/ Language: Русский / Genre:love_short

Я буду рядом

Энн Вулф

Гермия Шайн не любит перемен. У нее все стабильно — работа, отношения с женихом… Но всего за один день из ее жизни исчезнет и работа, и жених, и стабильность. А все потому, что она встретится с самым непредсказуемым человеком на свете — бывшим мужем. И неожиданные события заставят Гермию всерьез задуматься над тем, что ей действительно дорого…

Энн Вулф

Я буду рядом

1

Гермия потянула блестящий серебристый шнурок. Жалюзи распахнулись, открыв голубой клочок неба, проколотый остриями небоскребов. Ох уж этот индустриальный пейзаж! За все время ее работы в этом здании он успел надоесть ей до чертиков…

Окинув равнодушным взглядом ворох бумаг на столе, Гермия села в кожаное кресло и задумчиво склонила голову. Сегодня настроение было каким-то особенно меланхоличным. Обычно Гермия приходила на работу раньше всех. Ей казалось, что именно так обязан вести себя директор фирмы, чтобы подать пример подчиненным. Но сегодня это утреннее одиночество, на которое она сама себя обрекла, было ей в тягость. Ей вдруг захотелось, чтобы хотя бы одна живая душа оказалась в офисе в это время. И чтобы эта душа могла поболтать с ней о чем-нибудь. О чем? Это, пожалуй, не имело значения…

Но в офисе было пусто. Подчиненные Термин Шайн всегда приходили вовремя, минута в минуту. Ни раньше, ни позже. Да и, в конце концов, зачем приходить раньше, когда дома у тебя теплая постель, а рядом любимый муж… Или жена…

Впрочем, Гермии совершенно не на что было жаловаться. У нее тоже был мужчина, за которого она вскоре собиралась выйти замуж. Надежный, сильный, с которым можно быть уверенной в завтрашнем дне. Поит…

Она улыбнулась, но улыбка была какой-то наигранной, фальшивой. И зачем она улыбнулась? Наверное, потому что так делают все женщины, когда вспоминают о своих любимых. Но Гермия не чувствовала себя влюбленной. Да, ей нравился Поит, ей было тепло и уютно с этим человеком, но… В их отношениях всегда чего-то недоставало. Страсти, огня… Того огня, который когда-то сжигал ее дотла с Констансом…

Гермия нахмурилась. Совершенно ни к чему эти воспоминания о бывшем муже. Тем более сейчас, когда она помолвлена с другим. Она встала с кресла и включила радио. Может быть, музыка поможет ей отвлечься и не думать о том, что все утро не выходит из головы…

Шум и шипение, сопровождавшие поиск нужной волны, наконец стихли, и из колонок донеслась до боли знакомая песенка в стиле «кантри»:

Пляшет милая девчонка
Возле дома на лугу,
Сердце бьется звонко-звонко,
Я к любимой побегу.
Мы закружимся с ней в танце,
Полном страстного огня,
На щеках ее румянцем
Буду любоваться я…

Бросив выразительный взгляд на маленькую черную магнитолу — как будто она могла читать ее мысли — Гермия перекрутила радио на другую волну. Колонки выпустили струю чистой, как вода в горном источнике, музыки Грига, но Гермия уже ничего не слышала. Она присела на краешек стола и, взяв в руки какую-то бумажку, уставилась сквозь нее.

Как это символично, если задуматься… Все утро она почему-то вспоминала о Констансе. И вот — та самая песня, под которую они познакомились. Символично и жестоко… Как будто кто-то прикоснулся к недавно обоженной коже. Странная штука — эти воспоминания. Иногда кажется, что их стерли ластиком. А иногда они всплывают из глубин подсознания, и с ними уже ничего не поделаешь…

Кто бы мог подумать, что эта простая наивная песенка разбудит в ней то чувство, которое давно уже дремало, свернувшись калачиком, в уголке души. Было бы гораздо легче, если бы оно уснуло навсегда. Но, наверное, это невозможно. Даже спящие вулканы просыпаются…

Кстати, о вулканах, поспешила Гермия перевести свои мысли в другое русло. Поездка в Индонезию, которую предложил ей Поит, должна состоятся завтра. Вот о чем ей нужно думать… О зеленом острове Бали, о лазурных водах океана и о том, что в Пойте она может быть уверена, как ни в ком другом.

Правда, Гермия не совсем понимала, почему ее избранник решил совершить поездку перед свадьбой, а не после нее… Впрочем, несмотря на то, что Поит был человеком, застегнутым на все пуговицы, он прекрасно чувствовал и понимал ее. Ну, насчет «понимал» она немного преувеличила, а вот по поводу чувств… Гермии показалась, что эта поездка — не что иное, как желание Пойта помочь ей отдохнуть от дел, которыми она в последнее время была загружена донельзя.

Хотя, если бы она сама выбирала место для отдыха, то предпочла бы Кипр. Этот остров был мечтой ее и… Лучше не вспоминать об этом… Что ж, надо уметь быть благодарной. Пусть это будет остров Бали и надежный Поит. А не Кипр и сумасшедший Констанс. Так будет лучше… Да, наверное, так будет лучше…

Гермия прищурилась и посмотрела на часы. Скоро офис наводнится людьми, суетой и делами. А она до сих пор не просмотрела ни одного документа…

* * *

С трудом подняв тяжелые веки, Гермия уставилась на дребезжащий будильник. Удивительно, сегодня у нее выходной, а она все равно вынуждена откликаться на этот противный звонок. Она встряхнулась, как собака, попавшая под дождь, и сбросила с себя хрупкие оковы сна. Соломенно-золотые волосы разметались по плечам, но они недолго наслаждались свободой: Гермия быстро собрала их заколкой и закрепила на затылке.

Итак, сегодня ей предстоит перелет на индонезийский остров Бали… Эту мысль Гермия пыталась донести до себя еще вчера, упаковывая чемоданы… Остров казался ей таким далеким и нереальным на фоне привычных будней — офиса и дома, между которыми Гермия металась, как белка в колесе. Вечные дела, постоянная гонка, бег без передышки;.. И остров Бали никак не хотел вписываться в эту четкую, распланированную до минуты жизнь.

Гермия закуталась в синее полотенце, усыпанное серебристыми колокольчиками, и вышла из ванной. Уселась на пуф, стоящий рядом с трюмо, и, перебирая коробочки с тенями, попыталась вспомнить, когда в последний раз уезжала из Мэйвила. Давно… Это было очень давно… Около двух лет назад. Тогда они с Констансом пытались попробовать «начать все сначала» после бурного развода.

Ну вот, опять… Что было, то прошло. И совершенно не за чем ворошить старое. Тем более, в день отъезда. Гермия выбрала светло-зеленые тени, которые замечательно подчеркивали цвет ее глаз, и легким слоем наложила их на веки.

Через полчаса она была готова. Гермия привыкла собираться быстро, но без излишней суетливости. Именно поэтому она никогда не опаздывала и ничего не забывала. И, наверное, поэтому терпеть не могла отсутствие пунктуальности в других. Пойту нравились эти ее качества, а Констанс постоянно называл ее «маленькой занудой».

Сейчас, сидя в ожидании шума машины Пойта за окном, Гермия вдруг поняла, почему она второй день подряд вспоминает о бывшем муже. Все очень просто. Путешествия — его стихия. У него всегда была безумная тяга к поездкам, к перемене мест. И теперь, когда Гермия решилась ненадолго изменить своему графику, она вспомнила о человеке, для которого такие перемены — норма жизни.

Да, наверное, это так… Вместе с пониманием наступило облегчение. Все это время Гермия, страшась признаться в этом даже себе, панически боялась, что ее чувства к Констансу останутся прежними, что она не сможет его забыть. А забыть о нем было необходимо. Иначе вся начнется сначала. И ее жизнь вновь окажется разорванной в клочья, лишенной привычного ритма. И Гермия утонет в водовороте бесчисленных событий, пустых ожиданий и раздоров, которыми эти ожидания будут сопровождаться…

Два призывных гудка вырвали Гермию из омута раздумий. Поит не изменил себе: он приехал вовремя и посигналил Гермии так же, как всегда. Сейчас она выйдет за порог дома и увидит его улыбку: теплую и приятную. Именно это ей нужно для того, чтобы окончательно утопить в себе воспоминания о Констансе и перенести поездку, которая, бог весть почему, пугала ее.

Улыбка Пойта, мимолетный поцелуй, которым он обычно награждал ее, приветствуя и прощаясь, его обычное «привет, любимая» — все это было так знакомо, что Гермия на секунду усомнилась в том, что поездка на Бали — это не плод ее расшалившейся фантазии.

— Любимая, ты хорошо себя чувствуешь? — поинтересовался Поит, скользнув по ней взглядом-рентгеном.

Что-что, а мое настроение он чувствует прекрасно, улыбнулась про себя Гермия.

— Все в порядке, Поит, — весело отозвалась она. — Только немного волнуюсь. Я так долго не уезжала из Мэйвила…

Поит удовлетворенно кивнул и назидательно произнес:

— Все будет хорошо, дорогая. Ты же знаешь, я все распланировал. Перелет, отель, экскурсии… Обещаю, ты даже не заметишь, как мы долетим.

Главное, чтобы я заметила, как мы отдохнем, подумала Гермия, протягивая Пойту чемоданы. Он с легкостью подхватил их и понес к багажнику. Его мышцы, не оставлявшие сомнений в том, что этот человек неусыпно следит за собой, соблазнительно играли под легкой светлой футболкой. Сложен он был хорошо: мускулистый, высокий и статный, Поит выглядел скорее как спортсмен, нежели как человек, работающий в сфере бизнеса. Красивые синие глаза и светлые волосы дополняли этот образ «правильного» мужчины, ведущего здоровый образ жизни. Он нравился женщинам, но, зачастую, до близкого знакомства. Ибо те качества, которые Гермия находила незаменимыми — надежность, предсказуемость и спокойствие — навевали на большинство женщин скуку.

Гермия села на переднее сиденье и терпеливо ждала, пока Поит закончит протирать лобовое стекло машины. Она не видела в этом никакой надобности: стекло и без того блистало чистотой. Но Поит крайне болезненно относился даже к самому маленькому пятнышку, и Гермии ничего не оставалось, как мириться с этой привычкой, которая иногда доводила ее до исступления. Правда, она старалась не показывать этого. В конце концов, любовь к чистоте, даже столь гипертрофированная, как у Пойта, не такой уж страшный порок… А уж если сравнивать это с безумствами Констанса…

Из кожаного чехла, прикрепленного к поясу на брюках Пойта, раздалась хорошо знакомая Гермии мелодия. Деловые контакты, подумала она, прикидывая в уме, кто и с какой целью звонит Пойту в выходной. Может быть, их поездка сорвется? И далекий зеленый Бали останется таким же нереальным, как сон?

Поит положил салфетку на капот блестящего «шевроле» и неторопливо потянулся к чехлу.

— Я слушаю, — произнес он тоном, который Гермия называла «холодно-официальным». — Как это — нет? — Поит изменился в лице, и Гермия прислушалась к разговору. — Я заплатил, мы обо всем договорились, и теперь вы сообщаете мне, что у вас проблемы?! Подробности мне не интересны… Я прошу найти человека, который полетит с нами вместо него. И он должен быть специалистом в своей области. Уж будьте добры… Кто? Черт с ним, пусть опаздывает… Если нет другого варианта…

— В чем дело? — поинтересовалась Гермия, когда Поит закончил разговор. — Кто-то не сможет сопровождать нас в поездке?

Поит коротко кивнул и завел машину. На его красивом лице было написано раздражение. Он очень не любил, когда что-то шло вразрез с его планами. И ненавидел «волю обстоятельств», из-за которой даже самые четкие и выверенные планы летели вверх тормашками.

— Я нанял гида в агентстве, — объяснил он Гермии. — Все-таки мы едем в страну, о которой я ничего не знаю… И вот, — взмахнул он рукой, — почти перед отлетом выясняется, что гид болен, и его некем заменить…

— Совсем некем? Неужели в агентстве работает только один гид?

Поит покачал головой.

— Увы, только один гид сопровождает туристов на Бали… Правда, они все же обещали замену. — Поймав вопросительный взгляд Гермии, Поит продолжил: — Какой-то «свободный художник». Говорят, отличный гид, но ужасно любит опаздывать… Ну, слава богу, мы летим частным рейсом. Так что опоздание не так уж смертельно… — Поит поморщился. — Хотя очень неприятно…

— Не расстраивайся, — улыбнулась Гермия. — Было бы гораздо хуже, если бы нам не предоставили самолет.

Поит нехотя согласился. Он повернул ключи почти по-женски нежными пальцами с подпиленными ногтями и завел машину. Гермия скользнула по нему взглядом, далеким от влюбленного. Вся эта история с гидом почему-то взволновала её. Бог весть отчего, душа наполнилась странным предчувствием…

* * *

Он тяжело отдышался и огляделся по сторонам. Пора бросать дурную привычку — выкуривать по две пачки в день… Так и до бронхита недолго. Правда, он уже давным-давно забыл о том, как это — не курить. Не вдыхать чудесный молочно-белый дымок, не впускать в себя этот терпкий и теплый аромат…

Наверное, стоило все же поехать на машине. Но ему так не хотелось оставлять свой «джип» на стоянке аэропорта, что он предпочел пройти, а точнее, пробежать это расстояние. Перебегая дорогу, полную гудящих, как пчелы в улье, автомобилей, он скользнул глазами по зеленому циферблату наручных часов. Конечно же, он опаздывает…

Но до аэропорта было уже рукой подать, и он позволил себе вытащить из кармана серебряный портсигар с отчеканенным на крышке львом и дарственной надписью на оборотной стороне. Откуда такая сентиментальность/ — подумал он, извлекая из портсигара сигарету. Это серебряное изделие, выполненное на заказ, подарила ему та, о которой он до сих пор не может забыть. А следовало бы…

Он затянулся терпким дымом и наконец-то почувствовал себя спокойнее. Обычно он не переживал по поводу незапланированных поездок. Напротив, элемент неожиданности всегда был ему приятен. Но сегодня у него почему-то был особый настрой, и лететь на Бали ему не хотелось. Нет, «не хотелось» — не совсем характеризовало то, что он чувствовал. Странное предчувствие бродило в его душе. Словно должно случится что-то такое, что изменит его жизнь, перевернет его душу…

Ну вот и на месте… Он вытер капельки пота, выступившие на лбу, и попытался разглядеть силуэты, маячившие над расплавленной плоскостью асфальта. Мужчина и женщина. Кажется, это та самая молодая пара, о которой ему сказали в агентстве «Лазурный бриз». Что-то знакомое почудилось ему в очертаниях женского силуэта. Наверное, только почудилось…

Быстрым шагом он двинулся в сторону силуэтов. Женщина, услышав шаги, обернулась. Констанс Флэтч застыл как вкопанный, не веря своим глазам. Для солнечного удара он недостаточно перегрелся. Для галлюцинаций он не так уж мало спал. Для сумасшествия тоже нет особых предпосылок. Тогда почему в назначенном месте он встречает свою бывшую жену?

— Констанс?!

— Гермия?!

Ее голос немного дрожал, выдавая волнение. Она смотрела на него так, как будто увидела перед собой представителя инопланетной расы. В расширенных зеленых глазах застыло что-то, похожее на страх. Констансу стало не по себе от такой реакции. Он постарался скрыть волнение, мысленно приказал сердцу успокоиться и, досчитав до десяти, произнес:

— Мне не сказали, с кем я полечу. Поэтому для меня наша встреча такой же сюрприз, как и для тебя.

Слова прозвучали довольно холодно, но Констанс именно этого и добивался. Нужно постараться вести себя как можно более спокойно и безразлично. Пусть она не думает, что он рад этой встрече… Она-то ведь явно не в восторге от его появления. Смотрит так, будто бы увидела воплощение своих ночных кошмаров…

Но Гермия уже не выглядела напуганной. В светло-зеленых, окаймленных вокруг зрачка золотым обручем глазах мелькнул огонек гнева. Она повернулась к Пойту, который не мог понять, что происходит, и срывающимся голосом спросила:

— Это наш гид, Поит?

Он кивнул, продолжая недоуменно смотреть на ни с того ни с сего взбеленившуюся невесту.

— Отлично! Лучше не придумаешь! Я никуда не полечу, Поит. Этот человек в качестве гида — все равно, что фокусник на бирже. Опоздание на полчаса для него просто мелочь, Поит! Поверь, он способен на большее!

Констанс внутренне съежился от таких рекомендаций, но внешне остался спокойным.

— Конечно, ты можешь дать волю своему сарказму… И даже можешь отказаться лететь со мной. Только, боюсь, тогда вы останетесь без гида. Или вам придется перенести свою поездку. Но, если мне не изменяет память, мисс Гермия Шайн очень не любит менять свои планы.

Гермия изменилась в лице. Констанс знал, что ирония действует на нее, как красная тряпка на быка. Тем более, в той ситуации, когда она ничего не может поделать. Она снова повернула свое красивое и злое лицо к Пойту, очевидно, ища поддержки у своего спутника. Но Поит лишь беспомощно развел руками.

Констанс отметил, что этот мужчина даже не догадывается о том, что вызвало такой бешеный гнев у Гермии. Значит, она не рассказывала ему о Констансе. Или, по крайней мере, не называла имен. Судя по всему, это ее муж. Новый муж… Интересно, чем он лучше него, Констанса?

— Но, дорогая, — беспомощно улыбнулся Поит. — Агентство предупреждало, что гид опоздает. Ты знаешь, мне это крайне неприятно… Но у нас нет другого выхода. Лететь без гида — не очень-то хорошая идея. На тамошних гидов вообще нельзя рассчитывать, как мне говорили. А менять планы… Конечно же, решать тебе, но…

Гермия окинула Констанса взглядом, полным бешенства. На секунду ему в голову пришла мысль самому отказаться от этого полета. Но почему-то он передумал. То ли из-за того самого предчувствия, которое овладело им, когда он узнал о поездке. То ли потому, что ему захотелось — в который уже раз — доказать Гермии, что он не так уж плох, как она о нем думает. Конечно, он еще десять раз пожалеет о содеянном, но сейчас хотелось надеяться, что все будет по-другому.

— Что ты решила? — Он посмотрел на Гермию, пытаясь разглядеть в ее глазах хотя бы крошечный островок тепла.

Но Гермия смотрела сквозь него. И так, как будто разговаривала с невидимым собеседником, стоящим позади Констанса, сказала:

— Если Поит считает, что мы не можем перенести полет, то мне ничего не остается, как согласиться на эту авантюру. Но будь уверен, Констанс Флэтч, если ты бросишь нас одних на острове, то не найдешь себе работу во веки веков.

— Аминь, — ухмыльнулся Констанс.

Что ж, если она намерена ненавидеть его до конца поездки, — это ее право. Только странно, что этот ее Поит даже не поинтересовался, в чем собственно дело. Тем более что сдержанная Гермия обычно не проявляет таких эмоций по отношению к посторонним людям. Хотя… Констанс не видел ее уже больше года. За это время многое могло измениться…

Подхватив чемодан и стараясь не глядеть в горгоньи глаза Гермии, Констанс поднялся по трапу самолета.

Пока этот белобрысый красавчик переговаривался с пилотом — странноватым с виду парнем с торчащими во все стороны волосами, Констанс уселся на сиденье, укрытое бежевым чехлом, и понял, что снова невероятно хочет курить. По привычке, он нашарил в кармане голубой рубашки серебряный портсигар, но вспомнил, что Гермия может его увидеть.

Лучше не вытаскивать портсигар при ней. Не может быть, чтобы она его забыла. Это повлечет за собой лишние домыслы. А Констансу совсем не хотелось, чтобы бывшая жена упрекнула его в чрезмерной сентиментальности. Так что лучше спрятать этот портсигар куда подальше до конца их поездки. Она еще не успела начаться, а Констанс уже думал о возвращении.

Краем глаза он покосился на Гермию и Пойта. Да, парень — красавчик, не без ревности подумал он. В самый раз для Гермии. А она ни капельки не изменилась за то время, которое они не виделись. Хотя, нет, стала еще красивее. Соломенно-золотые волосы стали еще длиннее, дымчато-зеленые глаза с оправленным в золото зрачком — еще выразительнее, а рот, ее милый ротик с очаровательно вздернутой верхней губой — еще соблазнительнее.

Констансу вдруг захотелось, чтобы она улыбнулась. Чтобы заиграли ямочки у нее на щеках, которыми он когда-то имел счастье любоваться. Теперь ее улыбки будут принадлежать этому тюфяку Пойту, а на него она, иначе как с неприязнью, едва ли посмотрит… Какой же ты все-таки олух, Констанс Флэтч! Лететь на Бали с бывшей женой и ее новым мужем! Сложно представить себе что-нибудь глупее…

2

Еще несколько лет назад Гермия Шайн и не подозревала, что в ее спокойную и размеренную жизнь войдет человек, который взбудоражит, растормошит ее душу и откроет для нее новый мир, полный любви и ненависти одновременно.

До двадцати одного года Гермия жила со своими родителями. У нее была степенная мать, вечно погруженная в заботы о своем чаде и доме-крепости. Отец же был бесшабашным красавцем, постоянно ищущим и находящим возможность пуститься в какое-нибудь безумное приключение.

Безусловно, взаимоотношения между родителями наложили свой отпечаток на характер Гермии. Ссоры и распри, которыми был пропитан их небольшой домик на окраине Мэйвила, заставляли девушку желать скорейшего переезда из родительского дома.

У ее отца, Ричмонда Шайна, была одна забавная, но прескверная для семейных отношений черта. Он не мог ни одного дня высидеть дома. Постоянная необходимость во внутреннем подъеме, в солидной порции адреналина заставляла его каждый день вылетать пулей из гнездышка, свитого женой.

Он не был пьяницей и не искал банальных развлечений в виде драки за стойкой бара. Он не был глуп, а потому не искал удовольствия в слепом фанатизме болельщиков, торчащих на бейсбольных матчах. Ричмонду Шайну нужно было нечто большее, чем обывательские развлечения. И, возможно, именно в этом заключалась его главная проблема — вечная неудовлетворенность собой и местом, к которому пыталась привязать его жена.

Ричмонд любил путешествовать, но, поскольку семья Шайн жила слишком просто, это удовольствие было ему не по карману. Частенько он плевал на свой возраст, на общественное мнение и отправлялся путешествовать «автостопом». Эти его поездки, разумеется, вызывали у жены, Лидии Шайн, самые негативные эмоции. Рич зарекался путешествовать, но ничего не мог с собой поделать — желание странствовать всегда оказывалось сильнее жениных угроз.

Однажды Рич — эту историю Лидия очень любила рассказывать повзрослевшей дочери — решил посвятить в клан путешественников и Гермию. Пока его ничего не подозревающая жена работала в колледже, Ричмонд взял свою маленькую дочь и отправился с ней в штат Иллинойс, где через несколько дней должен был состояться Кэнди Сэлэбрейт — Праздник Сладостей.

Эти несколько дней экстремальный папаша вез свою дочь через два штата, имея в кармане обветшавшей куртки всего лишь двадцать долларов. Но, надо отдать ему должное, все это время Гермия была накормлена и здорова. Правда, из всей поездки Гермия запомнила только сам Праздник Сладостей: аттракционы, разноцветные леденцы на палочках, мороженое, сладкую вату…

Когда старый хиппи вернулся домой, его встретил шквал оскорблений и упреков разгневанной жены. И, хотя Рич беспрестанно кивал на довольную и веселую Гермию, гнев Лидии не смягчился. Она хотела было подать на развод, но вскоре одумалась. Целый месяц Ричмонд вел себя как паинька и выходил из дома только на работу.

Но, к сожалению, через месяц беспокойный дух вновь овладел Ричем. Правда, он больше никогда не забирал с собой Гермию, потому что поклялся жене этого не делать. И все же хорошие отношения между супругами так и не восстановились.

Устав от постоянных ссор между родителями, Гермия дождалась совершеннолетия и перебралась из маленького дома на окраине в центр Мэйвила.

Потихоньку она добивалась той цели, которую поставила перед собой после окончания колледжа, — стать независимой и обеспеченной женщиной. К двадцати пяти у нее уже была небольшая собственная фирма, которая приносила неплохой доход. А к двадцати семи эта фирма превратилась в одну из лучших в городе компаний, занимающихся куплей и Продажей частной собственности.

Гермия частенько задумывалась над вопросом:, везение ли это, результат упорного труда или компенсация за одиночество, которое при всем ее уме и красоте следовало за ней по пятам?

Ей было двадцать семь лет… Все ее сверстницы давно уже повыскакивали замуж и нарожали толпу розовощеких детишек, а она до сих пор была одна. И не просто «не замужем», а даже без мужчины, которого хотя бы со скрипом можно было назвать любовником. Но где она могла найти такого мужчину?

Во-первых, Гермия всегда была чрезмерно разборчива. Ей не хотелось вступать в случайные связи, которыми грешило большинство знакомых ей женщин. Конечно, со временем такая связь могла превратиться в нечто большее, но Гермия не представляла себе, как можно лечь в постель с едва знакомым мужчиной… А для того, чтобы узнать этого мужчину поближе, требовалось время, которого у нее было не так уж много.

Во-вторых, все мужчины, которых она знала, были либо ее коллегами, либо партнерами по бизнесу. Многие были женаты, а те, кто не был женат, относились к ней, как к «бизнес-вумен». Как к человеку, застегнутому на все пуговицы, в голове у которого постоянно включен счетчик, не позволяющий ему думать о чем-то, не связанном с делами. Впрочем, Гермия и не рассчитывала, что будет по-другому. Дела — делами, а любовь — любовью. Таковым до определенного момента было ее кредо.

Так что встретить свою любовь она уже не надеялась, но, вместе с тем, безумно этого хотела. Ее сны, фантастические видения, переполненные смутными грезами о любви, не давали ей забыть о том, что это чувство не должно, не может, не имеет права пройти мимо нее.

И вот однажды она встретила человека, который подарил ей это незабываемое чувство. Случилось все просто и неожиданно. Подруга детства позвала ее в маленький кабачок, где играли музыку «кантри», чтобы отметить их встречу после долгой разлуки.

Гермия никогда не злоупотребляла спиртным, более того, она не пила ничего крепче и больше бокала шампанского. Однако подруга под предлогом «встречи, которая случается раз в несколько лет» заставила Гермию пить «секс на пляже», «монаха под капюшоном», а потом и обжигающую «текилу». И Гермия, скромная Гермия, совершенно позабыла о том, что она — «застегнутая на все пуговицы бизнес-вумен» и вообще владелица одной из самых крупных в Мэйвиле компаний.

Музыканты играли песенку, которую Гермия, несмотря на свое состояние, так и не смогла забыть. «Пляшет милая девчонка» настолько покорила ее воображение, что, выпив очередную порцию «текилы», Гермия и сама пустилась в пляс.

Наконец я осмелею,
Загляну в ее глаза,
Дорогая, будь моею! —
Все, что я смогу сказать.
И она ответит нежно,
Отведя зеленый взгляд:
Я была б твоей, конечно,
Если б не было преград…

— Я была б твоей конечно, — громко подпевала Гермия, пытаясь двигать ногами в такт музыке, и вдруг… И вдруг ее подхватили чьи-то сильные руки и закружили, понесли по залу кабачка. Гермия боялась поднять глаза и летела, подхваченная этими руками, отдавшись неведомым доселе ощущениям. Она как будто пылала, горела изнутри. Невидимая искра упала на донышко ее души, и теперь Гермия чувствовала, понимала, что этот танец сделал ее другой. Музыка и нехитрые слова песенки отдавались внутри какой-то невысказанной страстью, нерастраченным жаром. Ей хотелось посмотреть на незнакомца, увлекшего ее в вихрь этого незабываемого танца. И когда наконец Гермия осмелилась поднять глаза, то окончательно поняла, что пропала. Попала в стальной капкан его глаз…

Когда танец закончился, мужчина со стальными глазами проводил Гермию до ее столика и представился. Его звали Констанс Флэтч. Или попросту Конни…

Гермия отметила про себя, что он не очень красив: большой нос с горбинкой, узкая полоска губ, чрезмерно густые брови, нависшие над глазами. Но зато его глаза… Свинцово-серые, стальные глаза, напоминающие цвет неба перед грозой. В его глазах таилось столько страсти, столько огня и какой-то первобытной силы, что в них можно было глядеть бесконечно. Как в огонь или в воду… Эти глаза меняли лицо, превращали работу дилетанта в произведение искусства, созданное настоящим мастером. И Гермия пленилась этим несоответствием, а потом пленилась и самим Констансом, который с первого взгляда показался ей именно тем мужчиной, который ей нужен.

— Вы любите танцевать? — спросил он ее, когда они сели за столик.

Гермии не хотелось говорить, что вся ее неожиданно вспыхнувшая любовь к танцам — не что иное, как перебор с коктейлями, и она смущенно пожала плечами.

— Иногда…

— А мне показалось, что «кантри» — ваша стихия, — с улыбкой произнес Констанс.

— Моя стихия — бизнес…

Наверное, сейчас она разочарует его до глубины души. Едва ли этому Констансу нравятся женщины вроде нее. «Застегнутая на все пуговицы», усмехнулась про себя Гермия. Но морочить ему голову она не хотела. Пусть узнает о ней все в первый вечер. И тогда второго может уже не быть. Эта мысль больно уколола ее. Гермия не ожидала от себя такого легкомыслия. Бросаться в омут с головой не в ее стиле. Так какого же черта она переживает из-за мужчины, с которым знакома всего полчаса?!

— Вы так обреченно произнесли это слово… — удивился Констанс. — Вам не нравится ваша работа?

— Нет, почему же! — вспыхнула Гермия, — очень даже нравится. Только все мужчины считают женщину, которая занимается бизнесом, каким-то сухарем в бронежилете. — Господи, куда ее понесло? Ведь она совершенно не собиралась этого говорить…

Констанс расхохотался. Гермии понравился его смех. Он был не злым, не ироничным, а мягким, дающим понять, что ее шутку оценили. Переборов смущение, Гермия улыбнулась в ответ.

— Неправда, — возразил Констанс. — Так думают далеко не все. Во всяком случае, могу сказать за себя. Вы совсем не похожи на «сухарь в бронежилете»… Напротив, вы живая, милая, общительная…

Это все коктейли! — подумала Гермия, но решила не озвучивать свои мысли. Пожалуй, хватит с нее откровений. Иначе вскоре в глазах Констанса Флэтча она будет выглядеть самой закомплексованной женщиной на свете.

Констанс истолковал молчание Гермии как недоверие, и перевел разговор в другое русло.

— У вас интересное имя, — сказал он, немного помолчав. — Мне это напоминает…

— Шекспир, — улыбнулась Гермия, — «Сон в летнюю ночь».

— Обожаю великого Барда, — просиял Констанс, обрадованный тем, что у них нашлась наконец тема для разговора. — Но почему именно Гермия?

— Не знаю, — усмехнулась Гермия. — Судя по всему, могла быть и Корделия, и Дездемона, и Офелия, если бы отец в тот момент читал «Короля Лира», «Отелло» или «Гамлета». Но Ричмонд Шайн читал «Сон в летнюю ночь». Ему нравилась Гермия, хотя во мне так мало от нее… Она открытая, романтичная, пылкая. А я слишком практична, расчетлива и замкнута. Наверное, отец не хотел видеть меня такой…

— Вы давно не виделись с отцом? — поинтересовался Констанс.

— Почти полгода, — мрачно ответила Гермия. — Родители живут на окраине Мэйвила, а я никак не могу их навестить. Когда я наконец отрываюсь от дел и приезжаю, то не застаю отца дома. Он у меня любитель путешествовать…

Констансу показалось, что она оправдывается. Только перед кем? Едва ли перед ним… Возможно, перед собой… Он пристально посмотрел на Гермию. Нет, она не была похожа на расчетливую «бизнес-вумен». Сейчас она казалась такой маленькой, нежной и ранимой, что у Констанса было лишь одно желание: согреть ее, поддержать, утешить…

— В этом нет вашей вины, — участливо произнес он и прикоснулся к ее руке. — Так часто бывает: дети вырастают и общаются с родителями гораздо реже, чем раньше…

Теплое прикосновение его руки заставило Гермию почувствовать себя беззащитной. Это ощущение и обрадовало, и напугало ее. Ей вдруг стало страшно: что, если она раскроется перед этим мужчиной, доверится ему, а потом уже не сможет жить без него? Долгие годы одиночества покрыли ее душу невидимой броней, с которой она теперь боялась расстаться. Гермия заглянула в серые ласковые глаза Констанса, и смутное чувство подсказало ей, что как бы ни сложились их отношения, она никогда не пожалеет о том, что доверилась ему.

— Наверное, так и есть… — грустно улыбнулась она. — Но я всегда представляла себе семью по-другому.

— Все мы когда-то пытаемся представить себе «идеальную» семью… А потом вырастаем и понимаем, что такой семьи нет и быть не может…

Они просидели в кабачке почти до закрытия, а потом Констанс отвез ее домой. Гермия чувствовала себя очень усталой, но и счастливой. В ту ночь она впервые за долгое время ложилась спать, чувствуя на губах терпкий вкус поцелуя. Сладкое томительное чувство мешало ей заснуть, рисуя перед мысленным взглядом картины, от которых дух захватывало. И естественно, главным лицом на этих картинах был Констанс Флэтч. Герой ее едва успевшего начаться романа.

Дальше все было как в сказке: охапки цветов, жаркие объятия, поцелуи и то, без чего едва ли могут обойтись безумно влюбленные друг в друга люди. Гермия чувствовала себя самой счастливой, самой желанной и самой влюбленной женщиной на свете. Теперь у нее было абсолютно все, о чем она когда-то мечтала: любимый человек и прекрасная работа, которой, правда, после появления Констанса она отдавала гораздо меньше времени, чем раньше.

Когда Констанс сделал ей предложение, то, казалось, был достигнут предел всех ее мечтаний. Кольцо с бриллиантом, надетое на палец после помолвки, постоянно напоминало ей о любимом… Правда, на солнечном небосклоне их любви к этому времени уже появились первые тучки.

Конечно, Гермия понимала, что Констанс Флэтч, потрясающий любовник и чуткий, понимающий человек не может быть идеальным. И она готова была примириться с его недостатками, которые — она была в этом уверена — рано или поздно всплывут на поверхность. Так и случилось… Очень скоро Гермия поняла, что недостатки Констанса напоминают то, за что ее мать, Лидия Шайн, вечно пилила отца…

Констанс частенько опаздывал на свидания, объясняя свои опоздания самыми разнообразными причинами. Иногда Констанс уезжал «по делам», находя для поездок мыслимые и немыслимые предлоги. Правда, в отличие от Ричмонда Шайна, он всегда предупреждал о своих отъездах и опозданиях. Но что-то подсказывало Гермии, что эта «лояльность» по отношению к ней — лишь временное явление.

И, тем не менее, после недолгих раздумий Гермия все-таки решила броситься с головой в омут и выйти замуж за Констанса. В конце концов, ее болезненная реакция на опоздания и отъезды Констанса может быть страхом повторить судьбу матери… И все совсем не так страшно, как она себе воображает. Не стоит потакать собственной мании преследования, решила Гермия, и сделала все, чтобы адекватно воспринимать недостатки своего жениха.

Однако очень скоро ее опасения подтвердились. И случилось это именно в тот день, когда Гермия и Констанс собрались связать себя узами брака.

С самого утра Гермию терзало неприятное предчувствие. Ей казалось, что все пройдет не так, как ей хочется, что какое-то препятствие помешает им пожениться. Впрочем, такого рода «предчувствиями» страдает большинство невест накануне свадьбы. Гермия помнила об этом и старалась не придавать своей нервозности особого значения. Но, увы, вскоре она поняла, что ее страхи были вовсе небезосновательными.

В полдень около мэйвилской церкви собрались все, кто принимал и не принимал участие в воспитании Констанса и Гермии. Были родители, тетушки, дядюшки, двоюродные тетушки и дядюшки, приехавшие бог весть из каких мест. Из-за пышных букетов роз, лилий и орхидей сложно было разглядеть едва дышащую от волнения и затянутого корсета невесту. Самое неприятное заключалось в том, что на церемонию она явилась гораздо раньше, чем жених…

Этот факт очень быстро стал предметом пересудов в толпе родственников и друзей. Гермия всем телом ощущала на себе сочувствующие и ехидные взгляды. Страх, отчаяние, стыд и жалость к себе — все эти чувства накрыли Гермию огромной волной, мешали дышать и двигаться.

Она — эпицентр этих странных и смешных событий — стояла на виду у перешептывающейся толпы и не могла пошевелиться. Какое унижение! Неужели ее жених не придет на свадьбу? Неужели он мог так посмеяться над ней? Так равнодушно отнестись к ее чувствам, к тому, что она испытывает в эту минуту? А ведь Констанс не мог не подумать о ее чувствах…

Слишком хорошо он успел узнать Гермию за время их знакомства.

После часа ожидания Гермия была уже уверена в том, что свадьба не состоится. Она, как ледяная статуя, стиснутая чужими насмешками и корсетом, продолжала стоять на пороге церкви. В ее глазах застыли слезы. Только бы не заплакать, твердила она про себя как молитву, только бы не заплакать…

Когда из черного лимузина, подъехавшего к церкви, вышел Констанс, Гермия уже отказывалась верить своим глазам. На секунду ей показалось, что его фигура в элегантном черном костюме — всего лишь галлюцинация, вызванная нервным перенапряжением. Но это все же был Констанс.

Он легко взбежал по ступеням церкви, обнял невесту и протянул ей букет диковинных цветов. От волнения и горечи Гермия не смогла запомнить их названия. Но тогда ей казалось, что она будет помнить его всю жизнь.

Констанс извинился перед невестой и гостями, объяснив, что опоздал из-за цветов, которые так сложно было найти. Он хотел подарить Гермии букет столь же необыкновенный, сколь она сама. Потому что ни один цветок мира не может сравниться с ней красотой. Именно за этими цветами Констанс уехал вчера и вернулся только сегодня.

Цветы были восхитительны, речь, которую он произнес, блистала остроумием, но Гермия не сказала ему ни слова. Слишком велико было потрясение, слишком страшно было сознавать, что она могла потерять его навсегда.

После церемонии молодые сразу же отправились во Флориду. Предвкушение медового месяца для Гермии было безнадежно отравлено высказыванием матери: «Кажется, ты повторишь мою судьбу…» Как ни пытался Констанс поднять настроение своей благоверной, ему это не удалось. И в самолете, и в отеле, где их разместили в роскошном номере с огромной кроватью «для новобрачных», она не вымолвила ни слова.

Констанс осыпал любимую извинениями и нежными словами в течение четырех часов. В отеле поток слов иссяк одновременно с его терпением.

— Послушай, Гермия, — раздраженно произнес он, — может быть, ты снизойдешь до меня и выдавишь из себя хоть слово?

Гермия вынырнула из-за крышки чемодана и, что есть сил, захлопнула ее. Но этот ответ показался Констансу не слишком впечатляющим:

— Гермия, я, кажется, просил ответить мне словами, а не звуками.

— Ты считаешь себя вправе иронизировать? — возмущенно спросила Гермия. — Если мне не изменяет память, то это я, а не ты, проторчала около церкви битый час в ожидании твоего благословенного приезда! — Она так долго сдерживалась, что была рада наконец дать волю своим эмоциям. — Ты даже не можешь себе представить тот страх, то унижение, которое я переживала минуту за минутой до твоего появления. Этот час казался мне бесконечным, Констанс! И если ты считаешь, что принесенные тобой цветочки искупили твою вину, то сильно ошибаешься!

Цветочки?! — вспыхнул Констанс. — Между прочим, за этими «цветочками» мне пришлось ехать в другой штат. Это редкий вид… — Он запнулся и зло посмотрел на Гермию. — Впрочем, какая разница. Это ведь всего лишь «цветочки»…

— Ты прав, мне нет до них никакого дела. И слово «пришлось» здесь неуместно. Ты хотел поехать за ними. И поехал. А что буду думать и чувствовать я, тебя абсолютно не интересовало!

Зеленый яд ее глаз словно проник в Контанса и заразил его злобой и гневом.

— Отлично! Мне действительно не было до тебя дела! Конечно же, об опоздании я знал заранее и хотел просто посмеяться над тобой… А эти «цветочки»… Можешь выбросить их в окно, для меня они ровным счетом ничего не значат. Нарвал на соседней клумбе, — нарочито небрежно бросил он.

Гермия оторвалась от плетеной ручки чемодана, за которую держалась все это время, встала и подошла к вазе с цветами.

— В окно? Туда им и дорога! — выпалила она, и ваза вылетела из окна.

Вскоре до Констанса и Гермии донеслись звуки ее падения.

— Кл-л-лямс! — взвизгнуло внизу то, что, очевидно, осталось от вазы.

Констанс посмотрел на Гермию. Гермия посмотрела на Констанса. Стальной меч его взгляда впился в ее зеленые горгоньи глаза. В этот момент Гермия в полной мере ощутила, что такое любовь-ненависть, о которой когда-то в Древнем Риме слагал стихи Гай Валерий Катулл…

— Ты угробила цветы, ради которых я ездил к черту на кулички! — простонал Констанс. — Истеричка!

— Ты же нарвал их на соседней клумбе! — ехидно усмехнулась Гермия. — И сам предложил мне их выбросить!

— Я же не знал, что ты ненормальная!

— А ты?! — захлебываясь от ярости, выкрикнула Гермия. — Только псих может поехать за цветами к черту на рога! Зная, что завтра свадьба!

— Не псих, а романтик! Если тебе, конечно, знакомо это слово! И как только я мог жениться на зануде, которая не понимает таких элементарных вещей?!

— И как только я могла выйти замуж за кретина, который даже не подозревает о том, что такое ответственность и пунктуальность!

— Кретина? — криво усмехнулся Констанс. — С меня довольно! Не буду докучать тебе своим обществом. В конце концов, ты придумаешь, как развлечься и без меня. В компании таких же зануд, как ты сама!

Он помахал ошеломленной Гермии рукой и вышел из номера, хлопнув дверью так, что в буфете звякнули бокалы.

Она устало опустилась на еще не разобранный чемодан. Что ей делать? Взять вещи и вернуться домой?.. Но ведь она несколько часов назад вышла замуж… Есть, правда, еще одно лекарство от неприятностей…

Около двенадцати часов ночи посетители бара в отеле «Шугер Пич» имели возможность наблюдать весьма странную сцену. Красивая, но ужасно пьяная девушка сидела за стойкой бара и вдумчиво, протяжно напевала глупую песенку, начинающуюся со слов: «Пляшет милая девчонка возле дома на лугу». Бармен понимающе кивал головой и мужественно пытался отговорить посетительницу от очередной порции текилы.

На словах «мы закружимся с ней в танце» в бар вошел Констанс. Он, конечно, понимал, что Гермия чувствует себя не лучшим образом, но не думал, что ей настолько плохо… Конечно, администратор отеля, мистер Пигби, предупредил его, что Гермия «немного не в себе», но увидеть такое молодой муж, разумеется, не ожидал.

— Герми, — он наклонился над женой и ласково потрепал ее по голове, — Герми… Думаю, тебе лучше пойти со мной.

Гермия вяло обернулась на его зов. В ее мутных зеленых глазах вместо одного Констанса было целых два.

— Э… э … это мой муж, — кивнула она бармену. — Как он вам?

— Впечатляет, — натянул улыбку бармен.

— Вот и… и… и меня тоже, — выдавила из себя Гермия. — Я никуда не пойду. — Она стряхнула с себя руку Констанса. — Н… н… никуда…

— Герми, — умоляюще произнес Констанс. — Уже поздно. Бар закрывается. Думаю, нам лучше пойти…

— Если только з… з… закрывается. — Гермия опустила голову на руки и, кажется, совсем собралась отойти ко сну.

Констанс бережно, как ребенка, поднял ее с высокого сиденья и вынес из бара. Ночью она спала крепко, не просыпаясь, а Констанс до самого утра не сводил с нее глаз. Да, он боялся потерять ее… Очень боялся потерять. Но так же сильно он боялся потерять и себя…

Через полгода Гермия окончательно убедилась в том, что слова матери были вещими. Гермия действительно повторяла ее судьбу. Правда, она не так оберегала свою крепость, как Лидия Шайн, но, тем не менее, не могла мириться с выходками Констанса.

Если до женитьбы этот мужчина утруждал себя звонками и предупреждениями, то после того, как они узаконили свои отношения, он совершенно перестал заботиться о нервах своей жены. Его постоянные разъезды, «турне» по стране, поездки на фестивали выбивали Гермию из колеи. Иногда она могла позволить себе поехать с ним, но, увы, работа давала ей эту возможность не так часто. И потом, иногда Гермии хотелось оказаться дома: хорошенько выспаться, поесть, полежать в своей постели. У Констанса же такой потребности не наблюдалось совершенно. Ей казалось, что он готов всю жизнь прожить в дороге, ему никогда не надоест пыль, несущаяся за автомобилем, и постоянные ночевки в отелях…

Однажды Констанса уволили с работы. Даже в том месте, где, казалось, можно быть не слишком обязательным, он и то умудрился создать себе имидж вечно опаздывающего человека, с которым сложно договориться о чем-то наверняка.

Он работал корреспондентом в журнале «Колорс оф Плэйнет», посвященном дикой природе. Редакция журнала периодически отправляла Констанса в командировки. Он наблюдал за дикой природой и собирал материалы о самых разнообразных животных и растениях. Эти командировки, правда, были не слишком частыми. Да и Гермия относилась к ним гораздо лучше, чем к поездкам, которые Констанс совершал по собственному желанию.

Однако в одну из таких командировок Констанс попросту не поехал, потому что вместо этого ему понадобилось оказаться на фестивале баварского пива. И каким бы профессионалом Констанс не был в журналистике, руководство «Колорс оф Плэйнет» сочло эту выходку последней каплей.

Гермия была вне себя от ярости. Ее совершенно не волновали деньги Констанса, потому что им вполне хватало средств. Но ей не давало покоя то, что взрослый человек ведет себя подобно маленькому ребенку, мучая при этом и себя, и окружающих.

Констанс, правда, не выглядел измученным. Кажется, увольнение из журнала дало ему тот внутренний покой, о котором он так долго мечтал. Он пообещал Гермии, что найдет другую работу, а сам тем временем наслаждался свободной жизнью. Если Гермия видела своего мужа дома чаще, чем раз в неделю, то это уже можно было расценивать как подарок судьбы. Иногда ей казалось, что Констанс ведет себя так, потому что у него есть другая женщина. Но, когда они были вдвоем, он относился к Гермии с такой искренней нежностью, что все сомнения улетучивались. К тому же Констанс всегда был честен с ней. И если бы в его жизни появился кто-нибудь еще, он обязательно рассказал бы ей об этом.

Но отсутствие любовницы было скверным утешением. Жизнь Гермии с каждым днем становилась все невыносимее. Она пребывала в постоянном страхе, что в один прекрасный день Констанс не вернется домой. Когда он отсутствовал, ей казалось, что вот-вот позвонят из мэивилского морга и скажут ей, что Констанса больше нет в живых. Тоскливыми вечерами, полными ожидания его звонка, Гермия представляла себе, что Констанс лежит в какой-нибудь больнице и потому не может позвонить. Она безумно любила его. И так же безумно ненавидела.

Терпению любого, даже самого спокойного человека рано или поздно приходит конец. И Гермия не выдержала. Дождавшись возвращения Констанса из очередного «вояжа», она в резкой форме сообщила ему, что больше не может выносить его постоянного отсутствия и собирается разводиться. Какая ей, собственно, разница, замужем она или нет, если она каждый день засыпает в одинокой постели?

Ее решение повергло Констанса в шок. Он знал, что Гермия не в восторге от его постоянных отлучек из дома, но надеялся, что она все же понимает его. Да, он, безусловно, перегибает палку, но что, если он не может по-другому… Неужели она не видит, что он любит ее? И уезжает из дома не для того, чтобы не видеть ее, а только потому, что постоянно находиться в одном и том же месте ему невыносимо? В конце концов, Гермия вечно пропадает на работе. Но он ни разу не упрекнул ее в том, что ему не хватает внимания…

Все эти аргументы не подействовали на Термина. Она была полна решимости порвать с Констансом. И на деле, и формально. Любовь-ненависть подтачивала ее изнутри, заставляла вести себя так, как Гермия никогда не позволяла себе раньше. Она всегда считала себя человеком сдержанным в проявлениях эмоций, но теперь… Теперь из нее вырывалось все самое гадкое, злое и черное, что скопилось внутри.

Гермия понимала, что Констанс едва ли переменится ради нее. Ведь у нее уже был пример в лице отца. И едва ли Гермия переменится ради Констанса. Тогда для чего вся эта жизнь, полная взаимных упреков, ядовитых уколов, коктейля любви и ненависти? Выход был только один: развод.

— Значит, ты не хочешь понять меня? Даже не попытаешься? — спросил Констанс, глядя в ее ледяные глаза.

Гермия покачала головой.

— Я слишком долго пыталась понять тебя. И увидела только эгоизм. Слепой эгоизм, который сметет все, что увидит на своем пути. Даже любовь…

— Если бы ты не пыталась переделать меня…

— По-моему, это уже стало навязчивой идеей, — зло усмехнулась Гермия. — Никто не пытается переделать тебя, Констанс. Но мы живем в обществе… И неизбежно подстраиваемся под него. Это как в оркестре, понимаешь? Если все будут играть, как захотят, то музыки не будет. Будет безумная какофония. Вот и у нас с тобой — безумная какофония. А я люблю нежную мелодию, которая согревает и успокаивает…

— Прости, что я так и не научился играть, — холодно улыбнулся Констанс.

Он ушел, и через несколько месяцев их брак был аннулирован. Теперь Гермия была разведенной женщиной, а Констанс — холостым мужчиной. Но через полгода им суждено было встретится снова, чтобы опять окунуться в порочный круг любви, похожей на ненависть, или ненависти, похожей на любовь… А потом вновь расстаться.

После второй попытки «начать все сначала» Гермия была уверена в том, что это никогда не повториться. Более того, она искренне надеялась на то, что судьба не сведет ее с Констансом вновь. Но, увы, она ошибалась…

3

Чтобы хоть чем-то занять себя во время утомительного перелета, Констанс вытащил из кармана «Аэропорт» Хейли и попытался читать. Но раздраженный шепот позади него мешал ему сосредоточиться. Буквы, маленькие и верткие как блохи, скакали перед глазами, и Констанс тщетно пытался собрать их в слова.

— Послушай, Гермия, я ведь имею право знать, почему ты так завелась, — доносился до Констанса взволнованный шепот Пойта. — Тебя сложно вывести из себя… А с ним ты вела себя как… Как будто ты очень хорошо знала его раньше…

Неужели догадался! — усмехнулся про себя Констанс. «Очень хорошо знала…» Ты даже представить себе не можешь, насколько хорошо… Гораздо лучше, чем тебя, поверь, дорогой друг!

— Да, знала, — сердито зашептала Гермия. — Но давай поговорим об этом позже…

— Я хочу знать, с кем мы проведем отпуск, — не унимался Поит.

Интересно, почему это тебя не занимало раньше? — бесновался про себя Констанс. Она ведь не хотела лететь со мной… Это же ты настоял, Пойти. Гидов не найти! Идиот! Наверное, ты заговорил бы совершенно по-другому, если бы узнал, что тебе придется лететь в одном самолете с ее бывшим мужем… И не только лететь, а еще и шастать по всему Бали…

— Мы поговорим об этом позже… — не уступала Гермия.

— Нет уж, давай сейчас. Ты же знаешь, мне не нравятся недомолвки… Я люблю знать все наверняка. Черт! — тихо выругался Поит. — Извини… Просто эта поездка не задалась с самого начала. А все этот «Лазурный бриз»! Ведь объяснял же им тысячу раз, что я люблю точность…

— Увы, мы не можем расписать каждый шаг. В жизни много случайностей, — поспешила сменить тему Гермия.

Она определенно не хочет рассказывать ему обо мне… Интересно, почему? Потому что не хочет, чтобы я услышал, или потому что Пойти ужасно ревнив? Констанс попытался представить себе ревнивого Пойта, но у него ничего не получилось. Это выглаженное прилизанное существо, сошедшее с обложки дамского журнала, в принципе не могло ревновать…

— Очень жаль, — вздохнул Поит. — Ненавижу случайности… И все же, кто этот человек? Ты нанимала его раньше?

— В некотором роде, — усмехнулась Гермия.

— И он показал себя не лучшим образом?

— Пожалуй…

Внутри Констанса закипал гнев. Они сидят практически позади него и позволяют себе обсуждать его, как будто он вещь или раб, купленный ими на местном рынке… Он никогда не терпел подобного обращения. Может быть, потому и не был слишком востребованным гидом. Большинство обеспеченных снобов предпочитает видеть услужливое и уступчивое существо, нежели профессионала, который имеет собственное мнение. Но сейчас он летит не просто с заказчиками. Он летит с бывшей женой и ее мужем… И от нее, хотя бы от нее он вправе был ожидать лояльности…

— Может быть, ты все-таки расскажешь, что нас ожидает? — продолжал допрос неугомонный Поит. — Сдается мне, что нам все-таки придется воспользоваться услугами местных гидов.

Констанс постарался досчитать до десяти, но у него не получилось. Возмущение достигло апогея и рвалось вылиться наружу. Он засунул в карман книгу и медленно повернулся к шепчущейся паре.

— Может быть, я могу пролить свет на ситуацию? — Его глаза пробуравили Пойта, и тот смущенно потупил взгляд. — Мисс Гермия, — холодно произнес он, — мне, наверное, будет проще объяснить все вашему мужу…

Гермия покраснела до корней своих соломенно-золотистых волос. Зрачки сузились как у кошки, и зеленый взгляд впился в Констанса иглой, предварительно вымоченной в кураре.

— Если вы считаете нужным, мистер Флэтч.

Констанс улыбнулся. Несмотря ни на что, Гермия не привыкла сдаваться. И сейчас, загнанная в ловушку, она будет продолжать драться и царапаться, как разъяренная кошка. Одно было Констансу ужасно обидно: в разъяренную кошку эта женщина превращалась только с ним. С остальными она была воплощением спокойствия. Что за несправедливость?

Он снова перевел взгляд на Пойта:

— Итак, мистер…

— Капер, — пробормотал Поит.

— Итак, мистер Капер, вы хотите узнать, что связывало меня и вашу жену? — спросил Констанс так, будто выступал в роли народного судьи.

Поит оторопело посмотрел на него, а потом на Гермию. Кажется, происходящее напоминало ему театр абсурда. И, что самое ужасное, в этом театре придется играть и ему, человеку в высшей степени рациональному. Что он может ответить этому нелепому Констансу? И вообще, действительно ли ему хочется знать, что общего между ним и его невестой?

— Гермия, что, в конце концов, происходит? Мне все-таки хочется услышать это от тебя, а не от постороннего человека…

— А я и не посторонний. — Констанс сверкнул белозубой улыбкой. — Гермия — моя бывшая жена. Так что мы с вами в некоторой степени даже родственники…

Пуля попала в самое яблочко. Красивое лицо Пойта, покрытое золотистым загаром, вытянулось, а две ровные бровки поползли вверх.

— Что-о? — простонал он.

— Именно то, что вы слышали, — с деланной невозмутимостью подтвердил Констанс. — Мы с Гермией были женаты.

— Заткнись, Констанс!

Гермия вскочила с сиденья и, схватив первое, что попалось ей под руку — маленькую черную сумочку, расшитую мелким бисером, — запустила в улыбающееся лицо мужчины.

Однако Констанс увернулся, и сумочка, ударившись о дверь, ведущую в кабину пилота, упала на голубую ковровую дорожку. Констанс поднял голову и окинул Гермию выразительным взглядом. На его лице по-прежнему сияла ехидная улыбка.

— Подлец! Каков подлец! — Гермия изо всех сил ударила ладонью по спинке сиденья. — Ты превращал мою жизнь в ад, пока мы были вместе. У меня хватило ума развестись с тобой, но, несмотря на это, ты продолжаешь свое дело…

— Прошу тебя, Гермия, не надо громких слов. Большинство женщин позавидовало бы такому «аду». Муж, которого почти не бывает дома… Разве это не замечательно? Не нужно готовить, не нужно ждать его каждый вечер с улыбкой, приклеенной к лицу. Не нужно говорить избитые слова: «дорогой», «заинька», «солнышко»… Когда муж появляется раз в неделю, у жены остается огромное поле для деятельности. Разве не так?

В глазах Гермии Констанс прочитал ответ на свой вопрос. В ее потемневшем взгляде были гнев и ненависть. Черные зрачки, отороченные золотистой каймой, впились в стальной взгляд Констанса. Может быть, он все-таки перегнул палку? Но сколько можно было слушать их нелепое шушуканье за спиной?

— Эта твоя вечная ирония… — прошипела Гермия. — Кроме нее ты ни на что не способен! Как только мы долетим до Бали, я тут же, слышишь, тут же найду другого гида. А ты можешь отправляться на все четыре стороны!

Поит Капер только и успевал вертеть головой то в сторону Гермии, то в сторону Констанса. Он не мог поверить своим глазам: его Гермия, спокойная, уверенная в себе Гермия, в мгновение ока стала совершенно другим человеком. Это была какая-то фурия, разъяренная тигрица, Горгона Медуза — кто угодно, только не рассудительная Гермия, на которой он собирался жениться. А этот Констанс? Какого черта он вообще влез в их разговор? Если бы он сидел и молчал, все было бы гораздо проще… Значит, вот как выглядит ее бывший муж… Поит никогда бы не подумал, что она может выбрать такого мужчину. Этот Флэтч — полная противоположность ему, Пойту. И, по всей видимости, полная противоположность Гермии. Тогда зачем, почему она вышла за него замуж?

Наконец Поит устал от криков Гермии и от холодной иронии Констанса. К тому же Гермии все-таки пора вспомнить, что она теперь его невеста, а не жена этого никчемного гида.

— По-моему, вам обоим нужно успокоиться, — с видом собственного превосходства произнес Поит. В этой, не очень-то приятной для него ситуации, он все равно чувствовал себя на высоте. Ведь только он смог сохранить в такой момент здравомыслие и рассудительность. — И перестать кричать друг на друга. То, что вы были женаты, не дает вам права на то, чтобы вести себя так. Это отвратительно… — Он поморщился и укоризненно посмотрел на Гермию. — Жаль, что вы не видите себя со стороны… Я думаю, что мы поступим следующим образом. Прилетев на Бали, мы позвоним в «Лазурный берег» и откажемся от ваших услуг, Констанс. Это все-таки романтическая поездка двух влюбленных, а не труппа театра абсурда… Так будет лучше для всех, я думаю… — нарочито мягко закончил он свою речь.

Ничего себе, ты выдал, Пойти-Войти! Констанс аж присвистнул от удивления. Такая речь достойна того, чтобы ее записали на диктофон, а потом транслировали по радио. Прямо лозунг какой-то: «это поездка двух влюбленных, а не труппа театра абсурда». Звучит! Вот только Констансу совсем не хочется, чтобы какой-то Пойти-Войти объяснял ему правила игры. Тем более, игры, в которой нет правил…

— Мистер Капер! Я, безусловно, согласен с вами… Такая прекрасная пара, как вы, никогда не станет «театром абсурда». Но, боюсь, Гермия не захочет расстаться со мной… — На него тут же устремились два взгляда: один ошарашенный, другой — полный злости. — Дело в том, — со спокойной улыбкой объяснил он, — что я — единственный человек, способный принять тот негатив, который из нее исходит. Неужели вы не заметили, Поит? Я — мусорщик, сборщик отходов. Я — ее личный и бесплатный психоаналитик. Весь этот цирк, который вы увидели здесь, я наблюдал каждый день, когда был женат на этой Горгоне…

— С меня довольно! — не выдержала Гермия. — Я больше не могу разговаривать и даже находиться с ним в одном помещении! — Она подняла сумочку, которая совсем недавно летела прямо в голову Констанса, и повесила ее на плечо.

— Пожалуйста! Эй, пилот! — выкрикнул Констанс и побарабанил костяшками пальцев в кабину. — Остановите, пожалуйста! Мисс Гермия Шайн хочет выйти!

— Что ты несешь? Хватит паясничать! — выкрикнула Гермия.

Вдруг самолет резко покачнулся и она, не удержав равновесия, упала на пол.

— Что это? — выпучил глаза Поит, испуганно вжимаясь в кресло.

— Не знаю… — С лица Констанса сползла улыбка. Он подошел к Гермии и протянул ей руку. — Давай, — мягко произнес он, — поднимайся.

— Зачем? — побелевшими губами спросила Гермия. — Может быть, опять придется падать?

— Даст Бог, мои уроки не пройдут даром, и ты тоже научишься шутить, — улыбнулся Констанс.

— Твоя ирония, как всегда, неуместна, — буркнула Гермия, взяв руку, предложенную Констансом. — Я бы предпочла узнать, что происходит с самолетом…

— Наверное, он внял твоей просьбе и решил совершить посадку.

Констанс на секунду задержал руку Гермии в своей, но она раздраженно вырвала ее.

— Что ты несешь?

— А почему бы и нет…

Гермия махнула рукой и повернулась к Пойту, который сидел рядом с иллюминатором и подозрительно молчал. Констанс перехватил ее взгляд и усмехнулся.

— Однако твой муж проявляет завидное хладнокровие. Он даже не поднялся с сиденья, чтобы помочь тебе встать…

— Хватит, Констанс. Лучше зайди к пилоту и узнай, что там случилось. Поит! — Гермия подошла вплотную к его сиденью. — Поит!

Поит не отзывался. Его расширенные голубые глаза были устремлены в стекло иллюминатора. Казалось, он видит там какой-то зловещий, но увлекательный фильм, от которого не может оторваться.

— Поит! — еще раз позвала его Гермия.

Поит осторожно повернулся, так, как будто у него болела шея. В его глазах был написан самый настоящий ужас.

— Поит, что случилось? — встревоженно спросила Гермия.

Он ткнул указательным пальцем в стекло иллюминатора.

— Взгляни…

Гермия наклонилась и заглянула в круглое окошко. Белоснежные клочья облаков, осколки земли и голубая плоскость океана… То приближающаяся, то отдаляющаяся земля… Складывалось впечатление, что пилот был изрядно пьян: самолет то уточкой нырял в белую пену облаков, приближаясь к кажущимся крошечными островкам, то коршуном взмывал ввысь.

Гермия не успела ни испугаться, ни осмыслить происходящее, потому что самолет тряхнуло снова. Но на этот раз гораздо сильнее. Ее отбросило к противоположной стене, а Поит рухнул с сиденья и больно ударился головой.

— Ох… — простонала Гермия и попыталась открыть глаза.

От удара затылок ныл, как будто по нему изо всех сил двинули чугунной сковородой. А в глазах прыгали золотые звездочки. Но гораздо страшнее боли был страх, панический страх, который бился внутри, как пульс, как второе сердце, мешая мыслить, мешая двигаться…

Что же происходит? Глупо спрашивать… Наверное, они умрут. Все. И Констанс, и Поит, и она сама. Интересно, почему в первую очередь она подумала о Констансе? Теперь уже не важно… Кстати, где Констанс? Гермия обвела взглядом салон самолета, но, кроме Пойта, вцепившегося в ножку сиденья, никого не увидела.

— Поит, как ты? — спросила она у неподвижно лежащего на полу мужчины.

— М-м-м… — промычал Поит.

Гермия поняла, что ничего не добьется от своего перепуганного жениха, и попыталась подняться с ковра. Неожиданно перед ней появился Констанс, держащий в руках три парусиновых мешка.

Гермия вопросительно посмотрела на мешки.

— Дело плохо, Герми… — Это уменьшительное от ее имени использовал только Констанс… Гермия с удивлением почувствовала, что, несмотря на ужас создавшейся ситуации, ей приятно слышать ласку и заботу в его голосе. — Кабина пилота заперта. Он не открывает и не отзывается, а мы… Мы неуклонно теряем высоту. Не знаю, что уж там стряслось, Герми, но нам нужно убираться отсюда. Я нашел парашюты. Пока не поздно, надо прыгать.

— Прыгать? — ужаснулась Гермия. Одна мысль о том, что ей придется оказаться по ту сторону иллюминатора, заставляла ее внутренне содрогаться.

— Придется, Герми, — сказал Констанс тоном, не допускающим возражений. — Придется. Другого выхода нет.

Он сунул в руки Гермии мешок и направился к Пойту.

— Мистер Капер, вам тоже не мешало бы присоединиться к нашей команде. Или вы надеетесь спастись, вцепившись в сиденье? Боюсь, оно не поможет вам, когда самолет вспашет носом землю или погрузится в океан…

— Констанс! — прикрикнула Гермия. — Ты что, не видишь, что он в шоке от происходящего?! Нужно принести воды… Здесь есть какие-нибудь успокоительные?

— Вода?! Успокоительные?! — не своим голосом закричал Констанс. — Да ты понимаешь, что нам грозит?! У нас почти не осталось времени. Немедленно надевай парашют, а я пока разберусь с твоим благоверным.

— Ты разберешься… — зашипела было Гермия, но Констанс резко перебил ее:

— По-твоему, лучше разбиться, чем хотя бы раз меня послушать?

— Ладно…

Гермия сочувственно смотрела на молчащего Пойта. Конечно, она не ожидала, что ее жених именно так поведет себя в экстремальной ситуации. Оставалось только надеяться, что Констансу, с его потрясающим умением вызывать у людей самые негативные эмоции, удастся расшевелить Пойта.

Несмотря на всю неприязнь к бывшему мужу, сейчас Гермия была ему благодарна. Если бы не он, рядом с ней остался бы только Поит, от которого совсем не было толку. Так что, может быть, вовсе и не плохо, что в последний момент им заменили гида…

— Ну что стоишь? Надевай парашют! — рявкнул на нее Констанс, не переставая тормошить Пойта.

— Но я… — смущаясь, начала Гермия и тут же запнулась, поймав на себе раздраженный взгляд Констанса.

— Что — я? Говори же!

— Я… не умею надевать парашют… — окончательно смутилась Гермия.

— Вот черт! — выругался Констанс, отрываясь от что-то нечленораздельно мычащего Пойта. — Вот черт! Один валяется на полу, как тряпка, другая не может надеть парашют! Вот это спутники мне достались!

Он выхватил у Гермии парусиновый мешок, и через несколько минут парашют был уже на ее спине, а ремешок маленькой сумочки перекинут на шею.

— Видишь, как просто… — улыбнулся он ей.

Но Гермия не разделяла его оптимизма. Ее беспокоило то, что Поит все еще продолжает смотреть на них недоумевающим взглядом.

— Поит! — наклонилась она к жениху. — Пожалуйста, приди в себя, Поит… Боюсь, нам придется прыгать с парашютом…

— Ни за что… — наконец-то подал голос Поит. Казалось, мысль о предстоящем прыжке привела его в чувство. — Я ни за что не буду прыгать…

— Но, Поит, дорогой, у нас нет вариантов…

— Ни за что! Я боюсь высоты! — Поит посмотрел на нее так, как будто она уже выбрасывала его из самолета. — Может быть, попытаемся вызвать помощь?

— Думаю, они не успеют… Соберись, Поит. Видишь, на мне уже парашют…

— Послушайте, мистер Капер, — вмешался Констанс, уже надевший парашют. — Советую вам наплевать на свои фобии и поспешить. Гермия права, у нас действительно осталось совсем немного времени. Но если, конечно, вы хотите умереть смертью храбрых, тогда мы не будем вам мешать…

Гермия бросила на Констанса злой взгляд, но тот даже не обратил на него внимания. Любезно улыбнувшись Пойту, Констанс протянул ему мешок.

— Надевайте парашют, мистер Капер… Не задерживайте нас.

В голубых глазах Пойта светился неподдельный ужас. Гермия и до этого не представляла себе свой прыжок, но теперь, глядя в расширенные, как у перепуганной мыши, глаза Пойта, она сознавала, что и сама не готова прыгнуть. В глубине души все еще теплилась надежда: что, если их странные пилоты все-таки справятся с ситуацией, и в прыжке не будет необходимости…

Констанс словно прочитал ее мысли и покачал головой.

— Гермия, боюсь, тебе придется прыгать прямо сейчас. А мы с мистером Капером догоним тебя чуть позже…

— Я не прыгну… — обессиленно простонал Поит.

— А я не стану прыгать без Пойта, — решительно заявила Гермия.

— Черт! — Констанс разозлился не на шутку. — Вы как маленькие дети! Самолет падает, его бросает в разные стороны, как какую-то жестянку, пилот и его помощник заперлись в своей кабине и не подают ни малейших признаков жизни! А вы устраиваете здесь детский сад! А ну, прыгай! — Он распахнул люк, через который в салон тут же ворвался свежий холодный воздух. — Прыгай! — еще раз крикнул он, показывая пальцем в зловещую бездну, разверзшуюся в проеме люке.

Гермия с ужасом заглянула в бело-голубую бездну. Потом перевела взгляд на оторопевшего Пойта, потом на Констанса и опять впилась взглядом в бездну.

— Я… я… не полечу, то есть… не прыгну, — пробормотала она. — Я подожду Пойта…

— Что за детство! — Констанс стукнул кулаком по стенке. — Время-то не ждет!

И снова, словно в подтверждение слов Констанса, самолет вздрогнул. Но на этот раз Гермию не отшвырнуло к стене — Констанс оказался предусмотрительнее и успел толкнуть ее прямо в открытый люк. Последним, что увидела Гермия в салоне самолета, было удивленно-испуганное лицо Пойта, на котором ужасно глупо выглядел открытый рот. А дальше было небо…

Гермия летела, пронзая своим хрупким телом голубой хрусталь и чувствовала, что с каждой секундой все сильнее и сильнее увязает в бездонной пучине страха. Сердце колотилось так сильно, что она так и не смогла услышать истинной тишины — тишины неба… Впрочем, людям, которые прыгают с парашютом впервые, а уж тем более при таких странных обстоятельствах, совсем не до звуков и уж, тем более, не до тишины.

Она летела и до сих пор не чувствовала, открылся ли над ней ее спаситель — парашют, который должен был удержать ее в голубом хрустальном куполе ровно настолько, чтобы она не успела разбиться. Мозг кололи, обжигали, разрывали мысли: откроется или не откроется? И если откроется, не приземлится ли она в океан? А если приземлится, что же будет тогда? И еще… Констанс и Поит… удастся ли им спастись?

Наконец Гермия почувствовала толчок. Подняв глаза, она убедилась в том, что парашют все-таки раскрылся. Но рассматривать то, что простиралось под ней, под бескрайним океаном неба, по-прежнему не хотелось. Гермия плотно-плотно зажмурила глаза и постаралась абстрагироваться от полета. Гораздо проще было думать, что летит вовсе не она, а кто-то другой, облеченный в ее тело…

Если бы только остаться живой… Если бы только остаться… Внезапно Гермия почувствовала, как ее голова куда-то уплывает, а страх исчезает в море приятного, но странного спокойствия. Неужели ей все-таки удалось представить, что летит вовсе не она? Или это ее сердце остановилось от страха? Через несколько секунд Гермия с ужасом поняла, что ее нет. Просто нет… И провалилась в бездну, может быть, еще более страшную, чем та, что она видела в люке самолета…

4

— Гермия! Герми!

До боли знакомый взволнованный мужской голос заставил ее открыть глаза. Надо сказать, это простое действие требовало больших усилий. Гермия все еще не понимала, где она: в аду, в раю или по-прежнему подвешена между небом и землей. Собственное тело казалось ей каким-то невесомым. Она почти не чувствовала ног и рук…

Над ней склонилось испуганное лицо Констанса. Увидев, что девушка открыла глаза, он просветлел.

— Ну, слава богу! — улыбнулся он Гермии. — А я уже начал бояться за твою жизнь…

У кошки девять жизней, — буркнула Гермия, пытаясь оторвать от земли ноющую спину. — Ты лучше объясни, что случилось и где мы находимся…

Она огляделась по сторонам. С неба на нее пялился огромный золотистый глаз солнца. На земле ее окружала экзотическая, но вовсе не буйная растительность. Парочка деревьев с высохшими листьями да несколько жидких пучков кустарников. Гермия вопросительно посмотрела на Констанса.

— Что случилось? — пожал он плечами. — Кто бы мне ответил на этот вопрос… Я вытолкнул тебя из самолета, а Поит продолжал ломаться, как невеста на выданье… Я собрался сам натянуть на него парашют, но тут кто-то толкнул меня, и я упал в люк…

— Поит?

— Нет, не Поит. Во-первых, Поит стоял передо мной, и я отлично видел, что он делает, а во-вторых, ты уж меня прости, но твой Пойти-Войти в тот момент мог только дрожать и бормотать, что он не станет прыгать…

Гермия приподнялась на локте и даже не почувствовала боли. Сейчас ее занимал гораздо более важный вопрос. Она пристально посмотрела на Констанса и спросила:

— Ты хочешь сказать, что Поит остался в самолете?

— Не знаю, Герми… Может быть, его вытолкнули так же, как меня. А может, и нет. В общем, все это очень и очень странно. Кроме нас в самолете находились только пилот и его помощник. Не знаю, что у них там произошло, но подозреваю, что меня вытолкнул именно пилот.

— Почему же тогда он не открывал кабину?

Сложный вопрос… Может, произошла поломка и они делали все возможное, чтобы спасти самолет. Тогда им было просто не до нас. Правда, в этом случае они обязаны были предупредить нас… Вся эта история, конечно же, очень странная.

— Да наплевать мне на странности! — вспылила Гермия. — В этом проклятом самолете остался мой жених!

Жених? Так значит, они еще не женаты… Нехорошо, конечно, так думать, но, может быть, и не так уж плохо, что Пойти-Войти остался в самолете… Разумеется, Констанс не хочет, чтобы с Пойти-Войти случилась серьезная неприятность, но отсутствие этого голубоглазого мямли ему очень даже на руку…

— Слушай, Герми… Думаю, что с твоим женихом ничего не случилось…

— Тебе легко говорить! Ты здесь, а он… — На глаза Гермии навернулись слезы.

Констанс тотчас же пожалел о мыслях, посетивших его минуту назад. Неужели она действительно любит этого Пойта? И что только она могла в нем найти?

— Мы найдем его, — твердо сказал Констанс. — Я тебе обещаю, найдем. А сейчас самое главное — взять себя в руки и попытаться отыскать хотя бы одного человека, который помог бы нам выбраться отсюда…

— Хорошо. — Гермия подавила подкатывающие к горлу рыдания и благодарно взглянула на Констанса. — Хорошо. Но где мы находимся? Это не Бали?

— Увы, — покачал головой Констанс. — Скорее всего, это Комодо или Ринка. На худой конец, Флорес. Но это вряд ли… Не переживай, я немного знаю Индонезию. Правда, здесь я бывал не так уж часто.

— Не знала, что ты работаешь гидом…

— А я не знал, что ты выходишь замуж… Зачем вы летели на Бали?

— Поит хотел, чтобы я отдохнула. Это было предсвадебным путешествием, — вздохнула Гермия. — Но свадьба, кажется, откладывается на неопределенный срок.

— Не раскисай. Нам нужно идти. Надеюсь, ты ничего не повредила, приземляясь?

— Не знаю. Кажется, я потеряла сознание, еще не успев приземлиться. Локоть немного болит…

— Попробуй встать. Давай, я тебе помогу.

Констанс поднялся с земли и помог Термин встать. Она поморщилась от боли. Ноги гудели, колени и руки были раскрашены ссадинами и царапинами. Складывалось впечатление, что парашют нес ее через ежевичные кусты. Элегантная юбка из черного крепдешина теперь напоминала нищенские лохмотья. Рукав когда-то белоснежной шелковой блузки был полностью оторван. Оставалось только оторвать второй — для симметрии, что Гермия тут же и сделала.

Должно быть, у нее сейчас ужасно жалкий вид. Едва ли теперь она привлекает Констанса как женщина… Гермия осеклась. Какая ей, собственно, разница, что думает о ней Констанс… Сейчас она должна думать о Пойте. Только о Пойте…

— Ну как? — участливо посмотрел на нее Констанс.

— До свадьбы заживет, — усмехнулась Гермия.

Шутка получилась грустная. Неизвестно, будет ли теперь свадьба. Поит пропал, и Гермия надеялась только на то, что им с Констансом удастся найти его живым…

— Смотри-ка, твоя сумочка… — Констанс поднял с земли запыленную черную сумку, по размеру больше напоминающую косметичку. — Я повесил ее тебе на шею, когда надевал на тебя парашют. Ремешок, правда, порвался… Но, думаю, сейчас это уже не имеет значения…

— Сумочка?! — оживилась Гермия. — Слава богу, что она здесь. — Она поймала удивленный взгляд Констанса и, засунув руку в сумку, начала объяснять: — В ней банковская карта, документы и… и… мобильный!

Гермия, ликуя, извлекла из сумочки маленький серебристый телефон. Но через несколько секунд ликование сменилось глубоким разочарованием: мобильный был смят, в нескольких местах были трещины, и, как Гермия ни пыталась жать на кнопки, он не заработал.

— Не отчаивайся, — попытался утешить ее Констанс. — Карточка и документы — это уже не так мало… Пойдем. Не хочется провести ночь под открытым небом.

Погрустневшая Гермия кивнула в знак согласия. В конце концов, эта сумочка могла вообще остаться в самолете… И тогда прощайте, документы и карточка…

* * *

От жары можно было сойти с ума. Но кроме жары были еще жажда и голод. Если бы Гермия знала, что она попадет не на жизнерадостный Бали с отелями и пляжами, а на какой-то заброшенный островок без признаков жизни, она непременно плотно позавтракала бы и пообедала. И вообще, скорее всего, никуда бы не полетела.

Поит всегда пытался распланировать жизнь от корки до корки, но сегодня, наверное, он понял, что это невозможно. Судьба преподнесла им жестокий урок…

Гермия шла рядом с молчаливым Констансом и краем глаза наблюдала за выражением его лица. Стальной взгляд устремлен вперед, казалось, он не упустит ни одой мелочи, ни одной детали. Как ей хотелось верить в то, что Констанс все-таки найдет дорогу и вскоре перед ними предстанет хотя бы одна человеческая душа… Ей становилось жутко при мысли о том, что здесь, вокруг них, нет никого. Кроме линялых деревьев, жидких кустов и животных, которые прячутся за этими кустами… О последних ей даже думать не хотелось. Гермия долго колебалась, спросить ли у Констанса, какова фауна предполагаемого острова, и наконец-то решилась.

— Послушай, Констанс… — робко начала она. — А кто обитает на этом острове… Ты хотя бы догадываешься?

Констанс посмотрел на нее с хитрым прищуром.

— А что, моя маленькая зануда уже начала бояться?

— Констанс! — обиженно надулась Гермия и отвернулась.

Кто бы мог подумать, что спустя год она снова услышит это обидное выражение? И кто бы мог подумать, что Констанс не забудет его… Несмотря на обиду, ее охватил какой-то боевой задор. Значит, он все еще не забыл о том, что было между ними. И их отношения — не такое уж далекое прошлое, как она себе представляла…

— Я тебе одно могу сказать, — продолжал Констанс, делая вид, что не замечает обиженного выражения на лице Гермии. — Где бы мы ни находились, на Комодо, на Ринке или на Флоресе, одно жуткое животное мы можем встретить…

— И какое же?

Гермия постаралась, чтобы ее голос звучал как можно спокойнее, но на самом деле у нее уже начали подгибаться колени. Не то чтобы она была трусихой, но… Человек, привыкший жить в цивилизованном мире небоскребов, пронзающих облака, едва ли может спокойно думать о хищниках, бродящих по дикому острову… На который этого человека неожиданно забросила воля случая…

— Ты никогда не слышала о комодском варане? — вкрадчиво начал Констанс.

Гермия отрицательно покачала головой.

— Собираться в Индонезию и не слышать о комодском варане! — не то искренне, не то притворно возмутился Констанс. — Сразу видно: эта женщина занимается бизнесом, еще раз бизнесом и ничем, кроме бизнеса…

— Ты мог бы обойтись без лирических отступлений? — холодно поинтересовалась Гермия. — По-моему, речь шла не обо мне, а о комодском варане…

Именно так, — кивнул Констанс. — Их еще называют «драконами острова Комодо». Забавные зверушки, хочу тебе сказать. Гигантские ящерицы, покрытые серыми наростами, гребнями. С огромными лапами и неописуемо страшными зубами, в которых скопилось множество бактерий, способных укокошить даже самого большого зверя…

— А… м-м-м… людьми они… питаются? — Гермия, затаив дыхание, ждала ответа.

Констанс интуитивно почувствовал страх, который овладел его бывшей женой, и хихикнул про себя.

— Ты знаешь, Гермия, — начал он с видом профессора, просвещающего недалекую, но очень трудолюбивую студентку, — на этот счет все говорят разное. В основном, эта тварь питается животными. Но были случаи нападения и на человека… К тому же у них очень интересный способ убивать добычу…

Мысленно Гермия уже молила о пощаде, но не могла дать Констансу повода подумать, что она боится. Поэтому ей пришлось молчать и слушать леденящий душу рассказ о том, как комодский варан расправляется со своей жертвой.

— Как я уже говорил, — торжественно продолжал Констанс, упиваясь в душе тем впечатлением, которое рассказ производил на Гермию, — в их ужасных зловонных зубах скапливается такое количество вредоносных бактерий, что они могут убить даже большое существо. Сам комодский варан питается исключительно падалью… Сначала он выбирает себе жертву, потом, пользуясь подходящим моментом, кусает ее. Кровь жертвы теперь заражена. Идет время, и бактерии разбегаются от места укуса по всему организму… Это что-то вроде гангрены… Надо сказать, времени это занимает немного… А пока ты мучаешься, наша очаровательная зверушка ходит за тобой и ждет, когда ты… будешь готова…

Гермию передернуло. Не дай бог встретиться с таким существом с глазу на глаз. Да она с ума сойдет от страха, только увидев «дракона». Но вот зачем Констансу рассказывать ей об этом? Она впервые в Индонезии, впервые в такой ситуации. И вообще, все у нее впервые. Так зачем же пугать ее, и без того напуганную, какими-то жуткими историями?! А может быть…

— Констанс Флэтч! Подлая твоя душа! — выкрикнула Гермия, пронзив Констанса ядовито-зеленым взглядом. — Ты обманываешь меня! Придумал какую-то идиотскую историю с «драконом», чтобы напугать меня!

— Не такая уж она идиотская, раз ты испугалась. По-моему, очень даже интересная. И захватывающая… И, между прочим, правдивая.

— Черта с два она правдивая, Констанс! С меня хватит! Я больше не обмолвлюсь с тобой ни словом… Да и зачем? — Гермия устремила взгляд в небо. — В твоих словах нет ни грамма правды, в твоих поступках — ни капли логики. И вообще, от тебя одни неприятности…

— Можно подумать, — зло возразил Констанс, — что кое-кто, я не буду показывать пальцем, прямо-таки кладезь «приятностей»… Тоже мне, леди Горгона! Зануда, каких поискать…

Удивительное молчание, которое было ему ответом, заставило Констанса повернуться к Гермии. Казалось, он перестал для нее существовать. Она даже не смотрела в его сторону. Как будто рядом с ней шел не Констанс, а летела бабочка. Но даже бабочка вызвала бы у нее больший интерес.

Констансу вдруг стало ужасно обидно. Что бы она вообще делала, не окажись его рядом? На Пойти-Войти едва ли можно было рассчитывать. Он, конечно, показал себя с лучшей стороны. Чертов плейбой! — со злостью выругался Констанс. И за это голубоглазое ничтожество, у которого вся жизнь расписана заранее вплоть до секунд, она собралась замуж. Впрочем, ему-то какое дело? Гермия уже не его жена, а потому может делать все, что пожелает. Выходить замуж за Пойти-Войти, замкнуться в своей бумажной клетке, состряпанной из деловых бумаг и серых, одинаковых людей, жить буднями, сотканными из скуки и однообразия… Неужели она сможет похоронить себя заживо? Ведь брак с Пойти-Войти равносилен смерти… А может, и пострашнее будет…

Молчание Гермии почему-то давило на него, как каменная плита. Может, она все-таки сменит гнев на милость и обратит на него свой бесподобный горгоний взгляд?

— Герми, — примирительно позвал он девушку. Но она даже не оглянулась в его сторону. — Гермии… — протянул он, все еще надеясь на ее благосклонность. Но ответа по-прежнему не было. — Ну, Гермия, может быть, хватит дуться… — И снова молчание. — Ну и черт с тобой, — не выдержал Констанс, — если хочешь, играй в молчанку. Все равно с таким собеседником, как ты, никогда не обретешь истины…

Гермия молчала, хотя ее так и подмывало ответить Констансу какой-нибудь гадостью. И почему из всех людей мира на этом острове она оказалась именно с Констансом Флэтчем? Судьба? Случай?

Всевидящий золотой глаз солнца потихоньку двигался к горизонту. Казалось, что редкая зелень, которую они встречали на своем пути, была одной и той же. Как будто кто-то постоянно ставил перед ними скудные декорации, перетаскивая их из тех мест, которые Гермия и Констанс уже прошли.

Дорога казалась Гермии нескончаемой. Она почти до крови стерла ноги, но не смела пожаловаться: ей не хотелось слышать шуточки Констанса, да и потом, она с ним по-прежнему не разговаривала. Лучше уж молчать, чем постоянно наталкиваться на глупые шутки, упреки и оскорбления. Лучше уж молча терпеть эту жуткую боль, из-за которой ноют ступни… Теперь Гермия могла себе представить, каково было Русалочке из известной сказки Андерсена: хуже ноющей боли в ногах едва ли что-то можно придумать…

Прошло некоторое время, и Гермия почувствовала, что не может сделать ни шагу. Ноги распухли, а боль стала невыносимой. Но она не могла позволить себе заговорить с Констансом первой и не могла сесть на землю, признав себя маленькой слабой девочкой… Что же делать?

Неожиданно помощь пришла сама. С той стороны, с которой Гермия ее не ожидала. Неподалеку от них, за верхушками облезлых деревьев, виднелась тонкая проволока дыма, пронзающая бело-розовую вату облаков.

— Герми, — осторожно позвал Констанс, — давай-ка заключим перемирие. Хотя бы ненадолго. В конце концов, это нужно нам обоим…

Хорошо, — равнодушно ответила Гермия, хотя в душе была очень рада такому повороту дел, — мир, значит мир. А что, собственно, случилось?

— Посмотри вверх, — он указал пальцем в ту сторону, где виднелась пепельная струйка дыма, — вон там. Видишь? — Гермия согласно кивнула. — Может быть, нам наконец-то повезет и мы встретим хоть одну живую душу…

В глазах Гермии промелькнула такая смесь из надежды и боли, что Констанс, хорошо изучивший ее взгляды, не мог этого не заметить.

— Что с тобой? Ты совсем устала?

В его голосе не было даже намека на насмешку. Он был каким угодно: серьезным, обеспокоенным, заботливым, — но только не насмешливым… Этот голос пробил невидимую брешь внутри нее, разрушил стену, которой она пыталась защититься от Констанса. Теперь ей было наплевать, выглядит она маленькой и слабой девочкой или нет. Ей просто было больно. Больно и тяжело. И этой болью она могла поделиться с Констансом…

— Ноги… Ужасно болят, — прошептала она, морщась от боли. — Я никогда не ходила так долго. И по таким дорогам… — попыталась оправдаться она, но Констанс жестом остановил ее.

— Дай-ка, взгляну…

Гермия попыталась было воспротивиться, но Констанс наклонился к ее израненным, перепачканным пылью ногам.

— Да, плохо дело… Если мы не найдем на этом острове жизни, это чревато неприятностями…

— Наверное, мне лучше не спрашивать, какими? — грустно улыбнулась Гермия.

— Успокойся. Я уверен, что этот дым приведет нас к какой-нибудь местной деревеньке. К тому же кое-какие приметы подсказывают мне, что мы все-таки именно на Комодо. А от Комодо совсем не далеко до Бали… У тебя хватит сил на последний рывок?

— Надеюсь… И еще надеюсь, что этот рывок действительно будет последним.

Удивлению Констанса и Гермии не было границ, когда вместо местной деревеньки перед ними распластался корпус того самого самолета, на котором они летели на Бали. Металлические крылья беспомощно лежали на земле, а из носа, пробуравившего рыхлую землю, вилась тонкая струйка дыма.

— Господи Боже! — вскрикнула Гермия и, позабыв о боли в ногах, метнулась к корпусу самолета. — Там же Поит!

— Посмотрим, — пробормотал Констанс и схватил девушку за руку. — Нет уж, дорогая, ты туда точно не полезешь. Пойду я…

Пробраться внутрь корпуса, слава богу, не составило особого труда. Больше всего Констанс боялся, что самолет взорвется до того, как он успеет покинуть салон, в котором царила жуткая тишина. И еще боялся смотреть в глаза Гермии после того, как наткнется на труп ее жениха, которого он так и не заставил выпрыгнуть из самолета…

Однако ни живого, ни мертвого Пойта в салоне не было. Й следов крови тоже… Дверь, ведущая в кабину пилотов, была распахнута. И в кабине, как и в салоне самолета, не было никого…

Интересные дела, подумал Констанс, разглядывая пульт управления самолетом, оборванные провода и сломанные кресла. Очень интересные дела… Хотел бы он знать, куда они все подевались… С другой стороны, как бы странно все это не выглядело, оно и к лучшему. По крайней мере, ему не придется смотреть в глаза невесте, у которой погиб жених. Чужой невесте, которая когда-то была его женой…

— Я не знаю, что там произошло, Гермия, — объяснял он растерянной девушке, когда выбрался из самолета. — Этому есть единственное объяснение: когда пилот и его помощник поняли, что самолет уже не спасти, они выкинули меня, потом Пойта и выпрыгнули сами. Их могло отнести на другую часть острова, поэтому мы до сих пор с ними не встретились. Правда, и в этой версии есть куча черных дыр, но, по крайней мере, нам известно одно: Поит жив. И, думаю, мы сможем его найти, как только доберемся до людей. Гермия?

Зеленые глаза смотрели на него с тоской и страхом. Констанс не знал, что сказать. Все, что мог, он уже сказал… Да и как можно утешить девушку, у которой пропал любимый? Любимый… Эта мысль больно резанула его по сердцу. Поит — любимый. А он, Констанс, должен помогать Гермии искать его. Какая глупая штука — жизнь. Глупая и гадкая…

Констансу мучительно захотелось курить. Но это было невозможно: предательский серебряный портсигар говорил обо всем красочнее любых слов. И как же он не додумался переложить сигареты, пока Гермия была без сознания… Впрочем, тогда ему было совсем не до сигарет… Теперь оставалось только терпеть и ждать, пока он окажется вне досягаемости ее взглядов.

— Ты можешь идти? — спросил он, взглянув на ее ноги. Зрелище, достойное сочувствия, но ничего не поделаешь. Ведь вместо местной деревушки они нашли злополучный самолет агентства «Лазурный бриз»…

Что это еще за агентство такое, хотел бы он знать. Впервые изменил своему правилу, решив поработать на фирму, о которой ему ничего не было известно. Теперь приходится раскаиваться. Правда, одно светлое обстоятельство все же присутствует: он встретил Гермию. А это изрядно подслащает пилюлю. Можно сказать, горечи почти не ощущается. Если, конечно, не считать ее отношений с Пойтом…

— Не знаю… — Гермия окончательно сникла. — Наверное, могу. И потом, другого варианта попросту нет.

— Ну почему? — улыбнулся Констанс. — В конце концов, у меня есть руки…

— И что? — недоумевая, спросила Гермия. — Ты приставишь их мне вместо ног?

— Зачем? Я просто могу понести тебя…

Такая мысль даже не приходила ей в голову.

Он понесет ее на руках? От неожиданности и сладкого, ноющего чувства, которое вдруг бабочкой вспорхнуло внутри, Гермия смутилась. Она так редко краснела, что сейчас, когда пунцовый румянец залил светлое, выбеленное постоянным сидением в офисе лицо, поняла, что выдала себя с головой. Все ее мысли и чувства лежали перед ним как на ладони. Так, по крайней мере, думала Гермия. И чувство собственной незащищенности болезненно ударило по самолюбию.

— Ну вот еще, — фыркнула она, как будто Констанс только что сделал ей непристойное предложение, — глупость какая-то… Я взрослый человек, а не ребенок. И в состоянии передвигаться сама.

— Как хочешь. — Констанс с деланным равнодушием пожал плечами.

Однако Гермия заметила, что ее презрительный отказ был ему неприятен. И почему она всегда говорит ему совершенно не то, что думает? Ей ведь хотелось побыть у него на руках. Как ребенку, как… Как той женщине, которой она была всего год назад. Влюбленной, страстной, доверчивой… Такая ли она сейчас? Вряд ли… Как говорит Констанс, «зануда»… Да, и еще «Горгона»… Наверное, так и есть. Но тогда она поступила правильно — такие женщины никогда не забираются на руки к чужим мужчинам. А Констанс давно уже не ее мужчина. Вопрос только, чей? Впрочем, ей не должно быть до этого никакого дела. Тем более сейчас, когда ее жених находится бог знает где. Да еще и не известно, жив он или нет. Так что нечего и думать о том, с кем сейчас Конни. Тьфу ты, Констанс. Констанс Флэтч…

Гермия грустно улыбнулась собственным мыслям. Скорее бы все это кончилось. И жизнь стала бы такой же, как раньше: простой, понятной, «правильно-линейной», как иногда называл ее жизнь Констанс. И скучной… Хотя, разве та скучная жизнь была такой уж плохой? Чего хорошего в том, что происходит сейчас? Незнакомый остров, разбитый самолет, саднящая боль в ступнях. И неизвестность. Пугающая неизвестность, выглядывающая из-за каждого редкого пучка кустов… Ничего от того привычного мира, в котором она так, казалось бы, надежно прятала себя в Мэйвиле.

Констанс молчал, и его молчание начало тяготить Гермию. Ей хотелось спросить его о какой-нибудь мелочи, каком-нибудь пустяке… Только бы он ответил. Только бы не слышать этой абсолютной тишины, от которой она успела отвыкнуть в большом городе, гудящем как улей, от машин, телефонных звонков и болтовни… Но Констанс молчал, и Гермии оставалось только смотреть на его серьезный профиль и гадать о том, что заботит этого внезапно посерьезневшего мужчину…

5

Радости Гермии не было предела, когда наконец-то после многочасовых скитаний они вышли к маленькой рыбацкой деревушке на побережье океана. Неужели настал конец их скитаниям? Может быть, теперь, отдохнув и набравшись сил, они отправятся на поиски Пойта…

Рыбацкая деревня представляла собой десяток деревянных домов, крытых пальмовыми ветками и окруженных низкими заборчиками.

В любой другой ситуации Гермия с отвращением и жалостью взглянула бы на эти убогие жилища, но сейчас она испытывала только радость. Безмерную радость оттого, что скоро она увидит людей и, возможно, отдохнет и поест.

И Гермия не была разочарована. Очень скоро они с Констансом увидели идущего им навстречу местного жителя. Он подошел к ним, и Гермия почувствовала исходящий от него запах океана. Мужчина был невысоким и таким худым, что Гермия невольно задалась вопросом: не океан ли высосал из него жизненные силы? На его лице, сухом, выдубленным морским ветром и солеными брызгами, застыл вопрос. Мужчина смотрел на Гермию и Констанса с удивлением и недоверием, но спросить их о том, что они здесь делают, почему-то не решался. Возможно, он не был уверен, что они говорят на его языке. А может быть, его смущал их внешний вид — вид людей, у которых серьезные неприятности.

Констанс сказал мужчине несколько фраз на незнакомом Гермии языке. Очевидно, это был индонезийский или «бахаза», как его еще называют. Гермия и не догадывалась, что Констанс знает этот язык. Хотя работа гида, наверное, предполагает какие-то элементарные знания языка той страны, в которую он отправляется. Однако это объяснение не помешало Гермии восхититься Констансом. Его поведение достойно уважения. Тогда, в самолете, он проявил завидную выдержку, да и на острове не растерялся, не впал в отчаяние. Так что, может быть, напрасно Гермия была так холодна с ним всю дорогу?

К великой радости Констанса, оказалось, что мужчина понимает английский и даже немного говорит на нем. Познания же Констанса в бахаза были не слишком глубокими. Но, по крайней мере, их оказалось достаточно для того, чтобы вкратце обрисовать собеседнику ту ситуацию, в которой они оказались.

— Знакомься, Гермия, — повернулся он к девушке, восхищенной его познаниями в бахаза. — Это Джамбата. — Джамбата растянул свои сморщенные губы в улыбке и согласно закивал головой. — Он, как ты, наверное, догадалась, из этой рыбацкой деревни. Я объяснил Джамбате, что у нас неприятности, и он готов приютить нас до завтрашнего дня. Кстати, нам очень повезло — Джамбата немного говорит по-английски.

— Немношка, немношка, — закивал головой Джамбата.

Гермия улыбнулась. Индонезиец с его забавным акцентом напоминал ребенка, который учится говорить.

— Очень приятно, Джамбата, — кивнула она мужчине. — Мы попали в серьезную переделку… Кстати, вы не видели здесь мужчину… м-м-м… белые волосы… — Для наглядности она коснулась рукой волос. — Голубые глаза… Одет, как Констанс. — Гермия бесцеремонно ткнула пальцем в жилетку Констанса. — Ну… почти, как Констанс. Как туристы. Белая футболка… — Она потрясла перед внимательно слушающим индонезийцем краем своей когда-то белой блузки. — Не видели?

Джамбата отрицательно покачал головой.

— Не видеть, не видеть… Турист завтра…

— Что значит — завтра? — удивилась Гермия.

— Он имеет в виду, что завтра на Комодо прибудет шхуна с туристами, — объяснил ей Констанс.

— Так значит, это все-таки Комодо, — поежилась Гермия, вспомнив рассказ Констанса о злобных «драконах».

— Комодо, Комодо! — радостно закивал Джамбата, услышав название родного острова.

— Мне нужно найти этого мужчину, — жестикулируя, как будто ей это помогало изъясняться, продолжала Гермия. — Это мой жених.

Он был в том самолете… В общем, мне нужен гид.

— Гид? — Джамбата понимающе кивнул. — Гид можна. Пройти Комодо — найти мужчина. Джамбата может. Завтра.

— Завтра? — разочарованно переспросила Гермия.

Впрочем, сегодня она сама была бы не в силах вновь слоняться по острову. Гермия кивнула индонезийцу в знак согласия и поймала на себе вопросительный взгляд Констанса.

— Что?

— Местные жители не оказывают такие услуги бесплатно. За все нужно платить. А у нас нет денег, — ответил Констанс.

— Но у меня есть банковская карта, — невозмутимо парировала Гермия.

— Приди в себя, Герми. Ты на острове Комодо. Здесь есть несколько деревушек, но их жители знать не знают о том, что такое банки и карточки. Обналичить свои деньги ты сможешь только на Бали. Завтра вечером придет судно. На нем мы доберемся до Сумбавы, а оттуда — до Бали. Боюсь, это единственный выход…

Гермию охватило отчаяние. Сумбава, Бали, Комодо… Она никогда не найдет Пойта! Ее жених погибнет из-за человеческой меркантильности в зубах у какого-нибудь комодского варана! Неожиданно она вспомнила о золотой цепочке с кулоном и колечке, которое на помолвку подарил ей Поит. С кольцом, конечно, расставаться еще рано. До него, может быть, дело не дойдет. А вот цепочка… Это неплохой выход. И даже очень неплохой.

Удивлению Констанса не было границ, когда копна соломенно-золотых волос облаком взметнулась вверх, опустилась вниз, и в руках у Гермии оказалась красивая золотая цепочка с подвеской в виде кроваво-рубиновой капли.

Гермия с надеждой посмотрела на Джамбату. Интересно, золото для индонезийцев имеет такое же значение, как и для европейцев? Она протянула мужчине цепочку.

— Я отдам золотую цепочку гиду, который поможет мне найти жениха. Этого хватит?

— Золото? — недоверчиво поинтересовался Джамбата и тут же проверил на зуб ювелирное изделие.

— Золото, — кивнула Гермия. Несмотря на волнение, она с трудом сдерживала смех. Ей всегда казалось, что такой способ проверки золота отошел в древние времена, когда люди еще не додумались ставить на нем пробы. — Очень дорогое золото. И рубин.

Что произвело впечатление на Джамбату — слова Гермии или вкус бренного метала — оставалось только догадываться. Индонезиец закивал головой и спрятал в карман цепочку.

— Искать мужчина — завтра. Сегодня — отдых, — еще раз объяснил он Гермии.

Но она уже не нуждалась в объяснениях. Ей вдруг ужасно захотелось спать, как будто весь этот безумный день обрушился на нее своей тяжестью.

— Идти за Джамбата.

Джамбата помахал им рукой, объясняя, что нужно следовать за ним.

Гермия, с трудом ступая разбитыми ногами, поплелась за проводником.

— Ты уверена, что не лучше было бы добраться до Бали и попросить о помощи местные власти? — спросил у нее Констанс.

— Абсолютно. Пока мы доберемся до Бали, бог знает, что случится с Пойтом. Если уже не случилось…

Ему казалось удивительным, что рассудительная Гермия на этот раз решила собственными силами исправить ситуацию. Та Гермия, которую он знал раньше, непременно отправилась бы на Бали, рассказала бы обо всем местной полиции, добилась бы того, что на поиски Пойта отправился вооруженный отряд, и только после этого вернулась на Комодо. Ему казалось, что он неплохо знает Гермию. Знал, во всяком случае… Но почему сейчас она ведет себя так неожиданно, так нелогично?

Крошечный червячок продолжал рыть тоннель в сердце Констанса. Этому тоннелю не нужно было придумывать название. Оно уже было известно — ревность. Неужели все это объясняется тем, что она любит его? Любит настолько глубоко и серьезно, что готова изменить себе, своим правилам… Блуждать по незнакомому острову, натирать неудобной обувью свои нежные ноги, расставаться с украшениями… Была ли готова Гермия на такие жертвы ради него, Констанса, в ту пору, когда они еще считались мужем и женой? Едва ли… Она только и могла, что устраивать сцены из-за его отсутствия. Ему стало обидно. Чем же Пойти-Войти оказался лучшее его? Он вел себя, как тряпка, как слабенький, дрожащий мальчик, который(даже забыл от страха, где мамина юбка. Да… Остается только серьезно задуматься над тем, что толкает женщин в объятия мужчин… Уж явно не смелость и сила, это как пить дать. Судя по примеру Гермии, скорее наоборот — слабость и бесхарактерность. А так же непроходимая скука… А ему-то всегда казалось, что женщинам нравятся сильные и интересные мужчины… Видимо, он был прав, считая Гермию особенной. Ведь у особенных свои представления об идеальном возлюбленном…

* * *

Несмотря на то, что домик Джамбаты отчасти напоминал крошечное жилище кума Тыквы из «Чипполино», семейство у него было, мягко говоря, немаленьким. Смуглая худая женщина с собранными в подобие пучка волосами, очевидно жена Джамбаты, колдовала над каким-то рукоделием. Четверо или пятеро — Гермия никак не могла сосчитать этих маленьких сорванцов, потому что они были безумно похожи друг на друга — детишек то пропадали во дворе, то вновь забегали в дом. Престарелая женщина с лицом, напоминающим печеное яблоко, и большими выразительными глазами — мать Джамбаты, как предположила Гермия, — держа в руках деревянную ступку, толкла какое-то зерно.

При виде вошедших Констанса и Гермии женщины поднялись. Жена задала Джамбате несколько вопросов на бахаза и, получив ответ, удовлетворенно закивала головой. Потом она окинула Гермию испытующим взглядом, сказала на ломанном английском что-то вроде «хелло» и помахала девушке рукой. Очевидно, так она приветствовала всех туристов. Гермия ответила тем же «хелло» и тоже помахала рукой. Ритуал приветствия был завершен.

Джамбата показал на Гермию и Констанса и назвал их имена.

— Поная, — догадавшись, что имеет в виду муж, представилась жена. — Синава. — Она показала на пожилую женщину и произнесла еще несколько слов на бахаза, которые Гермия, естественно, не разобрала.

Помог Джамбата, который объяснил ей, что Синава — это его мать.

Потом Поная собрала своих смуглых детишек и, тыкая длинными худыми пальцами в вертлявых отпрысков, назвала их имена, которых Гермия, как ни старалась, не запомнила. Правда, одного из мальчиков звали Джамбата, так что его имя запоминать не пришлось. И действительно, он был похож на отца намного больше, чем остальные дети. Плюс ко всему, как позже заметила Гермия, отличался повышенной бойкостью и чрезмерным любопытством. Джамбата-младший постоянно задавал Гермии какие-то вопросы, на которые она без помощи переводчика не могла ответить. Иногда ее выручал Констанс, а иногда — Джамбата, деликатно намекавший сыну на то, что пора бы уже оставить уставшую гостью в покое.

Женщины занялись ужином, а Гермия наслаждалась долгожданным отдыхом, о котором так долго мечтали ее ноги. Она вытащила их из дорогих туфель, пришедших в полную негодность, и теперь с ужасом думала о том, что скоро придется засовывать ноги обратно. В голове крутилась несчастная Русалочка, которая променяла свой рыбий хвост на ноги, обрекая себя на безумную боль. И еще в памяти мелькали отрывки истории Средневековья, где инквизитор Торквемада засовывал своим невинным жертвам ноги в «испанский сапог». В общем, мысли были самыми радужными.

Гермия обвиняла себя в непроходимом эгоизме, вспоминая о Пойте. Ему-то сейчас, должно быть, гораздо хуже, чем ей. У нее-то, по крайней мере, есть гарантия, что она выберется с этого проклятого острова. А что есть у Пойта? Об этом даже думать не хотелось. Муки совести донимали ее хуже любой боли.

В первую очередь, ей было стыдно из-за своих мыслей о Констансе, которые, увы, были отнюдь не целомудренными. Гермия еще и еще раз вспоминала тот момент, когда Констанс предложил понести ее на руках. Это знакомое сладкое чувство, которого, к ее великому огорчению, никогда не было с Пойтом. А ей-то казалось, что она все-таки сможет забыть Констанса, выбросить его за борт своей памяти. Не тут-то было… Судьба решила столкнуть их лицом к лицу еще раз. И кто знает, сколько раз это повторится в будущем?

А может быть, это действительно судьба, от которой, как говорят фаталисты, не убежишь? Кто знает… Во всяком случае, Гермия надеялась, что это не так. Она предпочитала властвовать над своей жизнью сама. Не рассчитывать на высшие силы, существование которых она подвергала большим сомнениям. В этом отношении они были похожи с Пойтом. Но не с Констансом. Констанс был другим: романтиком-авантюристом, убежденным в том, что кривая выведет, а высшие силы помогут и наставят на путь истинный.

Говорят, что противоположности сходятся. Может быть, она и Констанс — именно эти противоположности, которые рано или поздно будут вместе? Б-р-р… И тогда опять все сначала: его опоздания, ее гнев, ссоры, отчаяние, одиночество… Нет уж. Лучше уж быть с Пойтом, от которого, по крайней мере, знаешь, чего ожидать.

Во-вторых, Гермия боялась, что с Пойтом действительно что-нибудь случилось. Да, она не испытывала к этому мужчине той безумной пылкой любви, которая преодолеет все препятствия, но привычка, привязанность, доверие… Все это связывало их тонкой, но прочной нитью, которую Гермия страшилась порвать.

Да, у Пойта были свои недостатки. Но он был неплохим другом, на чью помощь можно было рассчитывать, и заботливым мужчиной, который ни на шаг не отойдет от любимой, если та плохо себя чувствует. А это уже немало. В отличие от Констанса, Пойта волновало ее настроение, беспокоили ее проблемы. А бывший муж был занят только одним: приготовлениями к путешествиям и самими путешествиями… И едва ли он изменился за то время, которое они не виделись…

Погруженная в размышления, Гермия и не заметила, как подоспел ужин. Кухня, если так, конечно, можно было назвать маленькую комнату, в которой завтракала, обедала и ужинала семья Джамбаты, наполнилась восхитительным ароматом незнакомых Гермии пряностей. Желудок сладко заныл, предвкушая вожделенную пищу.

Перед ужином Поная подошла к Гермии и жестом поманила ее за собой. Гермия растерялась и обернулась к Констансу — мало ли чего хочет от нее эта почтенная мать семейства, — но тот только кивнул головой, иди, мол, ничего страшного с тобой не сделают. Гермия была вынуждена подчиниться и отправилась за Понаей.

Женщина провела ее в комнату, которая по размеру была чуть меньше и без того крошечной кухни. На ложах, сделанных из глины, лежали настилы из пальмовых веток. Все это было прикрыто красивой тканью, вышитой, очевидно, самой Понаей. Гермия сделала предположение, что эта комната — спальня. Но зачем, в таком случае, ее сюда привели?

Рядом с одной из лож стоял большой сундук, украшенный затейливыми рисунками из позолоты. Поная подошла к нему, открыла крышку и, повозившись в нем, вытащила какое-то зеленое платье и башмачки, что-то среднее между индейскими мокасинами и балетными пуантами. Потом женщина повернулась к Гермии и показала на одежду.

Гермия пожала плечами. Что от нее хочет эта странная женщина с не менее странного острова Комодо? Поная догадалась, что Гермия не понимает ее, и попыталась объяснить еще раз. Она приложила одежду к своему телу и указала на Гермию, пробормотав что-то на бахаза.

Наконец до Гермии дошел смысл всего этого действа: ей просто-напросто предлагали переодеться. Ей стало немного стыдно. Поная, семья которой совсем не богата, отдает ей, весьма обеспеченной и самостоятельной женщине, свою одежду… Смогла бы и она, Гермия, поделиться с кем-нибудь последней рубашкой?

Гермия стояла, не решаясь взять одежду из рук Понаи. Но женщина, кажется, догадалась, в чем дело, и улыбнулась. Она показала Гермии на сундук, в котором было еще достаточно таких же вещей и, сжав большой и указательный пальцы, провела в воздухе волнистую линию.

Она шьет их сама, догадалась Гермия. Отличный выход из положения. А вот Гермия никогда не умела шить… Когда-то на уроках так называемого «дамского воспитания» ее пытались научить этому полезному занятию, но ей оно показалось безумно сложным и скучным. Нитка никак не хотела входить в игольное ушко, иголка постоянно колола пальцы, ткань выскальзывала, а чудесная швейная машинка почему-то сшивала вместе рукава и подол платья. Так Гермия и не научилась премудростям швейного мастерства. Но зато сейчас она спокойно оплачивает собственную портниху…

Констанс вскинул глаза на входящую в гостиную Гермию. В длинном зеленом платье под цвет глаз, отороченном золотой тесьмой, она была похожа на героиню индийских фильмов. Нет, на королеву… Или на… Впрочем, зачем он пытается сравнивать ее с кем-то. Она прекрасна. И этого вполне достаточно.

Гермия поймала взгляд Констанса, и ей польстило то откровенное восхищение, которое в нем светилось. Кажется, эта Поная знает в одежде толк. Несмотря на длину платья — по щиколотку, — которую Гермия никогда не носила, она чувствовала себя весьма удобно. Платье сидело так, словно на нее и было сшито. Гермия улыбнулась Констансу робкой улыбкой, которой, наверное, должна улыбаться индонезийская женщина, и элегантно присела на предложенный ей тюфяк.

Довольная Поная, улыбаясь, говорила что-то Джамбате. Он тоже улыбнулся, а потом, глядя на Гермию и Пойта, перевел:

— Поная говорить, жена хорошо выглядеть для мужа.

Гермия готова была сквозь землю провалиться от смущения и очень жалела, что не может прикрыть зардевшееся лицо какой-нибудь салфеткой. Неужели Джамбата не понял, что они — не муж и жена? А ведь она говорила ему о том, что ищет пропавшего жениха…

Она посмотрела на Констанса. Тот был невозмутимо спокоен и, не дав ей оправдаться, произнес:

— Твоя жена совершенно права, Джамбата. С одним только дополнением: и муж тоже должен хорошо выглядеть для жены.

Джамбата, как мог, перевел фразу Понае. Но ни он, ни она не поняли ее смысла. В их представлении мужчина, суровый охотник или рыбак, должен искать добычу, и совершенно не важно, как он выглядит. А вот жена, сидящая дома, — совершенно другое дело…

Почему он не дал мне объясниться? — спрашивала себя Гермия. Может быть, здесь считается неприличным, когда мужчина и женщина ходят вместе, не являясь при этом мужем и женой? Дикость, конечно, но не исключено, что таковы обычаи индонезийцев. А может быть, ему захотелось вспомнить старое или подшутить над Гермией? Кто знает… То, что на уме у Констанса Флэтча, для нее всегда было тайной, покрытой мраком. И нельзя сказать, что это было ей приятно. Но все же, несмотря на смущение, Гермия ощутила прилив сил. Да, фактически она уже не жена Констанса. Но ведь была же ею когда-то… И сейчас, в этой уютной, почти домашней обстановке, она на секунду пожалела, что не осталась ею до сих пор…

На маленьком и низком квадратном столике Поная умудрилась разместить такое количество благоухающих блюд, что у Гермии не только потекли слюнки, но и загорелись глаза при виде этого великолепия. Чего тут только не было! Соусы, белое мясо, присыпанное специями, овощи, рис, креветки… Все это было разложено на огромных зеленых листьях, которые, по всей видимости, заменяли здесь тарелки.

— Наси есть боги… — произнес Джамбата, указывая Гермии на желтоватый рис, очевидно, приправленный шафраном. — Есть… сказка… Юноша попасть к богам и там в его ноге застрять наси… Так мы есть наси…

— Наси — это рис, — объяснил Гермии Констанс. — Он имеет в виду известную легенду. У индонезийцев существует легенда, что некий юноша попал на небо, и там, в трещинах на его ступнях, застряли рисовые зерна. Потом он вернулся на землю, и люди узнали о существовании риса. Рис здесь — одно из основных блюд. Индонезийцы очень любят рис и умеют вкусно его готовить. Советую попробовать…

— Сейчас я съем все, что угодно, — ответила Гермия. — Я голодна, как тысяча львов, у которых во рту целую неделю не было ничего, кроме маленькой мышки.

— Главное, не переборщи с соусами, — предупредил ее Констанс.

Гермия не обратила внимания на его слова, но позднее поняла, что сделала это напрасно. Сатэ из куриного мяса показалось ей недостаточно острым, и она решила сдобрить его симпатичным соусом, который с самого начала ужина внушал ей любопытство. Констанс, к сожалению, слишком поздно заметил, что Гермия все-таки пренебрегла его словами. Но, увидев ее перекошенное лицо и выпученные глаза, он все-таки спас положение, протянув ей стакан с холодным сахарным сиропом.

Она сделала несколько жадных глотков. Во рту полыхал пожар, будто по нему прокатилась огненная лава.

— Что это? — прошептала Гермия.

— Самбал. Соус из засоленного красного чили, креветочной пасты и жареных орехов. Я же говорил, не переборщи с соусами…

— Откуда я могла знать, что такое эти соусы? — возмущенно спросила Гермия. — Мне и в голову не могло прийти, что местные жители каждый день исполняют трюк с глотанием огня…

— Все потому, что ты меня никогда не слушаешь, — прошептал Констанс. — Тебе все время кажется, что я пытаюсь над тобой подшучивать.

— Так оно и есть…

Констанс метнул в ее сторону выразительный взгляд. Гермия не осталась в долгу. Всю эту перепалку — вербальную и мимическую — Джамбата и Поная наблюдали с некоторым недоумением. Наконец Поная не выдержала и произнесла ровным тихим голосом несколько фраз на бахаза.

— Жена уважать мужа и слушать мужа, — перевел Джамбата. — Маленькое дело — не ругаться.

— Во как, — произнес Констанс, с некоторой издевкой поглядывая на Гермию. — Дело говорят.

Гермия ответила ему ядовито-зеленым взглядом, но все-таки решила смолчать. Суждений о психологии семейных отношений на сегодняшний вечер с нее более чем достаточно. И вообще, Констанс не ее муж и уже никогда им не станет. Тогда зачем играть в эту бессмысленную игру, которая все равно ни к чему не приведет?

Утешением для Гермии стал десерт, который Поная подала к имбирному чаю. Гермия с детства обожала сладкое, постоянно воровала конфеты из серванта, украдкой ела печенье в постели, оставляя на одеяле предательские крошки. С возрастом страсть к сладкому не ушла, и всегда, какой бы уставшей Гермия ни чувствовала себя после работы, она заезжала в кондитерский магазинчик и покупала себе миндальные пирожные или эклеры, или арахис, облитый карамелью, или воздушно-легкий зефир, или…

Ее глаза, несмотря на сытный ужин, разбегались по столу. Она даже пожалела, что наелась и не оставила места для того, что Поная принесла вместе с чаем. Банановый пирог, присыпанные сахаром орешки и еще масса вкусных вещей…

Уплетая за обе щеки здоровенный ломоть бананового пирога, Гермия с любопытством рассматривала жующих индонезийцев. Вся семья ела почему-то только правой рукой. Левая в ход не пускалась. Странный обычай… Гермия хотела было спросить об этом Констанса, но потом передумала. Ее мог понять Джамбата, а вдруг о таких вещах у них здесь говорить не принято…

Странная штука традиции. Почему-то лучше всего они сохраняются именно у тех народов, которых не слишком коснулась вездесущая рука прогресса. У этих людей все по старинке: жена должна слушаться мужа, браки должны благословляться родителями, каждый должен продолжать дело предков… Должны, должны, должны…

После ужина Гермия долго размышляла над вопросом: смогла бы она жить вот так, погруженная в мир, выдуманный за несколько поколений до нее? И пришла к выводу, что сошла бы с ума, если бы на нее постоянно давил груз традиций, придуманных кем-то, кто и понятия не имел о ней и о том, чего она захочет, когда появится на свет. Больше всего ее страт шило отсутствие выбора. Кто-то сделал этот выбор, и уже давно… А она осталась бы не у дел, была бы всего лишь марионеткой в чьих-то руках… Ей пришли в голову строки Омара Хайяма:

Мы послушные куклы в руках у Творца,
Это сказано мною не ради словца:
Нас, как кукол, по сцене на ниточках водят
И бросают в сундук, доведя до конца.

Впрочем, таким людям, как Джамбата и Поная, традиции прививают люди знающие, опытные. Они уж точно смогут объяснить маленьким детям, что, как, зачем и почему. И потом, общество никогда не даст тебе поступить не согласно его принципам, его основам. Тут уж волей-неволей смиришься и будешь соблюдать этикет предков. А если нет, кто-нибудь обязательно объяснит тебе — и нет никакой гарантии, что без рукоприкладства, — как нужно вести себя в этом обществе…

Слава богу, Гермия избавлена от всего этого. Она самостоятельная взрослая женщина, которая ни от кого не зависит. И никто, никогда не может приказать ей: слушайся мужа… А уж тем более такого мужа, как Констанс…

— О чем задумалась? — Лицо Констанса светилось лукавством.

— О том, какое все-таки счастье быть самодостаточным человеком.

— То есть?

— Ни от кого не зависеть, не быть никому обязанной. Знать, что никто не заставит тебя делать то, что противно твоей воле.

— Да, это здорово, — согласился Констанс. — Только вот абсолютной свободы все равно нет, как ни крути. Так или иначе человек зависит от своих родителей, от друзей, от любимого… Или любимой… — Последнее слово почему-то заставило его покраснеть. — И даже если это не материальная, а моральная зависимость, полной свободы все равно нет. А почему ты об этом думаешь именно сейчас?

Гермия на секунду усомнилась, ответить ли ему правду или отшутиться, но все-таки решила быть искренней:

— Поная так часто рассуждает о месте жены в семейной иерархии, что мне, честно говоря, не по себе. Не хотела бы я оказаться на ее месте…

— Она по-своему счастлива, — пожал плечами Констанс. — Для нее такое отношение — норма жизни. Так воспитали.

— Вот-вот. Так воспитали. Я радуюсь тому, что я воспитана в других традициях. Что я увидела бы в жизни, чего добилась, если бы каждый божий день занималась детьми, домом и готовкой пищи…

— Поверь, этого бы тебе вполне хватило. Ты не знала бы о том, что можно сделать больше.

— Но я, слава богу, знаю.

— Наверное… Вообще… это очень спорный вопрос.

— Спорный для тебя, Констанс. Потому что ты во все времена был бы свободен. Для мужчин свобода — данность, которой они бездумно пользуются. Потому что не знают, что такое зависимость.

— Ты начала философствовать? — усмехнулся Констанс. — Не замечал этого раньше. Наверное, подействовал хороший ужин.

Гермия вспыхнула.

— Не замечал? Странно, что ты вообще меня замечал… С тобой невозможно говорить о серьезных вещах. Ты любую трагедию превратишь в водевиль!

— Это не-еправда, доро-огая, — проблеял Констанс, пытаясь передать интонацию Пойта. — И потом, вре-едно волноваться перед сном…

6

Спала Гермия ужасно. Ей снился Поит, за которым гнались огромные драконы, больше напоминавшие динозавров. Снился Констанс, который что-то постоянно говорил ей, но Гермия была до того напугана, что не разбирала его слов. Снился ее офис в Мэйвиле, где вместо работников сидели какие-то странные существа с серой кожей, покрытой пупырышками. И снилось, что она сама такое же существо, только, может быть, чуть-чуть побольше ростом. Последний отрывок сна не вызвал у нее ни страха, ни отвращения, а только какую-то непроходимую тоску, чувство безысходности.

Впрочем, чему тут удивляться? Те перемены, которые неожиданно произошли в ее жизни, не могли пройти мимо подсознания. Вот оно и высказало свое мнение по этому поводу. А уж расшифровать его и сделать выводы — задача Гермии. Только решать эту задачу ей почему-то совершенно не хотелось.

Разбудила ее Поная, которая указала девушке на кухню, очевидно сообщая, что завтрак уже на столе. Гермия поднялась с неудобного ложа — вспоминая про себя «Принцессу на горошине», хотя, какая уж тут горошина, скорее, груда булыжников — и отправилась на поиски Констанса. Ей очень хотелось принять подобие душа или хотя бы умыться. Правда, в наличии водопровода на острове она сильно сомневалась.

Вместо Констанса она обнаружила Джамбату, который и показал ей, где находятся «удобства». Или «неудобства», как окрестила про себя Гермия маленькое сооружение во дворе, лишь отдаленно напоминающее умывальник.

Джамбата-младший, смуглый крепкий мальчуган с глазами-оливками, постоянно что-то напевающий на бахаза, помог ей наладить эту нехитрую систему и принес воды. Гермии хотелось пить, но она воздержалась от этого рискованного шага: бурый цвет воды моментально истребил в ней жажду. Умывшись, она, как смогла, поблагодарила Джамбату-младшего и продолжила бродить в поисках Констанса. Ей стало даже не по себе из-за его отсутствия.

Не то, чтобы она хотела видеть его… Вчера за ужином он наговорил ей столько глупостей и гадостей в своем репертуаре… Просто, оправдывалась Гермия перед самой собой, я чувствую себя некомфортно. Здесь все чужое: культура, люди, земля… Это давит и пугает. А Констанс все-таки земляк и, как ни крути, близкий человек. Во всяком случае, эти обстоятельства позволяют считать его таковым… И с ним ей все же спокойнее.

Гермия увидела его на заднем дворе дома. Он стоял и с видимым удовольствием курил сигарету, возможно, первую за сегодняшний день. Она улыбнулась: как мало человеку нужно для того, чтобы почувствовать себя хорошо. Какая-то сигарета… Всего лишь палочка, из которой идет дым. Впрочем, у нее тоже есть свои маленькие радости. Сладкое, например…

Констанс услышал шаги и обернулся. К нему приближалась Гермия. На ее лице было написано какое-то удивительно благостное выражение. Наверное, потому что умылась. На щеках и крыльях носа до сих пор остались капельки. Как будто серебро росы на нежных лепестках утреннего цветка…

Внезапно он вспомнил о портсигаре. Серебряный предатель был в его руке. Констанс расслабился, разомлел, затянувшись вожделенной сигаретой, и забыл положить его в карман. Теперь это была задача не из легких. Нужно было решить ее так, чтобы не заметила любопытная Гермия.

Констанс быстрым движением убрал руку за спину и попытался нащупать карман в джинсах. Сделать при этом невозмутимое лицо человека, у которого абсолютно чистая совесть, было еще сложнее. Но Констанс попытался. Однако одурачить Гермию оказалось не так уж просто. Ее пытливый зеленый взгляд тут же скользнул вниз, к руке Констанса, лихорадочно шарящей в поисках кармана.

— Что это ты там прячешь? — тоном тюремного надзирателя поинтересовалась она.

Этот тон заставил Констанса на секунду забыть о том, что они уже не женаты.

— Это вместо «доброе утро, Конни»? — игриво поинтересовался он.

Гермия нахмурилась.

— Вообще-то я давно уже не называю тебя «Конни». Но от ответа все же не увиливай. Что ты прячешь?

— Отвечу, если ты назовешь меня «Конни». — Интересно, что сейчас думает о нем Гермия? Наверное, решила, что он совсем выжил из ума… Но пусть лучше думает так, чем увидит этот портсигар…

— Констанс, перестань дурачиться. Даже если эта вещь очернит твое достоинство, я все равно никому не расскажу. Ты же знаешь…

О, если бы ты знала, как эта вещь «очернит мое достоинство», усмехнулся про себя Констанс. Наверное, ты не захотела бы ее видеть, Гермия Шайн. Тебе удобно думать, что я больше не люблю тебя, что между нами все кончено. Это твой способ самозащиты и, может быть, ты сама о нем не догадываешься. Так зачем ломать хрупкую иллюзию того, что все забыто, все в прошлом? Зачем делать больно и себе, и мне?

— Гермия…

— Ну?

Зеленые глаза со змеиным зрачком, отороченным золотом, смотрели на него с каким-то поистине ехидным любопытством. Она все равно не поймет. Уже не поймет того, что он чувствует в этот момент. Тогда говорить правду не имеет никакого смысла.

Рука Констанса наконец нащупала портсигар и запихнула его на дно кармана. Что ж, теперь можно и вздохнуть спокойно.

— Это сигареты, — натянув улыбку, выдохнул он. — Всего лишь сигареты.

— Тогда зачем нужно было их прятать?

— Зная о твоем любопытстве, не пошутил бы только ленивый. Не сомневался, что ты заинтересуешься…

— А показать?

— Ты не выполнила условие сделки.

— Какое же?

— Назвать меня «Конни».

— Да ну тебя, Констанс. — Гермия махнула рукой. — Нас зовут завтракать. И нас ждет Поит, — посерьезнела она.

Констанс согласно кивнул. А что ему еще оставалось? Поит, так Поит. Какая разница. В конце концов, если бы на месте Пойта был бы Джейк, Питер или Кит, Констанс сделал бы то же самое. Не бросать же человека в беде, даже если это новый муж твоей бывшей жены…

После довольно сытного завтрака последовали сборы. Гермия выяснила, что в прежней обуви идти не может, и воспользовалась удобными ботиночками, которые предложила ей Поная. На смену платью Джамбата выдал ей некое подобие того, что, наверное, носили юные пастушки во времена античности: короткую тунику по колено, перехваченную тонким пояском.

— Удобна, — объяснил Джамбата. — Не юбка, не платье.

Ну что ж, это уже неплохо, подумала Гермия, переоблачаясь в очередной наряд и вертясь перед маленьким зеркалом, висящим над сундуком. И удобно, и сидит очень даже ничего. Поймав себя на мысли, что она хочет понравиться Констансу, Гермия отвела смущенный взгляд от куска стекла, которое спровоцировало ее на это неожиданное кокетство. Впрочем, не такое уж и неожиданное, если задуматься. Мысли о Констансе, воспоминания об их знакомстве, лезли ей в голову еще до отлета на Бали. Но кто мог знать, что Гермия встретит его и попадет вовсе не в райский уголок Бали, а на хищный Комодо?

Гермия услышала за спиной легкий шорох — словно пробежала мышь или крыса — и обернулась. Из-за тростниковой циновки, заменяющей дверь, на нее смотрели оливковые глаза Джамбаты-младшего. Проказник подглядывал! — догадалась Гермия и погрозила шелохнувшейся циновке пальцем. Циновка вновь качнулась: Джамбата-младший счел за лучшее удалиться.

Настало время прощаться. Несмотря на то, что Гермия провела в доме Джамбаты всего одну ночь, ей было жаль расставаться с этими людьми. И с Понаей, пытавшейся наставить ее на путь истинный, и с молчаливой старушкой Синавой, и с оливковоглазым проказником Джамбатой-младшим. Да и с остальными ребятишками, имен которых Гермия так и не смогла запомнить.

Странно, она никогда не думала о детях и уж, тем более, не хотела обзаводиться большим семейством. Но сейчас, глядя на Понаю, которая — Констанс был прав — счастлива по-своему, у Гермии мелькнула шальная мысль о том, что когда-нибудь и она, возможно, захочет такую же семью. Пока время еще не приспело, но кто знает, что будет завтра?

Поная и Джамбата-младший попрощались с ней особенно тепло. Женщина ласково обняла ее за плечи, а Джамбата-младший, улыбаясь, произнес какую-то фразу, смысл которой был для Гермии неясен. Позже, когда они уже вышли за пределы деревни и шли по высокому гребню, нависшему над бирюзовым полотном океана, Гермия попросила Джамбату перевести слова сына.

— Ты очень красавица. Как боги, — ответил Джамбата.

Щеки Гермии порозовели, и, чтобы скрыть смущение, она отвернулась от переводчика. Ее полуопущенный взгляд встретился со взглядом Констанса. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на боль.

* * *

— Не знаю, могу ли я спросить у тебя, Джамбата, — робко начала Гермия когда они остановились на небольшой привал, — но мне было бы очень интересно знать одну вещь.

— Спрашивай, пажалста, — закивал Джамбата.

Они сидели на траве и ели рис с овощами, который приготовила им на дорогу Поная. Гермия боялась, что ее вопрос может оказаться не к месту, но любопытство все-таки взяло верх над благоразумием.

— Почему вы едите правой рукой, а левую не используете совсем?

— Джамбата, — неожиданно вмешался Констанс, — можно я отвечу Гермии на этот вопрос? А ты, если что, исправишь мое незнание.

— Можна, можна…

— У индонезийцев левая рука считается нечистой. Они никогда не подают ее при встрече, не едят этой рукой. Они… — га… гм… совершают ей некое… гм… гм… омовение… Ну, как тебе сказать… — Констанс смущенно подбирал слова и уже проклинал себя за то, что решил похвастаться перед Гермией своей просвещенностью в нравах индонезийцев. — М… м… Омовение некоторых частей тела…

Он вопросительно посмотрел на Гермию, пытаясь угадать, поняла она, о чем идет речь, или все еще нет. Гермия, улыбнувшись, кивнула, и Констанс с облегчением вздохнул, при этом продолжая чувствовать себя полным идиотом. Как он мог забыть об этой маленькой, но очень щекотливой детали? Похвастался, называется. Настоящий кладезь знаний…

— Да, да, — подтвердил Джамбата, чем немного утешил Констанса. — Грязный рука, плохой рука! — Он демонстративно хлопнул правой рукой по левой, будто наказывая ее. — Очень плохой рука!

— Спасибо. — Гермия благодарно кивнула Констансу и Джамбате. — Я сгорала от любопытства, но все время боялась спросить. Как это… — обратилась она к Джамбате. — В пословице: «много будешь знать, скоро состаришься»… В общем, иногда любопытство до добра не доводит.

Это уж точно, усмехнулся про себя Констанс, вспоминая утреннюю сцену с портсигаром. Не доводит… А уж тебя, Гермия, точно не доведет… Однако его не переставала удивлять та неожиданная бодрость духа, которую он никогда не думал открыть в Гермии. То есть, конечно, он считал ее женщиной сильной и способной на многое, но ему всегда казалось, что это «многое» ограничивается рамками цивилизованного мира…

Констансу никогда не пришло бы в голову, что эта женщина, попав в совершенно иной мир чуждой культуры и почти дикой природы, поведет себя как настоящий борец. И при этом будет совсем неплохо себя чувствовать.

Он ожидал, что Герми будет ныть, стонать, жаловаться на «весь этот ад», но она, кажется, чувствовала себя превосходно, несмотря на отсутствие Пойта. Конечно, она переживала за жениха, в этом Констанс не сомневался. Но было видно, что их вынужденное путешествие не доставляет ей серьезных неудобств. Что бы это значило? Раньше Гермия проклинала все совместные поездки куда бы то ни было, хотя они останавливались в неплохих — на его взгляд — отелях, а теперь на Богом забытом Комодо она спрашивает у рыбака, почему он не прикасается к пище левой рукой… Не похоже, чтобы она просто мирилась с обстоятельствами…

Для Констанса это было загадкой. Точнее, одной из загадок Гермии Шайн… И теперь, пожалуй, впервые за все время их разрыва, Констанс задумался: а может, Гермия права, и именно он не хотел замечать ее, отодвигая ее на второй план своим постоянным отсутствием? Пропадая на несколько дней, а то и недель, он не видел ее, не знал — или не хотел знать, — о чем она думает, чем она живет… Они казались людьми из разных миров, но так ли это было на самом деле? Может быть, стоило копнуть немного глубже, выслушать ее хотя бы раз и не позволить злой иронии застлать истинную суть их отношений? Но тогда он об этом не думал. Тогда его смертельно пугало одно: она пытается ограничить его свободу. А это ведь так просто: понять его, вкусить хотя бы кроху того, чем он живет…

Каким же он все-таки был эгоистом, если разобраться. Он требовал от нее того, чего сам не мог дать. В его жизни было совсем немного женщин, готовых терпеть его выходки. Но ни одна из них не понимала его до конца. Они просто принимали его. Как данность, как неизбежность. Принимали с покорностью и, наверное, с равнодушием. Гермия была исключением: она, живущая в совершенно другом мире, пыталась понять его, и она любила. Пожалуй, это главное — любила. Но, увы, этот глагол теперь он может употребить лишь в прошедшем времени…

Когда-то давно они мечтали отдохнуть на Кипре — острове греческой богини Афродиты. Это была вторая попытка примирения. И, очевидно, последняя. Констанс прикрыл глаза и пытался вспомнить все до мелочей: ее слова, ее движения, ее улыбку, ямочки на розовых щеках. Их мечты, их глупые слова и жаркие ласки… Если бы они могли попробовать еще раз. Если бы у него был этот шанс… Впрочем, об этом нечего и думать. Едва ли Гермия, даже эта Гермия, которая с олимпийским спокойствием бродит по острову Комодо, предпочтет его, вечного бродягу, линейно правильному Пойти-Войти…

Краем глаза он посмотрел на Гермию, которая пыталась болтать с Джамбатой, понимающим далеко не все, что она говорит. Те же ямочки, та же надменно вздернутая верхняя губа. Тот же смех. И какую боль доставляет мысль о том, что теперь все это принадлежит не ему, а другому мужчине, которого, ко всему в придачу, он вынужден спасать…

Надо отдать должное Джамбате, он отрабатывал свое золото в поте лица. С утра, пока Констанс и Гермия спали на глиняных ложах, он пробежался по своей деревушке и попытался выяснить, не видел ли кто белого мужчину, одетого так же, как большинство туристов, приезжающих на Комодо. Но, увы, мужчину не видел никто. Лишь до одного соседа Джамбаты — Вильтаквы — дошел слух, что в деревне Мамиро вчера появлялись странные европейцы. Мамиро находилась в трех часах пути от рыбацкой деревушки, в которой жил Джамбата. Поэтому троица направилась именно туда.

Констанс не ошибся — Гермия действительно чувствовала себя достаточно бодрой. Новость о европейцах в деревне Мамиро, яркое солнечное утро в рыбацкой деревушке и, как ни странно, присутствие Констанса — все это заряжало ее энергией, желанием двигаться к своей цели, какой бы сложной и недосягаемой она ни была. У нее появилось такое чувство, что за спиной у нее выросли крылья. И эти невидимые крылья позволяли ей двигаться гораздо быстрее, чем это было вчера. Впрочем, этот факт можно объяснить куда более прозаично: теперь на Термин была легкая и удобная одежда. Обуви она практически не чувствовала, а палевая туника сидела на ней, как влитая.

Троица добралась до Мамиро уже к полудню. Гермия подняла глаза к небу и зажмурилась. Золотой паук немыслимой величины ткал свою паутину, которая жаркими лучами-брызгами оплетала и обжигала все вокруг. Жара действительно становилась невыносимой, и Констанс пожертвовал своей рубашкой, чтобы спасти нежные плечи Гермии от жалящих лучей солнца.

— Спасибо. — Гермия благодарно улыбнулась Констансу и прикрыла горячие плечи голубой рубашкой.

— Надеюсь, поможет… А то твои бледные плечики изжарятся, как на сковородке. Хотя, в этом тоже есть плюс: когда-то же у нас закончится провизия…

— Констанс не может без шуток, — снисходительно улыбнулась Гермия, посмотрев на Джамбату. — Он любит делать вид, что ему все нипочем…

Джамбата недоуменно развел руками. Смысл многих английских фраз для него до сих пор оставался загадкой. Он указал пальцем на деревню:

— Остаться здесь? Или со мной — спрашивать?

— Странный вопрос, Джамбата, — удивился Констанс. — Конечно, спрашивать. А заодно запастись водой. Фляжки почти пусты. — Он потряс перед Джамбатой металлической флягой с остатками воды. — Вода кончается.

— Понимать, — обиделся Джамбата, как будто его только что лишили обязанностей наставника. — Мамиро есть вода. Мамиро есть еда. И думать, — улыбнулся он Гермии, — белый мужчина, какой вы искать.

Гермия улыбнулась в ответ, но на душе почему-то сделалось вдруг очень неспокойно. Найдут ли они Пойта или их опять постигнет разочарование? Бог весть… Тревога скользкой вязкой жидкостью расползалась внутри. Гермия посмотрела на Констанса, надеясь увидеть ответный понимающий взгляд, но судьба Пойта, по всей видимости, была ему безразлична. Впрочем, она в этом и не сомневалась… Остается только надеяться, что все будет хорошо. А эта тревога — лишь последствие стресса и волнений. Гермия вспомнила свое состояние перед полетом. Тогда ее предчувствия оправдались… Но вторично убеждаться в своих пророческих способностях ей совершенно не хотелось.

В Мамиро их встретили очень доброжелательно. Хотя по-другому и быть не могло: в этой деревушке жила младшая сестра Джамбаты. До замужества она жила вместе с Джамбатой и его семьей, а после — переселилась в Мамиро, к мужу. У сестры, молодой и привлекательной женщины, они и остановились. Примерная жена и хозяйка, та тотчас же накормила гостей обедом, и только потом согласилась выслушать их рассказ. Услышав вопрос о белом мужчине, Бола, так звали сестру, задумчиво покачала головой и произнесла несколько фраз, которые тут же перевел Джамбата:

— Бола видеть мужчина. Но не знать, где мужчина. Он быть недолго и уйти. Муж Болы знать.

Сердце Гермии радостно забилось. Его видели! Это значит, что Поит жив!

— А где муж Болы? Когда он вернется? — едва дыша от волнения, спросила она Джамбату.

— В Мамиро свадьба. Большой праздник. Муж Бола помогать.

— А как его найти? — не теряла надежды Гермия.

Джамбата только открыл рот, чтобы перевести вопрос Гермии сестре, как зашуршала тростниковая циновка и на пороге появился молодой мужчина. Он был смуглым, высоким и мускулистым. Его торс блестел от пота, как натертое маслом тело греческого атлета. Его темные, как плод созревшей сливы, глаза излучали тепло и свет. Весь его облик был преисполнен силы и доброты. Гермия невольно восхитилась мужчиной. Внутри что-то щелкнуло: а если бы этот красавец был моим мужем? Но она тотчас же отогнала от себя эту мысль. Во-первых, у нее был Поит. Во-вторых, она и так слишком часто думала о Констансе. А в-третьих, она была уверена, что этот красавец наверняка женат на какой-нибудь индонезийке.

Констанс, от чьих внимательных глаз мало что могло укрыться, поймал выразительный взгляд Гермии. Вот оно что… Ей понравился этот смуглый Аполлон. Да у Гермии какая-то тяга к красавцам! Голубоглазый красавчик Пойти-Войти, сошедший со страниц дамского романа, а теперь еще и этот индонезийский плейбой. В голову Констанса неожиданно закралось подозрение: что, если Гермия бросила его вовсе не из-за вечных отлучек, а потому что он лицом не вышел? Мыслишка, конечно, подлая, но интересная… Констанс сравнил себя с этими красавцами. Широкие брови, лицо, словно вырубленное топором, здоровый нос… Да уж. Зрелище отвратительное. Правда, женщинам это не мешало сходить по нему с ума. Но, кто знает, что думает о нем Гермия?

— Это Китали, — представил мужчину Джамбата. — Муж Болы.

Ага, подумала Гермия, вот кто владеет этим красавцем… А они — красивая пара: сильный и добрый Китали и хрупкая, женственная Бола. Интересно, так же они подходят друг другу внутренне, как и внешне? Ведь красота — это еще не залог взаимопонимания…

Вскоре Гермия убедилась в том, что красота и взаимопонимание в этом доме идут рука об руку. Китали был по уши влюблен в свою молодую жену, а Бола, в свою очередь, отвечала ему нежностью и заботой. Картина чужого счастья всегда радует глаз, но, если на душе у тебя скребут кошки собственной неустроенности, тогда чужое счастье для тебя — зрелище, хоть и красивое, но болезненное. Гермия не была завистливой, но все же почувствовала внутри легкий укол. Они с Пойтом тоже — довольно красивая пара. Но, кроме взаимопонимания и общих дел, у них нет никакой связующей нити. Вот с Констансом у нее была страсть. Огненная страсть и любовь-ненависть. А с Пойтом? Размеренное существование на плоскости, расчерченной черными и белыми клетками. Только черными и белыми. И ни красного, ни голубого, ни желтого… Возможно, так будет всю жизнь, если они поженятся. Впрочем, Гермия сама хотела покоя. А что это, как не покой?

Красавец Китали объяснил Гермии, что Пойта видели в Мамиро. С ним было еще двое белых мужчин, надо сказать, очень подозрительной внешности. Они переночевали в одном из домов Мамиро, а этим утром ушли, даже не попрощавшись с хозяевами. Гермия очень пожалела о том, что не уговорила Джамбату сразу отправиться на поиски. Тогда у них был бы шанс застать Пойта в деревне.

Красным светом, затормозившим поиски Пойта, стало еще одно обстоятельство: свадьба в Мамиро. Китали попросил их принять участие в празднике. Таков обычай: если в деревню во время свадебной церемонии приходят гости, то они просто обязаны остаться на свадьбе. Иначе у молодых не будет счастья. Они будут ссориться, ругаться, и в их жизнь постоянно будут вторгаться неприятности.

Гермия всегда считала, что удачный брак — заслуга двоих людей, мужа и жены, но ни в коей мере не гостей на свадьбе. Однако высказывать свои соображения не рискнула. Эти люди свято чтят свои обычаи, поступаясь даже собственным удобством. Если Джамбата ест только правой рукой, то нечего и думать убедить его в том, что левая так же хороша. А уж что говорить о свадьбе… Однако она все же попыталась настоять на своем.

— Мы очень торопимся, — объясняла она Китали и Боле. — В опасности близкий человек… Что будет, если с ним что-то случится?

Китали с Болой переглянулись, но решения, кажется, не изменили.

— Обычай, — перевел их ответ Джамбата. — Они уважать, вы слушать. Не остаться — сильно обидеть. Навлечь беду на дом…

— Констанс, — Гермия бросила на мужчину взгляд, полный мольбы, — неужели ничего нельзя поделать?

Констанс понимающе кивнул и спросил что-то у Китали. Тот отрицательно покачал головой.

— Мы можем уехать только утром. Даже рано утром, — объяснил он Гермии. — Но не сегодня. Если мы нарушим обычай, легче нам не будет. Слух быстро облетит Комодо, и все откажут нам в помощи. Даже Джамбата будет вынужден расстаться с нами. Сама понимаешь, без гида на острове нам нельзя…

Гермия обреченно кивнула. Будь прокляты эти обычаи! Почему жизнь ее жениха менее дорога, чем семейное благополучие незнакомых ей людей? Какая ересь, какая глупость! Неужели люди могут жить, как в клетке, ограниченные рамками своих обычаев и традиций?!

— Что ты решила? — спросил у нее Констанс.

— Остаемся. Или у нас есть варианты?

— Я понимаю, что ты чувствуешь. Прости, что я ничего не могу поделать. Если бы от меня хоть что-то зависело…

Он кивнул Джамбате и попросил его перевести свои слова:

— Китали и Бола, мы благодарим вас за приглашение. И какой бы серьезной ни была причина, которая мешает нам его принять, мы остаемся.

Молодые люди заулыбались. Им очень понравилось решение, которое приняли Констанс и Гермия. Однако самой Гермии было вовсе не до веселья. Мысли о Пойте, о том, где он и что делает в обществе «подозрительных» мужчин, не давали ей покоя. Констанс почувствовал ее волнение. Он не знал, что ему сделать, как себя повести, чтобы она успокоилась. Единственное, что пришло ему в голову — взять Гермию за руку. Так он покажет ей, что переживает вместе с ней и разделяет ее волнение. Кто знает, может быть, если она больше не видит в нем любимого, то увидит хотя бы друга?

Стараясь, чтобы это выглядело как можно более естественно, он протянул свою дрожащую руку к руке Гермии, безвольно повисшей вдоль тела. Его пальцы коснулись ее ладони, теплой и слегка влажной от волнения. Он испугался, что Гермия оттолкнет его руку, но она, напротив, раскрыла свою ладонь и прижала ее к ладони Констанса. Внезапно у Констанса появилось ощущение, что вместе с ее ладонью для него открылись все ее страхи, все ее потаенные, скрытые желания. Словно все, что она так долго таила внутри, в одночасье оказалось на поверхности. Лишь бы эта книга не закрылась, шептал про себя Констанс, лишь бы Гермия не стала вновь такой, как раньше: замкнутой и озлобленной. То тепло, которое сейчас переливалось из ее ладоней в его и наоборот, казалось ему магическим. Он почувствовал себя героем арабской сказки, которому волшебная пери позволила прикоснуться к недосягаемому миру волшебства. Но долго ли продлится этот сказочный миг? Сумеет ли он украсть его у Времени и удержать?..

* * *

Свадебная церемония проходила в центре Мамиро. Деревня, в отличие от рыбацкого поселения, в котором жила семья Джамбаты, была довольно большой. Со своей праздничной площадью, капищем местных богов и прочими живописными достопримечательностями.

Жених и невеста, как Констанс объяснил Гермии, не виделись перед этим целую неделю. Мало того, до свадьбы невеста сама должна была сшить себе свадебное «платье» — парео из батика, что, надо сказать, ей с блеском удалось. Причем с блеском и в прямом, и в переносном смысле: платье сверкало в заходящих солнечных лучах так, как будто было соткано из осколков разноцветного льда. Молодых беспрестанно осыпали монетами и рисовыми зернами, которые, как сказал Констанс, являлись символом достатка и деторождения. К столу также подали огромное количество столь любимого индонезийцами «наси».

Гермия вспомнила Понаю и ее семейство. Если Понаю и Джамбату во время свадебной церемонии так же заваливали рисом во всех его видах, то неудивительно, что детей у них так много…

Еще Гермия обратила внимание, что молодые ели из одной тарелки и пили из одного бокала. Выяснилось, что этот обряд помогает новоиспеченным супругам обрести взаимопонимание. Да, вздохнула про себя Гермия, именно этого и недоставало им с Констансом. Взаимопонимания… Может быть, на свадьбе они тоже должны были есть из одной тарелки? Вряд ли. Их брак был обречен с самого начала. И этого не видела только она. Когда муж — ветрогон, а жена — уравновешенная во всех отношениях женщина, какое тут взаимопонимание?

Впрочем, перебирая в голове последние события, Гермия уже серьезно сомневалась в том, то она «уравновешенная женщина». Холодной, спокойной и сдержанной она была только с Пойтом. С Констансом в ней просыпался какой-то демон, повелитель тайного вулкана, который был сокрыт внутри нее. И достаточно было одного толчка со стороны Констанса, чтобы этого демона выплеснула из недр огнедышащая лавина.

«Медуза Горгона», вспомнила Гермия одно из прозвищ, которое дал ей Констанс за зеленый взгляд, исполненный гнева. Может быть, так оно и есть. Только превращать взглядом в камень, в отличие от мифологической Медузы Горгоны, она не умеет. Иначе — беда Констансу, который постоянно задевает ее своими шуточками…

— Вижу, ты совсем загрустила, — шепнул ей Констанс, которого она только что собиралась превратить в камень. — Может, что-нибудь выпьешь? Станет легче.

Гермия подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Ни насмешки, ни иронии в глазах цвета пасмурного неба. И почему она всегда ищет в его словах то, к чему можно было бы придраться? Даже тогда, когда он пытается быть добрым и понимающим. Хотя, почему пытается? Он такой и есть. Добрый и понимающий. Но, увы, рамки его понимания не безграничны…

— Что-то не хочется, — натянуто улыбнулась Гермия. И честно объяснила: — Настроение ни к черту.

— Попробуй отвлечься. Это тебе сейчас необходимо. Что толку сидеть и страдать, когда изменить ситуацию невозможно. Тем более, мы знаем, что Поит жив. А это, мне кажется, главное.

Наверное, ты прав. — Гермии совершенно не хотелось признаваться Констансу в том, что на самом деле думала она не совсем о Пойте. И уж если быть до конца честной, то вовсе не о Пойте. Поэтому она поспешила перевести тему разговора в другое русло. — А что здесь есть из выпивки?

Прибегать к анестезии — алкоголю — Термин не хотелось. Но для того, чтобы Констанс не развивал тему ее «страданий» и дальше, она решила сдаться. Ее взгляд придирчиво окинул содержимое праздничного стола и остановился на красивом керамическом сосуде. Плоский и круглый посередине, он имел высокое горлышко, выполненное в виде шеи и пасти дракона. Сосуд был- неярким: какого-то серо-зеленого цвета, напоминающего плесень или мох на деревьях. И только в глазах разъяренного дракона было два ярких пятна — кроваво-красные огни рубинов.

Откуда такое произведение искусства в Богом забытой деревушке? — подумала Гермия. И решила попробовать содержимое сосуда. Но только она протянула руку к заинтересовавшему ее предмету, как тут же вмешался Констанс.

— Ты что, хочешь это пить?! — возмущенно спросил он у недоумевающей Гермии.

— А почему бы и нет?

— Тебя развозит от двух рюмок текилы, а это покрепче будет…

— Вот только не нужно читать мне мораль, — начала заводиться Гермия. — Когда ты поймешь, что я уже большая девочка и мне не нужен опекун в твоем лице?

— Никогда. Потому что в некоторых вопросах ты настоящий ребенок. Который из-за упрямства делает себе только хуже…

— По-твоему, я должна постоянно с тобой соглашаться?

— Нет. Только в тех вопросах, в которых я осведомлен больше, чем ты.

— Складывается впечатление, что это абсолютно все вопросы.

— Не преувеличивай, Гермия. Только половина.

Спор грозил перейти в перебранку. Вспомнив «Медузу Горгону», Гермия метнула в Констанса ядовитый зелено-золотой взгляд. О, если бы ей силу Горгоны! Констанс уже жалел бы о своих словах…

— Я хочу пить это и буду пить, — твердо сказала она. — В конце концов, ты сам предложил мне выпивку.

— Но я же не думал, что ты выберешь именно это.

— Зато в следующий раз хорошенько подумаешь.

Констанс обиженно отвернулся, а Гермия с вызовом в зеленых глазах плеснула себе напиток из драконьей пасти. Пусть Констанса мучает совесть: она как какая-то алкоголичка сама себе наливает выпивку… М-м-м… А ведь совсем недурно. И с чего это Констансу вздумалось сравнивать этот напиток с текилой? Этот легкий, тягучий и сладкий нектар больше напоминал свежий сок гуавы или манго… Потрясающе… Гермия даже зажмурилась от наслаждения. Такое ощущение, что в этом напитке вообще нет алкоголя. Наверное, Констанс просто ошибся. Перепутал его с чем-нибудь другим…

— Констанс, — позвала она. Но обиженный мужчина демонстративно не поворачивался. — Констанс…

— Что еще? — зло спросил он.

Гермия решила уладить миром их неожиданно вспыхнувший конфликт.

— Брось дуться. Ты что-то напутал. Этот напиток легкий, и в нем, кажется, совсем нет алкоголя. Какой-то сок…

Констанс ехидно усмехнулся. Теперь серые глаза смотрели совершенно по-другому. Шаловливый огонек, который так часто согревал этот взгляд, сбил Гермию с толку.

— Чего это ты развеселился?

— Кажется, мое мнение тебя не интересует… Ты пей, пей…

Гермия пожала плечами и сделала очередной глоток. Через несколько минут ее чаша была пуста, b Гермии захотелось еще. Гулять, так гулять, решила Гермия и протянула руку к драконьей шее. В конце концов, после того, что она пережила, ей просто необходимо отдохнуть. Ни о чем не думать.

Краем глаза Констанс наблюдал за действиями Гермии. Завтра ей придется серьезно пожалеть о том, что она его не послушала. Но это будет завтра, а сегодня пусть развлекается, как хочет. И потом, ей действительно нужно отдохнуть. А этот напиток поможет ей расслабиться. Обидно только, что она никогда его не слушает. Так, как будто он ничего не знает. Как будто он, Констанс Флэтч, пустое место, ноль без палочки… Хотя, скорее всего, Гермия так не считает. Просто она привыкла доверять только своим ощущениям. Жаль, очень жаль. Иногда бывает полезно послушать других… Может быть, этот случай послужит ей уроком…

За рисовым пиршеством последовали танцы. Кто-то пускал в алеющее небо воздушных змеев, и они взмывали в высь, разноцветные, пестрые, разрезали воздух своими яркими крыльями и хвостами. Китали и Бола соорудили огромный желтый фонарь, который был запущен одним из первых. На фоне пунцовых облаков он смотрелся очень красиво. Большой желтый шар из какой-то особой гофрированной бумаги был похож на солнце. А настоящее солнце тем временем постепенно уплывало за горизонт.

«Легкий» напиток подействовал на Гермию неожиданно. Пока она сидела за столом, ей казалось, что она совсем не пьянеет, но стоило только встать… Она сразу же почувствовала себя совершенно другим человеком. В ней проснулся маленький бесенок, которому очень хотелось шутить и проказничать. Чем Гермия и занялась…

Поскольку шутить с людьми незнакомыми ей, даже несмотря на действие напитка, было неловко, то объектом для своих шалостей она избрала Констанса. Тот, в принципе, был готов к такому повороту событий, потому что с самого начала знал, как этот «эликсир» подействует на Гермию.

Миринго, так назывался напиток комодцев, обладал уникальным действием: он не только опьянял человека, но и пробуждал в нем желание веселиться, шутить и проказничать.

Весь вечер, до самого заката, Гермия не отходила от Констанса, заставляя его то танцевать, то участвовать в разнообразных розыгрышах, которые жители деревни придумывали для увеселения молодых, то отгадывать совершенно немыслимые индонезийские загадки, которые она успела выведать у Джамбаты. Констанса это не только не раздражало, но даже забавляло. А если сказать точнее, радовало. Он так давно не общался с веселой, расположенной к нему Гермией-, что теперь искренне наслаждался этими минутами перемирия. Правда, его мучила совесть: ведь он не предупредил Гермию о том, как может действовать миринго. И теперь перед ним не настоящая, а заколдованная Гермия. Отблагодарит ли она его завтра за этот сюрприз?

Устав от раздумий на эту тему, Констанс нашел-таки выход. Он предложил Гермии выпить «на брудершафт», плеснув в свою чашу миринго из драконьей пасти.

— Мы уже не супруги, но кто мешает нам оставаться друзьями? Ты ведь всегда говорила, что я хороший друг… Так вот, ты можешь быть уверена, Гермия: что бы ни случилось, я всегда приду к тебе на помощь…

Ему был приятен взгляд Гермии, полный благодарности. Молодые люди сдвинули свои чаши. Глухой звук ударившихся друг о друга чаш скрепил их союз, отозвавшись в сердце мелодией старинной песни. Констанс глубоко вдохнул, прежде чем отправиться в мир веселья и шутовства. А потом закрыл глаза и выпил чашу до дна.

— А теперь — поцелуй? — игриво спросила Гермия.

Констанс не успел опомниться, как их губы соприкоснулись. Жаркой волной скользнуло по венам желание. В считанные секунды он позабыл и о том, что Гермия без пяти минут замужем, и о том, что еще совсем недавно она готова была отказаться от поездки, лишь бы не лететь с ним одним самолетом, и о том, что ее привлекают красивые мужчины, а он… Он позабыл обо всем, отдавшись обжигающему поцелую, текущему, как горячая сахарная патока, по его губам. Констанс не очень-то верил в сказки. Но сейчас, в этот поистине волшебный миг, он готов был поверить всему, чему угодно. Алое небо падало на его голову, сухая земля уходила из-под ног. А его глаза, серые глаза цвета пасмурного неба, открывались На встречу усыпанной звездами Вселенной… Неужели эта волшебная земля, земля Индонезии, подарит ему то, о чем он так долго мечтал?

Наконец он заставил себя открыть глаза. Ее черные зрачки, окольцованные золотым обручем, были расширены. Они казались бездонными, такими же, как звездная Вселенная, которая открылась ему несколько секунд назад. Констанс хотел что-то сказать, но мысли спутались, как клубок ниток, а в горле пересохло. Как же глупо он сейчас выглядит в ее глазах! Совсем как мальчишка, который впервые пригласил девушку на свидание и не знает, что сказать после первого поцелуя… И действительно, что он может сказать? То, что любит ее всем сердцем, что ни на секунду не забывал о ней после того, как они разошлись, что думает только о ней да о том, как скрыть от нее эти мысли? Что от желания и невозможности его реализовать он сейчас взорвется, как Везувий? Что сил больше нет слушать о Пойте? Что на фоне тех мужчин, на которых она обращает внимание, он кажется себе жалким заморышем? Готова ли Гермия услышать все это?..

— Теперь я буду называть тебя Конни, — пропела она своим медовым голоском, которого Констанс не слышал уже, наверное, тысячелетие. — Мы же выпили «на брудершафт»…

Лишь бы ты не забыла об этом завтра, заметил про себя Конни. Его удивило, что Гермия так легко и непринужденно поцеловала его.

Наверное, это последствие миринго. Жаль, что на него миринго еще не успел подействовать. Уйти бы в эту сладкую сказку, романтическое забытье индонезийской ночи, расплавиться бы, как сыр, под лучами этих глаз, этих изумрудов в сочетании с золотом. Уйти и никогда не возвращаться в реальность, где есть Поит, его поиски, ее неприязнь. Забыть обо всем…

Гермия увлекла его танцевать. На этот раз танец носил эротический характер. Гермия обвивалась вокруг его торса, как зеленоглазая змея, ускользала из его рук, ласкала его лицо атласными движениями. Он никогда не видел, чтобы она танцевала так. Впрочем, Гермия вообще танцевала редко. Врожденная стеснительность мешала ей отдаться танцу целиком и полностью, погрузиться в него, как в сон, как в транс. Сейчас Констанс наблюдал, и не только наблюдал, но и участвовал в этом погружении. Если так продолжится и дальше, он просто сойдет с ума. И никакого Пойта они не найдут. Потому что каждое движение Гермии, каждое сексуальное па, которое она выписывала, прижимаясь к его пылающему телу, отдавалось внутри него болезненно-сладким стоном. Наваждение, сумасшествие, безумие этого вечера плавно вливалось в его голову, уже одурманенную миринго.

И наконец Констанс не выдержал. Пробормотав что-то вроде «пора покончить с этим безумием», он оставил недоумевающую Гермию одну и побежал сломя голову в ближайший перелесок. Ему нужно охладиться, ей богу, охладиться… Иначе страшно подумать о том, чем закончится эта ночь…

Небо, усыпанное крупным жемчугом, словно было создано для влюбленных. Кто-то, наверное, повесил эту синюю ткань, расшитую звездами, специально, чтобы поиздеваться над ним, отчаявшимся безумцем. Констанс сел, опершись спиной о толстый ствол дерева, и закрыл глаза. Но и с закрытыми глазами он по-прежнему видел Гермию. Зеленые глаза, бликующие золотом и страстью, чуть приподнятая влажно-атласная губа, обнажающая ряд белоснежных зубов, овал лица, ровный и ясный, словно отражение луны в тихих водах хрустального озера.

Господи! Когда же кончится это наваждение! — Констанс чуть не застонал от сладкой боли, разрывающей его душу на две половинки. Одна — воплощение рассудительности и хладнокровия — вещала, что нужно непременно взять себя в руки и сделать это как можно скорее. Другая — отчаянная авантюристка, страстная, романтичная и вместе с тем жестокая — заставляла его мучиться, терзаться сомнениями и дикой, почти первобытной страстью. И посередине между этими рвущими его на части половинками была любовь. Гармоничная и несуразная, ласковая и безжалостная, как разъяренный пчелиный улей, терпкая и сладкая, как нектар. Но, возможно, любовь — это единственное, что не позволяло ему разорваться надвое и сойти с ума. Именно она, несмотря на всю свою неоднозначность, склеивала эти половинки, умудрялась сдерживать лед и огонь, несовместимые друг с другом.

Как можно жить с таким хаосом внутри? — спрашивал себя Констанс. — Как можно удержаться, постоянно шагая, по краю безумия? Как? Он снова взглянул на небо. Звезды были так близко, что, казалось, можно вытащить их из подола ночи. Луна, наполовину спрятанная за синей тканью небес, подмигивала Констансу: мол, расслабься, все будет хорошо. Вдруг уши Констанса уловили шорох, раздавшийся позади него. Он обернулся.

Перед ним стояла Гермия. Ее лицо было освещено таинственной улыбкой, палевую тунику легкий ветерок относил назад, и Констансу показалось, что за спиной у Гермии мелькают крылья. Ох… «Миринго» дает о себе знать. Мир ассоциаций, конечно, богат, но не до такой же степени, чтобы Гермия из Горгоны Медузы превратилась в ангела?

— Почему ты ушел? — поинтересовалась она сладким голосом. — Я тебя обидела?

— Ну что ты, — смущенно пробормотал Констанс. Этот ее голосок действовал на него, как музыка гипнотизера на змею. — Ничего подобного. Просто… Просто неважно себя почувствовал.

— А-а, — понимающе кивнула Гермия и, качнувшись, протянула Констансу злополучный кувшин с драконьей пастью. — Попробуй, это поможет…

Констанс взял сосуд и взглянул в рубиновые огни драконьих глаз. На секунду ему показалось, что глаза мифического животного действительно светятся. И правда, наваждение… Он поднес сосуд ко рту и сделал несколько глотков.

— Панацея от всех бед, — улыбнулся он Гермии. — Ты утащила его с праздника?

— Ага. Благодаря ему я чувствую себя великолепно.

Чтобы подтвердить свои слова, Гермия начала кружиться среди деревьев.

— Мне хорошо! Мне сказочно хорошо! — кричала она не то Констансу, не то деревьям, молчаливо следящим за ее танцем. — Мне так хорошо! Хочешь, поиграем в прятки? — Она наконец прекратила кружиться, остановилась перед Констансом и кинула на него взгляд, полный лукавства.

— Почему бы и нет? — бодро отозвался Констанс, а, точнее, уже не Констанс, а тот, чей дух откликнулся на зов миринго. — Только не уходи далеко, а то я тебя не найду.

— Постараюсь, Конни, — улыбнулась Гермия и повелительным жестом указала на ствол дерева. — Становись и считай до… до… двадцати. А потом будешь меня искать.

Констанс зажмурил глаза и начал считать. Сбился, рассмеялся, услышал раздавшийся в ответ серебристый смех Гермии где-то неподалеку, и начал снова. А потом вновь сбился и опять начал счет. Сколько это продолжалось, Констанс не смог вспомнить даже на следующий день. И только когда разум, разбившийся на осколки, подсказал ему, что «двадцать» давно уже было, а сейчас уже «шестьдесят» или «семьдесят», Констанс оторвался от дерева, в которое за это время успел врасти, и отправился на поиски Гермии.

Поиски длились недолго. Пока Констанс шарил руками в разлапистом кусте, росшем под пальмой, на него, со звонким колокольчиковым смехом, прыгнула невесть откуда взявшаяся Гермия. Легкая девушка с силой, о которой Констанс и не подозревал, повалила его в траву. Они катались по земле и смеялись, как озорные дети. Парочка первобытных людей, впервые постигшая смысл и радость игры…

А потом их губы встретились снова, второй раз за этот сказочный вечер. Дыхания смешались, и Констансу показалось, что от Гермии пахнет сладкими лесными ягодами. Руки переплелись, и была заново открыта радость прикосновений. И все было впервые — так, как будто раньше с ними ничего не происходило: и музыка ночного ветерка, и душная прелесть объятий, и тягучий вкус поцелуев, и отрывистый, страстный шепот деревьев. И ласковые имена… Наслаждение, нежность, почти первобытная гармония с природой — все это накрыло их волной, противостоять которой было невозможно. Гермия растворялась в Констансе, а Констанс — в Гермии. Они переливали друг в друга свои души, свое тепло с щедростью людей, которым до сих пор некому было делать подарки… И не было силы, которая могла бы заставить их остановиться. Потому что любая сила сгорела бы в огненной стене любви и желания, которая укрыла их от мира…

7

Оторвав голову от жесткого плеча Констанса, Гермия оторопело огляделась вокруг. Спокойно, спокойно… Только не начинай паниковать, подсказывал ей внутренний голос. Где же ты был вчера?! — возмущенно поинтересовалась у голоса Гермия. — Уж точно не со мной. Иначе я не натворила бы тех глупостей, о которых сейчас и вспоминать-то страшно… Вчера ты и не думала меня слушать, прошипел голос. Делала все, что взбредет в голову. Пила этот, как его, миринго. А миринго и я попросту несовместимы. Так что, дорогуша, вини во всем себя…

Глаза Констанса были плотно закрыты. Он все еще спал. Гермия с нежностью, которую тщетно пыталась подавить, смотрела на него, спящего. И все-таки он такой красивый… Конечно, не эталон красоты, но для нее… Для нее Конни — самый красивый мужчина на свете…

Что за дурацкие мысли, тотчас же шикнул внутренний голос. Вместо того чтобы встать и бежать прочь от этого места, ты любуешься человеком, с которым вчера изменила своему жениху. А Поит, между прочим, сейчас неизвестно где и с кем…

О-о! Только сейчас она поняла, как болит голова… Чудовищный напиток продолжал добивать ее. Слайды ее вчерашних «подвигов» крутились в голове, и Гермия очень жалела, что первые лучи солнца не стерли ее память. Она и Констанс. Констанс и она… В бешеном танце, в поцелуе «на брудершафт», в ядовитых каплях миринго, в траве, освещенной бледными лучами луны… Помнится, кто-то говорил ей о том, что человеческий организм с похмелья близок к смерти. Пожалуй, так оно и есть. О том, что она жива, ей напоминают лишь головная боль да измятые клочки воспоминаний…

Конни, Конни, ну как же ты мог допустить такое? Ты же знал, что я проснусь и сойду с ума от боли и угрызений совести… Гермия вспомнила огонь миринго в его бокале и рубиновый свет драконьих глаз в лесу. Значит, он тоже пил миринго… Что ж, тогда нечего удивляться тому, что они оба сошли с ума. Остается, правда, надежда, что Конни ничего не вспомнит о том, что случилось под пальмовым деревом. Но это такая тонкая и слабая ниточка…

Гермия выпросталась из объятий Констанса и принялась очищать тунику, усыпанную травинками и иголками неизвестного происхождения. Внутри пульсировал и извивался безотчетный страх. Страх, что ей не хватит сил признаться в содеянном Пойту — если, конечно, она его найдет. Страх первого взгляда Конни, первых слов, которые они должны будут сказать друг другу… И, самое важное, страх снова потерять его…

Занятая своими страхами и перепачканной туникой, она не заметила, как проснулся Конни. Следя за ее торопливыми, нервными движениями, он догадался: ее напугало то, что произошло между ними вчера. Ведь у нее есть жених, красивый, между прочим, жених, у нее есть жизнь, размеренная и спокойная. Точнее, была, пока она снова не встретила его… Получается, он кругом виноват. Получается, он коварный соблазнитель и источник всех бед… Наверное, так и есть. Только лучше услышать это от Гермии. Пусть будет еще больнее. Клин вышибают клином, а боль — еще большей болью…

— Ты меня ненавидишь, Герми? — пытаясь казаться спокойным, спросил он.

Она вздрогнула, как девочка, которую суровый отец застал врасплох за разглядыванием журнала сомнительного содержания, и медленно повернулась к Констансу. Все верно, с горечью отметил Конни, она боится. Боится меня и того, что произошло ночью. А от страха до ненависти всего лишь пара шагов…

— Ну что ты, Конни, — мягко возразила она, — конечно же, нет.

Ее голос, мягкий и чуть дрожащий, поверг его в изумление. Что все это значит? Тонкая ирония, чтобы ударить его побольнее, защитная реакция или настоящее понимание?

— Нет? — удивленно переспросил он. — Но ведь я… То есть мы… — Он запнулся, и в глубине души затеплилась надежда, что Гермия попросту не помнит…

— Нет. Мы были оба хороши. Я тоже виновата. Ты предупреждал меня о миринго, но я… Я, как обычно, не захотела слушать. Не беспокойся, я не виню тебя. Просто… — Ее голос срывался, и Констанс почувствовал: вот-вот, и она заплачет. — Просто… Мне очень стыдно. И я понимаю, что лучше обо всем забыть.

Вот как? Забыть? Констансу показалось, что его окунули в какую-то скользкую и холодную жижу, и эта жижа льется ему в рот, глаза, уши. Забыть… Наверное, она может забыть. А вот он? Никогда… Как можно забыть о том, что есть солнце, небо, трава, вода? Так же нельзя забыть и о любви. Почему Гермия не понимает такой простой истины? Ответ прост: она любит. Но не его, а Пойта, своего незабвенного пропавшего жениха. А что остается ему, Констансу? Ответ: смириться и делать вид, что ничего не произошло. Все просто. Настолько просто, что хочется умереть. Удавиться на ближайшей пальме… Только Гермия не даст. Из гуманных соображений…

— Конни?

Он вздрогнул. Его имя, произнесенное этим голосом, этими губами, солнечным лучиком прорезало мрачные мысли.

— Да, Герми. Все будет так, как ты скажешь.

Деревня Мамиро осталась позади. В прошлом остались Китали и Бола, веселая свадьба, миринго и сумасшедшая ночь… Гермия не могла забыть фразу Констанса «все будет так, как ты скажешь». Что это означало? Он перекладывал на нее всю ответственность за происходящее или давал ей возможность выбора? А может быть, ему было попросту все равно, и он обрадовался тому, что Гермия приняла именно такое решение? Хотя, на радостного он не очень-то похож… Темные брови сдвинулись к переносице, нависли над глазами, как утесы над морем, тонкие губы плотно сжаты… Нет, ему не все равно. Констанс переживает. Только из-за чего? Гермия боялась, что объяснение будет трудным, но оно прошло гладко. Тогда почему ей так больно, как будто душа исколота тысячей иголок?

Джамбата не переставал удивляться молчанию своих спутников. Еще вчера они были такими задорными и так смешно ругались, а сегодня повесили носы и даже не глядят друг на друга… Что такого случилось этой ночью? Они оба пропали с праздника и появились только утром. А на празднике вели себя так, как будто это была их свадьба… Не поймешь этих европейцев. Странные люди, странные обычаи. И странный способ выяснять отношения — молчание. Как же они наивны, если думают, что это может помочь…

Чтобы хоть как-то посодействовать перемирию, Джамбата начал рассказывать забавные истории из жизни семей в их рыбацкой деревушке. Истории, бесспорно, были познавательными и интересными, но Констанс и Гермия слушали их только из вежливости. Он делал вид, что смеется, она — что улыбается. На деле же, из всех многочисленных «семейных хроник», рассказанных Джамбатой, оба запомнили только одну: о том, как муж перепутал впотьмах жену с бревном и долго рассказывал бревну о том, как оно, такое-разэдакое, плохо справляется с жениными обязанностями. На беду, эту пламенную речь услышал сосед, который, естественно, разнес ее по всей деревне. Уже на следующий день над неудачливым супругом потешались все рыбаки и их жены. Вывод: жену надо узнавать даже впотьмах, и, если ругать, то только дома. Вот, например, Джамбата следует именно этому правилу. А потому все уважают его, и дом стоит крепко…

Выслушав десяток таких историй и периодически подбадривая Джамбату улыбками, кивками и поддакиванием, Констанс и Гермия почувствовали, что им необходимо отдохнуть в теньке. Джамбата, привыкший к жаре и духоте, переносил дорогу со стойкостью настоящего солдата, чем его спутники не могли похвалиться.

В Мамиро их щедро снабдили провизией, поэтому ни в еде, ни в воде они не нуждались. Устроив привал под одним из широколистных деревьев, Джамбата извлек из сумки еду, на которую, к его огромному удивлению, никто даже не посмотрел.

Ни Гермия, ни Констанс не могли даже думать о еде. Жара, вчерашний миринго и волнения настолько измотали молодых людей, что единственным их желанием был сон. Уснуть и хотя бы на время позабыть обо всем, что произошло за эти два дня, которые казались обоим вечностью…

Сделав пару глотков воды из фляги, протянутой ей Констансом, Гермия оглянулась на уже пройденный путь. Мамиро давно уже скрылся из поля зрения, но на дороге, дрожащей в глазах от зноя, мелькали два каких-то пятна. Интересно, что это? Может быть, птицы, а может, какие-то звери? Для птиц пятна двигались слишком низко. Звери обычно выбирают дорогу, по которой не ступает нога человека… Что, если это люди? Да, скорее всего, так и есть. Наверняка кто-то из деревни Мамиро. Ведь она находится в той стороне…

— Смотри, Джамбата. — Гермия проткнула пальцем раскаленный воздух. — Кто-то идет… Наверное, из Мамиро…

Джамбата и Констанс вгляделись в приближающиеся точки.

— Не Мамиро, — покачал головой Джамбата. — Не Мамиро…

Интересно, откуда он знает? — удивилась Гермия. — Не иначе зрение, как у коршуна. Или волчий нюх…

Но все оказалось куда проще и прозаичнее.

— Ты перепутала, — улыбнулся Констанс. — Мамиро в другой стороне.

Господи, какая же она идиотка! Все правильно. Мамиро в другой стороне. Просто, занятая мыслями о сегодняшней ночи, она совершенно позабыла, что сели они лицом к невидимой Мамиро, а не наоборот… Констанс оказался куда внимательнее нее. Видимо, воспоминания об их ночном «приключении» терзают его куда меньше. Оно и понятно… У него ведь нет невесты, которой он изменил. Да и Гермия дорога ему не настолько, чтобы изводиться из-за какой-то ночи любви. Она раздосадовано сжала губы. Поделом тебе, поделом, издевался внутренний голос. Не хотела учиться на чужих ошибках, будешь учиться на своих…

— Откуда эти люди? — поинтересовался Конни у Джамбаты.

Индонезиец напряженно вглядывался в силуэты, приобретавшие потихоньку четкость очертаний.

— Не знать… — не отрывая взгляда от дороги, произнес Джамбата. — Не знать… Китали сказать — белые люди уйти туда.

Как же это раньше не пришло ей в голову? Два человека, с которыми видели Пойта… Но тогда… где же третий? Сердце Гермии забилось, как бабочка, попавшая в ладони к маленькому сорванцу.

— Думаешь, это они? — срывающимся голосом спросила она Джамбата.

— Пока не знать… — ответил Джамбата. — Не видеть, — поправился он.

— Может, пойдем навстречу? — неуверенно предложила она Констансу.

— Хорошо. Джамбата, ты согласен?

Джамбата кивнул, и уже через несколько минут троица шла по дороге, навстречу загадочным силуэтам. Гермия изо всех сил напрягала глаза, чтобы разглядеть людей. Но пока ей это не удавалось. Она уже не чувствовала палящего солнца, не захлебывалась зноем. Только сердце бешено билось внутри и подтачивал душу страх: что будет дальше? С каких это пор она начала бояться будущего? Не с сегодняшней ли ночи? Впрочем, сейчас это не так важно. Важно увидеться с Пойтом, и тогда все решится само собой. Пусть ее жизнь снова превратится в плоскость, испещренную черными и белыми клетками. Это ничего. Потому что яркого цвета, в который окунул ее Констанс, оказалось для нее слишком много. Так много, что она чуть было не сошла с ума. Пусть все снова будет простым, доступным и понятным. И тогда она станет прежней Гермией, той Гермией, которой чужды страхи и сомнения, которая наверняка знает, что ей нужно, и идет к поставленной цели… Гермия не успела задуматься над тем, была ли она когда-нибудь такой идеальной, как только что себе нарисовала, потому что ей удалось наконец разглядеть приближающихся мужчин.

Оба мужчины были светлокожими, но ни один из них не был Пойтом. Первый был высоким и худощавым, по конституции он напоминал Джамбату. На нем была светлая футболка и короткие брюки, не достигающие щиколоток, — похоже, обрезанные джинсы. Из-под них торчали тощие и изрядно покрытые растительностью ноги.

Второй мужчина — в нем она признала пилота, который разговаривал с ними перед вылетом, — был невысоким парнем с торчащими в разные стороны волосами. Значит, это они… Но где же Поит? Она никогда не простит себе, если с ним что-то случилось…

Констанс поймал ее взгляд и ободряюще шепнул:

— Не волнуйся. Сейчас мы все узнаем. За один день с ним вряд ли что-то могло случиться… Скорее всего, он остался в том месте, откуда они пришли…

Поравнявшись со странной парочкой, Констанс сразу же почувствовал острый запах неприятностей. Он даже знал, откуда доносится этот запах: в глазах обоих не было ни усталости, ни голода, ни жажды, ни радости людей, которые на чужбине встретили своих. В них светилась холодная рассудительность людей, которые знают, что делают.

— Где Поит? — В голосе Гермии слышалось отчаяние. — Где он?

— Может, сначала поздороваемся? — предложил взъерошенный пилот, обдавая Гермию холодной насмешкой. — Я понимаю, женщины — эмоциональные существа, но не стоит забывать о правилах приличия…

— Да пошел ты, — ответил Конни за Гермию, до которой потихоньку доходил весь ужас ситуации. — А ну-ка, отвечай на вопрос!

— Эй, полегче, — криво улыбнулся мужчина в обрезанных джинсах. — А то мистеру Каперу не поздоровится. Женишок ваш у нас, — он просверлил Гермию взглядом-буравчиком, — жив-здоров. И будет здоров, если вы заплатите должок…

— К-к-какой еще должок? — Зеленые глаза Гермии стали круглыми, как донышко чашки.

— Карточный, дорогуша, кар-точ-ный, — произнес пилот так, как будто Гермия была маленькой девочкой, которую только начали учить понимать слова.

Впрочем, она чувствовала себя именно так. То, что говорили «Пилот» и «Долговязый», не укладывалось у нее в голове. Поит и карточный долг. Карточный долг и Поит… Она забыла спросить у Констанса, не вызывает ли миринго галлюцинаций. Слуховых. Потому что эти два слова — «Поит» и «карточный долг» — были до того несовместимы между собой, что Гермии хотелось расхохотаться прямо в лицо людям, которые могли сделать такое безумное предположение.

— Вы говорите о Пойте Капере? — пролепетала она. — Вы уверены, что речь идет именно о нем?

— Разумеется, — холодно ответил «Пилот». — Именно о нем. Если вы думаете, что у нас есть настроение шутить, то сильно ошибаетесь. Долг Пойта Капера — полмиллиона долларов. Есть о чем задуматься, не так ли? Вот кое-кто и задумался: как вернуть этот должок.

— Значит, агентство «Лазурный бриз»… — все еще не веря своим ушам, произнесла Гермия.

— Именно так. Нет никакого «Лазурного бриза». Просто ваш женишок оказался таким дураком, что решил смыться на время, полагая, очевидно, что о нем забудут. Но память у нашего босса хорошая. И отсутствием смекалки он не страдает. Наш самолет должен был приземлиться не на Бали, а здесь, где мы собирались не торопясь разобраться с шалунишкой — любителем игры в прятки…

— Но зачем разбивать самолет? — спросил Констанс.

— Это чистая случайность, — с мрачной усмешкой ответил пилот. — Но нам даже не руку. Мистер Капер так перепугался, что готов теперь все отдать, лишь бы выкрутиться из этой ситуации. Вот только неизвестно, не пройдет ли у него весь испуг, если мы его отпустим за денежками, как он просит. С виду-то он чистый ангел, да кто его знает… Подозрительно что-то — как такой чистюля и праведник умудрился стать завзятым картежником…

Гермии стало тошно от рассуждений этого человека, который способен на все, лишь бы поймать за хвост птицу счастья под названием «деньги». Он может еще осуждать кого-то… Да какое он имеет право! Ее захлестнула волна отвращения и негодования. Она открыла было рот, чтобы поделиться своими мыслями с остальными, но ее опередил Констанс.

— Вот что, — сухо произнес он, глядя на мужчин, — сейчас вы отведете нас к мистеру Каперу. Нам совершенно неинтересно слушать ваш бред. Так что пошевеливайте ножками. Иначе… — Он угрожающе сжал кулаки. Таким гневным и решительным Гермия не видела его никогда.

Но эта тирада не вызвала ожидаемой реакции у бандитов. Пилот выдавил очередную холодную улыбку и, засунув руку в карман брюк, извлек из него пистолет. Гермия ахнула. Она никогда в жизни не видела настоящего оружия, и сейчас ей стало страшно. Страшнее некуда. Словно время поделилось на два отрезка. И посреди них был блестящий черный ствол. Если раньше Гермия не совсем понимала, что происходит, то теперь ужас положения обнажил перед ней свои клыки.

Реакция Джамбаты была такой же, как и у Гермии. Бедняга-гид чуть не упал в обморок при виде блестящей штучки, которая пялилась на него своим единственным зловещим глазом.

Констанс держался молодцом и даже не моргнул при виде ствола. Жизнь преподносила ему самые разнообразные сюрпризы, и он знал, что это лишь очередной ее «подарок». Он, конечно, не был бессмертным, но знал, что ни в кого из них сейчас не выстрелят. Этим ребятам нужно получить долг. А долг они не получат с покойников. Но все равно нужно быть аккуратнее. Ни Джамбата, ни Гермия не виноваты в том, что Поит Капер оказался игроком…

— Убери пушку, — спокойно сказал он Пилоту. — Мы отлично тебя поняли. Но где гарантия, что мы не будем возвращать долг за покойника?

— Мне нравятся понятливые люди, — подмигнул Пилот своему напарнику в обрезанных джинсах. — Достань-ка мобильный.

Долговязый извлек из кармана толстую черную трубку, очевидно, совсем старого образца и нажал на ней пару клавиш.

— Здорово, — пробасил он невидимому собеседнику. — Как наш? Пусть муркнет пару слов для невесты. — Собственная шутка показалась ему смешной, и он, премерзко улыбаясь, протянул телефон Гермии. — Пожалуйста, — шутливо поклонился он девушке. — Чего не сделаешь для такой красавицы…

Гермия наградила Долговязого горгоньим взглядом, прошипела в ответ что-то вроде «катись-ка» и вцепилась в трубку.

— Поит?

— Дорогая, — еле слышно прошелестел Поит. — Ты простишь меня когда-нибудь? — В трубке послышались смех и угрозы, по всей видимости, адресованные Пойту. Очевидно, тот нарушил заранее заготовленную похитителями схему ответа. За это Гермия была ему признательна. Значит, ее жених все-таки не полная тряпка. Что ж, хоть это утешает. — Они хотят, чтобы ты отдала мой долг…

В трубке послышалось громкое восклицание: «Это ты хочешь!» и эпитет, адресованный сообразительности Пойта, который Гермия не осмелилась бы повторить. Судя по всему, Поит проваливал задуманную схему. Кто-то, видимо, именно тот, чей голос Гермия слышала на заднем плане, вырвал у Пойта трубку и рявкнул:

— Плати долг, или ему крышка!

За возгласом последовали гудки. Гермия отдала трубку Долговязому.

— И что теперь вы думаете, мадам? — улыбнулся тот. — Готовы заплатить должок?

— Наши условия, — перебил его кривляния Пилот. — Во-первых, никакой полиции. Я знаю, что вам нужно добраться до Бали, чтобы найти деньги. А также знаю, что там вы можете обратиться к местным властям. Поверьте, мы очень скоро будем в курсе. И тогда пожертвуем пятьюстами тысячами ради того, чтобы доставить вам удовольствие побывать в роли невесты покойника. Во-вторых, мы хотим, чтобы вы привезли деньги не позже, чем через четыре дня. Этого времени вам вполне хватит для того, чтобы добраться до Бали, взять деньги и приплыть обратно. Пожалуй, больше условий нет. Скажу вам только одно: никаких планов и попыток сохранить деньги. Это очень дорого станет вам и вашему жениху. Вы меня поняли?

Гермия кивнула. Пожалуй, выражение «стукнули, как обухом по голове» не так уж и преувеличено. Сейчас у Гермии было именно такое ощущение. Происходящее казалось дурным сном, глупым розыгрышем, нелепой шуткой — всем, чем угодно, кроме реальности.

— И как мы найдем вас после того, как мисс Шайн достанет деньги? — спросил Пилота Констанс. — И как мы узнаем, что мистер Капер все еще жив?

Не волнуйтесь, узнаете, — хмыкнул Пилот. — А найдете вы нас очень просто: видите холм, заросший кустарником? — указал он на возвышающееся впереди подобие холма. — Он называется Аргадва. Если спуститься с него и пройти чуть дальше, будет океан. На побережье есть грот. Его вы сразу заметите. Там и встретимся… Только не забывайте, — пригрозил он изогнутым указательным пальцем, — никаких шуток с полицией! А утром в четверг, если вы не явитесь в назначенное место с долгом, будьте готовы к тому, что мистер Каперс отойдет в мир иной…

— Ну хватит! — рыкнул на него Констанс. — Повторяешь одно и то же, как попка-дурак. Думаешь, все такие же тупые, как ты? Ошибаешься…

Пилот изменился в лице. Очевидно, он полагал, что блистает среди напуганных людей остроумием, но Констанс дал ему понять, что это вовсе не так. Узнать от другого о том, что твой статус не столь уж высок, всегда обидно. А особенно, если этот другой еще и зависит от тебя… Для Пилота обвинение в глупости было смертельной обидой. Его узкие кофейные глаза налились яростью, и он с кулаками кинулся на Констанса. Надо сказать, что Констанс с достоинством выдержал испытание: прошло буквально несколько секунд, и взъерошенный Пилот валялся на земле, утирая окровавленный нос. Долговязый вытащил пистолет и помахал им перед Констансом. Но это была всего лишь угроза. Глупое поведение напарника у него самого вызвало усмешку. Пилот поднялся с земли и, продырявив взглядом Констанса, сказал:

— Смотри у меня… Не последний раз встречаемся.

Долговязый что-то шепнул ему на ухо, и тот сразу повеселел:

— Все поняли, ребятки? Тогда до встречи…

Парочка удалилась.

Констанс посмотрел на Гермию. На ней лица не было от волнения. Кажется, она действительно не подозревала о том, что ее жених — азартный игрок. Впрочем, зная Гермию, можно было не сомневаться: если бы она была в курсе похождений Пойта, черта с два собралась бы выходить за него замуж. Ну и тихоня же вы, мистер Капер, хмыкнул про себя Конни.

— Гермия? — Он подошел к ней и мягко погладил по плечу. — Ничего, Герми, ничего… И из этой передряги выкрутимся…

Но она, кажется, не слышала Констанса. Гермия облокотилась на руку Джамбаты и смотрела куда-то вдаль невидящим взглядом.

— Гермия, пожалуйста… Ну, пожалуйста, приди в себя, — продолжал он уговаривать онемевшую девушку. — Поговори со мной, тебе станет легче. Обещаю… Нам очень нужно поговорить. Ты ведь хочешь вытащить Пойта?

— Нет, — прошептала она, не глядя на Констанса. — Я хочу, чтобы этот кошмарный сон наконец закончился…

8

Гермия озадаченно разглядывала качающееся на волнах маленькое деревянное суденышко, которое должно было доставить ее, Констанса и еще четверых туристов на остров Бали. Неужели это скрипящее корыто не развалится, когда они поднимутся на борт? Дай-то Бог… Иначе им придется добираться до Бали вплавь…

— Не драматизируй, — сказал ей Констанс в ответ на ее сомнения, — это судно вынесло огонь, воду и медные трубы. Ведь мы — далеко не первые пассажиры.

Хотела бы она знать, что случилось с теми, кто плавал на этом корыте до них…

Конечно, Гермия старалась видеть в происходящем не только минусы, но и плюсы. Хотя, плюс пока был только один: у нее появился новый друг в лице Джамбаты, который не только согласился проводить их к Аргадве после возвращения, но и вернул Гермии золотую цепочку, чтобы она смогла расплатиться за место на кораблике.

Состояние оцепенения, овладевшее ею после разговора с похитителями, прошло. Но зато теперь она чувствовала себя струной, тетивой, которую натянули и не отпустили. Нервы сдавали. Резкие звуки и даже шорохи заставляли ее вздрагивать. Все ободряющие слова, которые говорил ей Констанс, казались почему-то неуместными и неискренними. Гермия была благодарна ему за помощь и поддержку, но… Странное чувство вины, их вины за происходящее, мешало ей адекватно реагировать на слова Констанса. Сейчас ей казалось, что не будь той ночи в деревне Мамиро, с Пойтом ничего бы не произошло. Гермия не очень-то верила в мистику, но во всем, что случилось с ней в последнее время, она видела вмешательство высших сил. И в похищении Пойта тоже. Как будто невидимый мститель расквитался с ней за тот краткий миг счастья, за ту ночь, когда она изменила жениху. Разум Гермии понимал, что все эти измышления — полная ахинея. Но душа наотрез отказывалась это понять и считала Пойта настоящей жертвой распутства Гермии.

Конечно, Гермия не могла поделиться своими размышлениями с Констансом. «Знаешь, Конни, Поит сейчас отдувается за наши грехи. За то, что я ему изменила…» Гермии становилось плохо только от мысли, что она может это сказать…

— Слава богу, что у меня есть банковская карта, — озвучила Гермия плюс ситуации, в которую они попали. — Переводить деньги было бы гораздо дольше, чем снять…

— Не забывай, я тоже не на грани нищеты… — хмуро заметил Конни. — Выкрутились бы как-нибудь. Но меня смущает то, что ты отказываешься обратиться в полицию. Разве у нас есть гарантия, что после того, как похитители возьмут деньги, мы все останемся живы?

— Что ты хочешь сказать? — насторожилась Гермия.

— Все очень просто. Накатанная схема похищений: они забирают деньги и убивают свидетелей, — спокойно произнес Констанс.

Убивают… От одного этого слова по телу Гермии поползли мурашки.

— Как ты можешь говорить об этом так спокойно? И вообще, где твой хваленый оптимизм, Конни? — язвительно поинтересовалась она.

— В таких ситуациях я предпочитаю быть реалистом. Мы не застрахованы от того, что эти негодяи нас обманут. Поэтому нам нужна страховка. Какая-то веревка, за которую мы сможем держаться до конца…

— Полиция — плохая веревка. Это скорее наполовину разрезанный шнур. Ты висишь на нем, а он. с каждой минутой рвется все сильнее и сильнее… Ты не понимаешь, Конни. Полиция — это не те очаровательные парни из сериала «Комиссар Рекс», которые ищут старушкин кошелек, находят его, а заодно задерживают банду наркоторговцев. В жизни они допускают массу промахов, и надеяться на них сейчас не стоит. И потом, не забывай о том, что сказал Пилот: если я обращусь в полицию, похитители будут в курсе…

— Какая же ты наивная, Герми, — усмехнулся Констанс. — Обычная уловка, чтобы создать иллюзию собственной значимости, не более того…

— Ну вот что! — вспылила Гермия. — Если ты боишься ввязываться в эту историю, я прекрасно тебя пойму! Но зачем прикрываться благородными помыслами, когда тебе попросту наплевать на жизнь Пойта?!

Констанс побагровел. Мало того, что она обвинила его в трусости, так еще и в бесчеловечности! И это после того, как он таскался за ней по всему Комодо, чтобы найти этого осла, просадившего в карты полмиллиона баксов!

— Не надо выставлять Пойта Капера святым мучеником, а меня — вселенским злом! Ты просто не можешь смириться с тем, что твой правильный жених оказался завзятым картежником и тряпкой! Так пора бы тебе это осознать!

То, что Поит поступил с ней, мягко говоря, не лучшим образом, Гермия прекрасно знала и без Констанса. Но в одном он был прав: она не могла с этим смириться. Все то время, которое она провела вместе с Пойтом, ей казалось, что надежнее этого человека нет никого. И вот эта статуя добропорядочности и надежности рухнула, почти раздавив Гермию обломками… Осознать это было больно. Очень больно.

Но Гермия придумывала тысячу невероятных оправданий для Пойта, чтобы хоть как-то смягчить эту боль. И вот по этой самой боли Констанс только что прошелся с остро наточенной бритвой… Каково? Уж от него, человека, который знает, как ей сейчас тяжело, услышать такое она не ожидала… Теперь внутри нее смешалось все: обида на Пойта, разочарование, страх, отчаяние и безумная злость на Констанса, который посмел разворошить все это в ее душе.

— В отличие от тебя, Поит Капер подложил мне свинью всего один раз! Вспомни, сколько раз это делал ты! А теперь ты хорохоришься и делаешь вид, будто Поит и плевка твоего не стоит! Но даже сейчас в моих глазах этот человек стоит выше тебя!

Последнюю фразу говорила не Гермия Шайн, а дух злобы и отчаяния, сидящий внутри нее. Даже до истории с карточным долгом Констанс занимал в ее сердце место, значительно большее, чем Поит. Но теперь было поздно брать свои слова назад. Конни, ее любимый Конни, смотрел на нее с ненавистью. Глаза метали стальные молнии, лицо было перекошено гневом.

— Ах так… — хрипло прошептал он. — Великолепно… Думаю, вы с Пойти-Войти будете очень счастливы в браке. А я… я настолько труслив и бессердечен, что отпущу тебя одну на Бали. И на все четыре стороны. Жаль… — Его голос постоянно срывался, но он набирал воздуха в легкие и снова продолжал. — Жаль, что я не понял этого раньше: ты взрослая девочка и не нуждаешься ни в советах, ни в помощи. Прощай, Гермия.

— Но, Конни… — растерянно пробормотала она.

— Прощай, — повторил Констанс, развернулся и пошел вдоль берега.

Гермии стоило большого труда подавить желание броситься за ним. Она стояла и все еще не верила в то, что он смог оставить ее. Но когда Констанс скрылся из виду, а с деревянного кораблика крикнули: «Отплываем!», Гермия вынуждена была поверить. С тяжелым сердцем поднималась она на скрипучую деревянную палубу. Недобрые предчувствия тисками сжимали душу. Гермия еще раз оглянулась туда, куда ушел Констанс. Исчезла даже черная точка, в которую превратило его расстояние…

Как он мог так с ней? Как он мог? Да, Гермия была не права: вся взвинченная, нервная, она наговорила ему такого… Но это же не повод бросать ее одну в стране, которую она совершенно не знает. Она бы никогда не поступила так с Конни… Впрочем, кто знает, как бы повела себя она, если бы ее обвинили в трусости и эгоизме?

Гермия нашла на палубе маленькую скамеечку и села. Несмотря на удобную обувь, которую дала ей Поная, ноги гудели от долгой ходьбы. Судно оторвалось от берега Комодо и поплыло. Гермия окинула остров прощальным взглядом. Впрочем, ненадолго они прощаются… К четвергу она должна вернуться и привезти деньги. Иначе… Ее мучила мысль, останется ли здесь Констанс или уедет ближайшим судном? Но непредсказуемость Конни позволяла предположить несколько вариантов его поведения…

В сущности, Констанс был прав: Гермия напрасно так на него ополчилась. Кто был виноват в этой ситуации, так это Поит. Но Гермия вспомнила его тихий, срывающийся голос, и сердце ее сжалось. Да, он сполна расплатится за свое пагубное увлечение. Дай-то Бог, чтобы Гермия смогла ему помочь…

Поднялся ветер и начал болтать туда-сюда маленькое суденышко. Водяные брызги долетали даже до лица Гермии. Интересно, подвержена ли она морской болезни? Раньше Гермия не плавала на таких «кораблях», поэтому морская болезнь прошла мимо нее. Что же будет теперь, одному Богу известно… Она поднялась со скамьи и пошла в каюту. Два туриста, которые встретились на ее пути, посмотрели на нее удивленными взглядами. Интересно, что во мне не так? — удивилась было Гермия, но потом вспомнила, что ее одежда сильно отличается от того, что носят европейцы. Впрочем, сейчас ей было все равно, какими глазами на нее смотрят. Она чувствовала себя смертельно усталой и расстроенной. Ей хотелось одного: уснуть и забыться. Хотя бы ненадолго забыть во сне о Конни, о Пойте, о похитителях…

Каюта была очень маленькой, а койки, на которых предстояло спать туристам, — очень узкими. Но Гермия была уверена в том, что сейчас она уснет на чем угодно. Она сняла обувь, легла и укрылась тонким одеялом. Судно качалось в разные стороны, но это не мешало, а, наоборот, убаюкивало Гермию. К изголовью постели потихоньку подкрадывался сон. Перед глазами мелькало лицо Констанса: то страстное, то взволнованное, то обиженное… В такт движению судна лицо раскачивалось то в одну сторону, то в другую. Это лицо пробивалось сквозь пелену сна, и Гермии казалось, что на самом деле Констанс не на Комодо, а где-то здесь, рядом. Ей захотелось почувствовать его руки, тепло его тела, увидеть тонкие губы, раздвинутые в улыбке…

— Я люблю тебя Конни, — прошептала она его мелькающему лицу. — Люблю тебя…

Безбрежная лазурь океана, золотой песок и зеленые волны пальм… Остров Бали оказался полной противоположностью Комодо. Его зеленые краски и буйная растительность контрастировали с оставшейся в памяти картинкой Комодо, сухого, жаркого острова с редкими деревьями и кустарниками. Острова были братьями, но, очевидно, матушка-Индонезия пестовала их совершенно по-разному. Бали — с заботой и любовью. А Комодо, в лучшем случае, досталось лишь материнское благословение да пара напутствий.

Люди оборачивались на Гермию, разглядывали ее с явным неодобрением. И вскоре она догадалась, почему. Туника, едва прикрывавшая колени, была уместна на Комодо, где жители ценили в первую очередь комфорт и лишь во вторую — красоту. А на Бали, где женщины ходили в длинных платьях или в легких брючках, короткая туника Гермии выглядела вызывающе. Ничего не поделаешь, всюду свои обычаи. Тем более, возможности переодеться у Гермии пока не было.

Первым делом она выспросила, где находится ближайший банк. Узнать это оказалось нелегко, потому что тех нескольких слов на бахаза, которые она смогла запомнить, оказалось недостаточно для общения с индонезийцами. Однако Гермии удалось отыскать среди пестрой толпы индонезийцев нескольких туристов, которые сразу же рассказали ей, где она может снять с карточки деньги.

Вскоре в руках у Гермии оказалась основательная сумма денег. Часть их она сразу же поменяла на рупии, а оставшиеся деньги переложила в купленную дорожную сумку. Ходить с такой суммой по незнакомым местам было небезопасно, поэтому Гермия взяла такси и поехала в «Гранд Мираж», отель, где Поит перед отлетом забронировал номер.

Попросив таксиста остановиться около одного из магазинчиков с одеждой, Гермия пополнила свой скудный гардероб легкими брючками, джинсами, которые будут незаменимы на Комодо, парочкой футболок салатового и белого цвета и удобными кроссовками, о которых она мечтала, сбивая ноги в неудобных туфлях. Окинув придирчивым взглядом свое отражение в зеркале, она пришла к выводу, что похудела и загорела. Но это ей шло.

В «Гранд Мираж» у нее наконец-то появилась возможность принять душ в человеческих условиях и поспать на удобной кровати. О еде она даже не думала. События последних дней стояли комом в горле и истребляли всякое желание подкрепиться. Гермия наполнила ванну прозрачной водой, добавила в нее расслабляющую соль и на полчаса погрузилась в состояние, близкое к трансу. С трудом заставив себя выбраться из ванны, — она поняла, что сон неизбежен, иначе весь обратный путь она проедет в полудреме.

Лоск шелковых простыней, мягкая подушка и лучи солнца, шаловливо блуждающие по кровати, моментально усыпили Гермию. Ей снились какие-то странные сны: всполохи огня, искаженное болью лицо Констанса и яростные порывы ветра, сбивающие ее с ног. Когда она проснулась, то с ужасом обнаружила, что небо заволокло алой дымкой, а солнце наполовину спряталось за водами океана.

Гермия побила все рекорды по сборам: уже через пять минут она сдавала ключи от номера удивленному портье. Поймав машину и заплатив таксисту шестьсот рупий, Гермия попросила его что есть мочи гнать на пристань. Ей повезло: суденышко, которое плыло до Комодо, все еще плескалось на волнах. Теперь можно было вздохнуть почти с облегчением. Она успевает на Комодо раньше срока. Осталось только доплыть до острова и найти Джамбату. Ведь без гида она ни за что не доберется до Аргадвы…

* * *

Комодо встретил ее не очень-то ласково. Серые тучи закутали остров своим покрывалом, солнце играло в прятки с ветром и, кажется, еще долго собиралось сидеть в своем убежище. Колючие капли мелкого дождя сыпались на голову и обнаженные плечи.

Гермии было неуютно. Как в гостях, где вместо ожидаемого радушного приема обливают холодом. Глубоко внутри распустил свой ядовитый венчик цветок страха. Она почувствовала: все пройдет совсем не так гладко, как казалось на Бали. Что-то случится…

Где находится рыбацкая деревушка, Гермия совершенно забыла. До того, как она вернулась на Комодо, все представлялось четким и ясным: и план действий, и местность. Теперь же остров, укутанный серой шапкой облаков, казался необитаемым. Гермия надеялась расспросить о деревушке кого-нибудь из местных, но, блуждая вдоль берега, не встретила ни одного человека. Складывалось впечатление, что на острове вымерли все жители.

Наконец ей повезло, и она увидела молодого индонезийца, сидящего на берегу, у самой кромки воды.

— Эй! — крикнула она. — Как мне найти рыбацкую деревню?

Индонезиец обернулся и оглядел девушку. Он тут же смекнул, что это туристка, которой нужен гид. В хитрых глазах цвета жареного каштана мелькнули искорки. Гермии не понравился его взгляд, но она повторила:

— Рыбацкая деревня? Джамбата — знаете? Индонезиец развел руками.

— Деревня далеко. Есть рупия — есть гид… Еще один гид, усмехнулась про себя Гермия.

Интересно, все местные жители прочат себя в гиды, как только видят европейцев? Этот тоже немного знает английский. Наверное, у туристов научился…

— Джамбата, — еще раз повторила Гермия, но уже без особой надежды. — Ты знаешь Джамбату?

Мужчина отрицательно покачал головой.

— Гид, — ткнул он пальцем в свою рубашку. — Гид… Провести тебя…

Отлично… По всей видимости, Джамбату ей не найти. Придется воспользоваться помощью этого пройдохи. А что еще ей остается? И как только Конни додумался ее бросить? Если бы он был рядом, поиски заняли бы гораздо меньше времени. Она обреченно вздохнула и, посмотрев на хитро прищурившегося индонезийца, спросила:

— Ты знаешь, где Аргадва? Мне нужен холм Аргадва…

Тот закивал головой и задал ответный вопрос:

— Сколько рупий?

— Сколько хочешь?

— Две, — произнес он и показал два пальца.

— Две сотни, две тысячи? — переспросила Гермия.

— Тыща, тыща, — радостно закивал пройдоха, и Гермия пожалела, что не ограничилась упоминанием сотни.

— Хорошо. — Она вытащила из сумки две бумажки и протянула их индонезийцу. — Значит, по рукам?

* * *

Ох, не нравился ей хитрый блеск в глазах этого гида, и не зря не нравился… Гермия сидела на земле и на чем свет стоит ругала себя за неосмотрительность. Взрослая женщина, ведущая дела целой компании, «большая девочка», как она говорила Констансу, и допустила такую ошибку! Мало того, что пошла с каким-то подозрительным типом, так еще и легла спать, не позаботившись о сохранности денег. Идиотка! Полная идиотка!

Пройдоха-гид знал, что делает. У туристки были деньги, много денег, и он сразу же догадался об этом. Когда Гермия, пройдя несколько миль пешком, устроила привал и задремала, хитрый Варунга — именно так он представился — вытащил деньги и бросил девушку на произвол судьбы. Доброжелательность и радушие, с которыми отнеслись к Гермии семьи Джамбаты и Китали, застили ей глаза. Она подумала, что большинство индонезийцев так же хорошо относятся к приезжим. Однако Гермия забыла поговорку о «паршивой овце» в стаде…

Что же ей делать теперь? Одной, в незнакомом месте, без денег? Оставалось только брести наугад, пока она не встретит еще какого-нибудь «гида». И слава богу, если этот «гид» не окажется таким же вором как Варунга… Но самое страшное заключалось в том, что теперь ей нечем было расплатиться за долг Пойта… О возвращении на Бали нечего было и думать. Пока она выберется из этой глухомани, пройдут все сроки. И тогда… Ей страшно было думать о том, что тогда эти люди сделают с Пойтом…

Она должна заставить себя встать и идти вперед. Только куда идти? В какую сторону? Гермия огляделась. Перед ней простиралась земля, огромная поверхность земли, утыканная невысокими деревцами и кустиками. Земля, земля, земля и лишь далеко впереди виднелся какой-то каменистый выступ. Может быть, вовсе и не выступ, а что-то другое. Гермия поднялась с земли и решила идти навстречу выступу. Во всяком случае, это хотя бы какой-то ориентир.

Мелкий дождик капал, не переставая. Гермия чувствовала, что полностью промокла, но, как ни странно, холода не ощущала. Страх и отчаяние гнали ее вперед, подстегивая бичом странного чувства, что за ней кто-то следит. Гермия объясняла себе, что это паранойя, следствие нервного перевозбуждения. Но логические объяснения не помогали. Чей-то тяжелый взгляд по-прежнему буравил ей спину.

Достигнув каменного возвышения, Гермия осмелилась обернуться. Она была права — за ней действительно следили. Кусты с широкими зелеными листьями шелохнулись. Из-за них на Гермию смотрели чьи-то глаза, злые, нечеловеческие. Все внутри покрылось ледяной корочкой, на мгновение даже сердце замерзло и перестало биться. Что это, Господи?! Что же это?! Кусты замерли. Очевидно, тот, кто устроил в них засаду, понял, что на него обратили внимание, и застыл, чтобы не выдать себя окончательно.

Может быть, ей все это почудилось? В кустах какая-нибудь птица, вроде попугая, которые водятся здесь в огромном количестве. А ей почудилось бог весть что… У страха, как говорится, глаза велики…

Гермия оторвала застывший взгляд от кустов и заставила себя идти вперед. Спрятавшись за гребнем, она почувствовала себя немного спокойнее. Отдышавшись и переборов волнение, Гермия прижалась к камню и осторожно выглянула из-за него.

То, что она увидела, заставило ее вспомнить «Отче наш», которому учила ее мать, а заодно и перекреститься. В сторону гребня двигался огромный дракон. Нет, не ящер, не варан, а именно дракон… Чешуйчатое бурое тело переваливалось с лапы на лапу. Гребневидные наросты на туловище угрожающе вздымались вверх. Пламя, правда, из пасти, снабженной огромными зубами, не вырывалось. Но длинный раздвоенный язык выглядел не менее ужасно.

Гермия вжалась в камень и очень жалела, что не может с ним слиться. Что будет, когда дракон заметит ее? Что он с ней сделает? И откуда вообще берутся такие твари? В голове всплыл рассказ Констанса о «комодских драконах». А она не поверила ему, решила, что он ее разыгрывает… «Но были случаи нападения на человека…», «у них интересный способ убивать добычу», «зубы, кишащие бактериями»… Калейдоскоп фраз безостановочно крутился у нее в голове…

Вдруг ее охватил безумный приступ гнева. Ох и подлец же ты, Констанс Флэтч! Если ты знал, что все эти драконы — не вымысел, какого же черта ты бросил меня на острове! Сейчас она была полностью уверена, что, появись перед ней Констанс Флэтч собственной персоной, она задушила бы его… Если бы не этот бессердечный, безответственный мужчина, не было бы ворюги-гида, не было бы страшного дракона, который двигается в ее сторону. Вообще ничего не было бы!

Набравшись смелости, Гермия еще раз выглянула из-за скалы. Зловещая тварь приближалась. Девушка могла дать голову на отсечение, что дракон выследил ее и ждет только момента, чтобы ею полакомиться. Что же делать? Сердце танцевало в груди безумный танец страха, мысли распирали черепную коробку. Только среди них не было ни одной, которая могла бы помочь избавиться от дракона. Гермия посмотрела на каменное возвышение. Туда она могла бы взобраться, чтобы спрятаться от дракона. Это будет не легко, но гребень — ее единственное спасение.

Она подняла руки и взялась за каменную пластину, нависшую над ней. Затем поставила ногу на выступ, подтянулась и очень сильно пожалела о том, что, вечно погруженная в дела, пренебрегала спортом. Сейчас ей было бы гораздо легче… Она занесла левую ногу на выступ и почувствовала резкую, обжигающую боль в правой. Как будто нога попала в огромный острый капкан. Стиснув зубы, чтобы не закричать от боли, Гермия повернулась.

На нее смотрели черные, злые глаза гигантского варана. Ее правая нога находилась прямо в его пасти, в зубах, покрытых темным налетом. Охваченная страхом и отвращением, Гермия закричала. Только бы не потерять сознание, иначе эта тварь слопает ее целиком… И даже не подавится…

Пересиливая боль, Гермия выдернула ногу из драконьей пасти и продолжила карабкаться вверх. Позже, уже взобравшись на вершину гребня, она поняла: так быстро преодолеть это расстояние ей помог страх.

Обманутый в своих ожиданиях варан остался внизу, но уходить не собирался. Гермия догадалась, что партия еще не сыграна до конца. Страх частично ушел, но зато боль вернулась. Ногу как будто жгли раскаленным железом. Она осмотрела рану: та была довольно глубокой. Констанс говорил о заражении, вспомнила она. Наверное, так и будет. На Комодо нет стоматологов, которые бы занимались драконьими зубами. А жаль…

Гермия опустила голову на руки и зарыдала. Теперь уже не нужно быть сильной, не нужно быть смелой. Ее отвага и выдержка никому не пригодится. В этом месте ее едва ли кто найдет, а если и найдет… то, скорее всего, будет уже поздно. Без еды, без воды, с гниющей ногой долго она не протянет. Интересно, как быстро происходит заражение?

Гермия вытерла слезы и горько улыбнулась. Жаль, что рядом нет Констанса, он поделился бы с ней этой познавательной информацией…

Все как в старые добрые времена. Она и ненавидит и любит его одновременно. Совсем как у Катулла:

Я ненавижу, любя. Разве такое возможно?
Сам не знаю, но так чувствую я и томлюсь.

Удивительно, что сейчас, когда от смерти ее отделяет всего пара шагов, она по-прежнему думает о нем. И по-прежнему любит. Наверное, именно такой и должна быть любовь, сильной, сметающей все на своем пути и… всепрощающей. Да, она прощает Констансу все: и неудавшийся брак, и его выходки, и то, что он бросил ее одну на этом треклятом острове. Все… Прощает, потому что любит его и не мыслит своей жизни без него. Впрочем, и жить-то осталось не так долго… Если бы Констанс знал об этом, пришел бы он к ней? Нашел бы он ее? Ей кажется, что нашел бы. Но что толку думать об этом, ведь он все равно никогда не узнает о ее любви…

Гермия подползла к краю каменной плиты и свесила голову вниз. Терпеливый дракон все еще был там. Он неподвижно лежал под выступом и, кажется, был готов ждать еще долго.

— Мерзкая тварь! — ругнулась Гермия и легла на камень. Лучше сохранять силы, не тратить их на тщетные попытки сбежать. И, главное, не заснуть. Кто знает этих драконов? Может быть, он умеет лазать по скалам, а сейчас притворяется, чтобы застать ее врасплох…

Свинцовые тучи постепенно темнели. Наступали сумерки. На всякий случай Гермия взяла в руку увесистый камень: если варан вздумает напасть на нее ночью, она хотя бы попытается отбиться. Конечно, это скорее самовнушение, чем самооборона. Но разве у нее есть другие варианты?

Как ни пыталась Гермия пошире раскрыть глаза, через некоторое время на нее навалился тяжелый сон. Сновидений в нем не было, было лишь гнетущее, душащее чувство тревоги. Гермия проснулась, обмотанная липким страхом, испуганно озираясь по сторонам.

Наручные часы разбились при ударе о камень, поэтому Гермия не могла узнать, сколько времени она спала. Небо расчистилось от туч, светило солнце, но было довольно свежо. Наверное, утро, решила Гермия. Теперь она вычисляла время суток по солнцу, как какой-нибудь Робинзон Крузо… Осталось делать зарубки на камне… А дракон будет у нее вместо Пятницы. Гермия невесело усмехнулась.

Дракон по-прежнему лежал под скалой. Он, кажется, даже не двигался. Ждет, гаденыш, ждет, когда я сдохну! — Гермия погрозила кулаком лежащему, как ни в чем не бывало, дракону.

Горло раздирало от жажды. Это еще утро, с ужасом подумала Гермия, а что будет днем? Вчера палящее солнце закрывали облака, а сегодня оно будет жарить, что есть силы… Осмотр ноги оказался настолько неутешительным, что Гермия позабыла и о солнце, и о драконе. До нее со всей четкостью наконец-то дошла мысль, что она не выживет, если не придет помощь. А ждать помощи было неоткуда…

К полудню Гермия почувствовала легкое головокружение. Вероятно, перегрелась на солнце, подумала она. Для того чтобы уберечь голову от солнечных лучей, ей пришлось снять футболку и повязать себе что-то вроде чалмы. В конце концов, ожоги на теле ей уже не страшны, а вот голова… Кто знает, вдруг голова еще на что-нибудь да сгодится?

Однако номер с футболкой на голове не прошел. Головокружение усилилось, но, помимо него, появилась еще и боль. Вскоре все тело сделалось каким-то слабым, ватным и Гермия поняла, что дело вовсе не в солнце, а в заражении, о котором говорил Констанс.

Наверное, это конец, стучало где-то в уголке сознания. Вот так все и происходит. Вначале кружится голова, потом отказывает тело, а потом ты теряешь сознание и умираешь… Но Гермия почему-то уже не боялась. Ей начало казаться, что тело, которое лежит под солнцем, вовсе не ее, а принадлежит какому-то другому человеку. Где же в таком случае она сама? На этот вопрос Гермия затруднялась ответить… Она только чувствовала, что сидит рядом с этим телом и смотрит на него, как будто бы со стороны. Странное ощущение…

Через некоторое время у нее начались видения. Перед ней проносились гигантские волны, драконьи хвосты, чьи-то лица, руки и тела. А вскоре она опустилась на самое дно своего подсознания, когда перестаешь понимать, где кончается воображение и начинается Вечность…

9

Тяжелые-тяжелые веки, мучительно гудящая голова и ощущение зуда во всем теле… Вообще-то смерть она представляла себе совершенно по-другому. Сможет ли она открыть глаза? Нужно попробовать. Понять, по крайней мере, какое сейчас время суток… Проклятый варан, наверное, не ушел и по-прежнему караулит ее у гребня. Ну и пес с ним. Сейчас она не в силах даже пошевелиться, не то что смотреть на какого-то варана…

Гермия с трудом разлепила глаза. Вокруг мелькали золотые точки, за которыми ничего не было видно. Ослепла она, что ли? Неужели это из-за драконьей слюны? Однако через несколько секунд золотых точек стало гораздо меньше, и Гермия смогла оглядеться по сторонам.

Вместо голубого неба — молчаливого свидетеля ее страданий — был потолок из густых пальмовых листьев. Вместо каменной плиты — знакомое ложе, покрытое вышитым пледом. Вся эта обстановка была ей настолько знакома, что Гермия серьезно подумала, не бредит ли она. А когда в проеме двери появилась Поная, девушка действительно испугалась за свой рассудок.

— Этого не может быть… Не может быть… — прошептала она, с трудом двигая засохшим языком.

Поная улыбнулась и подошла к ее изголовью. В ее руках была тряпка и маленькая глиняная миска, в которой плескалась какая-то темно-коричневая жидкость. Поная откинула одеяло, обмакнула тряпочку в жидкость и смазала ею ногу Гермии. Самое удивительное, что боли почти не было. Может быть, и ноги уже нет? — мелькнула в голове Гермии страшная мысль. Она приподнялась и взглянула на ногу. Та, слава богу, была на месте…

Поная жестом попросила Гермию лечь и произнесла несколько фраз на индонезийском. Гермия недоуменно пожала плечами, разобрав только слово «понги» — «рано» и предположив, что фраза означала: «вставать еще рано». Как жаль, что она не понимает бахаза… Тогда она могла бы узнать о том, как сюда попала…

Поит! Господи Боже! — Воспоминание острой бритвой царапнуло по сердцу. Как она могла забыть о нем! Сколько времени она провела здесь?! Наступил ли уже четверг?! Как она может получить ответы на все эти вопросы, когда она совершенно не знает бахаза, а Поная не знает английского? Если бы здесь был Констанс или Джамбата… Но Констанс бросил ее… Гермия умоляюще взглянула на Понаю.

— Джамбата? Где Джамбата? — взволнованно спросила она.

Поная указала на дверь, что, по всей видимости означало: Джамбата ушел. Гермию охватило отчаяние. Неужели срок, назначенный похитителями, уже прошел, и Пойта нет в живых?! Она вскочила с постели, позабыв о боли, и тотчас же почувствовала сильное головокружение.

Поная успела подхватить ее и, нахмурившись, указала на ложе. Как это ужасно! Она настолько беспомощна, что ничего не может сделать. С помощью Понаи Гермия вновь улеглась в постель. Оставалось надеяться только на то, что похитители будут ждать. Но это была такая призрачная надежда…

Индонезийка склонилась над ее лицом, закивала головой и пробормотала какие-то слова. Потом ласково погладила Гермию по голове и ушла. Отчаяние ушло, внутри осталась только тупая боль от собственной беспомощности. Гермия попыталась сосредоточиться на событиях, произошедших с ней в тот день, когда она вернулась на Комодо. Ворюга-гид, комодский дракон, а потом каменное плато, тяжелый сон и видения. Вот и все, что она смогла вспомнить. То, как она транспортировалась с гребня в дом Джамбаты, оставалось загадкой.

Может быть, это место оказалось недалеко от деревни, и ее нашел кто-то из местных, а потом принес к Джамбате? А может быть, это был сам Джамбата? Вопросы, вопросы, одни вопросы… Вот как, оказывается, плохо терять сознание. Ничего не помнишь и чувствуешь себя беспомощной. А все потому, что кое-кто, назвавшийся твоим другом, бросает тебя в самый неподходящий момент… Гермия была чудовищно зла на Констанса. Все, что случилось с ней в тот день, произошло по его вине. А ведь никто же не просил его называть себя другом и обещать помощь. Сам вызвался…

Там, на вершине гребня, думая, что смерть уже близко, Гермия решила простить его. Простить ради тех чувств, которые к нему испытывала. Справедливо ли будет отказываться от своих, пусть и не слов, но мыслей? В конце концов, она сильно обидела Констанса, и, может быть, в тот момент он не контролировал себя… Знать бы, где он сейчас, думает ли о ней? Вспоминает ли ту безумную ночь, когда им казалось, что они — единственные люди во всей вселенной?

Но какая же она все-таки эгоистка: Пойта, возможно, уже нет в живых, а она по-прежнему думает о Констансе…

Гермия твердо пообещала себе, что если с Пойтом все будет в порядке, она не станет больше морочить ему голову. Расскажет все, как есть, признается в том, что любит Конни, и отменит свадьбу. Обязательно отменит. Потому что было бы в высшей степени несправедливо обманывать человека, который любит ее. Правда, Поит оказался не таким уж правильным, каким она его считала, но что ж… Все-таки нужно уметь прощать. Ты простишь, и тебя простят… Наверное, это правильно. Только если бы это открытие могло вернуть Пойта… И Констанса…

В доме послышались оживленные голоса и радостный смех. Гермия приподняла голову и прислушалась. Может быть, в дом зашли дети?

Но голоса были не детскими. И очень знакомыми… Сердце забилось, стало большим-большим и заняло все внутри. Гермия не чувствовала ничего, кроме стука собственного сердца. Эти голоса… Она боялась подумать об этом, поверить в это… А эти голоса приближались…

— Конни! Поит! — Она не могла молчать и смеялась сквозь слезы. — Конни!

Пара секунд — и Констанс был у ее кровати. Он осыпал заплаканное лицо поцелуями и шептал ласковые, добрые слова. Гермия задыхалась от рыданий, от счастья, которого было слишком много, чтобы вместить его целиком.

— Конни, я думала…

— Я знаю, о чем ты думала. — Конни оторвался от нее и посмотрел в два блестящих драгоценных камня — ее глаза. — Я знаю… Но ты ошиблась. Прости меня, прости, если можешь…

Он отстранился от нее, и Гермия догадалась: на них смотрят удивленные голубые глаза Пойта. А ведь с ним ей еще предстоит объясниться… Но, в любом случае, она была безумно рада его видеть.

— Поит…

— Здравствуй, дорогая, — сконфуженно улыбнулся Поит. Казалось, все должно было быть наоборот, но, вместо Гермии и Констанса, смутился Поит. — Прости меня. Все, что случилось, — только моя вина. Я понимаю, что не заслужил прощения, но… Я клянусь, я обещаю, что больше никогда не сяду за игральный стол…

— Я уже простила, Поит. Честное слово, простила. Мне пришлось пережить такое, что я поняла: то, что сделал ты — сущие мелочи. Бывает гораздо хуже…

Осчастливленный Поит кинулся к ее ложу. Констанс отошел от Гермии. Его лицо в один миг застыло как камень. Вот как, оказывается, Медуза Горгона превращает в камень, подумала Гермия, наблюдая за Констансом. — Не взглядом, а словом. Ну ничего, она все объяснит ему, только немного позже. А пока нужно успокоить Пойта.

— Поит, — мягко отстранила жениха Гермия. — У меня болит все тело. И потом, я хочу узнать, кто спас меня от дракона, а тебя от похитителей… Звучит, как в сказке, — усмехнулась она. — Кто бы мог подумать, что мы пройдем через такое?

Действительно, никто. Констанс до сих пор не понимал, как Гермия, маленькая Гермия, которая могла жить только бок о бок с цивилизованным миром, выдержала такое. И не только выдержала, но и не раскисла, не упала духом. Может, воздух Индонезии творит чудеса? А может, он никогда не пытался найти с ней общий язык?

— Я жду, — улыбнулась Гермия. — Рассказывайте.

Констанс присел на край ее постели.

— Когда мы с тобой… попрощались… я был вне себя и решил взять у Джамбаты лодку, чтобы доплыть до Бали, а оттуда вернуться домой. Но Джамбата оказался, слава богу, умнее меня, — улыбнулся он, — и сказал мне, что если через час я не передумаю, то лодка — в моем распоряжении. Естественно, этот мудрый человек, — Конни похлопал вошедшего Джамбату по плечу, — оказался прав. За этот час я успокоился и осмыслил те вещи, которые раньше упускал из виду. Конечно, отпускать тебя одну на Бали было глупо. Но еще глупее и бесчеловечнее было заставить тебя бродить в одиночестве по Комодо. Я не знал, как найти тебя и, посоветовавшись с Джамбатой, который иногда зарабатывает на пропитание работой гида, решил встретить то судно, которое приплывет на Комодо из Бали. По моим расчетам ты должна была плыть на нем. Но когда я пришел на побережье, тебя не оказалось, а судно уже уплывало обратно. Вероятно, оно пришло раньше, чем рассчитывали мы с Джамбатой. Я с ума сходил от отчаяния, не зная, где ты и как теперь тебя найти… — Констанс заново переживал тот страх, который охватил его на побережье. Лицо его побледнело, глаза блестели каким-то лихорадочным блеском. Но он сжал кулаки и заставил себя продолжать. — Я метался по побережью, как раненный зверь, кричал, звал тебя, но ответа не было. Подозревая, что ты захочешь найти Джамбату — ведь другого гида у тебя не было, — я решил, что ты можешь вернуться в рыбацкую деревушку. Подгоняемый отчаянием, я побежал туда. Там тебя не было. Но зато Джамбата рассказал мне очень подозрительную историю.

В деревне живет парень — Набити. Этого Набити все знают как лодыря и попрошайку, а еще как человека, нечистого на руку. Сегодня у Набити откуда-то появились деньги. И не просто деньги, а очень много денег, с которыми этот паршивец в силу своей глупости или чванства завалился в местный кабак. Там он пил сам и угощал своих друзей. На вопрос, откуда у него деньги, отвечал очень туманно. Плел что-то о богатых родственниках на Бали, которых у него там отродясь не было. Сопоставив твой приезд и поведение этого Набити, Джамбата заподозрил нехорошее… И мы тут же полетели в питейную. Там я вытряс из Набити душу, но добился все-таки, чтобы этот тип рассказал мне правду. Наши подозрения оправдались… Мы отобрали у него твои деньги, которые он, слава богу, только начал транжирить, и подробно объяснили ему, кто он такой…

— Ну конечно, — перебила его Гермия. — Этот парень сразу же навязался мне в гиды. А представился как Варунга. Я поняла, что дело нечисто, но другого выхода у меня не было. Пришлось согласиться на его предложение, потому что я начисто забыла, где находится деревня Джамбаты…

— Украсть деньги… — осуждающе покачал головой Джамбата. — У женщина… Плохо сделать…

— Он вытащил сумку, пока я спала, — объяснила Гермия. — Сама виновата. Но я думала, здесь все такие же честные, как Джамбата…

Джамбата разве что не покраснел от удовольствия. Правда, с его цветом кожи сделать это было бы сложно. Он благодарно посмотрел на Гермию, а девушка ответила ему искренней улыбкой.

— Так вот… — напомнил о себе Констанс. — После того, как мы потрясли Набити, нам стало известно, где этот подлец тебя оставил. Джамбата вспомнил это место и повел меня туда. Естественно, тебя там не оказалось. Я все-таки немного тебя знаю… — почему-то покраснел Констанс. — И догадался, куда бы ты могла пойти. Ты не пошла бы наугад, — объяснил он, — потому что тебе всегда нужно что-то конкретное… Ты увидела цель — каменный гребень — и направилась к нему. В других сторонах ничего не было. Слава богу, я не ошибся. И тогда мы нашли тебя… с раненой ногой…

— Кстати, — перебила его Гермия, — а этот дракон все еще лежал под камнем?

— Куда же он делся? Лежал… — мрачно ответил Констанс. — Он никуда бы не ушел, потому что ждал твоей смерти… Но мы с Джамбатой отогнали его камнями и забрали тебя. Ты была без сознания, бредила… Я так боялся, что ты умрешь. Но Джамбата сказал, что если мы успеем, все будет хорошо. Что заразу еще можно остановить… — Голос его срывался. Было видно, что Конни снова там, у камня, вместе с Джамбатой и раненой Гермией. — Слава богу, мы не опоздали… Оставив тебя на попечение Понаи, мы отправились выручать Пойта. В деревне нашлось оружие, и я, не будь дураком, прихватил его с собой…

— Вы отдали деньги?

— Нет. Я напугал этих остолопов, отобрал у них оружие и заставил позвонить боссу. Тот сказал, что долг можно вернуть по возвращении, а его подчиненным пустить по пуле в лоб, — усмехнулся Констанс. — Они полностью провалили задание. В общем, марать руки об этих любителей не захотелось. Мы бросили их там, в гроте у Аргадвы. Пусть сами и выбираются, — махнул он рукой. — Вот, собственно, и весь рассказ о наших приключениях.

На глаза Гермии вновь навернулись слезы. Как же она была несправедлива к Констансу! К ее любимому, дорогому Конни! Как она могла осуждать, винить его… Он сделал все, как нужно. Помог ей, спас Пойта… Он не бросил ее в трудный момент и, несмотря ни на что, вел себя как настоящий друг!

— Конни! Джамбата! Как мне отблагодарить вас за все, что вы сделали? — спросила она.

— Ну… Не знаю, чего захочет Джамбата, а у меня одна-единственная просьба.

— Какая же?

— Я могу поговорить с тобой? Без свидетелей? Если, конечно, Поит не возражает… — Констанс посмотрел на понурого жениха, и Поит кивнул головой. — Если будешь чувствовать себя лучше, то вечером прогуляемся по побережью…

— А там не будет драконов?

— Если даже и будут, я не дам тебя в обиду. Обещаю…

Ее сердце до краев наполнилось теплом, звучавшим в его словах. О чем он хочет поговорить с ней? Гермия догадывалась, и эта догадка приятно щекотала ее душу. Ее мучил только один вопрос: когда же она поговорит с Пойтом? У него был такой жалкий вид, что Гермия боялась добить его своими словами. Голубые глаза округлились и смотрели с какой-то нечеловеческой тоской. Уголки губ опустились вниз. Ни дать ни взять — нашкодивший котенок, который, провинившись, стоит перед хозяйкой.

Гермия закусила губу. Как же, как же ему сказать? Наконец она решилась.

— Я хочу поговорить с Пойтом. — Она выразительно посмотрела на Конни и Джамбату. — Не могли бы вы оставить нас одних?

— Конечно, ваше величество, — шутливо поклонился Констанс и подмигнул Джамбате. — Пойдем.

Они остались одни. Гермия не знала-, как поднять глаза и посмотреть на. Пойта. То, что она собирается сказать ему, добьет его окончательно. Да и как можно признаться человеку, который любит тебя, в том, что ты уходишь к другому? Гермия слышала об этом от подруг, читала об этом в романах. Но она никогда не оказывалась в такой ситуации сама…

Она заставила себя поднять глаза и посмотреть на Пойта. В его голубых глазах застыли боль и страх. Гермия почувствовала, как язык прилип к гортани. Она не сможет, не сможет этого сделать… Но она должна покончить с этой ложью, с этой неразберихой… Так будет лучше для всех троих.

— Поит, — хрипло начала она. — Я хочу сказать тебе…

— Погоди, — перебил ее Поит. — Это я хочу сказать. Я хочу попросить у тебя прощения за ту ложь или… как это назвать… молчание, из-за которого мы все были на волосок от гибели. Я скрывал свой порок… Скрывал потому, что каждый раз клялся себе: следующего раза не будет. А он наступал. Игра караулила меня на каждом шагу. Игра звала, манила меня: «Давай, Поит, садись за стол, сыграй разок. Ты всегда можешь остановиться…» А я не мог, и она прекрасно об этом знала. Я был слаб перед ней. Это была какая-то одержимость. Мне казалось, что я люблю играть больше всего на свете, что это главная моя страсть. Даже большая, чем… — он замялся — чем… любовь к тебе… Боже, как я ошибался! Теперь я не могу даже помыслить о том, что сяду за этот чертов стол с его зеленым сукном, будь оно проклято! Но уже поздно. Слишком поздно…

— Никогда не поздно начать все сначала, — горячо возразила Гермия. — Когда ты в двух шагах от смерти, то понимаешь, что именно было важным в твоей жизни. Ты ведь понял, что это — не игра…

— Да. Я понял, что это ты, Гермия… — Он посмотрел на нее так, как будто видел в последний раз. — Ты…

— Но я… Я хотела объяснить…

— Я все знаю. Не нужно объяснять.

— Знаешь? — удивилась Гермия. — Но что ты знаешь?

— Все. Неужели, — усмехнулся он, — ты считаешь меня настолько наивным? Думаешь, я не замечаю этих взглядов, которыми ты обмениваешься с Констансом, этих слов с подтекстом? Я сразу же все понял, Гермия. Сразу же, как только увидел ваши лица при встрече… И мне стало ясно, почему я никогда не получал от тебя того тепла, о котором мечтал все это время… Ты любила его, и будешь любить всю жизнь. А я не хочу играть роль «третьего лишнего». Впрочем, ты и сама этого не хочешь. Иначе едва ли затеяла бы этот разговор…

Она всегда знала, что Поит отлично чувствует ее настроение. Но никогда не предполагала, что он может настолько глубоко заглянуть в ее душу. Очередной сюрприз от Пойта… Кажется, то, в чем она обвиняла Констанса, и ее беда тоже. Она не замечает людей. Никого, кроме себя. Упиваясь собственными страданиями, она ни разу не задумалась о том, что Поит может обо всем догадаться. О том, что Пойту может быть больно. О том, что каждый день она обдает его холодом, и он чувствует это…

— Прости меня, Поит, — пробормотала она, ошарашенная собственным открытием. — Я — жуткая эгоистка… Если бы мне только пришло в голову, что ты догадываешься…

— Это ничего бы не изменило. К сожалению, приказать можно только рассудку, но чувствам — никогда… Я знаю, что ты будешь с ним. Но не забывай и обо мне. Я люблю тебя и хочу тебе добра. Ты спасла мне жизнь…

— Забудь об этом. Главное, чтобы ты снова не влип во что-нибудь подобное. Обещаешь, что завяжешь с этим?

— Обещаю…

* * *

Сумерки на побережье — красивое зрелище. Солнце почти утонуло в темной воде; свет, льющийся с неба, покрывает розовой краской все вокруг: и песок, и камни, и деревья, и лица сидящих друг напротив друга людей.

Гермия сидела напротив Констанса, но смотрела не на него, а куда-то вдаль. Туда, где предположительно заканчивался океан, и открывалась новая земля.

Сегодня вечером она чувствовала себя особенно. Такой чистой, словно из нее извлекли душу и выкупали ее в хрустальной родниковой воде. Очищение через страдание — катарсис. Так, кажется, писал Аристотель… Гермия делала глупости, страдала и даже чуть не умерла. Но теперь, когда весь этот страшный сон был позади — она простила сама, и простили ее, — мир показался ей совершенно другим. Чистым, светлым и прекрасным в этом розовом свечении сумерек.

Констанс любовался ее светлым лицом. На нем не было ни тревоги, ни страха, ни грусти. Зеленые глаза смотрели вдаль и были необычайно прозрачны, как два драгоценных камня. Ему безумно хотелось прильнуть к этому лицу и целовать эти глаза. Но он знал, что вначале нужно поговорить. Где-то в глубине души трепетали крылья страха: а вдруг он ошибся, вдруг принял желаемое за действительное… Правда, судя по мрачному лицу Пойта, все было именно так, как он предполагал. Поэтому нужно набраться смелости и начать. Начать разговор, который определит всю его дальнейшую жизнь…

— Гермия, — тихо позвал он. — Ты меня слышишь?

Она кивнула и повернула к нему розовое от закатных лучей лицо.

— Да.

— Я хотел поговорить с тобой.

— Я знаю, — улыбнулась она. — Иначе для чего бы ты привел меня сюда?

— Наверное, я выгляжу полным идиотом…

— Ну… не совсем…

— Да, ты умеешь подбодрить, — улыбнулся Констанс. — Я хотел поговорить о нас с тобой. Тебя не пугает слово «нас»?

— Нисколько. А почему оно должно меня пугать?

— Это обнадеживает, — проигнорировал ее вопрос Констанс. — Так вот, Гермия…

— Пожалуйста, избавь меня от этого торжественного тона. Ты ведь не на собрании…

— Ты не даешь мне начать, — обиделся Констанс.

— Обойдись без вступлений и переходи к самой сути.

— Уговорила. — Он явно пытался перебороть смущение. А может быть, она права, и ему стоит, миновав предисловие, сразу перейти к главному? Но самые важные слова, которые он хотел ей сказать, примерзли к языку. Тогда Констанс придумал другой выход. — Ты не будешь против, если я закурю? — поинтересовался он у Гермии. — Я очень волнуюсь… — Она покачала головой. — Отлично. — Констанс вытащил из кармана заношенных джинсов серебряный портсигар.

Глаза Гермии заблестели.

— Это же… Это же тот самый портсигар…

— Который ты мне подарила, — улыбнулся Констанс. Теперь этот портсигар не был предателем. Он был другом, который помогал Констансу сказать то, что он хотел.

— Но почему я не видела его раньше? — удивленно спросила Гермия. — Ты ведь курил… Постой-ка, — в зеленых глазах загорелись хитрые искорки, — не эту ли вещь ты прятал от меня тогда, на заднем дворе? Когда я спросила, что у тебя за спиной, а ты сказал…

— Сигареты. Да, это он.

— Но почему?

— Почему я прятал его? Все очень просто. Я боялся — ты догадаешься, что я по-прежнему тебя люблю…

Щеки Гермии залились румянцем. Наконец-то она услышала то, о чем так долго мечтала…

— Конни, — нежно прошептала она, — но зачем нужно было это скрывать? Все было бы намного проще, если бы я узнала об этом раньше. Мне казалось, ты забыл о том, что было между нами. Что ты относишься ко мне, как… как… просто как к хорошей знакомой…

Зачем? — улыбнулся Констанс. — А кто метал на меня горгоньи взгляды, свои сумочки и ядовитые слова? Странно было бы догадаться, что ты испытываешь ко мне те же самые чувства, что и я… Впрочем… — он запнулся… — Мы оба хороши. Я очень виноват перед тобой, Герми. Знаю, что я был бесчувственным эгоистом, который не замечает, как страдает его любимая. Знаю, что я поступал некрасиво, уезжая от тебя. Знаю, что думал только о себе… Одно мое опоздание на собственную свадьбу чего стоит! Ты была права, Герми, тогда я думал не о тебе, а просто хотел сделать красивый жест… Но я любил… и люблю путешествовать. Только теперь я понял, что гораздо больше всех путешествий и приключений на свете я люблю тебя. Нельзя забывать о любимом. Даже ради своего увлечения. Я надеюсь, что ты простишь меня. Ты ведь простишь, Герми?

— Попробую… — Она засмеялась, чтобы скрыть смущение и радость. — Конечно, прощу, Конни. Уже давно простила, потому что я люблю тебя. Знаешь, эта поездка научила меня многому. И я тоже поняла, что вся моя прошлая жизнь была неправильной… Я не видела ничего, кроме своей работы. Я раскрасила свою жизнь черными и белыми квадратами, чтобы не видеть никаких других цветов. А они были… И не давали о себе забыть… Мой отец… он… он такой же, как ты, Констанс. Он так же уезжал и бросал мою мать совсем одну. И я боялась, что то же самое случится со мной. Только теперь я понимаю, что в моих руках была возможность все изменить. Ездить с тобой, не бояться трудностей, находить время для твоего… увлечения. Мне нужно было пройти через весь этот ад, через страх, через боль, через смерть, склонившуюся над самым лицом, чтобы это понять…

Констанс молча смотрел на нее, такую повзрослевшую, мудрую и красивую. Ему всегда казалось, что Гермия в душе ребенок, который играет во взрослые игрушки. Но сейчас он понял, что это не так.

— Мы оба повзрослели, Гермия. Теперь, когда ты понимаешь меня, а я научился видеть и чувствовать тебя, у нас все должно получиться… Только… — Сейчас наконец он заставит себя сказать ей об этом… сейчас…

Гермия не дала ему договорить. Она крепко обняла его за шею и запечатлела на его губах такой поцелуй, от которого у Констанса голова пошла кругом. Он не мог ни думать, ни говорить. Теперь ему хотелось только одного: повторения той ночи, «ночи миринго», как он назвал ее про себя. Тело Гермии было таким теплым, таким шелково-нежным, что ему захотелось закутаться в него, как в самое мягкое в мире одеяло. Цветочное дыхание, срывавшееся с ее губ как легкая бабочка, заставляло желать ее еще сильнее. Констанс нырнул в облако ее волос, запутался в мире сплетенных рук и потерял ощущение своего тела. Теперь ему казалось, что их тела, их души превратились в одно целое. И этому целому нет начала и нет конца…

10

Погода в Мэйвиле оставляла желать лучшего. Небо закрыли огромные тучи, солнце уснуло где-то далеко-далеко и не собиралось просыпаться. После солнечного Бали, на котором Констанс и Гермия задержались еще на пару дней, родной город казался им негостеприимным хозяином.

Зато дела обстояли как нельзя лучше. Поит отдал свой долг и чувствовал себя довольно неплохо. Гермия старалась сократить время, проведенное на работе, и выяснилось, что это никак не отражается на делах. Это удивительное открытие она обсудила с Констансом и Пойтом. Конни обрадовался, что Гермия наконец-то начала прислушиваться к его словам, а Поит только пожал плечами. Как и обещал Гермии, он завязал с «зеленым сукном», и теперь единственным его увлечением была работа. Правда, Гермия теперь считала, что работа — не самый лучший способ скрасить одиночество, и надеялась познакомить Пойта с какой-нибудь девушкой. Но пока это были только проекты.

Констанс оставил «вольные хлеба» — работу гида. Он разослал свое резюме по всем крупным журналам, посвященным природе и географии, и от нескольких получил ответ. В «Грэйт Кантри» он успешно прошел собеседование и был зачислен как штатный сотрудник, чему Гермия несказанно обрадовалась.

Теперь они проводили друг с другом все свободное время. Констанс постоянно водил Гермию на выставки, в кино и в рестораны. Иногда вечерами они оставались дома, читали Шекспира, объедались черешней, которая только появилась в Мэйвиле, и занимались любовью. Гермии казалось, что наступил ее второй медовый месяц, который был несравнимо слаще первого. Через месяц они собирались пожениться, а потом лететь на остров Афродиты — Кипр, о котором так долго мечтали.

Если счастье Гермии было чистым и безоблачным, то душу Констанса грызли сомнения. Дело в том, что через какое-то время после их второго разрыва он начал встречаться с Мэган Фолк, сестрой одного из своих приятелей. То были странные отношения. Констанс ничего не обещал ей, она ничего не требовала. Они просто считались парой. Союз не сердец, но одиночеств. Ее бросил парень, с которым она прожила четыре года, его — жена. Как это часто бывает, они сошлись именно на этой почве — почве страданий.

Мэгги и Констанс не жили вместе и встречались «короткими перебежками» то у нее, то у него. Такие отношения вполне устраивали Констанса — хотя иногда он думал, что лучше бы их не было вовсе. Но вот Мэган… Он чувствовал, что где-то в недрах ее души теплится надежда на что-то большее. Конни был уверен, что она не любит его, иначе он просто разорвал бы эту затянувшуюся связь. Но эта надежда на «что-то большее», которая светилась в ее глазах, и в мимике, и в жестах постоянно доставляло ему беспокойство.

Мэган была хорошей и понимающей девушкой. Одной из тех редких женщин, которым не безразлична чужая боль. Даже если эта боль никоим образом не касается их самих. Констанс ценил в ней это, но, увы, не мог ее полюбить. Потому что его сердце было целиком и полностью отдано Гермии. Они часто говорили об этом с Мэгги. Конни рассказывал ей о том, как это больно, когда не можешь разлюбить и продолжаешь думать о человеке, который давно о тебе позабыл. Мэгги, превосходная слушательница, кивала головой и даже давала советы, которыми Конни — сейчас он ругал себя за это на чем свет стоит — так и не воспользовался. Она никогда не осуждала его, никогда не ревновала к воспоминаниям о Гермии. Констанс чувствовал себя подлецом, но продолжал думать о бывшей жене и разговаривать об этом с Мэгги. Ведь больше было не с кем…

Часто он задумывался о том, почему не слышит от Мэгги ни слова упрека за такое поистине чудовищное отношение. Ответов на этот вопрос было много. Она понимала его, потому что чувствовала то же самое к парню, который ее бросил. Она боялась сделать ему больно своими упреками. Она боялась, что он расстанется с ней, если она будет на него давить. Так или иначе, Мэган была отличным другом, если не считать того, что их отношения строились не только на дружбе, но и на сексе…

Конни понимал, что, в сущности, ничего предосудительного по отношению к Гермии не сделал. Она тоже была не одна и наверняка занималась с Пойтом — от одной мысли об этом Констанса била дрожь — не только разговорами. Она даже собиралась выйти замуж за этого человека…

Констанс не мог ее винить. Когда люди расходятся, они не обязаны до конца жизни хранить верность друг другу. Но, зная Гермию, ее своенравность и непредсказуемость, он подозревал, что рассказ о Мэган Фолк будет воспринят не так легко.

Беседа на побережье океана, там, на далеком Комодо, должна была закончиться именно этим рассказом. Но Гермия не дала Констансу завершить начатое. А потом сделать это было уже невозможно. Констанс сходил с ума от страха потерять ее, но при этом понимал, что чем позже он расскажет ей о своей связи, тем тяжелее будет Гермии понять его. Когда они наметили дату свадьбы, Констанс понял, что не расскажет ей о Мэгги никогда.

Девушка работала стюардессой на борту самолета одной из известных авиакомпаний, поэтому в момент возвращения Конни и Гермии с Комодо ее не было в Мэйвиле. Констанс решил поговорить с Мэган, когда она вернется. А с Гермией? Стоит ли теребить ее душу упоминанием об этой связи? Оправдание было неплохим, но сомнительным. Констанса по-прежнему мучила совесть. Стыдно было перед обеими. Он никого не обманывал, ничего не обещал, но все же… Глухое чувство раздражения на самого себя и беспричинный страх лежали на душе тяжелым осадком…

Чем скорее, тем лучше, решил Констанс и с нетерпением ждал возвращения Мэган из Франкфурта. И вот долгожданный день наконец-то настал.

Констанса по-прежнему терзали сомнения. Нормально ли то, как он поступает с Мэгги? Работа стюардессы совсем не такая легкая, какой кажется со стороны, и Конни прекрасно об этом знал… А получить такую оплеуху после тяжелого перелета — что может быть хуже?

В голову закрадывались мысли: не лучше ли все же поговорить с обеими? Это, по крайней мере, честно по отношению к ним, да и к себе самому… Но страх вновь потерять Гермию оказался сильнее доводов разума и совести. И Констанс решил поговорить только с Мэгги и «не тревожить» будущую жену, дабы она вновь не стала бывшей.

В двенадцать дня он был в офисе у Гермии. Вечером они собирались пойти в театр и посмотреть современную постановку «Фауста» Гете, на которую Гермия очень хотела попасть. Но возвращение Мэган заставило Констанса переиграть планы на вечер. Он так боялся и одновременно ждал этой встречи — чтобы окончательно расставить точки над «i», — что готов был сделать все на свете, лишь бы она состоялась. Для начала, правда, надо было созвониться с Мэгги.

В кабинете Гермии не было. Констансу сказали, что она ушла в соседний отдел и вернется через десять минут. От предложения позвать ее Констанс отказался. Попросил лишь проводить его в кабинет. Телефонный аппарат, стоящий на столике, сразу же был использован по назначению. Констанс не хотел откладывать этот неприятный момент. Он присел на краешек стола и набрал номер Мэган. Хорошо знакомый номер, по которому он неоднократно звонил. Сердце учащенно билось: возьмет или не возьмет? Вопреки его ожиданиям, Мэган сразу, же взяла трубку.

— Алло, — прозвенел в трубке ее звонкий голос. — Мэган Фолк на проводе, говорите.

Констанс набрал в легкие воздуха. Трудно было дышать, не то что говорить.

— Здравствуй, Мэган. — Его голос звучал предательски хрипло. — Это Констанс.

— Констанс! — радостно зазвенели бубенчики. — Как я рада тебя слышать! — В горле Констанса образовался ком. Как будто кто-то засунул туда кусок мокрой тряпки, и она стоит поперек горла, мешая глотать и говорить. — Ну что же ты молчишь?

— Я… я… — от волнения и стыда Констанс начал заикаться. — Я хотел попросить тебя. Давай встретимся. Мне нужно кое-что тебе сказать…

— Кое-что? — настороженно звякнули бубенцы. — Давай встретимся. Приезжай ко мне, Констанс…

— Не могу, — выдавил Конни. — Давай встретимся где-нибудь… — Он хотел сказать «на нейтральной территории», но эта фраза показалась ему дикой. — В каком-нибудь кафе.

— Хорошо… — Голос-колокольчик сразу же поник. — Давай… А где именно?

— Где ты хочешь?

— Можно в «Мирикал Мэйд», — неуверенно брякнули колокольчики.

— Хорошо, Мэган. Только напомни мне, где именно это находится. — Название казалось ему знакомым, но он совершенно позабыл, что связывало его с этим местом. Вытащив из подставки ручку и пододвинув стопку бумажек для записи, Констанс приготовился писать. — Я слушаю, Мэгги…

— Винкинс-парк, пять, — продиктовала Мэган. — Что-то случилось?

— Да…

— Не можешь сказать сейчас?

— Нет, Мэгги… Это не совсем телефонный разговор. Мне нужно видеть твое лицо. — По крайней мере, здесь он не поведет себя как свинья — не бросит девушку по телефону. — В семь тебя устроит?

— Хорошо, до встречи, — обреченно звякнули колокольчики.

— До встречи… — Конни положил трубку.

— Звонишь кому-то? — послышался позади него голос Гермии.

Кожа Констанса ощетинилась мурашками страха — а вдруг она все слышала, — и он с трудом заставил себя повернуться. Но лицо Гермии не выражало беспокойства, и Констанс расслабился.

— Деловой разговор. — Конни постарался изобразить на лице огорчение. — Ты знаешь, нам придется перенести «Фауста».

— Это еще почему? — прищурилась Гермия.

На секунду ему показалось, что она знает все. Но Гермия улыбнулась, и Констанс понял, что ошибся.

— Вечером меня просили приехать и поработать с кое-какими новыми материалами. Ты очень расстроилась? — озабоченно спросил он, стараясь не покраснеть от собственного вранья.

— Немного. Ну ничего, сходим в другой раз, — натянуто улыбнулась Гермия.

Констанс заметил, что улыбка получилась вымученной.

— Расстроилась… — Он слез со стола, подошел к ней и обнял ее. — Расстроилась и устала…

— Ничего, все в порядке, — отмахнулась она. — К вечеру отойду. Просто дел сегодня невпроворот. Приходится бегать из отдела в отдел. И так весь день. Кстати, когда ты вернешься?

Констанс не знал, сколько времени ему понадобится на объяснение с Мэгги, поэтому сказал наугад:

— Наверное, в девять. Но если задержусь, обязательно позвоню тебе.

— И на том спасибо, — почти прошептала Гермия.

Констанс не расслышал ее слов.

— Что ты сказала?

— Хорошо, что позвонишь. Спасибо, — улыбнулась она.

И опять улыбка показалась ему вымученной. Или только показалась?

Он вернулся к столу и оторвал листок, на котором был записан адрес.

— Это по работе, — объяснил он, ругая себя за неосмотрительность. — Материалы, которые мне понадобятся.

Гермия понимающе кивнула и даже чмокнула его на прощание. На желтом листочке заметок четко отпечаталась запись, сделанная на оторванном листке: «Мирикал Мэйд», Винкинс-парк, пять. По телу разлилась непонятная усталость. В душу закрался ветер: холодный, осенний. Она села за стол и закрыла лицо руками.

* * *

— Мне кажется, это глупая идея, — ворчал Поит, бросая в сторону Гермии косые взгляды. — Интересно, почему ты сразу решила, что это любовница? Может быть, эта Мэгги — коллега по работе…

— С которой нужно встретиться именно в «Мирикал Мэйд» — дорогом и хорошем ресторане… Наверное, им нужно обсудить массу дел. Это же был «не телефонный разговор»…

— По-моему, ты себя накручиваешь, — не унимался Поит. — Зачем делать трагедию из какого-то звонка?

— Какого-то? Слышал бы ты его глухой и хриплый голос. «Мэгги, мне нужно видеть твое лицо», — передразнила она Констанса. — Наверное, все так говорят коллегам по работе! И почему мне так не везет с мужчинами?! Почему?!

— Не расстраивайся, у тебя были только двое, а кому-то не везет с десятком, — «утешил» ее Поит.

— Ты от Констанса научился язвить?

— Возможно… Я вообще изменился, если ты не заметила…

— Еще как заметила. Только сейчас мне не до этого. Я тоже изменилась, только, как теперь понимаю, это ничего не значит. Ровным счетом ничего…

Перестань себя грызть, умоляю… Сил моих нет слушать твою ругань и самобичевание. Если раньше это происходило только с Констансом, то теперь еще и со мной. Возьми себя в руки! Где та завидная выдержка, которая была у тебя на Комодо?

— На Комодо были только вараны и бандиты. И не было ресторанов, где мой будущий муж встречался с какой-то Мэгги! Боже, как я устала… — Она опустила голову и вцепилась в нее руками. — Как я устала… Мне казалось, что все кончилось там, на Комодо. Что я познала страдания и стала чистой… Но оказалось, что этого недостаточно… Если бы ты знал, как мне не хочется в это верить. Как мне хочется приехать в «Мирикал Мэйд» и увидеть там старушку с клюкой, которая годится ему в матери… Но так бывает только в бразильских сериалах…

— Почему ты не спросила его сразу? — Поит крутанул руль и завернул налево. — Почти приехали. Разве сложно было узнать правду от него?

— Он солгал мне, Поит! Какая, к черту, правда! Он лгал, глядя мне в лицо. А теперь я хочу видеть эти лживые серые глаза и эту девушку, с которой он встречается тайком от меня…

— Зачем? Что это изменит? Ты бросишь его или просто закатишь истерику? — поинтересовался Поит, втайне даже сочувствуя Констансу. Гермия в гневе — зрелище не для слабонервных. Он насмотрелся на это еще в самолете, и ему вполне хватило увиденного.

Не знаю, Поит… — Гермия как-то сжалась, подобралась и теперь напоминала уменьшенную тоскливую копию себя самой. Пойту было жаль ее, но, вместе с тем, он испытывал робкую надежду: если все пойдет не так, может быть, у него будет шанс завоевать ее во второй раз… Правда, эта надежда мельтешила где-то на заднем плане, виляла хвостом, как извиняющаяся за провинность собака. — Не знаю… А ты бы простил человека, который только что покаялся в своих грехах и начинает новую жизнь со лжи?

— А может быть, Мэгги его сестра… Или подруга… — ушел от ответа Поит, сам не подозревая, насколько он близок к истине.

— Может быть, может быть, — передразнила его Гермия. — Я устала быть бабкой-угадкой. Мне казалось, я заслуживаю большего…

— Конечно, заслуживаешь. Приехали.

Поит остановил машину рядом с рестораном «Мирикал Мэйд», игриво светящемся голубыми и зелеными огнями.

— Ты уверена? — осторожно спросил он.

— Да…

Гермия вышла из машины, хлопнув дверью. Если сказать начистоту, сейчас она уже ни в чем не была уверена. Обличить, доказать ему и себе, что он полный подлец, негодяй и ничтожество? Едва ли она этого хотела. Но второй раз выходить замуж за человека, который будет лгать и изменять, ей хотелось еще меньше. Она сказала Пойту чистую правду: больше всего на свете ей хотелось увидеть Конни с дамой преклонного возраста, которая окажется его троюродной бабушкой… Но сердце чувствовало, сердце знало: этого не будет…

Одно не укладывалось у нее в голове: как Констанс, от которого она могла ожидать всего, чего угодно, только не измены, мог проделать с ней такое? Как? Ей хотелось найти хотя бы какое-нибудь мало-мальски приемлемое объяснение. И сейчас она его найдет… Наверное, найдет…

Поднимаясь по ступенькам «Мирикал Мэйд», Гермия чувствовала, что сердце подкатывает к горлу, а дыхание все учащается. Поднявшись, она попыталась задержать дыхание, что далось ей с большим трудом. Теперь, по крайней мере, она не пыхтит, как паровоз… Но сердце, неугомонное сердце, продолжало биться, как сумасшедшее…

Еще несколько шагов, и она войдет в эту дверь… А может быть, не войдет? Оставит все, как есть, а потом расспросит Констанса, выслушает его ложь, и все будет, как раньше? Нет, так не пойдет. Гермия никогда не любила неопределенности. Один шаг — и с неопределенностью покончено. Всего один шаг…

Швейцар, пожилой усатый мужчина в элегантном кремовом костюме распахнул перед ней стеклянную дверь. Жмурясь от яркого света, Гермия вошла в «Мирикал Мэйд». Осмотревшись, она увидела тех, из-за кого пришла в ресторан. Констанса и, очевидно, ту самую Мэгги…

Констанс смотрел на Мэгги с улыбкой. Правда, в этой улыбке не было страсти, было что-то другое, в чем Гермия не смогла разобраться… Но это было не самым главным. Он улыбался и гладил девушку по руке. Медленно, нежно… Сердце свернулось в комочек и камнем упало на дно. Гермия перестала слышать его стук, но, в общем-то, ей было уже все равно, стучит оно или нет. Ее взгляд, полный разочарования и ужаса, был прикован к ним, людям, которые причинили ей боль.

Девушка казалась ее ровесницей, молодой и довольно ухоженной. Гермия не могла бы назвать ее красавицей, но у мужчин свои представления о красоте. Шапочка белокурых волос, тонкие черты лица, глаза, круглые, как у мышонка, и грустная улыбка. Она была совсем другой, не такой, как Гермия.

Затаив дыхание, Гермия прошла между столиков и подошла к столу, где сидели Констанс и Мэгги. Она стояла за спиной у Констанса, и заметила ее только Мэгги. Девушка сразу заподозрила неладное и взглянула на незваную гостью с удивлением и какой-то детской тоской в глазах.

Констанс поймал этот взгляд и обернулся. На него в упор смотрели зелено-золотые горгоньи глаза Гермии. Она была в гневе. Чтобы это понять, ему хватило нескольких секунд.

— Гермия, я… Это совсем не то, что ты думаешь… — начал было оправдываться Конни, но слова звучали так пошло и нелепо, что в них не было никакой необходимости. — Я…

— Не утруждай себя объяснениями, милый, — последнее слово резануло его сильнее, чем бритва из «золлингеновской» стали. — Может, у Мэгги лучше получится? — Она выразительно посмотрела на ошарашенную девушку.

Однако девушка оказалась сообразительнее Констанса и, как подумала Гермия, сочиняла на ходу с поистине поэтическим вдохновением.

— Послушайте, Гермия, — затараторила она звонким голоском, — Констанс говорит правду, это совсем не то, что вы думаете. Он любит вас, вас, только вас, — повторяла она, как будто это могло быть противоядием от ядовитого взгляда Гермии. — А я… Я всего лишь подруга. Да, мы были вместе, но это было до того, как вы… сошлись вновь. Он пришел сказать, что все кончено. Да ничего, собственно, и не было. Констанс всегда говорил, что любит только одну женщину. Вас, Гермия, только вас…

Или это невиннейший ребенок или прирожденная актриса. Она говорила весьма убедительно и казалась искренней, но все слова, которые она говорила, проходили мимо Гермии, мимо ее ушей, мимо души. Это попугаичье «вас» вызывало у Гермии отвращение. Ей казалось, что ее пытаются загипнотизировать этим кодовым словом, сбить с пути истинного. Правда, где находится «истинный путь», Гермия уже не понимала. Но кто знает, может быть, она не знала этого никогда?

Она оторвала взгляд от лица Мэгги и посмотрела на Констанса. В его серых пасмурных глазах смешались тоска, боль и растерянность. Как глупо все вышло… А ведь она верила ему. И только поэтому дала ему еще один шанс… Говорить было нечего и не о чем. В душе вальяжно, как будто ее только и ждали, развалилась пустота. Гермия повернулась спиной к столику, к душераздирающему взгляду Констанса, к колокольчиковоголосой Мэгги и направилась к выходу.

За спиной слышались быстрые шаги, но Гермия не оборачивалась. Слишком велико было искушение ударить по лицу того, кто окажется позади. Гермия выскочила на улицу.

Рядом с машиной стоял Поит, которого совершенно не удивил ее взволнованный вид. Он ожидал увидеть нечто подобное. А вот очаровательная девчушка, бегущая за Гермией, надо сказать, потрясла его воображение. Миленькая блондиночка с грустными глазами была похожа на ангела. Интересно, это и есть та самая Мэгги, из-за которой весь сыр-бор? Но почему тогда она несется за Гермией? Странное поведение для девушки, которая пытается увести чужого жениха… А вот и Констанс, разглядел Поит фигуру, нервно мельтешащую в дверном проеме.

— Гермия, ты в порядке? — спросил он, когда Гермия подбежала к машине.

— Как видишь! — огрызнулась Гермия. — Будь добр, избавь меня от преследователей. — Она, не оборачиваясь, указала назад.

— А ты?

— Поймаю такси!

Она проскользнула мимо Пойта, выскочила на шоссе и начала голосовать. Перед ней остановилось несколько машин. Не раздумывая, Гермия села в первую же и громко хлопнула дверью перед носом подбежавшего Констанса.

— Поехали! — выпалила она водителю.

— Куда вам нужно, мисс?

— К черту!

Такси сорвалось с места, обдав Констанса густым запахом бензина. Он обернулся к Пойту и Мэгги, словно ища поддержки. Поит только развел руками.

— Ты сам виноват, Констанс… Поверь, она даже не догадывалась…

— Так и не о чем было… — Констанс опустился на корточки и сжал голову руками. — Какой же я идиот…

Поит посмотрел на Мэган.

— Вы, если я не ошибаюсь…

Мэгги Фолк, — краснея, представилась девушка. — Понимаю, я сыграла не лучшую роль в этой истории. Но Констанс прав — рассказывать было не о чем. У нас не было серьезных отношений. А сегодня мы встретились, чтобы окончательно расстаться. Раньше такой возможности не было — я только что вернулась из Франкфурта.

— Любите путешествовать? — с улыбкой поинтересовался Поит.

— Работаю стюардессой.

— Наверное, это…

— Очень романтично, — рассмеявшись, закончила за него Мэгги. — Мне все так говорят. Романтично бывает первые несколько раз. А потом рутина, как и везде…

— Никогда бы не подумал. — Поит действительно никогда бы не подумал, что вместо коварной похитительницы чужих сердец увидит перед собой ангела со звонким голосом-колокольчиком. — Скажите, Мэгги, все стюардессы похожи на ангелов?

А он галантный, этот голубоглазый красавец, подумала Мэгги и улыбнулась Пойту…

11

На несколько дней Гермия заперлась в доме и не показывала оттуда носа. Одиночество — не лучший способ облегчить боль, но лучший способ скрыть ее, спрятать поглубже. И Гермия, сильная, но хрупкая Гермия, отлично это понимала.

Ей не хотелось, чтобы ее страдания видел кто-то, кроме нее самой. Ей не хотелось, чтобы ее жалели, как брошенную женщину. Ей не нужно было дешевое сочувствие, не нужны были мутные жалеющие взгляды за спиной, тягостное молчание, когда люди выбирают слова, чтобы не обидеть, коснувшись больной темы. Она хотела пережить эту боль сама, без постороннего вмешательства.

В конце концов, в ее жизни была уже боль. Первая — развод с Констансом, вторая — расставание с ним же. А теперь третья. И все по вине одного и того же человека. Конни, Конни, ты мог превратить меня в самую счастливую женщину на свете, а сделал самой несчастной… Гермия часто слышала о том, что многие дочери повторяют судьбу своих матерей, а многие сыновья — судьбу отцов… Видно, и ее не миновала эта горькая чаша. Правда, Ричмонд Шайн никогда не изменял своей жене… Во всяком случае, ни жена, ни дочь об этом не знали…

Гермия думала найти объяснение тому, что произошло. Констанс просто не может жить спокойно, без эмоционального всплеска, без приключений. И не важно, какого толка будут эти приключения: поездки в отдаленные места, ночевки под открытым небом или любовные связи на стороне… Может быть, запертый в клетку большого города и ее, Гермии, жизни в черно-белую клетку, он истосковался по миру, где все зыбко и неясно? Недостаток адреналина в крови, усмехнулась она. Но даже если это и так, Констансу все равно нет ни оправдания, ни прощения. Пусть возвращается в свой мир. А она… Она больше не может так. Она сделала все, что могла…

В доме третий день надрывался телефон, но Гермия опасалась брать трубку. Работники компании были предупреждены о ее отсутствии, а Никто другой ее не волновал. Конечно же, волновал, только слышать его она не хотела…

Правда, ей мог звонить Поит, но, зная о его неожиданно изменившемся отношении к Констансу, Гермия не хотела говорить с ним. Рассказы о невинных отношениях между бывшим мужем и его любовницей не вызывали в ней ничего, кроме ярости и стыда. Стыда за людей, которые могут так нагло и театрально лгать…

А телефон все не умолкал… У Гермии появилось дикое желание стукнуть по аппарату чем-нибудь тяжелым. Навязчивое треньканье звонка повисло в ушах, и даже в те короткие промежутки, когда аппарат молчал, эти звуки продолжали слышаться Гермии.

— Так и с ума можно сойти, — пробормотала она, тяжело поднимаясь с кровати. — Нет, все-таки стоит отключить телефон…

Она подошла к аппарату и отчетливо услышала звонок, раздававшийся из сумки. Какой-то умник звонит ей на телефон и одновременно на мобильный… Кому-то она жизненно необходима… Вытащив мобильный из сумки, Гермия выяснила, что звонит Поит. Брать или не брать трубку? Ладно, в конце концов, хуже ей уже не будет…

— Да, Поит… — Собственный голос казался чужим и далеким, тяжелым и трескучим, как в фильме, записанном с плохим качеством.

— Куда ты пропала, Гермия? Я с ума схожу! Звонил в компанию, но секретарша сказала мне, что тебя несколько дней не будет… Что, по-твоему, я должен думать?

— Не знаю, Поит. У меня все в порядке. Просто я хочу отдохнуть, немного прийти в себя… — Это звучало, как хорошо заученный урок, и Поит это почувствовал.

— По-твоему, отдохнуть — это запереться в четырех стенах? Сходить с ума в одиночестве?

— Я вовсе не заперлась, — зло ответила она. — И уж, тем более, не схожу с ума…

— Можешь рассказывать эти сказки кому-нибудь другому. Я не так уж плохо тебя знаю.

— И чего ты хочешь? — У Гермии было одно-единственное желание: как можно скорее закончить этот разговор.

— Как это ни странно, я хочу видеть тебя в добром здравии… И вообще хочу тебя видеть.

— Поит, — сказала она уже мягче, — я сейчас не готова. Ни к встречам, ни к разговорам.

— Я думаю, ты ошибаешься, и хочу тебе это доказать…

— Не стоит.

— Стоит. — Гермия с удивлением услышала в голосе Пойта непривычно твердые, решительные нотки. Он всегда был с ней мягким и ласковым. Что же изменилось? То, что они уже не вместе, и он стал относиться к ней совсем по-дружески? Это, конечно же, прекрасно, но тон, которым была сказана последняя фраза, напугал ее.

— Может, все-таки решать буду я, а не ты. В конце концов, речь идет о моих проблемах… — попыталась она отвоевать роль хозяйки положения.

— В общем, так, Гермия… — Поит на другом конце провода, по всей видимости, окончательно растерял свое обычное терпение. — Жду тебя сегодня в восемь в «Хилтли». Маленький кабачок с музыкой…

— В стиле «кантри», — продолжила за него Гермия. — Куда угодно, но не туда. В «Хилтли» ты меня не затащишь. — Воспоминание о «Хилтли» тут же породило массу других воспоминаний: первое знакомство с Констансом, их волшебный танец, исполненный страсти и загадки, его серые пасмурные глаза… — Нет, — повторила Гермия. — Только не «Хилтли».

— Только не «Хилтли», только не «Мирикал Мэйд», только не… еще десяток ресторанов! — возмутился Поит. — Нельзя быть такой сентиментальной, Гермия. Может, теперь ты переедешь из Мэйвила в другое место? Как тебе идея?

— Мне казалось, ты меня понимаешь, — обиделась Гермия. — Не думала, что ты окажешься таким бесчувственным!

— Я просто реалист, Гермия… И пытаюсь помочь тебе выбраться из того порочного круга, в который ты сама себя загоняешь. Так нельзя. А теперь слушай меня внимательно. Если в восемь часов тебя не окажется за одним из столиков «Хилтли», я приеду к тебе домой с отрядом полицейских, которым сообщу о том, что ты планируешь покончить с собой. Поняла?

— Что?! — Гермия не верила своим ушам.

— То, что слышала. Можешь не сомневаться в том, что я это сделаю.

Она и не сомневалась. Судя по голосу, Поит был настроен решительно. Стоит ли проверять его слова или все-таки согласиться? Хуже уже не будет. То, что она пережила за эти три дня, измотало ее, и теперь она не чувствовала практически ничего. Она согласится, а там будь, что будет.

— Хорошо, — тусклым голосом ответила она. — Я приеду, Поит. Только пеняй на себя, потому что я сейчас не очень-то контролирую свои слова и действия.

— Отлично, — повеселел Поит. — В восемь в «Хилтли». И не вздумай меня обмануть.

— Не обману.

Гермия положила трубку и подошла к зеркалу. Наверное, работники «Хилтли» решат, что к ним пожаловала сама госпожа Дракула. Бледное лицо, синие тени под глазами, отсутствующий взгляд. Хороша, нечего сказать… Но приводить себя в порядок не было никакого желания. Ни малейшего…

* * *

С тех самых пор, когда Гермия последний раз посетила «Хилтли», он не изменился. Все те же деревянные столы с пузатыми ножками. Все те же огромные стулья, на которые с легкостью могли сесть два человека. Все тот же свет, приглушенный и приятный. Все та же легкая музыка. И такая же атмосфера тепла, радости и бесшабашного веселья.

Только Гермии сейчас было совсем не до веселья. Воспоминания тут же хлынули на нее потоком яркого, ослепительного света. Только если от яркого света можно защититься темными очками, то от света воспоминаний спасения не было. Гермия присела за одинокий столик и заказала себе бокал легкого фирменного коктейля «Кантри».

И какого черта добивался Поит, пригласив ее сюда? Наверное, возомнил себя знатоком человеческих душ и решил, что вышибет клин тем же самым клином… Вытащил из дома да еще и опаздывает. Гермия прищурилась, взглянув на часы. Как есть, опаздывает. И даже не звонит, чтобы предупредить и извиниться…

Кстати, насчет «Хилтли»… Что-то она не помнит, чтобы рассказывала Пойту о том, с какими воспоминаниями связан у нее этот кабачок. Тогда почему он сравнил его с «Мирикал Мэйд»? Откуда узнал? Наверное, Гермия возражала против этого местечка слишком категорично. И он догадался… Поит всегда прекрасно чувствовал ее настроение. А уж теперь, когда отношения между ними приобрели дружескую окраску, он стал понимать ее еще лучше…

Гермия огляделась по сторонам. Пойта по-прежнему не было. Ей стало не по себе. А вдруг он так торопился на эту встречу, что по дороге с ним что-нибудь случилось? Нет уж, лучше об этом не думать…

Официантка, хорошенькая девушка, одетая как дочка фермера девятнадцатого века, принесла Гермии коктейль. Правда, пить его ей уже не хотелось. Сделав над собой усилие, Гермия нашла губами соломинку и глотнула. В общем-то, совсем не плохо. Даже вкусно. Через несколько минут внутри стало теплее. Тронулась невидимая льдина и поплыла в непонятном направлении…

Гермия махнула официантке и заказала еще один бокал. Так легче, честное слово, легче, уговаривала она себя. Тупая боль, досаждающая ей все это время, потихоньку уходила. Горечь таяла. Главное, не переборщить с напитком. Надо вовремя сказать себе стоп. Иначе к приходу Пойта — если он, конечно же, когда-нибудь придет, — Гермия будет похожа на нетрезвого вампира…

Заиграла знакомая песня. Эту песню Гермия смогла бы угадать даже с одной ноты. Эта песня, простая, но душистая, как утренний луг, пробуждала в ней те самые чувства, от которых она так хотела избавиться. Эта песня мучила ее и одновременно доставляла ей радость, сковывала ее и одновременно дарила несказанное наслаждение, забиралась в самые отдаленные лабиринты души, а потом вспархивала из них, как бабочка, и сладко щекотала душу…

Она вслушивалась в безыскусные слова и чувствовала, как к горлу подступают рыдания.

Пляшет милая девчонка
Возле дома на лугу,
Сердце бьется звонко-звонко,
Я к любимой побегу.
Мы закружимся с ней в танце,
Полном страстного огня,
На щеках ее румянцем
Буду любоваться я.
Наконец я осмелею,
Загляну в ее глаза,
Дорогая, будь моею! —
Все, что я смогу сказать.
А она ответит нежно,
Опустив зеленый взгляд:
Я была б твоей, конечно,
Если б не было преград
Что за вздор! — я ей отвечу. —
Все преграды я сломлю!
Очень рада нашей встрече,
Но другого я люблю…

Она уже не могла сдерживать слезы, которые стучались в глаза так же, как в окно бьются дождевые капли. Ей было больно, физически больно. Душа рвалась наружу, требовала свободы, хотела птицей взметнуться ввысь, чтобы потом рухнуть вниз сгоревшим метеоритом. И Гермия не выдержала. Она закрыла лицо чужими, обессилевшими руками и разрыдалась. Теперь ей было все равно, что подумают о ней окружающие, все равно, как посмотрит на это Поит, если найдет ее, плачущую за столиком. Наплевать… Она больше не может копить в себе боль и ждать, когда та разорвет ее на части. Слезы очищают. Так пусть они очистят ее полностью от этой жестокой любви, которая сжигает ее изнутри…

Вдруг чьи-то руки легли ей на плечи. Чье-то дыхание, обожгло ей виски. Чьи-то губы, знакомые, нежные и страстные губы прильнули к ее волосам, затем к мокрому от слез лицу, затем к глазам, полуслепым от рыданий. Она боялась открыть глаза, боялась поверить своему счастью, боялась ошибиться. Но в душе она точно знала, была уверена: это он. Только его руки могли касаться ее так нежно, так терпеливо. Только его поцелуи могли ранить и согревать ее одновременно. Только он мог сделать ей так больно и так хорошо…

— Герми, девочка моя, — раздался глухой шепот у самого виска. — Я думал, что сойду с ума от страха тебя потерять. Ну скажи мне, что это неправда. Скажи, что мы будем вместе и больше никогда не расстанемся… Я буду сидеть рядом с тобой, как цепной пес. Буду караулить каждый твой вздох, каждый твой сон. Я каждую минуту, нет, каждую секунду буду наслаждаться твоими прикосновениями, умирать в твоих объятиях. Скажи…

Гермия открыла глаза. Перед ней было мокрое от слез — не то ее, не то его собственных — лицо Констанса. Она хотела оттолкнуть его, но не могла. Потому что чувствовала: с каждой секундой, которую она проводит в его объятиях, ее сердце распускается как цветок…

— Ты любишь Мэгги? — всхлипывая, спросила она.

— Мэгги мой друг. Она всегда знала, что я люблю только одну единственную женщину. И эта женщина — ты… К тому же Мэгги теперь встречается с Пойтом.

— С Пойтом? — ошеломленно переспросила Гермия.

— Ага, — улыбнулся Констанс. — А что, твой дружок теперь гораздо интереснее, чем был раньше. Отдых на Комодо пошел ему на пользу…

— С Пойтом… — все еще не веря своему счастью, повторила Гермия. Ведь если Мэгги встречается с Пойтом, она никак не может быть любимой Констанса.

— Наконец-то я вижу свет…

— Какой свет?

— Зеленый свет в твоих глазах. Еще минуту назад они были похожи на две хмурые тучи, льющие дождь. А теперь появился свет. Значит ли это, что ты мне веришь? Значит ли это, что ты будешь верить мне всегда?

— Да… — прошептала Гермия, уткнувшись в большое и такое уютное плечо Констанса. — Конечно, да… Только никогда и ничего от меня не скрывай. Слышишь, никогда…

— Слышу. И, клянусь тебе, не буду. Я слишком дорого заплатил за свою глупость. Теперь я буду умнее…

Он прижался к ее щеке своей щекой. Она слегка отпрянула.

— Колется, — улыбаясь, объяснила Гермия. — Сколько же ты не брился?

— Три дня. Не ел, не пил, не брился и думал только о тебе…

Интересно, сколько же продлится это неожиданное счастье? Но Гермия старалась не задумываться об этом. Всю жизнь не возможно распланировать, а сейчас ей хорошо. Очень хорошо. И, пожалуй, это самое главное…

* * *

— Джамбата, попроси Болу, чтобы она не ставила миринго рядом с Гермией…

— Не ставить миринго? — удивился Джамбата. — Гермия любить миринго. Очень любить…

— Это я знаю не хуже тебя, — рассмеялся Констанс. — Только вот мне почему-то не хочется, чтобы невеста на собственной свадьбе… гм… перебрала миринго. Тут у вас столько красавцев, — посмотрел он на Джамбату. — Вдруг она выпьет миринго, решит, что я не самый лучший, и бросит меня?

— Шутить? — спросил Джамбата. — Гермия любить Конни. Очень любить…

— Понял, понял, — перебил его Констанс. — И все равно, поставь-ка ты миринго подальше от моей невесты…

— Это что еще за дискриминация, — послышался с порога голос Гермии. — Интересно, почему я не могу пить то, что мне нравится?

— Муж и жена… — торжественно начал Джамбата, но Гермия не дала ему продолжить речь:

— Не должны ругаться друг с другом, а, тем более, из-за мелочей… Я все понимаю, Джамбата. Но кто-нибудь объяснит мне, почему Поит не ограничивает Мэгги в напитках?

— Я объясню, — засмеялся Констанс и начал медленно двигаться в сторону Гермии. — Потому что он еще не знает, что такое миринго.

Гермия увидела этот хитрый маневр и попятилась к дверному проему.

— Нет, нет, Конни. Не ходи за мной. Я только что сделала прическу и собираюсь надеть платье. Ты же хочешь видеть меня красивой?

— Я? Я хочу видеть тебя рядом. И даже лучше без платья…

Он мастерски перепрыгнул через стол, вызвав удивление у Джамбаты, и погнался за Гермией.

— Ой, не надо, Конни. Прошу тебя, не сейчас!

Но, невзирая на протестующие возгласы, Констанс схватил ее и заключил в объятия.

— Ты не жалеешь, что мы вернулись сюда? Ты ни о чем не жалеешь?

Он заглянул в зеленые глаза с золотым ободком вокруг зрачка. В них было столько света, столько счастья, что он понял — эти вопросы были лишними…