоих. Хауберт погнал вперед пеших копейщиков, думая прорвать живую цепь. А Эмерьо между тем убил еще одного всадника.

Лошади ржали и шарахались. Бертран закричал страшным голосом, посылая коня вперед. Рыцарская конница смела пятерых пехотинцев, пытавшихся заградить ей путь, и врубилась в конный строй противника.

Бой длился несколько минут. А что удивительного – при таком-то перевесе в силах. Конные были перебиты – все, кроме Хауберта, который помчался к речке и мгновенно провалился под лед. Ему помогли выбраться и сразу же, мокрого до нитки, продрогшего до костей, намертво связали. Хаубертова лошадь сломала ногу, и ей перерезали горло.

Пехота во главе с Дюраном явилась к шапочному разбору. Ополченцам осталось только добить раненых наемников. Всего в плен угодили шестеро. Им связали руки и, окружив плотной стеной, с торжеством погнали в город. Трупы бросили лежать у реки.

– А! – молвил граф Риго. Вместе с Гильемом де Гурдоном он встретил эту процессию на дороге к Шарентону. – Так вы уже покончили с ними, эн Бертран?

* * *

В том, что сто человек легко совладали с тридцатью, не было, конечно, ничего удивительного. Тем не менее в Шарентоне отслужили торжественную мессу и в самых выспренных тонах поблагодарили графа Риго и его соратников, благородных рыцарей Бертрана де Борна и Гильема де Гурдона за избавление многострадальной шарентонской земли от злых разбойников.

Девицы бросали зерно под копыта бертрановой лошади и щедро осыпали им всадника – цветов по случаю неурочного времени не нашлось. Граф Риго хохотал во все горло – ему нравилось.

Уже после мессы к графу Риго явились магистраты и, потрясая у него перед носом договором, потребовали плату. Пятнадцать ополченцев, да помножить на три дня, да помножить на полтора турских ливра…

– А идите вы в задницу, – оборвал их, не дослушав, граф Риго и запустил в магистратов договором.

Магистраты, понятное дело, оскорбились, только граф Риго не соизволил обратить на это сколько-нибудь серьезного внимания. Бертран от души потешался, а Гильем пригрозил вздернуть ихнего хваленого Дюрана рядом с Хаубертом – за мародерство, лень и проявленную в бою нерасторопность.

А Хауберта действительно вздернули. В тот же день, при большом стечении народа. Звонили колокола, в небе потревоженно кричали вороны. Граф Риго на коне, Бертран де Борн на коне, Гильем де Гурдон – на коне. Горожане, точно море вокруг трех скал, – волнуются, кипят, смеются. Казнь – всегда праздник.

Вывели Хауберта и еще пятерых. У Хауберта морда толстая, красная, редкие светлые волосы торчат, как солома, брюхо колышется. Обилен телом, могуч, силен – прямо убивать жалко. Сколько всего в это тело вложено – и сметаны, и мяса, и молока, и яиц, и сыра, и хлеба, и свеклы, и репы… Экое расточительство! Ну да ладно, всякий праздник – расточительство.

Закричал Хауберт зычным голосом, чтобы дали ему напоследок большое красное яблоко сгрызть и кружку вина выпить.

Уважили. Подали.

Хауберт яблоко кусал из рук дюжего крестьянского парня (у самого Хауберта руки были накрепко связаны за спиной). После сунул нос в кружку и завопил, что не по-христиански это – обижать человека в его последний час. Ибо он, Хауберт, густое красное вино любит, а ему нарочно, для издевательства, какого-то жидкого, разбавленного нацедили. Должны были уже доподлинно хаубертовы вкусы разузнать, ибо немало всего съел он и выпил в этих краях.

Все засмеялись, радуясь мужеству разбойника. Нашли для него густого вина. Выпил Хауберт, громко рыгнул и пошел умирать.

После Хауберта-Кольчужки еще двоих повесили. Те никаких особенных просьб не высказывали, только один попросил минутку прочитать Ave Maria.

Когда дошла очередь до лучника Эмерьо, Бертран вдруг крикнул:

– Просьба!

Магистраты, пленник, граф Риго, весь народ – все повернулись в сторону Бертрана. А тот тронул коня и, наезжая на толпу (шарахались перед ним вправо и влево, спотыкались), двинулся к лучнику Эмерьо.

– Я прошу отдать мне этого человека! – громко сказал Бертран.

Магистраты возмущенно залопотали. Сие никак не возможно! Человек этот – разбойник! Он пошел против папских постановлений, против воли двух королей, против распоряжений графа Риго! Он занимался солдатским ремеслом, он наемник, он брал деньги за чужую кровь! Он лучник и арбалетчик, он убивал католиков из большого лука на треноге и из малой аркабалисты, а это все предметы, посвященные дьяволу!

– Я прошу, – повторил Бертран с угрозой.

– А больше вам никто не нужен, мессен? – дерзко выкрикнул Дюран. – Их ведь трое осталось!

Бертран мельком оглядел двух других наемников. Покачал головой.

– С теми делайте что хотите. А этого отдайте мне.

Магистраты замялись. Бертран нависал над ними, как башня.

Граф Риго произнес:

– Хорошо, пусть этого человека отдадут сеньору Бертрану, коли уж сеньор Бертран столь смиренно об этом просит.

Один из магистратов ответил так:

– Мы не можем отказать столь славному сеньору. Но пусть, в таком случае, преступнику вырвут ноздри и выжгут на лице клеймо, дабы он навсегда остался меченым как разбойник и негодяй.

– Ну вот еще! – возмутился Бертран, перекрикивая гул одобрения. – Я хочу взять этого человека к себе. У меня дочь, юная девушка. Зачем ей видеть на нашем дворе урода с вырванными ноздрями?

– Тогда пусть ему отсекут уши! – предложил другой магистрат.

– И выжгут клеймо на обеих щеках! – добавил третий.

– Хорошо, – позволил Бертран. – Клеймо на лбу. А уши, щеки и прочее оставьте в неприкосновенности.

Граф Риго, слушая этот торг, покатывался со смеху. Даже неулыбчивый Гильем – и тот засмеялся.

Бертран же, сохраняя полную серьезность, заплатил магистратам пять золотых безантов, сказав, что эти деньги предназначены для городской общины, ибо та, несомненно, понесла крупные убытки, коли ей пришлось отпустить лучника, не отрезав тому ни ушей, ни носа.

И Эмерьо утащили клеймить, а двух его товарищей повесили без разговоров и промедления.

* * *

Из Шарентона граф Риго направился к себе в Пуатье – досиживать скучную зиму. Гильем и Бертран двинулись дальше на юг.

Расставшись с Гильемом на границе его владений, Бертран призвал к себе лучника Эмерьо, который тащился в обозе, мало что соображая: у него словно мозги выжгло за клейменым лбом. Эмерьо явился и уставился на своего спасителя мутными глазами.

Бертран сказал ему:

– Ты свободен, Эмерьо. Иди, куда хочешь, только не садись ни на моей земле, ни на земле Гильема де Гурдона, ибо нам больше не нужны наемники.

И не дожидаясь никакого ответа, повернул коня и направился в Аутафорт – туда, где ждали его сыновья, дочка Эмелина и любящая, нежная супруга домна Айнермада.

Эпилог:

Восьмая свеча

1215 год, Лимож

Эмерьо

Он запретил мне оставаться в Перигоре, и я перебрался ближе к Наварре, однако домой так ни разу и не наведался. Родители мои уже умерли, а мои женатые братья, надо полагать, благополучно забыли о том, что у них когда-то был еще один брат.

Глупые крестьяне убеждены, что каждый арбалетчик время от времени пускает стрелу в распятие или в образ Пресвятой Девы. Мол, таково условие сделки, которую наш брат непременно заключает с дьяволом. Чушь, конечно. Всех тайн у меня за душой – что стрелял в цель каждый день по нескольку часов – и так двадцать лет подряд. Да только святошам и невеждам того не втолкуешь.

В те годы я водился с еретиками и разбойниками и слыл среди них личностью весьма почтенной.

Разбойников Альгейсов в округе было четверо: три брата и племянник. Это старая разбойничья династия, в своем роде не менее знаменитая, чем графы Раймоны Тулузские. Численность шайки, говорят, в иные годы достигает тысячи человек, а власть передается от Мартина к Мартину – так заведено.

Пятый граф Раймон в Тулузе сменился шестым; графа Риго угробили на землях Адемара Лиможского (говорят, что умер он от арбалетной стрелы); вскоре после этого скончался и Адемар, оставив Лимузен в руках своего сына Гюи.

И вот как-то раз этот Гюи, новый виконт Лиможский, устраивает пышный турнир в Лиможе. Несколько наших, и я в том числе, явились поглазеть.

У стен на ровном поле огородили ристалище. Разноцветные палатки поставили, всякую со своим флагом, да еще перед палатками по десятку флажков на копьях, воткнутых в землю. Соорудили помосты для зрителей. Повсюду бродил нарядно разодетый люд, слуги, герольды, оруженосцы. Народу собралось видимо-невидимо.

Больших конных сражений решили не устраивать, о чем многие из зрителей сожалели. Но и на единоборства поглядеть стоило.

Поначалу трудно было определить, кто останется победителем. Все были одинаково хороши – или одинаково плохи, как угодно. Но вскоре начал выделяться один молодой рыцарь. Везде был он первым – и на коне, и в пешем бою, и на копьях, и на мечах.

Ветер все время относил голос герольда, но в конце концов я все-таки разобрал имя, которое тот, надрываясь, выкрикивал: Гольфье де ла Тур. Имя показалось мне знакомым. Покопавшись в прошлом, я припомнил, хотя и не без труда: племянник Бертрана де Борна. Тот, у которого ради сыновей Бертрана мы отобрали богатое владение Аутафорт.

И вот в толпе дружно закричали: сам Гюи, виконт Лиможский, пожелал сразиться с победителем. Я стал пробиваться сквозь толпу поближе. Покинув свое место на помосте среди цветника прекрасных дам, виконт шагал к ристалищу.

Гюи Лиможский был немного ниже ростом, чем Гольфье, но значительно шире в плечах. Кроме того, он старше, опытнее, а главное – не устал еще от бесчисленных поединков.

Начали они хорошо, но почти сразу же Гюи принялся наседать, как кабан. Виконт не давал противнику двигаться, напирая всей своей внушительной тушей. Молодой Гольфье на миг растерялся.

И Гюи нанес ему прямой рубящий удар по шлему. И Гольфье не сумел его отразить.

Бог ты мой!.. Он упал, заливаясь кровью. К нему бросился оруженосец, бесцеремонно отпихнув Лиможского виконта. Снял со своего господина шлем, развел руками волосы. Гольфье де ла Тур был мертв. Я понял это прежде, чем оруженосец прокричал о его смерти во весь голос.

Тут со скамьи стремительно поднялась одна дама. Она была белее сметаны. Поначалу я принял ее за возлюбленную Гольфье – так была она молода и прекрасна. Но потом узнал и ее – Агнес. Его мать. Бертран де Борн говорил когда-то, что Агнес де ла Тур похожа на Богородицу…

А как летела к ристалищу – покрывало, рукава, плащ развевались, будто пламя на ветру! Как пала на землю у ног бездыханного сына! Еле оторвали ее, унесли едва живую – да только она после смерти Гольфье и двух дней не прожила, так и отошла в слезах.

* * *

Отдохнув после турнира, ополчился Гюи Лиможский на разбойников. Вновь вознамерился согнать Альгейсов со своей земли. Мы и на этот раз от него отбились, но потеряли все же несколько человек, а меня, как на грех, ранили. Мартин бросил бы меня, конечно, не будь я арбалетчиком.

У арбалетчика своя судьба, не такая, как у других людей. Поэтому-то Мартин и велел соорудить из веток носилки и тащить меня – да поосторожнее, чтобы я случайно не подох по дороге.

И потащили меня вверх-вниз по холмам, а ищейки Лиможского виконта долго еще бежали по нашим следам. Тысячу раз я умирал в ужасных страданиях, но товарищи мои в ответ лишь бранили мое искусство стрельбы из арбалета. Ведь из-за этого они вынуждены нести меня на руках, претерпевая большие неудобства.

И вот терпение мое истощилось, и завопил я громким голосом, умоляя прекратить мои мучения.

Надо мной склонилась смазливая рожа Мартина.

Мартин сказал:

– Теперь уже недалеко.

– Куда ты несешь меня, изверг? – прохрипел я.

Мартин нехотя ответил:

– В монастырь.

И хотел бы я разораться в ответ – мол, в какой еще монастырь? там, небось, как клеймо на лбу завидят, так сразу… – да не смог, силы кончились. Только скривился жалобно. И больше мы с Мартином не разговаривали.

Я хорошо знал эти места. Лет пятнадцать назад я ходил здесь с Хаубертом-Кольчужкой – еще до того, как Бертран нас предал.

Далонское аббатство – как цитадель: высокие стены, прочные ворота. Попробуй-ка покуситься на мерное течение здешней жизни – быстро без зубов останешься.

Однако у Мартина дела уладились на удивление скоро. Пока он столковывался с привратником, я лежал на носилках и мутно глядел на грязные сапоги моих товарищей. Затем святые отцы отворили ворота, и меня втащили в аббатство. Свалили, будто куль, на жесткую койку, укрыли шерстяным одеялом и оставили лязгать в ознобе зубами.

Мартин с остальными сразу куда-то делся, о чем я ничуть не жалел.

Явился шумный монах. Осмотрел мою рану. Поковырялся в ней всласть холодными острыми инструментами. Ему и дела не было до того, что я извивался и орал от боли. Несносный, как все доктора, он даже напевал себе под нос.

Мне же сказал лишь одно:

– Останешься на месяц.

Может, я и навсегда бы остался – да только кто меня об этом спросил.

Затем меня навестил аббат Жеро. (Прежний, Амьель, к тому времени уже умер.) Аббат глянул неодобрительно и сухо сообщил, что мне придется отчасти соблюдать бенедиктинский устав, дабы не служить в этой строгой обители источником соблазна. Я сказал: хорошо, буду отчасти соблюдать устав. Если бы еще знать, что он предписывает. Аббат заявил, что устав, в частности, предписывает по большей части молчание. Я охотно замолчал.

Поскольку я был болен, то никаких постов мне не полагалось. Напротив – дозволялось красное вино для восстановления сил.

Грубоватый доктор неустанно издевался над моим бедным израненным телом. Ума не приложу, как я не помер от его забот.

Примерно через неделю аббат Жеро взялся за меня всерьез. На рассвете ко мне пришел еще один монах. Кратко пояснил, что аббат велел ему вместо общей молитвы приходить сюда и молиться вместе со мной, дабы я по немощи своей не лишался такой благодати.

Возразить на это было решительно нечего. Душа моя ни в чем так не нуждалась, как в спасении, хотя сам я ровным счетом ничего для этого не делал.

Поэтому без единой жалобы я стерпел, когда еще затемно меня легонько потрясли за плечо и монотонно заговорили по-латыни над самым моим ухом.

Под ровный голос я то задремывал, то снова просыпался. Наконец монах замолчал, и это окончательно меня пробудило.

Рядом сидел цистерцианец, в черном и белом, светловолосый, рослый. Я видел только его склоненную голову.

Потом он встал, отошел к окну, за которым уже серел рассвет, и, прислонившись к стене, повернулся в мою сторону.

И вот тогда – когда он стоял, как-то особенно знакомо склонив к плечу голову, я узнал его.

В монашеской одежде Бертран казался еще красивее и мужественнее, чем в кольчуге и плаще. Он постарел и похудел; стал строже, суше. Лицо утратило округлость, сделалось костлявым. И теперь сразу бросалось в глаза, что нос у него перебит, а прежде это было совсем не заметно.

– Иисусе милосердный! – вырвалось у меня. – Бертран де Борн!

Он чуть улыбнулся.

– А, Эмерьо, – сказал он, – ты, как я погляжу, все-таки постиг искусство не умирать.

Я закрыл глаза, а когда открыл их, Бертрана уже не было.

Но на следующий день он пришел опять.

Теперь он навещал меня каждое утро. Мы почти не разговаривали. Он не задал мне ни одного вопроса. Просто приходил перед рассветом, читал свои латинские молитвы и псалмы, благословлял меня и уходил. Мне было хорошо с ним.

* * *

Только однажды Бертран заговорил о мирских делах.

– Правда ли, – спросил он, – что Гольфье де ла Тур убит на турнире?

Мне не хотелось огорчать его, но я ответил:

– Правда.

Помолчав, Бертран спросил:

– Как пережила это домна Агнес?

Я ответил:

– Она этого не пережила.

Бертран помолчал еще немного, а потом разразился отвратительной бранью. Сидел, сниснув ладони между колен, и вполголоса сыпал проклятиями, будто молился. Мне было неловко – противно и стыдно. Наконец я решился и окликнул его по имени. Он вздрогнул и замолчал. Потом тихо встал и вышел.

Наутро как ни в чем не бывало Бертран опять пришел ко мне, и снова я дремал под чтение псалмов, которых Бертран, следуя бенедиктинскому уставу, знал великое множество, и все стало как обычно. Ни об Агнес, ни о ее сыне Гольфье он больше не заговаривал.

А о своем брате Константине так и не спросил.

* * *

Спустя несколько дней у нас был еще один разговор.

Закончив обычные утренние чтения, он вдруг начал говорить стихи. Именно говорить – просто и спокойно, как бы отрешенно. Неожиданный переход от латинской речи к лимузенской пробудил меня.

Кто я таков? Куда иду? Дитя, заблудшее в саду,
В конце концов отыщет мать, и
В слезах падет в ее объятья.
А я, заблудший на земле,
Плутаю в горестях и мгле,
В добре нестоек, в злобе тверд
И, грешный, безнадежно мертв.

Поначалу я решил было, что он обратил эти стихи ко мне – какая самонадеянность! – и таял в благоговейном ужасе. Но вот Бертран замолчал и повернул ко мне лицо.

– А, не спишь!..

– Я… слушаю, – пробормотал я.

– Я получил письмо от Фалькона. Сегодня ночью написал ему ответ.

Фалькон. Марсельский купчик. Плоховатый стихоплетец, но красивый и обходительный малый. Никогда не знал, что Бертран ведет с ним какую-то переписку. Впрочем, что вообще я знал о Бертране?

В то утро Бертран был склонен к разговорам. Сказал, что пригласил сюда Фалькона. Его и трех своих сыновей. Хочет, чтобы они засвидетельствовали еще одно дарение аббатству.

У меня хватило наглости поинтересоваться, не слишком ли много он отдал уже Далону?

Но Бертран лишь засмеялся.

– У меня достаточно владений, чтобы не оставить обездоленными сыновей и еще уделить Господу. Знаешь собор святого Марциала в Лиможе?

– А то не знать! – брякнул я. – Там и отпевали вашего племянника Гольфье. И несчастную домну Агнес тоже. Обоих сразу, будто Тристана и Изольду.

Он только крестом себя осенил.

Потом сказал:

– На гробнице святого Марциала день и ночь горят семь свечей. Я хочу завещать, чтобы с доходов, которые принесут Далону подаренные мною земли, ежедневно покупалась восьмая свеча. Когда я умру, пусть ее зажгут.

* * *

Минула еще неделя. Я начал понемногу вставать с постели. Доктор объявил меня исцеленным и оставил в покое. Аббат Жеро наслал на меня мрачного долговязого цистерцианца, дабы тот меня исповедал. Половину из сотворенных мною грехов я благополучно перезабыл, но оставшегося вполне хватило, чтобы у цистерцианца надолго испортилось настроение. Выбранил он меня от души, истово, а после посадил на хлеб и воду.

Просидел я на хлебе и воде два дня. На третий прокрался в кухню, откуда был с позором изгнан.

Тогда я выбрался за стены монастыря и стащил кусок сырого мяса у одного из «бородатых братьев». Развел костерок в лесу у речки, кое-как поджарил. Монахи меня не видели и на следующий день со всей торжественностью допустили к Святым Дарам.

После этого я резко пошел на поправку, повеселел и сделался совершенно здоровым. Я уже подумывал было назваться калекой и попроситься в «бородатые братья», но тут, как на грех, надвинулась весна.

Припал я к стопам аббата, благодаря за приют и лечение. Аббат поцеловал меня в клейменый лоб. Поблагодарил я и мучителя-доктора, и мрачного верзилу, который сажал меня на хлеб и воду, и прочих.

Когда я уже совсем собрался уходить, ко мне подошел Бертран.

И я подумал, что теперь никогда уже не смогу забыть, как он приходил ко мне в серые предрассветные часы, чтобы я принял участие в заутрене.

– Прощай, лучник Эмерьо, – сказал Бертран. – Не умирай и дальше.

А я разинул рот, как дурак, и не знал, что ему ответить.

Он усмехнулся и добавил:

– Хоть ты и католик, а духовенство не любишь. Но постарайся любить Иисуса – ведь этого вполне достаточно…

И повернулся ко мне спиной.

Я всё стоял в воротах и смотрел ему вслед.

Единственный на свете, неповторимый Бертран. Идет, немного пригнув светловолосую голову, легким размашистым шагом – неспешно и все же быстро. Острые широкие плечи, черный капюшон между лопаток. Вероломный Бертран – рыцарь, шателен и монах.

Вот он приблизился к остальным… Мгновение – и слился с ними. Я перестал различать его в этой черно-белой толпе. И сколько ни вглядывался, так и не смог выхватить его взглядом. Один из многих. Капля в море.

Больше мы с ним не встречались.

* * *

Минуло лет десять, прежде чем я снова оказался в Лиможе. Дела мои шли из рук вон плохо, как и следовало ожидать. Ни семьей, ни собственным домом я не обзавелся, а в мои годы это было бы нелишне. К тому же я начал терять остроту зрения.

В унылых раздумьях шатался я по Лиможу. Стояла осень. Начинались дожди. Как всегда в дурную погоду, да еще на голодный желудок, меня одолевало раскаяние. Боюсь, я не последовал доброму совету Бертрана. Я так и не научился любить Иисуса. Я никого любить не научился. Да и вообще, ничего путного из моей жизни не получилось.

Насквозь мокрый, я зашел в кафедрал святого Марциала. Загнали меня туда вовсе не благочестивые мысли, а желание переждать дождь и немного согреться. Одежда моя совершенно распалась и едва прикрывала мой срам, не говоря уж о том, чтобы согревать в непогоду.

Сперва я ежился на холодной скамье поближе к выходу, но потом осмелел и начал бродить по собору, как по лесу, разглядывая капители и статуи. Дождь шумел не переставая.

В соборе немного пахло затхлым, и от этого как будто становилось теплее. На гробнице святого Марциала, будто дрова в печи, потрескивали толстые желтоватые свечи. Гробница была покрыта прекрасным тканым покрывалом с золотыми кистями. Я полюбовался искусной работой, а затем протянул руки к огню, пытаясь согреть закоченевшие пальцы. Пламя свечей расплывалось перед моими глазами.

И вот, сонно глядя на гробницу и веселые живые огоньки, я вдруг сообразил, что свечей не семь, как было прежде, а восемь.

И тогда я понял, что Бертран де Борн умер.

От автора

Впервые имя Бертрана де Борна встретилось мне очень давно – еще в школьные годы, в «Книге для чтения по истории средних веков» под редакцией академика С.Д. Сказкина. Вот как это было:

«…Двери трапезной шумно распахнулись. Раздались приветственные восклицания, самодовольный смех графа, хихикание служанок. Граф, его оруженосец, а затем и паж церемонно приникли к протянутой им руке графини, а паж при этом опустился на одно колено.

Когда все уселись, начались распросы о герцогском дворе, об исходе турнира, на котором графине не удалось побывать из-за болезни. Граф обстоятельно отвечал, поощряемый вниманием графини, и прерывал свой рассказ лишь для того, чтобы сделать глоток вина. Когда любопытство графини было удовлетворено, а в бронзовом кувшине уже не оставалось вина, служанка, наклонившись к госпоже, что-то шепнула ей на ухо. Кивнув головой, графиня, подавшись вперед, задорно спросила:

– А моя просьба исполнена?

– Разумеется, – отвечал граф. – Ваш паж разучил прелестную песенку знаменитого трубадура Бертрана де Борна, которая вам так нравится. Герцогский трубадур несколько раз исполнял ее вместе с ним под аккомпанемент арфы.

– Мари, – приказала графиня служанке, – подай нам лютню, я сама попробую аккомпанировать моему славному пажу.

При этих словах паж с готовностью вскочил со своего места, откашлялся, выставил вперед одну ногу, закинул назад голову и запел:

Любо видеть мне народ
Голодающим, раздетым,
Страждущим, необогретым!
Люблю я видеть, как народ,
Отрядом воинов гоним,
Бежит, спасая скарб и скот,
А войско следует за ним.
Нрав свиньи мужик имеет,
Жить пристойно не умеет.
Если же разбогатеет,
То безумствовать начнет.
Чтоб вилланы не жирели,
Чтоб лишения терпели,
Надобно из года в год
Век держать их в черном теле.

– Браво, браво! – захлопала в ладоши графиня…»

Впоследствии мне неоднократно приходилось читать о Бертране как об оголтелом феодале и кровожадном певце феодализма. Думается, в очень большой степени так оно и было; если воспользоваться старой терминологией, то можно сказать, что Бертран де Борн был, несомненно, реакционным поэтом. Революционные веяния, еретическое свободомыслие – все это довольно далеко от нашего трубадура.

Данте помещает Бертрана в аду:

Я видел, вижу словно и сейчас,
Как тело безголовое шагало
В толпе, кружащей неисчетный раз
И срезанную голову держало
За космы, как фонарь, и голова
Взирала к нам и скорбно восклицала…
«Знай: я Бертран де Борн, тот, кто в былом
Учил дурному короля Иоанна.
Я брань воздвиг меж сыном и отцом…
Я связь родства расторг пред целым светом;
За это мозг мой отсечен навек
От корня своего в обрубке этом».

Более подробные пояснения дают «Жизнеописания трубадуров»:

«Бертран де Борн был владетель замка в епископате Перигорском – замка под названием Аутафорт. Беспрестанно воевал он со своими соседями – графом Перигорским и виконтом Лиможским, с братом своим Константином и с Ричардом, пока тот был графом Пуатье. Был он доблестный рыцарь и храбрый воин, куртуазный поклонник дам и трубадур отличный, сведущий в законах вежества и сладкоречивый, равно рассуждать умевший о добре и худе.

Когда бы ни пожелал, всегда умел он заставить Генриха короля и сыновей его поступать по его указке, а желал он всегда одного: чтобы все они – отец, сын и брат все время друг с другом воевали. Желал он также, чтобы всегда воевали между собой король французский и король английский. Когда же они мир заключали или перемирие, тотчас же старался он сирвентами своими этот мир разрушить, внушая каждому, что тот себя опозорил, заключив мир и пойдя на уступки. И от этого получал он великие блага, но и бед претерпевал немало.»

Еще одно художественное воссоздание образа Бертрана де Борна – роман Мориса Хьюлетта «Ричард – Львиное Сердце», переведенный на русский язык в 1902 году и переизданный в 1994-м. Здесь мы также встретим отнюдь не привлекательного героя:

«Бертран ненавидел Ричарда Анжуйца больше всего на свете не за то, что тот обидел его, а за то, что он слишком пренебрегал им. Задетый Бертраном, Ричард просто отодрал его за уши и послал к черту со всеми его шутками; очевидно, он не считал его достойным более важного наказания. Он считал его порочным негодяем, чудным поэтом, невыгодным вассалом, дармоедом в государстве своего отца. Ричард знал, что Бертран причинил ему безграничный вред, но не мог питать ненависти к такой поганой затычке. Бертран же доходил до белого каления от мысли, что его презирает такой великий человек…»

Можно упомянуть еще революционную пьесу Льва Лунца, созданную в 1925-м году, где Бертран де Борн произносит зажигательные речи в пользу вольности; и знаменитую «Розу и Крест» А.Блока, где использовано одно стихотворение Бертрана. О поэзии Бертрана замечательно выразился русский историк Н. Осокин (вторая половина XIX века): «Она энергическими звуками блистательно выражает военную бурю».

Конечно, основным источником при сочинении романа «Бертран из Лангедока» послужили знаменитые старопровансальские «Жизнеописания трубадуров», созданные в XIII-XIV вв. и изданные на русском языке в 1993-м году, – книга, великолепная во многих отношениях. Однако сведений, сообщаемых ею, оказалось явно недостаточно.

В частности, из примечаний было выловлено, что от двух жен Бертран де Борн имел четверых сыновей; больше же о его семье практически ничего не сообщалось. Согласно другому источнику, жена Бертрана, которую звали не то Эрменгарда, не то Раймонда, за два года родила четырех детей, после чего тут же скоропостижно умерла (если судить по приведенным там датам). Остальные данные обладают той же степенью достоверности.

О причинах вражды Бертрана с Константином сообщается и того меньше. Почему Аутафорт разделили между братьями? Какую роль играл в жизни Бертрана Ричард Львиное Сердце? Почему Бертран называл его «Да-и-Нет»? Кстати, довольно опасная шутка: трактат Абеляра под таким названием был сожжен всего за несколько лет до описываемых событий.

Да хотя бы дату рождения великого трубадура установить – и то было бы неплохо!

В феодальном Провансе XII века в ходу было всего пять-шесть имен (Бернар, Бертран, Раймон, Гильем, Арнаут). Одно и то же имя переходило от отца к сыну. А теперь представьте себе семейство де Борнов, прямо-таки кишащее Бертранами и лишь слегка разбавленное именем Итье.

Таким образом, автор, вслед за исследователями, оказался перед проблемой: кого из Бертранов де Борнов считать великим поэтом – того, кто родился приблизительно в 1145 году, или того, кто родился спустя 20 лет? Четыре поколения Бертранов подряд!

Усложнил ситуацию также старший сын трубадура, тоже Бертран и тоже трубадур.

Вся фактическая информация, которой пользуются исследователи, базируется на нескольких записях, хранящихся в Далонском аббатстве, – актах дарений и пожертвований. Эти отрывочные данные трактуются и так, и эдак, однако позволяют судить кое о чем однозначно: Бертран де Борн происходил из старой католической семьи и к сотрясавшим Лангедок ересям отношения не имел. Еще одна черта в пользу «реакционности».

Последние десять или пятнадцать лет он провел монахом в этом самом аббатстве цистерцианского ордена, основатель которого, святой Бернар Клервоский, настойчиво требовал строгого соблюдения бенедектинского устава. Подробнее об уставе бернардинского-бенедектинского монастыря можно прочитать в «Отверженных» Виктора Гюго.

Фалькон де Марсалья, известный также под именами Фальк, Фолькет, Фулья, Фульк, – в юности трубадур, впоследствии – епископ города Тулузы и соратник Симона де Монфора, друг святого Доминика, – заклейменный как мракобес, палач куртуазного Юга, предатель и вообще страшный человек, – один из задушевных друзей Бертрана. Не стал бы иначе Бертран де Борн обращать к Фалькону прозвище «Магнит», не обменивался бы с ним стихами на религиозные темы, не посвятил бы ему мрачноватое раздумье о смерти, написанное уже в последние годы жизни.

Бертран, несомненно, был драчлив, склонен к интриге, заносчив, коварен – и вместе с тем неотразимо талантлив. Эдакий обаятельный негодяй.

Ричард Львиное Сердце, в нашем сознании чрезвычайно привлекательная фигура, поскольку к российскому читателю проник преимущественно через сказания о Робин Гуде (Ричард – добрый король), – в исторической литературе выступает как личность еще более реакционная, феодальная, драчливая, неуемная и, в принципе, еще более бесполезная, чем сам Бертран. Ричард действительно домогался с известными притязаниями до всего, что двигалось, не делая различий между полами, а в Святой Земле вешал на свою лошадь ожерелья из отрубленных человеческих рук и голов. В определенной степени они с Бертраном, конечно, стоили друг друга, хотя Ричард время от времени высказывался как откровенный дьяволопоклонник, а Бертран никогда не покидал «католической платформы».

Основных источников у меня было два:

1. Albert Stimming. Bertran de Born, sein Leben und seine Werke, mit Aufmerkungen und Glossar. – Halle, 1879;

2. Gerard Gouiran. L'amor et la guerre. – L'oeuvre de Bertran de Born. – Publications Universite de Privence, Aix-en-Provence, 1985.

Немецкая книга изобилует романтическими подробностями сомнительной достоверности; французский труд, напротив, устрашающе академичен и неудержимо вязнет в оговорках и ссылках.

Замок Аутафорт стоит до сих пор, однако был перестроен в XVI веке и потому мало напоминает феодальное гнездо высокого средневековья.

Отрывок на старопровансальском языке в главе «Старый король Генрих» приводится по книге «L'amor et la guerre». Вот перевод, взятый из «Жизнеописаний трубадуров»:

«Бертран де Борн имел обыкновение похваляться, будто наделен таким разумом, что никогда ему не приходится использовать его полностью. Но случилось однажды, что король взял его в плен, а когда предстал он перед королем, тот сказал ему: «Бертран, теперь-то уж рассудок ваш полностью вам понадобится». И ответил ему Бертран, что после смерти Короля-юноши вовсе он лишился рассудка. И тогда король заплакал о сыне своем, и простил Бертрана и с почестями пожаловал ему платье и земли во владение. Долго прожил он в мире сем, а затем под конец дней своих поступил в цистерцианский монастырь».

В заключение хочу сказать, что и местность, и родственные связи, и даты – словом, почти все реалии описанных выше событий, базируются на домыслах и голой фантазии. В принципе, не вижу в этом ничего страшного. Трубадуры так долго создавали свой условный мир, что в конце концов сами сделались персонажами столь же условного мира.

Хронология событий