/ / Language: Русский / Genre:poetry

Бал был бел

Евгений Лукин

«Бал был бел» — самая полная книга стихов поэта и писателя-фантаста Евгения Лукина, автора, которому одинаково удаются и тонкая лирика и безжалостная сатира. Каких бы спорных тем ни касался поэт, точность высказывания, самоотдача, честность авторской позиции заставляют поневоле вслушиваться и пытаться понять, даже если мнения читателя и автора не совпадают.

Евгений Лукин

Бал

был

бел

Сколько потеряла «большая литература», когда присвоила жанровой прозе ярлык недолитературы, лучше всего понимаешь, читая Евгения Лукина. Лукин — так называемый фантаст. Любимец цеха, лауреат чуть ли не всех жанровых премий. С кем только ни сравнивают его критики: Твен! Зощенко! Салтыков-Щедрин! Гоголь! — невольно выдавая секрет: в фантастических сериях Лукин издаётся по фантастическому же недоразумению.

Поэтическая его ипостась известна меньше: соответствующее сообщество просто-напросто не в курсе. А зря. Стоило Лукину один раз оказаться номинированным на поэтическую Гумилёвскую премию, и он получил гран-при. Так что, как сказал другой фантаст и поэт Олег Ладыженский — «Не мне беда, ребята, вам беда». Впрочем, совсем несложно исправить эту досадную ошибку.

«Бал был бел» — пятый и самый полный поэтический сборник Евгения Лукина. В него вошли песни и стихи, написанные почти за четыре десятилетия. Мы гордимся тем, что именно издательству «БастианBooks» выпало сделать читателям этот подарок.

I. Стихи разных миллениумов 

«Глупейшее из положений…»

Глупейшее из положений:
сидишь — и на свою беду
перебираешь череду
былых побед и поражений.
Всё чепуха. Зато грехи,
не послужившие уроком,
подчас припомнишь ненароком —
и получаются стихи.

2005

Проруби зеркал

«Государство, которому я присягал, мертво…»

Государство, которому я присягал, мертво,
а взамен — минимаркеты, храмы, сиянье митр,
не захват заложников — стало быть, взрыв метро.
Ощущение, что попал в параллельный мир.
Нет, не то чтобы я хотел вернуться туда,
где никто тебя не продаст, а всего лишь сдаст,
но понять бы, какого дьявола, господа,
вы при всём при том говорите, что я фантаст!

2004

Ничего нового

Такая оживает мумия,
такие страхи перед нами,
что мы, спасаясь от безумия,
былыми грезим временами.
Как будто бы в грядущем побыли
и возвращаемся к началам,
где Пушкин пишет о Чернобыле,
хотя зовёт его анчаром.

2005

«Правда, хлынувшая сплошь…»

Правда, хлынувшая сплошь,
довела до беспредела,
но уже взялась за дело
созидающая ложь:
будет нравственный подъём,
будут храмы и парады,
а потом во имя правды
всё по новой долбанём.

2005

Круг замкнулся

В итоге Гражданской войны
друг другу мы стали равны —
и начали горько тужить,
что всем одинаково жить.
Тогда мы вождей дорогих,
чтоб каждый стал выше других,
низвергли — и ну горевать,
что каждыми всем не бывать.

2005

«А ты представь, что этот мир…»

А ты представь, что этот мир
никто не создавал.
Торчит какой-нибудь кумир —
Перун или Ваал.
Его уста обагрены,
прищур неумолим —
и никакой на нём вины
за то, что мы творим.

2010

Жанры

Умён или юродив,
в трагедии ты — труп.
В комедии — напротив:
живёхонек и глуп.
И вот с улыбкой Будды
читаю до утра
трагедию Иуды,
комедию Петра.

2004

«Никого не удивит…»

Никого не удивит,
ничему не огорчится
бездуховный индивид,
что на мусорке харчится.
Вязы цвета отрубей.
Тополиные снежинки.
Возле бака воробей
прыгает, как на пружинке.
За оградой купола
на известном учрежденьи —
и гласят колокола
о духовном возрожденьи.

2005

«Добро не выстроит хором…»

Добро не выстроит хором,
не выслужит жезла́,
не назовёт себя добром —
в отличие от зла.
Куда б тебя ни завело,
на сходку, на погром,
пойми, что зло и только зло
зовёт себя добром.

2005

«Господь! Карая по заслугам…»

Господь! Карая по заслугам
наш человечий раскардаш[1],
Ты иногда за недосугом,
ну, скажем так, не довоздашь.
В итоге бед — всего лишь бездна,
а счастья — целая щепоть,
и мне по-прежнему любезна
Твоя рассеянность, Господь.

2007

«Когда Ты говорил: «Да будет свет»…»

Когда Ты говорил: «Да будет свет», —
Ты знал уже, что станется в Беслане?
Прости меня, но это не ответ,
что, дескать, люди виноваты сами, —
их не было ещё под небесами,
когда Ты говорил: «Да будет свет!»

2005

«Всё изменилось. Все сошли с ума…»

Всё изменилось. Все сошли с ума
непроизвольно и одновреме́нно.
И только вам, старинные тома,
до переплёта наши перемены.
Теперь вообразите, как я рад
тому, что те же до последней фразы вы.
Перечитай меня, «Хаджи-Мурат»,
перечитайте, «Братья Карамазовы».

2005

«Живи, земля, покуда я живой…»

Живи, земля, покуда я живой.
И, как бы ты простор ни распластала,
пойми: довольно дырки ножевой
вот здесь, меж рёбер, чтоб тебя не стало.
Живи, земля, покуда я живой.

2006

«Солдаты редко пишут мемуары…»

Солдаты редко пишут мемуары.
Зато их часто пишут полководцы.
Поэтому значенья Божьей кары
нам никогда постичь не удаётся.

2006

«У тебя, драгоценный, мания…»

У тебя, драгоценный, мания:
чуть придумаешь три строки —
и бежишь искать понимания
разумению вопреки.
Ты же всё-таки не в Японии,
где чаи с лепестками пьют.
Вот и радуйся, что не поняли,
потому что поймут — убьют.

2006

«Этакие страхи!»

Этакие страхи! Только, знаешь, страхи
не спасут, не сгубят.
Всё равно зарубят топором на плахе.
Или не зарубят.
Видел, как на бойне пуганая лошадь
сизый глаз таращит?
Всё равно потащат каяться на площадь.
Или не потащат.
Так чего ж ты бьёшься, голубочек белый,
и о чём печёшься?
Что с тобой ни делай, ты ж не отречёшься.
Или отречёшься.

2007

«Ежели не стыдно, покажись мне…»

Ежели не стыдно, покажись мне
из невероятных лабиринтов,
кто меня удерживает в жизни,
дёргая за ниточки инстинктов.
Жить и жить во что бы то ни стало,
жить, хотя развязка очевидна…
Слышь, друган! Из тучки, из астрала —
покажись мне, ежели не стыдно.

2006

«Когда, прощаясь с бытиём…»

Когда, прощаясь с бытиём,
мой друг хрипит, теряет разум,
поверю ли расхожим фразам
о милосердии Твоём?
Пойду поговорю с попом —
пусть убедит красою слога,
что да, помучишь, но немного,
зато помилуешь потом.

2007

Апокалиптическая

Погляжу я на жизнь с горькою усмешкой:
неудачи, долги, творческий облом,
и луна что ни ночь выпадает решкой —
ну хотя бы разок выпала орлом!
Нет, не та, ах, не та сторона медали
обернулась ко мне, всё отобрала.
Видно те, кто умней, решку загадали,
ну а я, дурачок, выдумал орла.
Помню: лето, дворы, майка наизнанку,
потому что нырять бегал на Урал.
Говорили мальцу: не играй в орлянку.
Не послушал малец — вот и проиграл.
Это тем, кто умней, благостная сытость,
это тем, кто умней, знания даны,
что луна никогда не сумеет выпасть
чем-нибудь, окромя этой стороны.
Все коны отданы, но один за мною.
Оберут догола, даже до мослов,
а потом поглядят: что это с луною?
И привет, Иоанн, здравствуй, Богослов!

2007

«Вся жизнь моя, как черновик, поперечёркана…»

Вся жизнь моя, как черновик, поперечёркана.
Не я черкал, свидетель Бог, не я черкал.
Хороним молодость мою, Серёжу Пчёлкина, —
и полотном закрыты проруби зеркал.
А мы-то думали: бессмертны — и ни разу ведь
не усомнились вплоть до этого числа.
Да нам глаза бы завязать и не развязывать,
а мы зачем-то закрываем зеркала.
Ну вот и брошены три при́горшни — и этим вся
враз перечёркнута земная лабуда.
Теперь не встретимся уже, а если встретимся,
то там, где лучше не встречаться никогда.
Какие, к дьяволу, дела, какие принципы,
когда и в скверике не выпьем из горла́?
Такая жизнь, что запереться, затвориться бы
и занавесить простынями зеркала.

1995–2007

Кризисная задорная

Доводилось ли бывать
вам на пилораме?
Суматоха — будто в храме
при царе Хираме[2].
Впрочем, завтра не вставать —
мы уходим бастовать,
перекинувшись херами
со штрейкбрейхерами.

У забора залегла
лужа дождевая.
Зубоскалит душевая,
не переживая,
что не взвизгнет, весела,
циркулярная пила,
древесину, как живая,
пережёвывая.

Шлите Первое Лицо
в нашу глушь лесную —
пусть воссядет одесную,
мать его честную!
Я Лицу скажу в лицо
триединое словцо —
всю программу обосную
антикризисную.

Задолбал, скажу, ети,
громкими речами!
Завтра выйдем с тягачами
да тряхнём плечами,
перекроем все пути —
вот тогда и покрути
ситуацию ночами
с Абрамовичами!

2009

«По стеклу ползёт, как слизень…»

По стеклу ползёт, как слизень,
тусклый дождь. И кто в ответе,
что единственную жиз(е)нь
растранжирил на две трети?
Продремал, проговорил,
прокутил, проволочился.
Все ошибки повторил.
Ничему не научился.
Но пока в запасе треть,
да и мышцы не обдрябли,
дай мне, Господи, успеть
наступить на те же грабли!

2001

Экзистенция

Предположим, кредит исчерпан
или просто накрылась льгота —
и стоишь ты с отверстым гры́злом,
поминая едрёну вошь.
Был ты, надо сказать, ущербен,
а лишили тебя чего-то —
и, гляди-ка, проникся смыслом,
даже знаешь, зачем живёшь.

2004

«О державе, о нас…»

О державе, о нас
и о Господе Боге
размышляя не раз,
обнаружил в итоге,
что владыкам земным
поклоняться не надо,
что до Господа им —
как ГУЛАГу до ада.

2009

«Не выношу естественный отбор…»

Не выношу естественный отбор —
он породил меня и мне подобных.
Не потому ли с юношеских пор
я так люблю зверушек допотопных?
Не за размах длины и ширины —
за те черты, благодаря которым
зверушки эти были сметены
с лица Земли естественным отбором.

2010

«Растолкуй мне, солдат, до того как убьёшь…»

Растолкуй мне, солдат, до того как убьёшь:
почему в Карабахе, в Найроби
ты идёшь на войну, как идут на грабёж, —
в чёрной маске и клоунской робе?
Почему не играют в тебя пацаны,
предпочтенье отдав детективу?
Почему, повествуя о буднях войны,
ты затылком сидишь к объективу?
Впрочем, знаю заранее, что поглядишь,
как бы дуло в упор поглядело,
и, затвор передёрнув, меня убедишь,
что война — благородное дело.

2008

Однако

Ну да, совдеп[3], разгул комбеда[4],
рабочий бос, крестьянин гол,
однако ратная победа —
не Порт-Артур, а Халкин-Гол.
Ну да, штрафбат подобен аду
и позади заградотряд,
однако выстоял блокаду
не Петербург, а Ленинград.
Ну да, святыней мировою
объявлен Николай Второй,
однако слава за Второю,
а не за Первой мировой.

2010

Старые фотографии

— О, что это за милое дитя,
коленопреклонённое во храме?
— Да то же, что десяток лет спустя
тот самый храм кромсало тракторами.
— А это, что плюёт в иконостас,
а образа взирают темнолицо?
— Да то же, блин, что требует сейчас
стереть плевки и вместе помолиться.
— А ты-то, ты! Твоё-то где мурло
среди бесценных фотодокументов?
— Да как-то в головёнку не взбрело —
ни храмов не ломал, ни монументов.

2010

«Сам-то я не видывал воочию…»

Сам-то я не видывал воочию,
но зато слыхал со стороны,
будто войны, кризисы и прочее
бесподобно смотрятся с Луны.
Да, возможно. Что ж тут небывалого?
И природа тоже непроста:
подойдёшь — взаимопожиралово,
чуть отступишь — снова красота.

2010

«Учись у природы»…

«Учись у природы». Что ж я,
не видывал червяка,
которого птичка Божья
уродует, как в ЧК?
Казалось бы: что безгрешней
орешка семи вершков?
Воюет и он с черешней
на уровне корешков.
Не будучи извращенцем,
в суждениях прям и прост,
пернатый приму освенцим
и лиственный холокост.
А вы, болтуны, уроды
и дамочки-травести,
учились бы у природы,
как надо себя вести!

2008

«Жить надо так, как будто смерти нет…»

Жить надо так, как будто смерти нет,
иначе будет вечная агония —
носи тогда браслеты из циркония
и чти расположение планет.
Прикидывай со страхом: в ад ли, в рай?
А ну как нет ни ада и ни рая?
Пока живёшь, живи, не помирая,
и, помирая, слышь, не помирай.

2008

«Чем искушать планиду…»

Чем искушать планиду,
вникая в смысл жизни,
ты лучше цианиду
возьми и дербалызни.
Пойми, что так ли, эдак,
а на своём веку ты
нарвёшься напоследок
на чашечку цикуты.

2008

«Жить осталось — на чём моталось…»

Жить осталось — на чём моталось.
Отнесут — и вся недолга.
Потому-то каждая малость
мне особенно дорога.
Потому-то не так и плохо
житиё моё вытиё.
Взять эпоху. Черна эпоха.
А не будет ведь и её.

2004

Обиженное эхо

«Экой ты взъерошенный, угрюмый…»

Экой ты взъерошенный, угрюмый —
не иначе, рукописи жёг.
Плюнь, оденься, выйди — и подумай:
будет ли ещё такой снежок?
Будет ли ещё такое благо
в нашей южной слякотной глуши?
Целый двор — как белая бумага.
Плюнь, вернись, разденься — и пиши.

2006

Весна ледовитая

В проулках искорка роится,
не отступают холода,
хотя пора бы и пролиться
ручьям расплавленного льда.
Придя с морозу от обедни,
включи камин и не блажи:
твоё ли дело, чем намедни
достали Боженьку бомжи?

2006

«Весна идёт на штурм…»

Весна идёт на штурм. В дырявых маскхалатах
по балкам залегли угрюмые снега.
Они обречены. И нету виноватых,
что так и не пришла на выручку пурга.
Бросалась на прорыв в бессмысленной отваге
и пала вся как есть. Теперь вот их черёд
устало отползать в канавы и овраги.
Весна идёт на штурм. И пленных не берёт.

2009

«Как похожи дача и кладбище!»

Как похожи дача и кла́дбище!
Те же грабельки, тот же прах.
И весна-то не припекла ещё,
а звучит перекличка птах.
И могилки-то схожи с грядками,
и быльё неизвестно чьё,
и горбатится за оградками
старичьё одно, старичьё.

2008

«Прикинешь: чернее сажи…»

Прикинешь: чернее сажи
маячит небытиё.
А вроде весна всё та же —
как прочие до неё.
Пернатые скандалёзы:
«Чивик! — говорят. — Чивик!»
А крона-то у берёзы —
как пушкинский черновик.

2007

«Местность то пасмурна, то ясна…»

Местность то пасмурна, то ясна.
Голого тальника свежий йод.
Поезд идёт на север. Весна
то настигает, то отстаёт.

2005

«Влажные морские небеса…»

Найдёнышу

Влажные морские небеса.
Вставшие на цыпочки леса.
Сталь балтийской медленной волны.
Со стеклянной искрой валуны.
В рощах желторотая листва
голосит о смысле естества.
И, бредя по берегу вдвоём,
понимаем, для чего живём.

2004

Сушь

Подёрнутое ряской озерцо.
Ни дать ни взять — шагреневая кожа.
Так съёжилось, что вскорости, похоже,
сравняется с землёй заподлицо.
Не громыхнёт в превыспренних пророк.
Не упадёт желанная дождинка.
И, может быть, останется ложбинка.
Одно отличье, что не бугорок.

2006

«Не от Творца, не от скупщика душ…»

Не от Творца, не от скупщика душ —
стыдно сказать, от плотины зависим.
Вот и стоит рукотворная сушь
над белизною песчаных залысин.
Волга слепит равнодушней слюды.
Ни рыболова на отмелях этих.
Только цепочкою птичьи следы,
словно гулял одинокий скелетик.

1995

Утро

Идиллическая дрёма.
Дровяной чердачок.
Чёрную дыру проёма
застеклил паучок.
Ни греха ещё, ни страха.
Где тут зло? Где добро?
Расплеснёт шальная птаха
голоска серебро.
А потом проснётся йеху,
врубит музыку, враг,
и обиженное эхо
отбежит за овраг.

2006

Отвычка

Подсекая линька
на прозрачной запруде,
три недолгих денька
я не видел вас, люди.
А теперь повстречал —
и гадаю в печали:
то ли я одичал,
то ли вы одичали.

2004

«Чья незримая рука…»

Чья незримая рука
в небе лепит облака?
И старательно ведь лепит —
не иначе, на века.

1995

«Живу, городской лицедей…»

Живу, городской лицедей,
вдали от больших поселений
среди трясогузок, сиреней
и ржавых до хрупкости крыш.
Чем меньше встречаешь людей,
тем больше от них впечатлений,
и тем впечатленья нетленней,
чем реже о них говоришь.

2004

Ноктюрн

Запруда. Ворох лунных стружек.
Сверкает всё, что встарь сверкало.
По ноготкам прибрежной ряски
бежит серебряная дрожь.
И оратории лягушек
гремят на уровне Ла Скала,
причём гремят по-итальянски —
и ни черта не разберёшь.

2007

Осень живописная

Не таит природа сроду
ни сюжета, ни морали.
Роща — будто о природу
спьяну кисти вытирали.
Рядом пентр[5] в ажиотаже.
Бровь крута, как коромысло.
Видно, вышел по пейзажи —
ищет ракурса и смысла.

2004

«Сумерки бродят врозь…»

Сумерки бродят врозь.
Светится допоздна
розовая насквозь
тёплая желтизна.
Все догорим дотла —
что сожалеть о том!
Осень ещё светла.
Слякоть придёт потом.

2005

«Осенний скверик цвета мышки…»

Осенний скверик цвета мышки —
во всём невзрачном естестве.
И ни души. Лишь воробьишки
в опавшей возятся листве.
Взлетят, как будто грянул в сквере
наоборотный листопад, —
и ты замрёшь, на миг поверя,
что время двинулось в откат.

2005

«Север. Сумерки белёсы…»

Север. Сумерки белёсы.
Не сверкать в ночи Денебу.
Бродя чёрные берёзы
по мутнеющему небу.
И откуда-то берётся,
повторяясь неустанно,
что и я, как те берёзы,
поброжу да перестану.

2009

«Отыскав себе в глуши уголок…»

Отыскав себе в глуши уголок,
завязались две души в узелок.
Сизый в измороси лог. Камыши.
Лето кончилось. Пиши эпилог.

2005

Бал был бел

«Призрачно голубел…»

Призрачно голубел
в окнах вечерний Краков.
За исключеньем фраков
бал был бел.
Люстры поколебал
воздух волной тугою.
Право, пурга пургою
бел был бал.
Бог тебя не забыл —
рёк: «Бери, человече,
дар стихотворной речи:
бал, бел, был…»

2003

«По лексиконам лазаю…»

По лексиконам лазаю
трудолюбивым ёжиком,
трясусь над каждой фразою,
над крохотным предложиком,
а критик не смущается —
и так же обращается
с моим произведением,
как Фрейд со сновидением.

2005

Хорошее отношение к голубям

Когда я вижу, что на мой балкон
опять нагадил некий Голубь Мира,
а может быть, и вовсе Дух Святой,
к чему гаданья: он или не он
сейчас воркует с нежностью эмира,
пленённого невольницей простой?
Когда он, ясно видимый отсель,
то тянет шею типа Нефертити,
то делает из бюста колесо,
я навожу пневматику на цель,
а там — летите, пёрышки, летите
и передайте Пабло Пикассо,
что он — неправ.

2004

«Мечтают все от мала до велика…»

Мечтают все от мала до велика:
кирпич, которым били по морда́м,
для следствия — не больше чем улика,
а в грёзах — составная Нотр-Дам!
Хотя мечта и рушится с годами,
но не рубите, хрупкую, сплеча,
сказав, что нет изъяна в Нотр-Даме —
есть море морд, просящих кирпича!

2006

«Был народ потому…»

Был народ потому
образцом морали,
что тираны ему
воли не давали.
Эка прорва охран!
Я ж себе не ворог…
Тем и дорог тиран,
тем-то он и дорог!

2004

К вопросу духовности

Перестаньте вы о духе!
Тут намедни собачонка,
понимаю, с голодухи,
но прикончила курчонка.
Мы за ней — и на запруде
отобрали еле-еле.
Я смотрю, не только люди
даже звери озверели!

2004

«Стрижка ли, брижка, примерка ли…»

Стрижка ли, брижка, примерка ли
злобен, морщинистолик,
что ты там делаешь в зеркале,
мумия, зомби, старик?
Судя по шортикам, маечкам,
пёстреньким более чем,
жил бы и жил себе мальчиком,
но отражаться зачем?

2007

«Сплошь и рядом говорю сгоряча…»

Сплошь и рядом говорю сгоряча.
Вот, пожалуйста, хандрой обуян,
я обидел моего палача —
я сказал ему, что он грубиян.
Понимаете, несдержанный нрав
у меня ещё с младенческих пор.
Объясниться бы, сказать, что неправ.
Поздно, батенька, пора под топор.

2007

«За что её мы судим, ваша честь?»

За что её мы судим, ваша честь?
За то ли, что любовью воспылала
и не смогла, наивная, учесть,
насколько хрупки интеллектуалы?
Прижав его к колонне животом,
расстёгивая пуговки, она там
такого натворила, что потом
остолбенел патологоанатом.
И пусть интеллигент как таковой
весьма не одобряется народом —
куда страшнее то, что ненароком
случается по страсти роковой.

2006

«Ощущаю протест…»

Ощущаю протест,
не въезжаю в упор,
то есть напрочь и начисто:
если мир — это текст,
то каков же забор,
на котором он значится?

2006

Паломник

Кириллу Еськову[6]

Брошу всё, немного похудею
и отправлюсь в дальние места,
где когда-то злые иудеи
заказали римлянам Христа.
Возле храма старого побуду,
вспоминая древний детектив,
где конкретно кинули Иуду,
смехотворно мало заплатив.
И в церковном пении услышу,
глубоко вникая в тропари[7]:
«Сё обрёл ты истину и крышу,
только беспредела не твори!»

2004

«Для меня разделяются люди…»

Для меня разделяются люди
не по званию, не по лицу:
продаёшь — уподоблю Иуде,
создаёшь — уподоблю Творцу.
И, как следствие, Искариоту
поклониться готов у крыльца,
если только возьмёт на работу
исхудавшего злого творца.

2010

«У храмовых дверей…»

У храмовых дверей
торчу верстою некою
и мысленно кумекаю
с пасхальным куличом:
«Итак, один еврей
другого продал третьему.
Теперь в аду гореть ему.
Но я-то тут при чём?»

2005

Бездуховное

И всего-то лишь треть проехали,
впереди — двадцать два часа.
За окном играют прорехами
паутинчатые леса.
Бесов, что ли, бы, как при Пушкине,
из-за лесу понаползло…
Но под тучами под припухшими
ни бесёныша — как назло.
Пусто, пусто в окрестном хворосте,
и чего уж там говорить,
если вечные наши горести
даже не на кого свалить!
Взяв на станции пойла тусклого,
воблу-матушку раскроя,
буду слушать, как ступка мускулов
вхолостую толчёт кровя.

16.11.04–10.05.07

«Вместе с колыханием купав…»

Вместе с колыханием купав[8],
берестою, пеньем петуха
сгинешь ты, Россия, прикопав
своего последнего лоха.
Вместе с пятиглавьем золотым,
озерцами, кряканьем утят
вся как есть достанешься крутым,
а они тебя не пощадят.

2006

Возмездие

Увлечённый своим огородом,
то взрыхлю, то из лейки полью.
А не я ли на пару с народом
продал Родину злому жулью!
И никто-то меня не уроет,
потому что такой же урод.
Впрочем — видишь? — летит астероид.
Это камешек в мой огород.

2005

Творческий кризис

«Что стоишь, как на́долба[9]?
Бережёшь штаны?
Тему, что ли, надобно?
Все разрешены!»
Не втолкуешь неучам:
то-то и оно,
что писать-то не о чем —
всё разрешено.

2005

Скептик

Бородёнка моя озимая
будто в заморозки седа.
Я не верю уже в незримое,
да и в зримое не всегда.
Вникнешь более или менее
и — тудыть твою растудыть! —
зарождается разумение,
что не может такого быть.

2005

Мажорное

Понапрасну говорят,
что гордиться нечем:
вон космический снаряд
приинопланечен!
Возгордимся же судьбой,
рыжая собака,
возле нашего с тобой
мусорного бака!

2004

Луковки (2004–2011)

«Чёрт знает что начертано судьбою!»

Чёрт знает что начертано судьбою!
Какое тут возможно торжество
в борьбе и с миром, и с самим собою?
Их — двое, а меня — ни одного.

«Я потому сижу под вязом…»

Я потому сижу под вязом,
а не под крымским кипарисом,
что гражданином быть обязан
не где хочу, а где прописан.

«Ничего не тонет в Лете…»

Ничего не тонет в Лете —
аж в глазах рябит.
Всё в отцов играют дети,
всё кричат: «Убит!»

Отмазка

Жил бездумно и бестолково
наподобие Хлестакова.
Кто же создал Тебя такого,
что меня Ты создал такого?

Антиалкогольное

Прикроет Правительство наши гулянки.
Никак не вколотишь в торец ему,
что это жене изменяют по пьянке,
а Родине — только по-трезвому.

«Я советскую власть, господа…»

Я советскую власть, господа,
обожаю, поскольку тогда
денег не было ни у кого,
а теперь — у меня одного.

«Молодой провозвестник идей…»

Молодой провозвестник идей
говорит, что он верит в людей.
Сколько ж нужно бабла огрести,
чтобы веру в людей обрести?

«Говорят, «совок» был пошлым…»

Говорят, «совок» был пошлым,
неприятности таящим,
но, когда пугают прошлым,
значит страшно в настоящем.

«Отстроим последний храм…»

Отстроим последний храм,
спалим последнюю ГЭС —
и сгинет советский срам
из-под родных небес.

Проповедникам

Как вы там сладкоголосо
ни трактуйте белый свет,
вера — это не ответ,
а отсутствие вопроса.

«Ну куда ни сунешься — везде…»

Ну куда ни сунешься — везде
ротозеи, жаждущие чуда,
и любому — что Христос, что Будда,
лишь бы прогулялся по воде!

Что в итоге

Питая туземцев дебелых,
снабжая часами, трусами,
устали от бремени белых —
и стали туземцами сами.

«Свойство праведного гнева…»

Свойство праведного гнева
таково,
что убьёшь, а скажут: «Эва!
Не того!»

«Устремившись к западным вершинам…»

Устремившись к западным вершинам
и достигши западных вершин,
смерим нашу Родину аршином —
и как раз получится аршин.

Тавтология

Занимаясь тем
сам не знаю чем
я живу затем
чтоб понять зачем.

Всевышнему

Коридоры амбулаторий.
Скоро, видимо, убывать.
Объявил бы Ты мораторий,
прекратил бы нас убивать.

«Жируй, Европа толстокожая…»

Жируй, Европа толстокожая,
а мы — на внутренних весах —
уже достойны Царства Божия
в отдельно взятых небесах.

«В головёнку ржаву…»

В головёнку ржаву
не приходит, видно,
что за сверхдержаву
будет сверхобидно.

Предвыборное

Пропаганда, пропаганда…
Сплю — и вижу старину,
где единственная банда
контролирует страну.

«Дураки и дороги, что мы выбираем…»

Дураки и дороги, что мы выбираем,
даже если они беда,
всё равно неразрывны с отеческим краем,
как берёзка и лебеда.

Частушка

Прилетит метеорит,
о планету грянется.
Всё, естественно, сгорит,
а Чубайс останется.

Орально-этическое

Мадам, не прячьте чувств!
По мнению Христа,
не оскверняет уст
входящее в уста.

Правдоискателям

На суету сует,
прошу вас ради бога,
не проливайте свет —
его и так не много.

Чисто филологическое

Таинственный родительный падеж,
приют внезапных множественных чисел!
Вот, скажем, зло. Ему, подозреваю,
так одиноко в прочих падежах…

Современник

Опять скулит! А не его ли
освободили от неволи?
Уймись, дурашка: ми́нут годы —
освободят и от свободы.

Победителям

Разъяв страну, вы были говорливы:
ну слава богу, скинули обузу!
Примите же с восторгом эти взрывы —
поминки по Советскому Союзу.

Глас народа

Да огнём они гори,
эти добрые цари!
Обожаемый злодей,
приходи и володей!

Дамы

Флакончик с приворотцем у Таиски,
рунические знаки на Татьянке…
Хреновые вы были атеистки —
хреновые вы стали христианки.

«То, что мы построим мир иной…»

То, что мы построим мир иной
и достигнем европейских уровней,
слышал я при партии родной
и при демократии двоюродной.

Осеннее утро

Такой туман, что не видать
ни губернатора, ни мэра,
ни президента, ни премьера…
Такая, братцы, благодать.

Поиски вагона

Нумерация проста —
начинается с хвоста
и при этом крайне редко
простирается до ста.

«Пару строк сложил…»

Пару строк сложил
на мемориал:
«Умирал — как жил.
Жил — как умирал».

Страдание

Помолюся у кивота[10],
попою на крылосе[11] —
и забудется, что льгота
Родиной накрыласи.

«Спасут ли нас нефть и уран…»

Спасут ли нас нефть и уран,
когда с перекосом основа:
при этакой прорве дворян —
и ни одного крепостного?

«Вот уложит меня на матрас…»

Вот уложит меня на матрас
карачун неминучий —
Боже правый, уверую враз,
только долго не мучай!

Очевидцы

Так порой напрягут
эти братья по разуму!
И не лгут ведь, не лгут —
просто помнят по-разному.

«Ты не поздно ли, Володя…»

Ты не поздно ли, Володя,
начал думать о народе?
Это раньше был народ,
а теперь — наоборот.

«Вот полыхнёт оно огнём…»

Вот полыхнёт оно огнём —
и в окончательном развале
не сразу даже и поймём,
что Президента Митькой звали[12].

«Покажите-ка грядущее…»

Покажите-ка грядущее…
как-то сшито бестолково…
и расцветочка гнетущая…
А другого никакого?

«Добро должно быть с кулаками…»

Куняеву[13]

Добро должно быть с кулаками
до той поры, пока народ
у них рабочими руками
своё добро не отберёт.

«Когда во храме Артемиды…»

Когда во храме Артемиды
вдруг обнаружится растрата,
взамен служителей Фемиды
разумней вызвать Герострата.

Царскосельская статуя

(подражание)

Урну из рук изронив, об утёс её дева разбила —
видно, тогда и пропал триста один бюллетень.

Размышления на стрежне

То ли мало было водки,
то ли Стенька не таков,
чтобы выбросить из лодки
недовольных казаков…

Перспектива

Снова станет населенье
из бандитского советским
и пойдёт на поселенье
по местам по соловецким.

У истоков веры, или Трудное детство человечества

Сама растила мальца
Природа-Мать-Одиночка —
и трудно винить сыночка,
что выдумал он Отца.

«Мэры, губернаторы, премьеры…»

Мэры, губернаторы, премьеры
устремили взоры в небеси.
Сколько веры, столько и карьеры
на святой чиновничьей Руси.

Безродный

От Камчатки до Экибастуза
всюду я презрением облит,
гражданин Советского Союза,
проще говоря, космополит.

«Оду? Оды не осилю…»

А. П.

Оду? Оды не осилю.
Где нам, сиволапым!
Чтобы так любить Россию,
надо быть арапом.

Медведосокол

Жирику

Полюбила сокола,
стройного, высокого.
Добралася до мудей —
а они от ведмедей.

Куриный грипп

Был бульончик в обычай,
а ныне — чаёвничай…
Почему же он птичий?
Почему не чиновничий?

Обыватель

Не убил ни одного душмана,
не бомбил ни одного Кабула…
Так теперь мучительно и больно
за бесцельно прожитые годы!

Прикол

Ни волов, ни ослов.
Детки умерли. Горбишься каменно.
— Улыбнитесь, Иов!
Вон туда. Это скрытая камера.

И тут обули

Думала б ты заранее,
лапотная Евразия!
Платят за вымирание
мало до безобразия.

Совет

Поскольку власти
во власти власти,
скажите: «Здрасьте», —
и не вылазьте!

«Пытаюсь вникнуть в существо…»

Пытаюсь вникнуть в существо
задачи этакого рода:
как уничтожить воровство,
не уничтоживши народа?

«То ли у них, ребята, этакая харизма…»

То ли у них, ребята, этакая харизма,
то ли в башках дуплисто у пресловутой братии:
глянешь на демократа — хочется коммунизма,
глянешь на коммуниста — хочется демократии.

«К бритым ли прибиться мне или к седым?»

К бритым ли прибиться мне или к седым?
Как теперь вести себя и при ком?
Не хватало глупости быть молодым —
не хватает мудрости стать стариком.

«Заходя во храм со свитою…»

Заходя во храм со свитою,
в колокольном звоне плавая,
что ж вы все такие сытые,
если все такие правые?

Цензура

Вопрошал Пилат Христа:
«Что есть истина?»
Дальше — пропуск в три листа,
что естественно.

Отцы и дети

Ты, распятый в терновом своём венце
за чужие грехи и горе,
да о том ли Ты говорил Отце,
что младенчика жёг в Гоморре?

«Я похож на кирпич…»

Я похож на кирпич
из какого-то зданья —
он его очертанья
пытался постичь.

«Ни бабок не срубя…»

Ни бабок не срубя,
ни почестей, ни вилл,
всю жизнь искал себя.
Нашёл — и удавил.

Завещание

Во лжи и фальши
иного дня
живите дальше,
но без меня.

II. Из сборника «Чёртова сова» (2004)

«Ты перед тем, как вешаться, сперва…»

Ты перед тем, как вешаться, сперва
поговори (живём-то однова!) —
и выйдет, что ни в чём ты, если честно,
не виноват — планида такова…
За то, что жив, спасибо вам, слова,
слова, слова, а совесть бессловесна —
молчит и смотрит, чёртова сова!

2001

Скажи, что ты жива…

«Прав Ты, о Господи, трижды прав…»

Прав Ты, о Господи, трижды прав
в этом обвале бед,
но разреши обратиться в прах —
сил моих больше нет.

Прав Ты, и кара Твоя проста:
в белый смертельный сплав
слиты время лёгких растрат
и время тяжких расплат.

Трижды прав Ты, но в муке дня,
который там, впереди,
Господи, убивая меня,
любимую пощади!

1976

Пруд. Зима

В глубоком чёрном льду
ветвистые расколы
прозрачно-известковы,
и я по ним иду.
А было — шли вдвоём,
ещё живые оба,
и завитком сугроба
кончался водоём.

2003

«Скорлупка бигуди…»

Скорлупка бигуди.
Пылятся кружева.
Послушай, разбуди,
скажи, что ты жива.
Такой подробный бред —
до складочки по шву.
И пачка сигарет
лежит — как наяву.

1996

«Вот и осень с позолотцей…»

Вот и осень с позолотцей.
Всюду тонкий запах тленья.
Крашу крестик, правлю тризну,
разговариваю с твердью.
Самому ещё придётся
отвечать за преступленье,
именуемое жизнью
и караемое смертью.

2002

«Ах, какого защитника дал тебе добрый Господь!»

Ах, какого защитника дал тебе добрый Господь!
В беспощадные ночи, когда подбиваешь итоги,
вновь приходит на помощь весёлая сильная плоть,
и убийца по имени совесть уходит с дороги.
Но когда твою плоть на глазах твоих скормят земле
и шагнёт к тебе совесть с застывшей усмешкой безумца,
ты ещё затоскуешь, дружок, о кипящей смоле,
раскалённых щипцах и зазубренных тяжких трезубцах.

1995

«Над рекой, над кручей яра…»

Над рекой, над кручей яра,
начиная клокотать,
шла гроза — как Божья кара
или Божья благодать.
Полыхая белокрыло,
шла по сутолоке вод —
и уже не важно было:
воскресит или убьёт.

2003

«Вот и кончен поединок…»

Вот и кончен поединок. Навсегда.
Впереди ещё какие-то года,
слёзы пьяные да карканье ворон.
На зубах скрипит песчинка с похорон.

1996

Теперь уже недолго…

«Будут ли тому причиной войны…»

Будут ли тому причиной войны
или наступленье тяжких льдов —
мы уйдём. Земля вздохнет спокойно,
распрямляя шрамы городов.
Разве это не издёвка злая:
пробуя на ноготь остриё,
взрывами и плугами терзая,
люди звали матушкой её!
Из окна — запруженная Волга.
Берега в строительной пыли.
Ждёт Земля. Теперь уже недолго.
Мы уходим. Мы почти ушли.

1978

«Мне снятся сны, где всё — как наяву…»

Мне снятся сны, где всё — как наяву:
иду проспектом, что-то покупаю.
На кой я чёрт, скажите, засыпаю —
и снова, получается, живу?
Я эту явь когда-нибудь взорву,
но не за то, что тесно в ней и тошно,
и даже не за подлость, а за то, что
мне снятся сны, где всё — как наяву!

1997

«Когда ты предаёшься хлопотам…»

Когда ты предаёшься хлопотам
в толпе таких же человечин,
внутри нашёптывает кто-то там:
«Ты, парень, случаем, не вечен?
Со страхом или с умилением,
но пережил ты, спору нету,
любовь, Отечество, миллениум…
Осталось пережить планету».

2003

«Забавно сознавать, но Робинзон-то…»

Забавно сознавать, но Робинзон-то —
в тебе. Не на рисунке. Не в строке.
Куда ни глянь, враньё до горизонта,
и ты один на малом островке.
Что остаётся? Верить в милость Божью,
когда волна пугающе близка,
да подбирать обкатанные ложью
обломки истин с белого песка.

1998

«Ужасен русский Бог…»

Ужасен русский Бог. Услужлив русский бес.
Один — молчит, другой — не умолкает,
словами сыплет, локотком толкает —
по долгу службы, что ли, отвлекает
от грозного молчания небес?

2004

«Ничего мы не обрящем…»

Ничего мы не обрящем —
только темечко расплющим,
пребывая в настоящем
и мечтая о грядущем.
Не дури, едрёна вошь!
Рок тебя не проворонит.
Здесь ты все-таки живёшь,
а в грядущем — похоронят.

2002

«Когда возвратишься в пустую…»

Когда возвратишься в пустую
бетонную гулкую клеть,
где лампа горит вхолостую
и где предстоит околеть,
ты лепет воды в туалете
прими за журчанье ручья —
и нет уже каменной клети,
и вновь боевая ничья!

2002

Белая усадьба

«Неба серое болотце…»

Неба серое болотце.
Влажная стена.
У балкона чайка бьётся,
будто простыня.
Бедолага, шаромыга[14],
марлевый испод.
Это утро. Это Рига.
Это Новый год.

1995

Белая усадьба

Людмиле Козинец

Ох, упрям! Сижу в кабаке.
Сыт и пьян, и нос в табаке.
То ли песня вдалеке,
то ли где-то свадьба…
Штоф вина на столе пустом
у окна, а в окошке том —
над господским над прудом
белая усадьба.

Сыр да бор да негромкий сказ,
мол, недобр у барыни глаз —
привораживает враз,
хуже не сказать бы…
Черти пьяные, вы о ком?
Я-то с барыней не знаком!
Ну а сам взгляну тайком
в сторону усадьбы.

Что ж, колдунья, твоя взяла!
Грош кладу я на край стола.
Углядела, повела…
Век тебя не знать бы!
Волшебством ты и впрямь сильна:
я в шестом кабаке спьяна́,
а в окошке вновь она —
белая усадьба…

1992

«Я к тебе уже не приду…»

Я к тебе уже не приду.
Никогда тебе не спою.
Оставайся в своём раю —
я останусь в своём аду.

Иногда лишь приснится сон:
позолота старинных книг,
за окошком — прибоя стон
и раскинувший крылья бриг.

Я бы мог за тобой пойти
в чёрный ад под вороний грай.
Только в рай не могу, прости,
потому что не верю в рай.

Наша жизнь — как прокля́тый круг
из предательств и суеты.
Иногда лишь приснится вдруг
всё, о чём говорила ты.

Выбирай тут, не выбирай —
не раздвинутся створки врат.
Да и рай твой — лишь с виду рай,
а присмотришься — тот же ад.

Я к тебе уже не приду.
Не бывать нам с тобой вдвоём.
Я останусь в своём аду.
Оставайся и ты в своём.

Иногда лишь приснится сон…

1993

«Как ты там, за рубежом…»

Далии Трускиновской

Как ты там, за рубежом,
у стеклянных побережий,
где февральский ветер свежий
так и лезет на рожон…

Та ли прежняя зима
в городках, где даже тюрьмы
до того миниатюрны,
что уж лучше Колыма…

Ты в моём проходишь сне
мостовой черногранитной
за новёхонькой границей
в новорожденной стране.

Взять нагрянуть невпопад
в город вычурный и тесный
под готически отвесный
прибалтийский снегопад.

Ты откинешь капюшон,
на меня с улыбкой глядя.
Растолкуй мне, бога ради:
кто из нас за рубежом?

1994

«Так неистово светла…»

Далии Трускиновской

Так неистово светла
грань весеннего стекла,
что хотел бы жизнь растратить —
да растрачена дотла!

Четвертованная грусть.
Четвертованная Русь.
Я к тебе через границу
и ползком не проберусь.

Кружевные берега
да непрочные снега —
всё как есть перечеркнула
полосатая слега[15].

Вот и водка налита,
да какая-то не та:
вроде пробую напиться —
не выходит ни черта.

Колобродит у окна
одичалая весна.
Впору гибнуть за Отчизну,
хоть и бывшая она…

1993

«Счастье, выглянув едва…»

Счастье, выглянув едва,
обернулось пьяным бредом.
То ли предали слова,
то ли я кого-то предал.

Цве́та крови и чернил
грязь и ржавчина в горниле.
То ль кого похоронил,
то ль меня похоронили.

Безнадёжное «зеро».
Где же адская бумага,
петушиное перо,
опереточная шпага?

Год любви любой ценой —
вот и всё, о чём просил бы.
Как ты выдуман, Хромой,
беспощадно и красиво!

1980

Найдёныш

«Точно не твою судьбу, но чью-то…»

Точно не твою судьбу, но чью-то
одарил Господь, попутал бес.
Краткое, свершившееся чудо.
Больше не предвидится чудес.
Говори что надо и не надо,
только о случившемся молчи.
В чёрном кофе кубик рафинада —
белый домик раствори в ночи.

1997

«Пересыпан городок…»

Пересыпан городок
снегом, будто нафталином.
Утро зимнее, пошли нам
лучезарный колобок.
После вьюжных веретён
пусть мигнёт румяным веком,
по заоблачным сусекам
добрым Боженькой метён.

2003

Иней

Идите к чёрту, господа,
прямыми стройными рядами —
и возраст вашими годами
не измеряйте никогда!
Нам, слава богу, не до вас,
когда мы, рук не разнимая,
глазеем на январский вяз,
а он цветёт, как вишня в мае.

2002

«И постигаешь в размышленьи праздном…»

И постигаешь в размышленьи праздном,
что чувство, полыхнувшее из тьмы,
сравнимо лишь со старческим маразмом,
когда и впрямь становимся детьми.
Прилично ли, скажите, в наши годы
по скверу, взявшись за руки, брести,
где скалят зубы взрослые уроды,
которым часто нет и двадцати?

2008

«Нет, никогда уж нам не стать…»

Нет, никогда уж нам не стать
ни патриархом, ни матроной:
пропустишь миг определённый —
и возраста не наверстать.
Нужна особенная стать,
авторитет, по крайней мере,
учить на собственном примере,
как можно этакими стать.

2004

«Ещё жива отзывчивая плоть…»

Ещё жива отзывчивая плоть.
Ещё чудит, петляет колея.
Поистине всемилостив Господь,
когда щадит такую тварь, как я.
Самовлюблённый жадный упырёк,
что я творил! И что я говорил!
А Он меня не только уберёг —
Он мне с тобою встречу подарил.

1997

Фарфоровая речь

«Моя пятидесятая весна…»

Моя пятидесятая весна
перебирает ивовые плети,
как будто на пятидесятилетье
неладное задумала она:
«Вот эта розга, — пробует, — длинна,
та — коротка, а тоненькие эти
и вовсе не откликнутся в поэте…
Когда бы в молодые времена!»

2000

«Метафора — намёк…»

Метафора — намёк
на то, что всё похоже:
и ветреный денёк,
и рваная рогожа,
и рожей за пенёк
задевший друг Серёжа
везде одно и то же,
а нам и невдомёк.

2009

«Человек интересен, когда ему нечего делать…»

Человек интересен, когда ему нечего делать,
а иначе он скучен и прост, как деталь агрегата:
вычитает из ста восемнадцати семьдесят девять,
отправляется спать поздновато, встаёт рановато,
исправляет косилку, поскольку грядёт косовица[16],
сочиняет статью о полезных сортах маринада.
И кончается жизнь. И не то чтобы там удавиться,
а подумать-то некогда: «На фиг мне всё это надо?»

2010

«Согласно индийским гультяям…»

Согласно индийским гультяям[17],
любое деяние — зло.
А я уродился лентяем —
и, стало быть, мне повезло.
И, стало быть, спрошенный небом,
скажу, незапятнанно бел:
«Не брал. Не участвовал. Не был.
Нескладные песенки пел».

2003

Фон

Не давать им пряников!
Отхлестать орешником!
Из-за этих праведников
я считаюсь грешником!

Повстречаешь — тресни-ка
в лоб зелейной скляницей!
Из-за этих трезвенников
я считаюсь пьяницей!

Стих утоплен в вермутах.
Стро́ки — нищета и сушь.
Из-за этих лермонтовых
я и не считаюсь уж!

1995

«Звуки пошли не те…»

Звуки пошли не те —
глу́хи, невнятны, ту́пы.
Яблоки в темноте
падают — словно трупы.
Вот и сижу в саду,
внемля недобрым звукам.
Скоро ведь упаду
с тем же коротким стуком.

2003

Взбаламученный сонет

Н. Л.

Проспект — и ни единого мента,
хотя обычно по менту на рыло.
Остолбенел. Накрыла немота.
Потом надежда робкая накрыла.
Неужто впрямь? Неужто белокрыло
взбурлило небо, и легла, крута,
архангела разящая пята?
Слабо́ легавым против Гавриила.
Его пята — надгробная плита.
А ты мне что намедни говорила?
Мол, не молись, не выйдет ни черта…
Ты погляди, какая лепота!
И улица лежит, не пронята
ни трелию, ни топотом мента.

1997

Складуха

Хуже злого костоеда[18] зарубежный Кастанеда,
и мосол, как кастаньета, жалко щёлкает в коленке,
и черновики нетленки между томом Короленки
и записочкой от Ленки затаились в аккурате
в том бумажном зиккурате, что воздвигся у кровати,
угрожая покарати мощным оползнем культуры —
житием Бонавентуры, редкой книжицей «Уйгуры»
и запиской этой дуры: дескать, где мой Кастанеда?..

1996

«Достаётся нынче правдам…»

Достаётся нынче правдам —
травят как хотят!
Я сижу любуюсь прайдом
рыженьких котят.
Что мне правды! Что мне травли!
Помыслы просты,
как мелькающие в травке
рыжие хвосты.

2003

«Тает жизнь в осеннем шелесте…»

Тает жизнь в осеннем шелесте,
усыхает, как лоза.
У меня вставные челюсти
и безумные глаза.

Скальте, скальте зубы юные!
Нет бы скальда поберечь
за глаза его безумные
и фарфоровую речь!

2001

«Заклубились беды вороньём…»

Заклубились беды вороньём.
Да и ладно!
Съеду я куда-нибудь в район
Таиланда.
Там, в густом тропическом саду,
с загибона
я, пожалуй, как-нибудь сойду
за гиббона.

2003

«Век растрачен…»

Век растрачен. Родина украдена.
В жёлтой прессе — перечень разборок.
Общество — бессмысленная гадина —
давит тех, кто мил тебе и дорог.
Поселить бы их в отдельной рощице
где-нибудь в районе Балашова…
И возникнет маленькое общество —
точное подобие большого.

2003

«Не поймёшь, что с тобою сталось?»

Не поймёшь, что с тобою сталось?
Вынь аптечку. Прими фестал.
Это старость, а не усталость —
не настолько уж ты устал.
Вот и принял. Теперь постой-ка,
вновь живым себя ощути.
Хорошо бы устать настолько,
чтобы сам захотел уйти.

2009

«Не говори, что счастье мнимо…»

Не говори, что счастье мнимо,
сиди и пей себе коньяк
за то, что жизнь проходит мимо,
как невнимательный маньяк.

2003

После обыска

Не дай мне Бог…

А. Пушкин

Была, я знаю, веская причина
сказать: «Не дай мне Бог сойти с ума».
Чудовищна застывшая личина,
и неприятны жёлтые дома.
Зато, когда подобие ГУЛАГа
воссоздаёт Отчизна-Перемать
и в доме шмон, — какое это благо
глядеть и ничего не понимать!

2003

Это кем же мы были…

«Помню: книжки рубили…»

Помню: книжки рубили —
аж плахи трещали.
Это кем же мы были,
если нас запрещали?
Уличали. Свистали.
Политику шили.
Это кем же мы стали,
если нас разрешили?

2002

Ни прозаик, ни поэт…

Ни прозаик, ни поэт.
Ни бунтарь, ни обыватель.
Ни пощёчин, ни объятий.
Ни конфузий, ни побед.
И сидишь — незнамо кто,
биографию итожа,
ну а там одно и то же,
то есть то же, но не то.

2002

Дилетантство

До чего бесцеремонно
осень красок наметала:
от незрелого лимона
до румяного металла!
Этот лист как будто в мыле,
тот коричнево-кукожист.
Вот бы автору вломили
в Академии Художеств!

2002

Мифология

Пегас начинал, к примеру,
простым боевым конём —
помог одолеть Химеру
тому, кто сидел на нём.

Стоптал её с полнаскока,
нахрапом ошеломив.
Сказать не могу, насколько
мне нравится этот миф!

Эллада от нас — далече.
К тому же с теченьем дней
пегасы пошли помельче,
страшилища — покрупней.

Пропорции и размеры
иные, чем в старину:
химеры — так уж химеры,
аж морда на всю страну!

Пугайся их, не пугайся,
но древле, теперь и впредь
иначе как на Пегасе
Химеру не одолеть.

2002

Пловец

Что с классиком меня роднило?
Я гимны звучные слагал
и, правя тяжкое кормило,
челна ветрило напрягал.
Но вихорь злой взревел в фиорде,
и мне, Господнему рабу,
ветрилой хрястнуло по морде,
потом кормилой по горбу…

1984

Памятник

Exegi monumentum

Здесь памятник стоял — превыше пирамиды,
но по нему прошла народная тропа.
Из праха чуть видны чугунные ланиты,
а метрах в двадцати — чугунная стопа.
Здесь памятник стоял — куда прочнее меди,
красуясь на манер известного столпа.
Но что же от меня останется в предмете,
когда по мне пройдёт народная тропа?

1992

Реализм

Проклятый быт, старания утроив,
мне сочинять мешает не впервые.
Не успеваю полюбить героев.
В итоге — падлы. Прямо как живые.

2002

Рифма

Видений дар и жар холодных числ —
невнятно всё, но вот в житейском гаме
два слова перекликнутся слогами —
и мир внезапно обретает смысл.

2003

«Возопишь, ударяя в грудь…»

Возопишь, ударяя в грудь,
или в рот наберёшь воды —
обязательно с кем-нибудь
ненароком сомкнёшь ряды.
И такого наговорят —
не докажешь ведь ни хрена…
У меня один только ряд.
И шеренга — тоже одна.

1995

Классики и современники

Какое счастье: при свече
творить во славу русской речи
и лечь на снег у Чёрной речки
при секунданте и враче!
Ни секунданта, ни врача —
убит каким-то нижним чином
по незначительным причинам,
а то и вовсе сгоряча…

1995

«Слова — достойны, речи — гладки…»

Слова — достойны, речи — гладки,
и всё не врубимся в одно:
что гений — это недостатки,
каких нам сроду не дано.
Дразня, круглятся, что орехи,
из безупречной шелухи
их гениальные огрехи
и гениальные грехи.

1997

Проза

Убить героя — значит пощадить.
Заметьте: чем талантливей прозаик,
тем он героя медленней пронзает
событьями, затем чтоб ощутить
в подробностях и боль его, и трепет.
Так вот: дышу надеждою простой,
что жизнь мою задумывал и лепит
не Достоевский. Даже не Толстой.

2000

«Да, вырождается москаль…»

Да, вырождается москаль:
утрачен стыд, барыш возжаждан.
И мне твердят: «Не зубоскаль,
но исправляй своих сограждан!»
Легко сказать! Грустят в пыли
Крылов, Державин… Если даже
они исправить не смогли —
то мне-то, грешному, куда же!

2000

«В соседней камере спроси…»

В соседней камере спроси
иль у ОМОНов:
писатель, скажут, на Руси —
один Лимонов.
У остальных и стиль, и прыть,
и морды глаже,
но как-то не за что закрыть —
не за слова же!

2002

«На округу пала изморозь…»

На округу пала изморозь,
в том числе — на груду мусора,
превратя в произведение
ювелирного искусства.
Постоял над ней, задумавшись,
член Союза литераторов —
и сложил четверостишие
о призвании поэта.

2004

«Перед книжною горой…»

Перед книжною горой
суетится покупатель —
и забавный показатель
выявляется порой:
чем трусливее герой —
тем отважнее читатель,
чем трусливее читатель —
тем отважнее герой.

2002

Из Книги перемен

«Мир — сотворён. Границы — отвердели…»

Мир — сотворён. Границы — отвердели.
Который раз по счёту сотворён?
И, верно, не на будущей неделе
очередной великий сдвиг времён.

И потому-то думается людям,
что неизменен будничный уклад.
И мы живём. И мы друг друга судим.
И кто-то прав. И кто-то виноват.

Сумеем ли за малое мгновенье
понять, что ни один из нас не прав,
когда Господь для нового творенья
смешает с глиной контуры держав?

1979

Прихожанин

Когда ты в достопамятное лето
бежал до храма полторы версты
и, отрясая пепел партбилета,
учился верно складывать персты,
представил я пришествие ислама,
когда, от пепла нового чумаз,
ты опрометью выскочишь из храма,
прикидывая, как творить намаз.

2004

«Встаёт освобождённое дерьмо…»

Встаёт освобождённое дерьмо
над Родиной моей девятым валом,
смывая монументы и дома.
Теперь уже, конечно, всё равно,
но чем, скажите, жизнь плоха была вам
в стране порабощенного дерьма?

1992

Вольнодумец

Ты за непрочными дверьми
отважно спрашивал: «А на фиг мы?»
Но, раз ни ссылки, ни анафемы, —
хотя бы водочки прими.
Эпоха нынче такова,
что за язвительные вольности
уже не шлют в глухие волости,
зато закусочка-то — а?

2004

«Сменили строй — как имя-отчество…»

Сменили строй — как имя-отчество,
а изменились ненамного:
тогда — обожествляли общество,
теперь — обобществляем Бога.

2002

Неудачник

Сорок лет я прожил сдуру
этаким манером:
собирай макулатуру
юным пионером,
на субботники вылазий
летом и зимою,
никаких внебрачных связей —
спи с одной женою.
«Ни единого прогула!»
«Всё преодолеем!»
Чтоб тебя перевернуло
вместе с мавзолеем!

1993

Защитник

Ты принимаешь новую присягу.
Невольный трепет жил.
Трёхцветному служи отныне стягу,
как красному служил.
Поверя в седовласого мессию
и в святость новых уз,
ты точно так же сбережёшь Россию,
как уберёг Союз.

1996

«Было чувство пустоты…»

Было чувство пустоты,
были разные мытарства,
но зато, казалось, ты
чем-то лучше государства.
А теперь твердишь одно,
пониманьем убиваем:
«Мы не хуже, чем оно,
обуваем, убиваем…»

2003

«Как вышибают клин?..»

Как вышибают клин? Путём иного клина.
А руку моют чем? Как правило, рукой.
Когда во всех полках исчезла дисциплина,
в святых церквах процвёл порядок — и какой!
Вы думаете, зря вощёные полы там?
Вы думаете, зря поются тропари?
Плох тот митрополит, что не был замполитом!
И плох тот замполит, что не митрополит!

1995

«Чёрт становится богом, а чёт превращается в нечет…»

Чёрт становится богом, а чёт превращается в нечет.
Говорили: «оазис», теперь говорят: «солончак».
Или вот саранча… Ну всю жизнь полагал, что кузнечик!
А при виде кузнечика злобно цедил: «Саранча…»
Тут и раньше непросто жилось, а сейчас-то, сейчас-то!
Ты к нему — с кочергой, а тебе говорят: «Со свечой!»
Бизнесмены! Родные! Кузнечики нашего счастья!
Это ж я по незнанию вас называл саранчой…

1993

Судорога памяти

Как подумаешь про то, что
водка только для поминок,
на лотках одна картошка…
А теперь — зайди на рынок!
Друзы жёлтые бананов
прямиком из Гваделупы.
И сияют баклажанов
негритянские ланиты.
Что ни цитрус — пышет жаром
или нежно-фиолетов.
Очевидно, что недаром
продал ты страну Советов.

2004

«Зачем, скажи, крамольну оду…»

А. П.

Зачем, скажи, крамольну оду
слагал ты, дерзостный юнец?
Ну получили мы свободу —
и осознали наконец,
что только будучи рабами
творили славные дела…
И ловим праздными губами
утраченные удила.

2002

Бойцы вспоминают

(декламируется с обидой в голосе)

Вероятно, провал
в головёнке у него —
говорит: не предавал
никогда и никого!
А «телеги» в обком,
подписавши «Краевед»,
кто катал прямиком?
Ну а я уже в ответ…
Ишь цветёт! Анемон!
Хоть бы капельку стыда!
Это я, а не он,
никого и никогда!

2003

Нытик

Вместо Ленина строго
смотрит мученик-царь.
Все поверили в Бога,
остальное — как встарь.
И о чём ни проси я —
нет участья ни в ком.
Как была ты, Россия,
так и будешь совком.

2004

Оптимист

В лоне Божеской любви
не житьё — фантастика!
А попробуй поживи
при советской власти-ка!
Чуть разжился — хвать-похвать! —
в камере потом ищи.
Трудно было воровать
без Господней помощи.

2004

TV

Ты помнишь: смотрели, зверея,
от Нальчика до Волочка
на то, как четыре еврея
пилили в четыре смычка.
А нынче глядишь: Хакамада,
и тет- с нею Познер — а-тет.
Не надо! Не надо!! Не надо!!!
Уж лучше скрипичный квартет…

2004

Причитание

Эпоха, увы, утопла.
Тонула при нас, а мы-то
глазели стозевно, обло,
похмельно и неумыто.
И каждый, с кем нынче квасим
из пластиковых посудин
не Разин и не Герасим —
и, стало быть, неподсуден.
Стрезвею. Мордень умою.
Зерцало протру от пыли.
Княжною или Мумою,
но мы её утопили.

2004

Обломки самовластья

Созерцая граффити

Сограждане! Родимые! Вылазьте!
Мечта воплощена:
одни кругом обломки самовластья —
и наши имена!

2002

«История, достойная Рабле…»

История, достойная Рабле:
бросались крысы в водяную муть.
И столько было их на корабле,
что он внезапно перестал тонуть.
Вокруг меня мильён крысиных морд,
и в зеркале такой же мизерабль[19].
Вот хлынем мы однажды через борт —
тогда, глядишь, и выплывет корабль.

2002

«У меня и у державы…»

У меня и у державы
отношения шершавы,
как наждак или броня.
Рву бородушку скуржаву[20] —
так обидно за державу!
А державе — за меня.

От обиды яснооки,
шлём взаимные упрёки,
как снаряды на Кабул:
кто из нас кого пьянее,
кто из нас кого дурнее,
кто из нас кого обул…

1999

Русская идея

Рынок? Вера? Ни хрена!
Только грозная година
соберёт нас воедино,
как в былые времена.
И, бедою сплочены,
от Европы до Китаю…
Я тебе попричитаю
«Лишь бы не было войны»!

2002

Пожелание

Дорогие мои привереды,
золотые мои правдолюбцы,
дай вам Бог не дожить до победы
долгожданных своих революций!
Лучше вёрсты сибирского тракта,
приговор, пронимающий дрожью,
чем увидеть, как горькая правда,
побеждая, становится ложью.

2001

Патриотическое

В упоении правоты,
коль прикажет Россия-Мать,
буду вспарывать животы,
и стрелять, и хребты ломать.
И без разницы: поп-распоп,
инородец или дебил —
буду всех выводить в расход,
кто не слишком ее любил.

2001

«Покажите идиота…»

Покажите идиота,
чтобы на Руси
ради лжи убил кого-то —
Боже упаси!
Ну и мы, конечно, рады,
что под крик «держи!»
нас убьют во имя правды —
не во имя лжи.

1995

«Когда глядим на гусеничный строй…»

Когда глядим на гусеничный строй
из окон сотрясаемых квартир,
пугающе загадочен герой,
зато вполне понятен дезертир.
Суровым размышленьям предана́,
куда послать, на что употребить,
гори ты синим пламенем, страна!
Мне проще быть убитым, чем убить.

2003

Pro et contra

Кто-то лупит в амбразуру
по небритому брюнету.
Но зато возьмём цензуру —
ведь теперь цензуры нету!
Груды книжного товара
громоздятся офигенно.
Ты достоин гонорара.
И достоин гексогена.

2003

«Если Русь вам дорога…»

Если Русь вам дорога
от природы,
не пускайте дурака
в патриоты!

2002

На будущее противостояние с Америкой

Возвращайся к мирной жизни, чечен.
Шашка требует надёжных ножон.
Был ты с нами воевать обречен,
а теперича ты нам не нужон.

Отдыхай. У нас другой супостат,
о котором и мечтать не моги!
Всё Отечество замрёт на постах,
а шагнёт — так только с левой ноги.

Но не зря тебя мы брали в рожны[21],
разметав непротивленцев-зануд,
ибо, кореш, без войны да вражды
позабудешь, как Отчизну зовут!

Будь лоялен. Ремонтируй трамвай.
В амбразуры забивай пенопласт.
Только больше ничего не взрывай!
Да тебе уже никто и не даст.

2003

Речитатив

— Ой, не верь чеченцу!
Именем Аллаха
он тебе кинжалом
голову отрежет!

— Опасайся русских!
Помолясь во храме,
приползут на танках
и тебя зачистят!

— А ведь было время…
— Замолчи, безумец!
Мы тогда с тобою
были бездуховны!

2002

Как бы хокку

Расстреляю чеченца.
Чеченец отрежет мне голову.
Будет внукам о чём вспоминать.

2002

Ворчун

Жена родная визави,
страна родная.
И обе требуют любви,
меня шмоная.
Мне говорят: «Терпи, дедусь!
Молчи, не сетуй».
Но гадом буду — разведусь
не с той, так с этой.

1995

«Оскорбил, говорите, Великую Русь?..»

Оскорбил, говорите, Великую Русь?
Поцелуйте замочную прорезь!
Я с Отечеством как-нибудь сам разберусь —
помирюсь ещё с ним и поссорюсь.

2003

«Подобием яркой заплаты…»

Подобием яркой заплаты
на рубище ветхой стены —
впритирку — плакаты, плакаты:
прищуры, клыки, слоганы́.
И что-то в груди шевелится
при виде собак городских:
звериные милые лица,
насколько вы лучше людских!

2004

Записки сумасшедшего

1

Сам и праздную, и тризную,
только в церковь не иду —
по диагнозу с Отчизною
всё никак не совпаду.

2

Привычная пайка больничной баланды,
со шприцами хмурые мордоворотины —
и всё понапрасну: отдельные банды
никак не сольются в понятие Родины.

3

Милый мой, действительность не лечится —
это установлено давно.
Данный бред зовётся «человечество» —
и другого, знаешь, не дано.

4

В этот мир мне верится с трудом.
Почему же верю? Если кратко:
по причине шкурного порядка —
очень уж не хочется в дурдом.

2003–2008

Эзотерика

Смешной чудак под своды крипт[22]
проникнет, мифом очарован,
и расшифрует манускрипт,
который не был зашифрован.
Но ты, страницы вороша,
не зубоскаль подобно Плавту:
когда ошибка хороша,
она вполне сойдёт за правду.
Так кладовщик былых времён,
зарплату от жены таящий,
был не взаправдашний шпион,
но отсидел как настоящий.

2003

Индивидуалист

Обезумевши слегка,
я похож на кулака
тем, что в общее безумье
мне не хочется пока.

2003

Упущенные возможности

Как мне вытравить хотелось
за чертой черту:
робость, глупость, мягкотелость —
словом, доброту!
Я бы стал в юдоли оной
прочим не чета:
умный, смелый, непреклонный —
словом, сволота.

2003

К вопросу о КПД

Доктора толкуют неспроста, вишь,
что у нас под черепом ни зги:
умный мозг работать не заставишь —
мыслят только глупые мозги.

2003

«Что ты сделал, Адам!..»

Что ты сделал, Адам! Ты зачем откусил от плода?
Ну-ка выплюнь немедленно… Всё. Проглотил, дурачок.
И прошла от желудка по телу волной теплота.
И ужалила правда огромный от страха зрачок.

Вспоминаешь теперь, как ты утром ломал деревца,
как вчера изобидел супругу, банан отобрав?
Откусил от плода — посмотри на себя, стервеца!
Ах, не знал, что неправ? Но теперь-то узнал, что неправ!

Думал, сладко Богам? Знанье — тяжкое бремя, Адам.
А ведь жил без греха, без оглядки, что твой гамадрил.
Я ж тебе говорил, чтоб не смел прикасаться к плодам!
Говорил или нет? Ты не хнычь, отвечай! Говорил?

Ну так что Мне теперь? За тобою ходить по пятам?
И следить, как бы вдруг ничего на тебя не нашло?
А ступай-ка ты, знаешь, в голодные земли, Адам, —
и трудись до упаду, чтоб не было сил ни на что.

2003

«Он, по-моему, с юмором, Тот…»

Он, по-моему, с юмором, Тот,
чьи пути неизменно таинственны, —
каждый раз, добираясь до истины,
я в конце нахожу анекдот!

2003

«Пуган хыкою, лыком шит…»

Пуган хыкою[23], лыком шит,
заплутавши в добре и зле,
ненавижу всё, что кишит, —
человечество в том числе.
Разве только вот воробьи…

2003

Юности

Раковая клеточка
бегала по тропочке,
а вокруг обширная
опухоль цвела…
«Цыц ты, малолеточка! —
шлёпнули по попочке
да ещё обшикали: —
Стой, пока цела!»
Обижают деточек!
Но сдержи рыдания:
скоро минут сроки и
вырастешь как раз,
чтоб для новых клеточек
в дебрях мироздания
проложить широкие
трассы метастаз!

2003

Этажи

Нескладуха

Мир становится с годами
не яснее, но теснее:
с тем сидел на первой парте,
с этой вовсе переспал…
Вскинешь голову — знакомы
и судья, и заседатель!
Значит, все-таки посадят.
Не стрелять же другана…

1989

Зной (Автобус № 23)

Солнце бьёт отвесно, точно посох,
в бритый череп, как в пяту Ахилла.
И ползёт на четырёх колёсах
братская стеклянная могила.
Как же вы грешили, бедолаги!
Сколько вам ещё столетий надо
проползти в стеклянном саркофаге
энным кругом огненного ада!..

1988

Комариное

Ах, упырчик!
Пара крылышек легка.
Я пупырчат,
словно борт броневика.
По коленям —
как заклёпки, пузыри.
Где ты, Ленин?
Залезай — и говори!

1995

Этажи

Седьмой. Починяют душ.
Шестой. Изменяет муж.
Пятый. Матерный хор.
Четвёртый. Шурует вор.
Третий. Грохочет рок.
Второй. Подгорел пирог.
Первый. Рыдает альт.
Всё. Долетел. Асфальт.

1990

Метеолирика

Пузырьки, легки, как пробки,
скачут по реке,
словно ожили заклёпки
на броневике.
И в промоинах миражных
зришь среди дождя
броневик в стальных мурашках,
а на нём — вождя.

1994

Окраина

Сквозь дыру в облаках,
явно с бодуна
вся, как мы, в синяках
пялится луна.
Погуляем втроём
под собачий лай.
Уж такой тут район:
вломят — и гуляй!

2000

Глубинка

В кадке лёд. Отвердела улица.
Сверху — небо чёрно-лиловое.
У штакетника зябнет курица —
одноногая, безголовая.
Хорошо ей там, в оперении,
под крыло завернувши голову:
ни молений о похмелении,
ни февральского злого олова.

2000

Жертва общения

Ковыляю по аллее,
словно содомит:
влезли в душу без елея —
и теперь саднит.
Клёны влажные, алея,
шепчут: «Не грусти…
Без елея — веселее,
ты уж их прости…»

2004

Баллада

(конспект)

У одного влиятельного дюка
была жена, известная гадюка,
и вот однажды благородный дюк
схватил кинжал, как подобает дюку,
и молча вычел данную гадюку
из общего количества гадюк.

1995

«Люди, люди, скажите, кто вас…»

Люди, люди, скажите, кто́ вас
учит пхаться мешком ребристым?
Попадёшь в городской автобус —
позавидуешь декабристам.
Нет, не ссылке во глубь Сибири,
не гоненьям иного рода —
просто, знаете, страшно были
далеки они от народа.

2001

Там, за Ахероном

Однажды вынесут во двор
мою бесчувственную тушку.
И шестикрылый прокурор
определит на всю катушку.
Сведут в угрюмые места,
где соответствующий климат.
А то, что я любил Христа,
в расчёт, наверное, не примут.

2001

Ноктюрн

Ах, цикады вы, цикады,
насекомые мои!
Ваши трели — как цитаты
из инспектора ГАИ.

По дорогам и посевам
с кочек, веточек, коряг —
трели, трели, будто всем вам
не хватает на коньяк…

1990

«Ракета, если верить интернету…»

Ракета, если верить интернету,
туристов на орбиту подняла.
Угрюмо размышляю с похмела:
«Отмыли всю наличную монету?
Раздели конкурентов догола?
Нам что уже, другого дела нету,
как созерцать из космоса планету
и умиляться, сколь она мала?»

2002

Весна-2003

На скворечьем просторечье
изъясняется ветла.
Дивны Божии дела.
То ли дело человечьи!
Догорает Междуречье.
Скоро выгорит дотла.

2003

Монументальное

Куда судьба тебя ни сватай:
в Торонто или же в Тамбов —
ты вновь вернешься в город статуй,
вооружённых до зубов.

Все изваяния Гранады
стату́ям нашим — до плеча.
В руке разжатой — ни гранаты,
ни автомата, ни меча.

Скучает сердце. Глазу нужен
суровый город вдалеке,
где только Ленин безоружен —
поскольку на броневике.

1999

Гроза

Над перекрестием дорог,
гремя, безумствует пророк.
Он абы как — вдали! вблизи! —
вонзает свой слепящий лом.
Из нас любого порази —
окажется, что поделом.
Илье без разницы, в кого.
Но мне-то, мне-то каково!

1997

Луковки (1991–2004)

«Тот ради славы, тот в избытке мужества…»

Тот ради славы, тот в избытке мужества,
иной в угоду звонкому грошу,
а я который год пишу от ужаса,
что больше ничего не напишу.

«Посмотри: встаёт цунами…»

Посмотри: встаёт цунами
над скорлупками квартир.
Так, разделываясь с нами,
красота спасает мир.

«На дверях сменили код…»

На дверях сменили код.
Не спасло. Звоночек — звяк!
Ладно. Здравствуй, Новый год.
Ты последний или как?

«Новое несчастье накатило…»

Новое несчастье накатило,
повело себя, как Чикатило.
И кричать бессмысленно, понеже
прибегут, помогут, но не мне же!

На паперти

Подай ты нам на прожитво,
страна двуглавого орла,
хотя бы крошечку того,
что ты у нас отобрала!

«Стебли ног отрастя в феврале…»

Стебли ног отрастя в феврале,
вы не рано ль оттаяли, девушка?
Вам бы шейку закутать, да не во что!
Ой, простите, у вас «шевроле»…

«За каким, простите, чёртом…»

За каким, простите, чёртом,
отвергая благодать,
всё воюем да воюем —
нет бы девушек любить!

«Всё грустишь ты о своём, о девичьем…»

Всё грустишь ты о своём, о девичьем,
всё играешь русою косой.
Ночь в окне написана Малевичем,
а сама ты — Паблой Пикассой.

«Заломаю берёзку у брода…»

Заломаю берёзку у брода,
по откосу огнём полыхну.
Ты на мне отдохнула, Природа?
Дай и я на тебе отдохну!

«О чём бы я, ребята, ни трындел…»

О чём бы я, ребята, ни трындел,
меня, как говорит германский гений,
колеблет только звёздный беспредел
и беспредел моих поползновений.

Казнь телевизора

Умри, бормочущая бестия!
Покойся, подлая, во рву!
Куда надёжнее известия,
пропущенные сквозь молву.

Книга джунглей

Солнце — как нао́хрено,
и добычи — до́ хрена:
словит зверя Маугли,
обдерёт — и на угли.

Ночные ламентации

Прикиньте, примерьте — и
стоном застонется:
а ну как бессмертие —
та же бессонница?

«Улучшается память с годами…»

Улучшается память с годами —
мы уже вспоминаем о смерти.
Хоть бы, что ли, кирпич оборвался,
чтобы заново память отшибло!

«Несмотря на вычищенный ствол…»

Несмотря на вычищенный ствол
и на камуфляжную расцветку,
я бы с ним в разведку не пошёл.
Я ж не идиот — ходить в разведку!

Размышления в день независимости

От Петербурга до Оби
никто не сделался безгрешней —
и, как державу ни дроби,
процент мерзавцев будет прежний.

«В нашем нынешнем дерьме…»

Тот — писатель, кто полезен.

Владимир Маяковский

В нашем нынешнем дерьме,
громоздящемся бугристо,
тот писатель, кто в тюрьме.
Остальные — беллетристы.

Попытка к бегству

Эскапизм — стремление уйти от действительности в мир иллюзий или фантазии.

Энциклопедический словарь

Пусть неровен и петлист
путь из нашенского мира:
я не просто эскапист —
я прикончил конвоира.

Объявление

Подвергнув жизнь крутому арбитражу,
но истины в итоге не изведав,
я приглашаю вас на распродажу
изобретённых мной велосипедов.

«Среди разборок и ушу…»

Среди разборок и ушу
в российском тонущем корыте
не я фантастику пишу,
а вы фантастику творите.

Поэзия

Разъявши на случайные слова
себя и мир, мы породили разум —
и вот собрать пытаемся по фразам
всё то, что развалили однова.

«Пожалейте бедолагу…»

Пожалейте бедолагу:
променял житуху целую
на бумагу, на бумагу —
хорошо бы хоть на ценную!

«Оцени оборот…»

Оцени оборот,
интонацию, зык:
чем беднее народ —
тем богаче язык.

Порядок

Разберутся и с ворами:
вышлют на лесоповал
поработать топорами
всех, кто плохо воровал!

«Социализм, возвращайся немедленно…»

Социализм, возвращайся немедленно
в наши места:
лучше травить анекдоты про Ленина,
чем про Христа!

«Не вскрывайте поллитру…»

Не вскрывайте поллитру,
не меняйте программы —
мы продолжим молитву
сразу после рекламы.

Аргумент

Св. Логинову

Безбожник! Пускай ты фразу
отточишь, как багинет[24],
свидетельствую: ни разу
не видел, что Бога нет!

Смыслоискателям

Постигая тору или сутру,
тратишь уйму лишнего труда.
Логика — кратчайший путь к абсурду.
Экономьте время, господа!

«Камера. Тюремный непокой…»

«Свобода есть осознанная необходимость».

Кто-то из классиков.

Камера. Тюремный непокой.
Вроде бы свободы — никакой.
Если ж философски поглядим:
ты — осознан. Ты — необходим.

Праздники

Вроде бы и пить уже невмочь,
но попробуй график поломай:
кончилась Вальпургиева ночь —
а за нею сразу Первомай!

Прохожим

Люди! Осень пришла во дворы,
рдея!
Подскажите же, будьте добры:
где я?

Интервью

— Как вы достигли вершин?
— Признание совершим:
пока я катился на дно,
вершиною стало оно.

Солнечная ванна

Чуть возлёг — и над газоном,
как над головой Дамокла,
что-то лопнуло со звоном,
рухнул дождь, и всё намокло.

Рубаи

Язык кудрявый, матерный, родной,
ты вечен по сравнению со мной:
исчезну я, а ты всё так же будешь
кудрявиться над отчей стороной.

«Не смотри, что я уже седой…»

Не смотри, что я уже седой —
диссида осталась диссидой:
раньше увлекался «Континентом»,
а теперь вот — «Красною звездой».

«Провели бы двести двадцать Митек…»

Провели бы двести двадцать Митек
несанкционированный митинг —
да понабежали из ОМОНа
пятьдесят четыре Парамона…

О путях к сердцу мужчины

Кормит мужа хорошо и много,
никаких превратностей не ждёт…
Да, через желудок есть дорога.
Рассказать, куда она ведёт?

Черни

Вы, в разврате потонувшие,
отойдите, потому что я
не торгую звонкой лирою —
я чулками спекулирую!

«Изрёк Христос, осмеянный жестоко…»

Изрёк Христос, осмеянный жестоко,
что нет в своём отечестве пророка.
Так даже с этим на Руси негладко:
пророки — есть. С Отечеством накладка.

Эстет

Весь во власти мая месяца,
залюбуюсь даже дракою,
при условии что месятся
коммуняка с демокракою.

«Не расстраивайся, старина!»

Не расстраивайся, старина!
Скоро всё опять поменяем.
Сгинут чёрные времена,
станут светлым воспоминаньем.

Объективное

Да, конечно, Стенька Разин
был не слишком куртуазен,
да и пленная княжна
больно, знаете, нежна.

«Голубые наши очи ети!..»

Голубые наши очи ети́!
Удивительная нация мы!
Ну не может Русь без очереди:
не за маслом — так за акциями.

«Не доглядела…»

Не доглядела
Божья благодать:
грешило тело —
а душе страдать?

Голос из динамика

Чего расселся, идиот,
глаза навыкат?
Россия дальше не идёт.
Прошу на выход!

Прокурор

Я бы в строгой сталинской манере
за экономический развал
всем ворам влепил по высшей мере,
ежели бы сам не воровал!

Латинист

Пью в одиннадцать дня
прямо на веранде —
уж такой у меня
модус операнди.

«О Русь! Грядущего росток!..»

О Русь! Грядущего росток!
Взираю на тебя с восторгом.
Здесь Запад снюхался с Востоком
и спился с Западом Восток.

«Поглядите на пахана…»

Поглядите на пахана,
что подносит ко лбу щепоть.
Так за них ещё и Господь?!
Ну тогда нам и впрямь хана!

«Перебирая Борек, Гришек, Вовок…»

Перебирая Борек, Гришек, Вовок,
легко подумать, боже упаси,
что честных главарей преступных группировок
уже и не осталось на Руси.

Уроки тавтологии

Любители анекдота,
поймите мою трагедию:
подходит герой анекдота —
и: «Вставь, — говорит, — в трагедию!»

Назидательное

Ну вот опять пришло чего не ждали.
А ведь фантасты вас предупреждали!

«— Когда в нашем сердце сиял…»

— Когда в нашем сердце сиял
восторг героических дел,
скажи: ты за правду стоял?
— Дурак! Я за правду сидел.

2001

«Брожу и озираюсь допоздна…»

Брожу и озираюсь допоздна:
куда ни плюнь — такие все крутые,
что лучше уж нашествие Батыя,
чем собственная наша крутизна.

«Не брани враля и демагога…»

Не брани враля и демагога,
не кляни державный беспредел:
несть урода, аще не от Бога
нами бы со славой володел.

Итог

Кончилась анархия,
съедена стерлядка.
Думаю: а на хер я
требовал порядка?

III. Из сборника «Дым отечества» (2000)

Золотой застой

Мартен и Расин

(басня)

Под приятную трель клавесина
ежедневно читая Расина,
жил блондин по соседству с мартеном,
по утрам просыпаясь шатеном.
…Ты умойся сперва керосином,
а потом увлекайся Расином.

1988

Строительный этюд

Бухой водитель вывалил вчера
полкузова бетона в бункера.
Никто не всполошился до утра.
Бетон засох. Долбаем бункера.
Растёт обломков сизая гора.
Бетон гудит. Долбаем бункера.
Над нами зной звенит, как мошкара.
В глазах темно. Долбаем бункера.
Глядите все! Поближе, детвора!
Вас это ждёт. Долбаем бункера.
Шло казачьё на нас, шли юнкера…
Разбили их… Долбаем бункера…

1977

Баллада потусторонняя

Невезение фатальное
или чьё-то недомыслие —
только лайнер комфортабельный
пополам переломился.

Из него я с криком выпорхнул,
улетел навстречу моргу.
Жалко только, что не выкрикнул
всё, что думаю, парторгу!

Разумеется, не в курсе я,
где упали наши тушки,
но лежим мы всей экскурсией
на колеблющейся тучке.

Всё кругом белее сахара,
но увидел я — кого же?
Моего парторга с арфою.
С перепугу чуть не ожил!

Тянут ангелы сопранами,
а парторг октавой выше:
мол, на общее собрание,
кто трагически погибши!

Мол, товарищи, попомните:
вы в раю, а не в Ростове,
вы советские покойники —
будьте этого достойны!

Коллектив согласье выразил,
содрогаясь от восторгу.
Ох и мудро ж я не высказал
всё, что думаю, парторгу!

1979

Баллада о браконьере

Строга статья закона и стара:
олень — для королевского стола.
Но вот однажды этого оленя
ударила калёная стрела.

Виновного искали до среды,
но были так запутаны следы,
что встал король и разразился речью
в защиту окружающей среды.

Сказал: «Мы забываемся порой!
Охотой занимается — король.
А если каждый подданый займётся,
то нам придётся завтракать корой!»

А браконьер таился в гуще трав
и думал так: «Король, конечно, прав.
Однажды со стотысячной стрелою
уйдёт олений топот из дубрав…

Но не могу, подлец, жевать мякину,
когда король смакует оленину,
когда кругом такая даль и ширь!..»
Он так решил. Я тоже так решил.

Потом прошли не годы, а века.
Где лес шумел — там плещется река.
А в целом ничего не изменилось:
строга закона старая строка.

И браконьер пиратствует в ночи.
В него ракеты садят скурмачи[25].
А он, родимый, скорчась за мотором,
«казанку» молит: «Падла, проскочи!»

Строга статья закона и стара.
Ему внушает радио с утра,
что по вине таких вот браконьеров
не станет скоро в Волге осетра.

Он думает: «Конечно, это да…
Останется в реке одна вода…
И что печальней может быть на свете
решения народного суда!..

Но как смотреть на голую витрину,
когда обком смакует осетрину,
когда кругом такая даль и ширь!..»
Он так решил. Я тоже так решил.

1980

Песенка впотьмах

(наивная-наивная)

На ГЭС забастовка, полгорода тонет в ночи,
большие турбины вращает вода вхолостую.
Бастуют таксисты. Бастуют зубные врачи.
И только обком никогда-никогда не бастует.

Не пряча обреза, проспектом идет рэкетир,
поскольку менты отказались работать вчистую.
У рынка бастует последний бесплатный сортир.
И только обком никогда-никогда не бастует.

А я, многогрешный, признаться, мечтаю об том,
что как-нибудь утром прочту на воротах листовку:
«Ребята! Свершилось! Бастует родимый обком!»
И все остальные немедля прервут забастовку.

Мы выправим рубль и наладим красивую жизнь,
а если обком осчастливит ещё месячишком,
мы даже построим ему небольшой коммунизм,
посадим туда и показывать будем детишкам.

1990

«Я волнуюсь, читая стихи…»

Василию Макееву[26]

Я волнуюсь, читая стихи:
не слова, а прозрачные слёзы!
Все твердят, что пришли от сохи,
что вчера ещё слезли с берёзы.

О родной вспоминают стезе,
где зады поросли лопухами.
Так и видят себя в картузе
и в рубахе с шестью петухами.

И живут, разрывая сердца
под трамвайно-троллейбусный грохот.
Эх, найти бы того подлеца,
что насильно отправил их в город!

Я найду его. Зол и речист,
я прорвусь через сто кабинетов.
Я в лицо ему брошу: «Садист!
Ты за что же так мучишь поэтов?

Ты же слышишь, как стонет стило!
Здесь их жизнь и больна, и кабальна!
Отпусти ты их с миром в село.
Посади ты их там на комбайны…»

1983

На дачах

Утро. За ночь став лохматее,
выхожу дышать простором.
До рассвета Волга (мать её!)
тарахтела рыбнадзором.

Дачи. Рощи. Степи русские.
И пустые поллитровки.
Сохнут розовые трусики
на капроновой верёвке.

Дунет ветер — затрещат они.
Вот рванулись что есть силы —
и забор, вконец расшатанный,
за собою потащили.

Но прищепка жёсткой чавкою
держит трусики из принципа.
Не лететь им вольной чайкою
над просторами искристыми.

Мысль: судьба у всех почётная.
Не питайте к чайкам зависти,
если призваны подчёркивать
очертанья чьей-то задницы!

1980

Монолог патриота

Что ты смотришь по-разному,
говоришь про топор?..
День Победы я праздновал —
занеси в протокол!

Бормотуха — извергнута.
А напротив, в кустах,
дуб стоит, как из вермахта —
весь в дубовых листах!

А мильтоны[27] застали на
том, что сёк топором…
Так ведь я же за Сталина,
блин, как в сорок втором!

Я и за́ морем Лаптева
их согласен ломать!
Я ж — за Родину-мать его,
в корень с листьями мать!

Я их эники-беники
в три шестёрки трефей!..
А изъятые веники —
это как бы трофей…

1988

Улица Хиросимы

(на известный мотив)

Тротуары выщербились с краю,
на асфальте — выбоины в ряд.
В эту ночь решили самураи
посетить родимый Волгоград.

Но разведка чёртом из шкатулки
подняла уснувший городок —
и пошёл утюжить переулки
броневой асфальтовый каток.

В темноте чернее каракурта
проложили пару автострад —
и себя, родимого, наутро
не узнал родимый Волгоград.

Плыл асфальт, на озеро похожий.
Иногда лишь попадался в ём
ненароком вдавленный прохожий,
потерявший всяческий объём.

Самураи едут на «тойотах»
и, сверкая стёклами очков,
всё глядят на нас на идиотов,
ну а мы — на них на дурачков.

Простывает след от самурая.
В Волгограде стих переполох.
Никакая нынче вражья стая
не застанет Родину врасплох!

1985

Песенка на укушение

Михаилу Шалаеву

От лиловых вершин Копетдага
до жемчужных зубцов Эвереста
раскатилось известие это
над песками шестого помола:
будто члена ЦК комсомола,
делегата двадцатого съезда
и редактора крупной газеты
укусила большая собака.

Было так: возвращались с аванса
вместе с замом дорогой известной,
а зубастая бестия эта
налетела на них косомордо:
«Где тут члены ЦК комсомола,
делегаты двадцатого съезда
и редакторы крупной газеты?»
(А на прочих она не согласна!)

Я прошу вас, товарищи судьи,
точно вычислить время и место,
чтоб она не ушла от ответа,
потому что прямая крамола —
тяпнуть члена ЦК комсомола,
делегата двадцатого съезда
и редактора крупной газеты…
Терроризм неприкрытый, по сути!

Вы заставьте собаку признаться,
с кем в сношеньях была до ареста,
и отправьте на краешек света,
где торосы мерцают у мола,
где ни членов ЦК комсомола,
ни редакторов крупной газеты,
где во сне никому не приснятся
делегаты двадцатого съезда!

1990

Педагогическая поэма

1. Песенка

Тяжёлых туч мохнатая ладонь
накрыла всю окрестность до пригорка.
Дожди, дожди… Деревня — что Лондо́н:
не то Биг-Бэн, не то водонапорка…

Ах, ритмы, рифмы, краски и слова!
Где вы теперь, скажите бога ради?
Я — педагог. И норма такова:
три стопки в день (не водки, а тетрадей)!

В окне — забор, к которому привык.
И вот гляжу с нервической улыбкой,
как пишет непристойность ученик,
причём с орфографической ошибкой.

Понятно всё! Встречал я и не раз
на партах мат в одном и том же стиле.
И пусть не врёт, что это — первый класс!
Там букву «х» ещё не проходили!

Настанет ночь. Я выберусь во двор.
Дрожа рукой, пошарю по карману.
В кромешной тьме нащупаю забор —
и угольком исправлю орфограмму…

2. Хроника

«Итак, начнём! Учебники — открыли…
Отдай фонарь! Отдай. Потом верну…
Итак! За что Тарас убил Андрия
и как нам это Гоголь развернул?

Ответь…» И морды мраморный булыжник
всплывает метра на два предо мной.
Жуёт губами. Ничего не слышно.
Глаза полны собачьею виной.

На предпоследней парте возглас: «Черви!» —
и сдавленный ответ: «Иди ты на!..»
Длинна девица, словно третья четверть,
и столь же безнадёжна, как она.

«Ты будешь отвечать?» Молчит — хоть тресни!
Окаменела, словно истукан.
На предпоследней парте возглас: «Кре́сти!» —
и звяканье бутылки о стакан…

3. Кобыла Майка

Видать, Златая дикая Орда
ударила в крови подковой дробной.
Зачем иначе я ноздрями дрогнул,
узрев явленье этого одра?

Зачем, придав литому телу крен,
я продробил по балке хищной рысью
с одним желаньем: сдвинув шапку рысью,
погнать коня на деревянный кремль?..

Взметнуть клинок и броситься вдогон,
невидимой камчою приударен…
Ах, Майка, друг, зачем я не татарин —
зачем простой советский педагог?..

1972

Если в зону придёт демократия

«Нет, ребята, я считаю, сгоряча…»

Нет, ребята, я считаю, сгоряча
погребли мы Леонида Ильича!
Помер? Мало ли что помер! Что ж с того?
Вон другой Ильич лежит — и ничего.
Тот лежит Ильич, а этот бы — сидел,
оставаясь как бы вроде бы у дел.
И, насупившись, молчал бы, как живой,
по