/ / Language: Русский / Genre:love_history / Series: Женский исторический бестселлер

Обрученные грозой

Екатерина Юрьева

Их обручила «ГРОЗА ДВЕНАДЦАТОГО ГОДА» — прославленного красавца-генерала, по которому сходили с ума все невесты высшего света, и молодую вдову, за холодность с мужчинами прозванную «ледяной баронессой». Но даже самый прочный лед тает в пламени войны. Когда полчища Бонапарта рвутся к Москве и Петербургу, когда «любовь» рифмуется с «кровью», а свидания приходится назначать в краткие минуты затишья между боями, когда на вес золота каждый миг, проведенный с любимым, — страстная женщина способна на любые безумства!.. Разлученные погибельным водоворотом 1812 года, они держатся за свою любовь, как за спасательный круг, — чтобы найти друг друга наперекор судьбе, вопреки смерти! И в кровавом аду Бородинской битвы победит тот, кого сильнее любят и ждут, за кого жарче молятся бессонными ночами…

Екатерина Юрьева

Обрученные грозой

Книга I

Течение

И чьи глаза, как бриллианты,

На сердце оставляли след…

Марина Цветаева

Глава I

Петербург, апрель 1812 г.

— Нет, ты не можешь так с нами поступить, chèrie cousine! — Мари Воропаева всплеснула руками и быстро заходила по комнате. Невысокого роста, полноватая, она мелкими шажками перемещалась взад и вперед по ковру и блестящему паркету, чудом не натыкаясь на столики и диванчики, стоящие у нее на дороге.

— Представь, сколько там соберется холостых военных! По долгу службы они находятся в армии и не имеют возможности подыскать себе приличествующую званию и положению жену. О-о-о! — простонала она. — Они все будут в Вильне[1]! А мы останемся куковать в Петербурге! Нам надобно ехать без промедления! — Мари остановилась и с упреком посмотрела на свою кузину.

Докки — как звали в семье и в свете баронессу Евдокию фон Айслихт[2], — поправила выбившийся из букета в вазе цветок и отступила на шаг, любуясь бутонами ярко-красных тюльпанов, доставленных утром из оранжереи в ее особняк.

— Вот ты и поезжай, — сказала она.

— Но почему ты не хочешь ехать?! — Мари посмотрела на Докки с неподдельным удивлением, хотя не впервые заводила этот разговор и была прекрасно осведомлена о нежелании кузины отправляться в Вильну, но с завидной настойчивостью всякий раз продолжала свои уговоры.

— Меня не привлекает ни путешествие в такую даль, ни общество офицеров, — ответила Докки. — Да и все говорят о неминуемой войне с Бонапарте, который собирает войска в Восточной Пруссии, а оттуда рукой подать до Литвы.

— Глупости! — Мари махнула рукой, отметая даже мысль о какой-то войне. — Зачем французам нападать на Россию? Уверена, государь уладит все недоразумения с Бонапарте! В случае чего — там же стоит наша армия. Она разгромит французов в два счета. Целая армия! — кузина мечтательно закатила глаза. — И сотни, нет, тысячи офицеров, соскучившихся по женскому обществу. О, как подумаю, сколько возможностей там откроется для Ирины! Ты ведь знаешь, как привередливы светские молодые люди. У моей же дочери нет ни большого приданого, ни высокопоставленной родни, ни особых связей. В Вильне же офицеры будут счастливы поухаживать за ней, как, кстати, и за нами! — Мари жалобно взглянула на баронессу.

Докки вздохнула и села в кресло. Она понимала беспокойство кузины, мечтающей выдать замуж свою семнадцатилетнюю дочь. Сама Мари, овдовев несколько лет назад, также надеялась найти себе подходящего мужа. Когда государь выехал в Литву к расквартированным там войскам, а за ним потянулись и светские завсегдатаи, Мари не могла спокойно оставаться в столице, в то время как петербургское общество наслаждается жизнью в Вильне. Она быстро смекнула, как полезно оказаться в городе, заполненном в большинстве своем неженатыми офицерами, и ее приводила в отчаяние мысль, что они будут ухаживать за другими, по мнению Мари, совершенно не заслуживающими внимания женщинами. Уже неделю она носилась с идеей поездки в Вильну, и Докки по опыту знала: если кузина вбила что-то себе в голову, то непременно это осуществит со свойственной ей энергией и умением обратить в свою пользу любую ситуацию, ловко втянув окружающих в собственные планы. А поскольку Мари решила, что баронесса непременно должна отправиться с ней, то можно было уже начинать укладывать вещи, потому что Докки всегда было трудно отказать кузине в ее просьбах.

— О, мне не нужно мужское внимание, — баронесса сделала еще одну — явно безнадежную — попытку увильнуть от этой поездки.

— Не говори глупостей! — Мари подбоченилась и, прищурившись, посмотрела на кузину, которая невольно глубже вжалась в кресло. — Тебе всего двадцать шесть лет, и что бы ни было у тебя с Айслихтом — это вовсе не повод отказываться от ухаживаний мужчин и надежды на новый брак.

Докки поморщилась. Она не любила вспоминать о своем несчастливом замужестве, которое, впрочем, продлилось недолго. Через четыре месяца после свадьбы генерала барона фон Айслихта командировали в Австрию, где он и погиб под Аустерлицем[3], сломав шею при падении с лошади, напуганной близким разрывом гранаты. Так Докки в девятнадцать лет оказалась вдовой и, за неимением других наследников, получила в полное распоряжение весьма приличное состояние мужа. Проведя положенное время в трауре, она продала огромный и мрачный дом барона, переехала в небольшой изящный особняк неподалеку от Летнего сада, обставила его по своему вкусу, завела большую библиотеку и собственный круг общения.

Чин покойного мужа и его связи обеспечили ей доступ в великосветские гостиные Петербурга, а статус вдовы привлекал к ней кавалеров, которые были не прочь вступить в связь с молодой и интересной дамой. Кое-кто даже выражал готовность на ней жениться, в первую очередь, как подозревала Докки, рассчитывая прибрать к рукам ее состояние. Но она не выходила замуж и не заводила любовников, что вызывало немалое удивление в обществе, где ее прозвали «ледяной баронессой». Мари не раз начинала разговор о том, что кузина напрасно проводит время в одиночестве.

— Мне нравится моя жизнь, и я не хочу в ней ничего менять, — упрямо сказала Докки.

Мари вытащила из кармана носовой платочек, картинно прижала его к глазам и пробормотала:

— Даже если ты не хочешь искать себе мужа, неужели тебе все равно, что Ирина останется старой девой?

И, осененная новой идеей, воскликнула:

— Ты ведь все равно собиралась в Залужное, а от Литвы до твоего поместья не так далеко! По дороге ты можешь заехать с нами в Вильну, пробыть там несколько дней, а потом отправиться в Полоцк. Но если ты откажешь, для меня это будет настоящей катастрофой, потому что…

Мари не успела досказать о причинах катастрофы. В дверях появился дворецкий и доложил о приходе госпожи Елены Ивановны Ларионовой, матери Докки, и Вольдемара Ламбурга — самого настырного поклонника баронессы.

— Вы не поехали на обед к Щербиным! — с осуждением в голосе заявила дочери Елена Ивановна, входя в гостиную. — Не думала, что вы столь легкомысленно пренебрегаете приглашениями влиятельных лиц и своими светскими обязанностями.

Докки лишь повела плечами, не собираясь отчитываться перед матерью.

— Что такое?! Что случилось, ma chèrie Евдокия Васильевна?! Вы нездоровы?! — зашумел Ламбург — розовощекий, пышущий здоровьем крупный полноватый мужчина средних лет. Он схватил руки баронессы и покрыл их звучными поцелуями.

— Вполне здорова, — Докки через силу дотронулась губами до его лба, быстро высвободила руки, которые Ламбург неохотно отпустил, и предложила гостям присесть.

Елена Ивановна сухо кивнула враз притихшей Мари, поджала губы и села на диван. Госпожа Ларионова не одобряла дружбу дочери с кузиной, поскольку некогда — тому прошло лет двадцать — поссорилась с матерью Мари, своей старшей сестрой. С тех пор сестры не общались и не разговаривали друг с другом, и Докки даже не подозревала о существовании кузины, пока не познакомилась с ней на одном из приемов несколько лет назад. Случайно выяснив, что приходятся родственницами, они начали общаться и через некоторое время стали близкими подругами.

— Вольдемар заехал к Щербиным, но вас там не оказалось, — заговорила Елена Ивановна, обращаясь к баронессе, — и monsieur Ламбург пожелал самолично осведомиться о вашем самочувствии. Мы встретились с ним на Проспекте, и я также решила вас навестить.

— Вам не стоило себя затруднять, madame, — холодно сказала Докки.

— Вы — моя дочь, — отвечала на это госпожа Ларионова, не обращая внимания на неприязненный тон дочери. — Естественно, я сочла своим долгом увидеться с вами и заодно призвать вас не пренебрегать родным братом и его семьей. Ваш отказ — и должна заметить, под пустым предлогом — посетить прием у Мишеля и Алексы крайне их расстроил. Тем удивительнее наблюдать ваше тесное общение с кузиной вместо налаживания добрых отношений с самыми близкими родственниками.

Докки покосилась на Ламбурга, раздосадованная, что мать затеяла подобный разговор в присутствии посторонних.

— Я уже поделилась с monsieur Ламбургом нашей небольшой семейной проблемой, и он всецело поддерживает мое стремление уладить все эти недоразумения, — сообщила госпожа Ларионова.

Вольдемар согласно закивал головой.

— Ma chèrie Евдокия Васильевна, — гулко провозгласил он. — Ваша матушка совершенно права, утверждая, что вам не следует обижать monsieur Ларионова и его супругу — очаровательную madame Алексу, а также их прелестную дочь Натали. Они всегда рады видеть вас и принимать в своем доме! Недавно я имел доверительную беседу с Михаилом Васильевичем. Он признался, что весьма огорчен размолвкой с вами, и очень надеется…

«Еще бы он не был огорчен! Мишелю нужны деньги, следовательно, ему нужна я, чтобы в очередной раз оплатить его долги», — подумала Докки. Ей было весьма неприятно, что родственники прибегли к посредникам для урегулирования семейных конфликтов и что Ламбург позволяет себе вмешиваться в ее дела.

— Непременно, — пробормотала она в ответ на пылкую речь Вольдемара, не желая вступать с ними в споры и только надеясь, что визитеры не задержатся надолго в ее доме. Но госпожа Ларионова, основательно устроившись на диване, принялась читать дочери нотации о ее сестринском и дочернем долге, которым якобы она пренебрегает. Докки по обыкновению не приняла близко к сердцу укоры матери, которая всегда была ею недовольна.

Госпожа Ларионова сердилась на дочь за то, что та была финансово независима и не желала поделиться с близкими родственниками своим состоянием и не прислушивалась к советам родителей. Не менее обидным для Елены Ивановны было и то обстоятельство, что для баронессы фон Айслихт были открыты двери в те дома высшей петербургской знати, куда представители пусть обедневшей, но старинной дворянской фамилии Ларионовых не мечтали и попасть.

Докки же, будучи поздним и нелюбимым ребенком, давно смирилась со своим незавидным положением в семье, где никогда не чувствовала себя родной и желанной. С ранних лет отец не замечал ее, у матери она всегда вызывала раздражение, брат — а впоследствии и его жена, и дочь — относились к ней с плохо скрываемым пренебрежением и даже презрением. Но если в детстве Докки мечтала завоевать любовь родителей и брата, удостоиться хоть доли ласки и внимания, то теперь ей от них уже ничего не было нужно. Для внешнего приличия она поддерживала отношения со своей семьей, нанося короткие визиты на именины и в праздники. Родственники также не стремились общаться с баронессой, вполне довольствуясь получением от нее денег да пригласительных билетов на престижные увеселения в высший свет, которые не могли раздобыть без ее помощи.

Тем временем Вольдемар Ламбург в присущей ему напыщенной и витиеватой манере рассказывал Мари о своем новом назначении.

— Да-с, madame, смею уверить, министр был мной весьма доволен, весьма доволен-с, — зычным голосом разглагольствовал он, иллюстрируя свою речь неуклюжими взмахами больших рук. — Когда он увидел, что я все еще нахожусь в приемной — я сидел там с утра, а шел уже третий час пополудни, — то отдал должное моей усидчивости и желанию услужить, да-с… Его сиятельство незамедлительно принял меня, и я смог передать пакет лично, из рук в руки, так сказать. Так что теперь я буду служить секретарем, да-с, в подчинении у самого…

Елена Ивановна одобрительно улыбнулась Вольдемару и тихо сказала дочери:

— Господин Ламбург получил повышение. Теперь он коллежский советник и не последний человек в канцелярии. Впереди у него хорошая карьера. Он сказывал мне, что сделал вам предложение.

Докки нахмурилась, а госпожа Ларионова с некоторым беспокойством в напряженно зазвучавшем голосе выдавала истины, которые каждая мать непременно должна высказать своей неустроенной дочери:

— С вашей стороны было недальновидно ему отказывать. Вы уже не первой молодости и вряд ли сможете подыскать себе лучшую кандидатуру в мужья. У него есть кое-какое состояние, министр к нему благоволит, да и выглядит Вольдемар вполне представительно. Хотя, учитывая вашу неспособность иметь полноценную семью, возможно, вы поступили осмотрительно…

Мысленно ругая Ламбурга за болтливость, Докки покосилась на него, но он, увлеченный своим рассказом, не заметил ее укоризненного взгляда. Впрочем, он бы его и не понял — Вольдемар относился к тем счастливым представителям человечества, которые видят и слышат только себя.

Он действительно сделал ей предложение, но она его не приняла. Докки не хотела выходить замуж, слишком дорожа своей независимостью, чтобы добровольно ее лишиться. Были и другие причины для отказа, для нее весьма весомые, которые многие из ее знакомых восприняли бы, вероятно, как несерьезные и несущественные.

— Я не собираюсь повторно замуж, madame, — ответила она матери.

Та кивнула, успокоенная ответом дочери, и обратилась к Ламбургу с расспросами о его нынешней службе. Вольдемар отвечал со всевозможными подробностями и так громко — он всегда был невозможно громогласен, что даже Елена Ивановна вскоре сделала попытку прервать его монолог.

— Сегодня я встретила madame Жадову, — быстро проговорила она, едва Ламбург сделал паузу. — Ее сын — он служит в Главном штабе — сейчас находится в Вильне. К нему едет жена с дочерьми. Жадова сказывала мне, что он был против их приезда: мол, жизнь там дорогая, полно беспутных офицеров, которые творят бог знает что… Но Аннет — его жена — все надеется подыскать для дочерей хоть каких женихов. Девицы, бедняжки, некрасивы, да и приданого у них, почитай, что нет. Жадова говорит, в Вильне устраиваются всевозможные празднества, и многие ее знакомые также намерены оставить Петербург, чтобы принять участие в тамошних увеселениях.

Мари метнула на Докки несчастный взгляд, а Елена Ивановна продолжала:

— Не понимаю, что за охота тащиться невесть куда, снимать неудобное жилье за огромные деньги, поскольку город наводнен приезжими, — и все ради нескольких балов с неотесанными офицерами.

— Не скажите-с, — глубокомысленно изрек Вольдемар. — В Вильне собирается весь цвет общества, а присутствие государя и его окружения придает особую пышность и значение всем проводимым торжествам. Ежели еще суметь особо себя проявить на глазах влиятельных людей, то польза от того может быть немалая. Кабы я мог выхлопотать себе командировку в Вильну, то — поверьте! — непременно бы осуществил. Но я требуюсь министру здесь, да-с, так что волей-неволей приходится отказываться от личных устремлений ради пользы дел государственных. И я счастлив, ma chèrie Евдокия Васильевна, — обратился он к Докки, — что вы сочли для себя возможным остаться в Петербурге. Это позволит нам проводить время в приятных беседах, наслаждаясь обществом друг друга…

Докки, нисколько не прельщенная подобной перспективой, была вынуждена ответить ему обычными любезными фразами, но после ухода визитеров в сердцах воскликнула:

— Вольдемар совершенно невыносим! Любой другой мужчина, получив отказ, давно бы оставил отвергнувшую его женщину в покое. Ты слышала: он собирается проводить со мной время в приятных беседах?! Уму непостижимо! До чего спесивый и толстокожий тип!

— Но он влюблен в тебя, — с завистью сказала Мари. — Его желание добиться от тебя взаимности весьма похвально. К тому же, насколько я понимаю, твоя мать всячески поддерживает его стремление жениться на тебе.

— Он влюблен не в меня, а в мое состояние и связи в обществе, — усмехнулась Докки. — Вольдемар хоть и глуп, но себе на уме. Он прекрасно понимает, что с его неясным происхождением и весьма скромными доходами у него нет возможности жениться на юной девице с хорошим приданым. Поэтому он и выбрал меня — вдову со средствами и с положением, рассчитывая, что я обеими руками ухвачусь за его предложение. Он был раздосадован моим отказом, но вовсе не обескуражен, считая по всему, что со временем я все же приму его руку, если он будет настойчив и последователен в своих стремлениях. Что касается моей матери, то, уверяю тебя, она до смерти боится, что я выйду замуж. Ведь тогда я должна буду прислушиваться к мнению своего супруга, которому вряд ли понравится, что приличная часть моего состояния уходит на содержание родственников.

Мари округлила глаза:

— Но она поощряет его ухаживания за тобой!

— О, она знает, как лучше всего отвратить меня от повторного замужества, — Докки скривила губы. — Стоит ей лишь поддержать моего ухажера, как я тут же дам ему отставку. И ее вполне устраивает назойливость Вольдемара: ведь пока он крутится подле меня, другие мужчины, посчитав, что я им увлечена, не станут за мной ухаживать.

— Будто она не видит, что ты и так обходишь мужчин стороной! Да об этом все говорят! Хотя я до сих пор не понимаю, почему ты отвергла князя Рогозина…

Докки устало откинула голову на спинку кресла. Упоминаниями о князе Рогозине Мари мучила ее уже полгода, не в силах понять, как кузина смогла отказаться от красавца адъютанта, который вдруг воспылал к Докки нешуточной страстью и несколько недель упорно за ней волочился. Весь свет с наслаждением взирал на представление, что устроил князь, добиваясь расположения «ледяной баронессы». Он заваливал ее дом цветами и подарками (последние она упорно возвращала), якобы случайно встречал на прогулках, оказывался кавалером на балах и не отходил от нее на приемах. Поначалу Докки было лестно его внимание, но очень скоро князь наскучил ей своими банальными комплиментами, картинно-проникновенными взорами и развязными манерами завзятого дамского угодника.

— Он не настолько мне нравился, чтобы я захотела иметь с ним какие-либо отношения, — в который раз объяснила Докки кузине. — Замуж он меня не звал, да я бы и не приняла его предложение, а вступать с ним в связь у меня не было никакого желания.

— Он так красиво за тобой ухаживал! Жениться он на тебе бы не женился, конечно, но какое-то время вы могли провести вместе. Не понимаю, что тебя останавливало. Ты вдова, к тому же бесплодна, вполне могла позволить себе некоторые вольности, — простодушно добавила Мари и, смутившись, хихикнула.

Докки неприятно кольнули слова кузины о бесплодии, на что недавно намекала и мать, говоря о неспособности дочери создать полноценную семью. Родственники утвердились в подобном мнении о Докки на том основании, что за четыре месяца замужества она так и не забеременела. Мать, брат и невестка не раз давали ей понять, что женщина, неспособная родить, — существо никчемное, не представляющее никакой ценности. Такая женщина, твердили они, не может рассчитывать на повторный брак и должна жить только интересами своей семьи.

Докки не показывала вида, что ее задевают подобные разговоры, но ей было нелегко признавать собственную ущербность. С одной стороны, она была даже рада, что не смогла понести от нелюбимого мужа, но порой ее охватывало нестерпимое желание иметь ребенка. Ребенка, которого бы она могла любить, потому что ее теперешняя жизнь — обеспеченная и внешне беззаботная — без любви была тосклива и пуста. И она скорее ожидала колкостей от матери, брата или невестки, но не от кузины, к которой была искренне привязана. Увы, Мари порой проявляла бестактность, а то и дурные манеры, на что Докки старалась не обращать внимания, дорожа дружбой с единственной из родственников, кто по-доброму к ней относился.

Мари не заметила, что задела чувства баронессы, и принялась увлеченно размышлять о шансах немолодых вдов на замужество, затем вновь вернувшись к князю Рогозину, поразившему ее воображение своей внешностью, манерами и той пылкостью, с какой он добивался расположения баронессы.

— Не понимаю, — завела свою волынку Мари, чем вынудила Докки ответить резче, чем она собиралась.

— Не люблю подобных самодовольных красавчиков, которые считают, что весь свет сошелся на них клином, — сказала она. — Князь считал, что оказал мне высокую честь, выделив меня из толпы жаждущих его внимания дам, и был уверен, что от счастья я сразу упаду в его объятия. Когда этого не произошло, задетое самолюбие заставило его добиваться моего расположения, но чем больше он меня преследовал, тем большее раздражение вызывал.

— Как может раздражать ухаживание мужчины, да еще такого молодого и красивого? — пробормотала Мари.

Докки лишь пожала плечами, подумав, что внимание мужчины приятно только при условии, что он нравится. В противном случае это не может доставить никакого удовольствия.

— Так что же ты решила насчет поездки в Вильну? — спохватилась Мари. — Или ты хочешь остаться в Петербурге, чтобы не расставаться со своими родственниками, и боишься, что monsieur Ламбург заскучает без твоего общества?

Докки засмеялась:

— Ты никак не уймешься, даже зная, что Вильна меня совсем не прельщает. Балов да приемов в избытке и в Петербурге. А от родственников и Вольдемара я с таким же успехом могу скрыться в полоцком имении.

— Но я не доберусь одна в Вильну и не смогу там… — Мари отвела глаза и, запинаясь, призналась:

— Зимой я потратила почти все деньги на платья для Ирины. У меня осталось совсем мало средств — их даже не хватит на дорогу и съем квартиры в Вильне. Да и нет у меня таких знакомств, которые помогли бы войти в тамошнее общество. У тебя титул, есть связи, и в Вильне тебе будет просто получить приглашения на любые увеселения…

У кузины задрожал голос, а Докки еле слышно вздохнула. После кончины мужа Мари — скромного чиновника одного из министерств, кузине в наследство достались лишь долги да ветхий деревянный дом. Докки помогла ей расплатиться с кредиторами, привести в порядок жилье и посоветовала переселиться с дочерью во флигель, а сам дом разделить на квартиры и сдавать, чтобы иметь хоть какие средства на жизнь. Благодаря этому Мари стала получать пусть небольшой, но стабильный доход, который, правда, тут же почти целиком спускался на наряды и развлечения. Теперь у нее не оказалось денег на поездку, потому она с такой настойчивостью и уговаривала свою состоятельную родственницу отправиться с ней в Вильну. Докки начала смиряться с неизбежным.

— И ты слышала, туда едет Аннет Жадова, — чуть не плача говорила кузина. — Хотя мы с ней знакомы, она ни за что не представит нас с Ириной ни одному офицеру, приберегая их для своих девиц. Я тебе рассказывала, как на новогоднем бале барон Швайген — такой очаровательный молодой полковник! — пригласил Ирину на мазурку. Так Жадова со мной после этого перестала разговаривать и распространяла слухи, что я нарочно подстроила… что я вынудила Швайгена танцевать с моей дочерью, хотя на самом деле…

Докки столько раз слышала эту историю, что сама могла ее живописать во всех подробностях. Аннет Жадова действительно была не очень приятной особой, известной любовью к сплетням и интригам. Докки была с ней знакома, но редко встречала в обществе, поскольку эта дама не была вхожа в те великосветские салоны, которые были открыты для баронессы фон Айслихт. Жадовой, как и Мари, и семье Ларионовых, приходилось довольствоваться менее престижным кругом, состоявшим из семей чиновников и офицеров не самого высокого ранга, не обладающих необходимыми связями, средствами и особыми заслугами перед отечеством.

— Жадова в Вильне пристроит своих дочерей, а Ирина останется без женихов, — стенала Мари, вновь вытащив платочек из рукава и прикладывая его к покрасневшим глазам. — И если я даже заложу свое единственное колье и рубиновые серьги, мне все равно не хватит на поездку…

Докки более не могла выносить этих причитаний. Она шутливым жестом подняла руки и сказала:

— Все, сдаюсь. Я отвезу тебя в Вильну.

— О, chèrie! — Мари, чуть не прыгая от радости, сжала руки кузины, а затем закружила по гостиной. — Едем, едем в Вильну! Как я счастлива! Мы с Ириной век будем тебе благодарны! И ехать нужно в ближайшее время, прямо завтра, потому как иначе…

— Как только соберемся, — охладила ее пыл Докки. — Я попробую выхлопотать подорожную, хотя слышала, что с почтовыми лошадьми большие сложности. Нужно будет взять с собой экипажи, коляску для прогулок, верховых лошадей…

— Наряды! И непременно купить новые шляпки!

— Надеюсь, Афанасьич найдет нам в Вильне подходящее жилье.

— О, Афанасьич найдет! — воскликнула Мари и замурлыкала что-то себе под нос, крутясь перед зеркалом, висящим в простенке между окнами.

Афанасьич — доверенный слуга и правая рука Докки — славился своим умением организовать все и вся самым лучшим образом. Его способность сделать, достать, договориться и распорядиться порой приводила в изумление даже баронессу. Афанасьич всегда сопровождал барыню в поездках, в любом месте обеспечивая ей комфорт в первостатейном виде.

— Но учти, я там надолго не задержусь, — сказала Докки ликующей кузине. — Оставлю вас в обществе ищущих благосклонности Ирины офицеров, а сама уеду в Залужное.

Мари заверила свою, как она заявила, «отзывчивую, добрую, изумительную, во всех отношениях расчудеснейшую chèrie cousine», что той непременно понравится славный город Вильна и блестящее общество, которое только и ждет их приезда.

— Ты еще не захочешь оттуда уезжать! — заявила она. — Вспомнишь, что ты молодая женщина, обзаведешься поклонниками, — Мари хихикнула. — Потом будешь меня благодарить, что я тебя вытянула из этого скучного Петербурга.

Когда Мари наконец уехала, Докки, несколько озадаченная своим согласием на эту авантюру, отправилась составлять список того, что нужно будет взять с собой в дальнюю дорогу.

Она прошла анфиладу просторных комнат, обставленных изящной мебелью из орехового и букового дерева, и оказалась в библиотеке, которую использовала и как личный кабинет. Кроме больших шкапов, заполненных книгами, там стояли столы, удобные кресла и диваны, обитые бледно-зеленой узорчатой тканью, и бюро с многочисленными ящичками. Высокие французские окна библиотеки выходили в небольшой сад, примыкающий к дому.

Порывшись в одном из шкапов, Докки нашла нужную ей карту и разложила на столе, чтобы посмотреть, какой дорогой им предстоит добираться до Вильны.

— Через Псков или Нарву, — пробормотала она, разглядывая Чудское озеро и чувствуя, как в ней поднимается желание отправиться в это путешествие.

Докки, сколько себя помнила, всегда интересовалась географией и историей, не раз переносясь мыслями из тесной и неуютной комнаты в родительском доме в ушедшие столетия и дальние страны, описываемые в дешевых романах и редких исторических сочинениях, пылившихся на полках крошечной домашней библиотеки. Книги и старенький полустертый глобус питали ее воображение, позволяя в мечтах увидеть зеленые греческие острова, шотландские вересковые пустоши, снежные альпийские вершины, виноградники французских долин и норвежские фьорды; древние храмы, готические соборы, средневековые замки, города с переплетающимися узкими улочками и домами под черепичными крышами…

Обустроившись в собственном доме, Докки завела обширную библиотеку, в которой немалое место занимали исторические записки и дневники путешественников. Она проводила немало часов над географическими картами (коих у нее теперь было целое собрание), изучая описываемую в прочитанных книгах местность и путешествуя по ней вместе с героями.

Однажды, находясь в гостях, Докки разговорилась с неким господином, только вернувшимся из путешествия по Италии, и пригласила его и еще несколько своих знакомых к себе на ужин, чтобы услышать более обстоятельный рассказ о его поездке. Вечер получился весьма занятным, рассказчик и его слушатели остались крайне довольны спонтанными «географическими посиделками». В следующий раз этот господин привел с собой приятеля, некогда посетившего Грецию, затем объявились и другие любители странствий, охотно делившиеся своими впечатлениями о странах, где побывали. Увеличивался и круг заинтересованных слушателей, появились завсегдатаи этих собраний, и вскоре по Петербургу разошелся слух о вечерах путешественников в доме баронессы Айслихт.

Неожиданно для самой себя Докки стала хозяйкой весьма популярного в свете салона, на который было престижно попасть как в качестве рассказчика, так и в качестве гостя. Сама она, хоть и имела средства и возможности для путешествий, так никуда и не выбиралась из Петербурга, не считая ежегодных выездов на летние месяцы в принадлежащее ей новгородское имение Ненастное. Она убеждала себя, что не едет путешествовать то из-за войны, все эти годы с небольшими перерывами идущей в Европе, то из-за загруженности делами и обязательствами перед родственниками и знакомыми, то из-за отсутствия компании — не одной же ей пускаться в столь долгую, хоть и захватывающую поездку за границу.

Как-то завсегдатаи ее салона решили устроить небольшое путешествие по Европе и звали Докки с собой, но у нее вновь появились отговорки, по которым она никак не могла принять участие в этой увлекательной поездке. И тогда ей пришлось признаться самой себе, что она попросту боится каких-либо даже кратковременных перемен в своей устоявшейся жизни и не решается отправиться пусть в заманчивую, но неизвестность. Была и еще одна причина, из-за которой Докки отказалась от поездки: она остерегалась сближения с людьми и предпочитала держаться со всеми на определенной дистанции, не подпуская к себе никого ближе, чем того требовал светский этикет. Поэтому она продолжала путешествовать исключительно при помощи книг и рассказов знакомых, ограничивая свои дружеские связи кузиной Мари и еще одной близкой подругой — Ольгой Ивлевой. И вот теперь мечта Докки — пусть и под влиянием обстоятельств — наконец могла осуществиться.

Глава II

Афанасьич с большим неудовольствием воспринял известие о предстоящей поездке в Литву.

— Помяните мое слово — ни к чему вам эта кутерьма, — ворчал он. — Тащиться за тридевять земель, чтоб Маришку вашу с ее девицей к армейцам свезти.

— Но нам по дороге, — пояснила Докки, придерживаясь весьма спорной версии, по которой крюк в несколько сотен верст, чтобы добраться до полоцкого имения через Вильну, казался вполне оправданным.

Афанасьич фыркнул, всем своим видом показывая: какие бы доводы ни приводила барыня в пользу этого путешествия, ей его не провести, и он прекрасно понимает, почему она поддалась уговорам своей кузины.

— Вьют из вас веревки, — пробормотал он и в сердцах крякнул.

Докки только вздохнула, видя, что не в силах умилостивить своего слугу, крайне неодобрительно относившегося к ее родне. Афанасьич вполне резонно считал, что они злоупотребляют добротой и мягкостью баронессы.

— Ну, коли решили, то куда денешься — поедем, — наконец сказал он. — Хотя прежде стоило бы гостиницу, а еще лучше квартиру снять, чтоб на улице не остаться.

— Я поговорю с Букманном, — заверила его Докки. — Возможно, у него в Вильне есть знакомые, которые помогут…

Она осеклась, сообразив, что такие вещи делаются заранее, а не в последние дни перед отъездом.

«Но все равно стоит побеседовать с Петром Федоровичем», — подумала Докки. Ее поверенный в делах — Петр Букманн — имел обширные связи в своем кругу в России и за границей и через знакомых мог помочь ей подыскать в Вильне приличное жилье.

— Негоже все в последний момент, — буркнул Афанасьич, который порой становился чрезвычайно упрямым.

Докки бросила на него виноватый взгляд. Крепкому, невысокого роста слуге было лет пятьдесят от роду, он растерял волосы и был лыс, но зато носил пышные усы, за которыми тщательно ухаживал. Афанасьич достался баронессе вместе с полученным от мужа наследством в качестве привратника при доме, посыльного и сторожа. Некогда у него была жена, состоявшая при хозяйской прачечной; она умерла от тифа, едва успев родить сына, которого в возрасте семнадцати лет за какую-то провинность барин отдал в солдаты. По иронии судьбы Айслихт и его бывший крепостной погибли в одно и то же время в сражении под Аустерлицем.

Когда Докки поселилась в доме мужа, Афанасьич отнесся к ней с небывалой теплотой и всегда находил для нее слова поддержки и утешения. Докки, чувствовавшая себя одинокой и несчастной, нашла в его лице не только слугу, но и друга. После гибели барона, став полновластной хозяйкой, она не забыла, кто поддерживал ее в трудное время. Докки дала Афанасьичу вольную и выделила приличное денежное содержание. Но он не захотел расстаться с баронессой, которую успел полюбить как родную дочь, и все эти годы находился при ней в статусе личного доверенного слуги. Самого себя назначив ответственным за хозяйство в доме, он исправно следил и за самой барыней: поддерживал ее, наставлял, о ней заботился и составлял ей самую понимающую и душевную компанию.

От природы смекалистый, Афанасьич был по-житейски мудрым и рассудительным человеком, хотя и своенравным; порой любил поспорить — даже себе во вред. Со слугами обходился строго, но справедливо, а в обращении со своей хозяйкой позволял себе некоторую фамильярность, которую Докки терпеливо принимала, зная, что он бескорыстно печется о ее благе и переживает за нее, как никто другой.

— Не ворчи, — сказала она. — В конце концов я всегда хотела путешествовать, и теперь мне выдалась прекрасная возможность воплотить свои мечты в жизнь. Вильна, говорят, красивый город с множеством достопримечательностей…

— Как же, примечательности, — Афанасьич недоверчиво покачал головой и отправился отдавать распоряжения насчет сборов в дорогу, а также послать лакея к Букманну, чтобы тот заехал к баронессе в ближайшее время.

Петр Федорович Букманн (по отчеству Фридрихович, но все для удобства называли его Федоровичем) прибыл в особняк Докки в тот же день ближе к вечеру с пухлым портфелем, набитым бумагами. Это был худой и очень высокий господин неопределенно-средних лет с длинными костлявыми ногами и руками и редеющими соломенного цвета волосами. Букманн прежде был поверенным барона Айслихта, и Докки, едва вступив в права наследования, хотела было отказаться от его услуг, но вскоре поняла, что Петр Федорович — человек весьма умный и порядочный, рьяно отстаивающий ее интересы.

В этом она смогла убедиться после гибели мужа. Ее мать, дабы прибрать к рукам наследство барона, попыталась вернуть дочь в родительский дом, утверждая, что той не подобает жить одной и по молодости она не сможет правильно распорядиться доставшимися ей средствами. Когда Докки отказалась это сделать, Елена Ивановна нашла некоего пройдоху-стряпчего, с его помощью намереваясь затеять тяжбу, дабы получить опеку над дочерью и, соответственно, право на управление ее состоянием. В той ситуации Букманн проявил себя блестящим образом, отстояв интересы баронессы, и с тех пор ни разу не дал повода усомниться в своей надежности. Все эти годы он успешно занимался финансовыми делами Докки, заметно приумножив ее состояние и доходы с поместий толковыми советами и распоряжениями.

— Очень хорошо, Евдокия Васильевна, что вы решили поехать в Залужное, поскольку сведения, приходящие оттуда, весьма неутешительны и, я бы сказал, сомнительны, — сказал Букманн, едва они устроились за столом в библиотеке.

— Все очень неясно, — Петр Федорович достал документы и нацепил на длинный нос очки. — Вот…

Он ткнул узловатым пальцем в бумагу.

— Очередной отчет управляющего составлен крайне небрежно, зерновые и мясо были проданы по ценам ниже, чем по губернии, — сообщил Букманн. — Оброк также ниже — в среднем по 16 рублей 70 копеек, хотя в прошлом году он равнялся 17 рублей 15 копеек… при трех днях барщины… Большой падеж скота и птицы… неурожаи…

Поверенный не раз призывал Докки разобраться с новым управителем Залужного, четыре года назад занявшего место прежнего, скоропостижно скончавшегося от горячки. Вместо того чтобы поручить Петру Федоровичу найти надежного человека, Докки по просьбе какого-то приятеля ее брата наняла некого Семена Легасова, который служил до того в нескольких имениях и вроде бы имел опыт в ведении хозяйства. Ей бы задуматься, почему Легасов долго не продержался ни на одном месте, но она спешила отправить в поместье управителя, за что теперь и поплатилась — за время его службы Залужное с каждым годом приносило все меньше дохода и на глазах приходило в упадок.

Судя по документам, можно было с уверенностью предполагать, что часть поступлений Легасов попросту кладет в свой карман. Недавно выяснилось, что он вступил в подряд по заделке дорог и посылает крестьян на эти работы, как не испросив разрешения у Докки, так и не удосужившись внести новую статью дохода в отчетность. Кроме того, на Легасова приходили жалобы от соседей и крестьян, что он-де безобразничает, рубит чужой лес, травит собаками поля и притесняет деревенских.

Докки следовало разобраться и с управителем, и с хозяйством, и хотя ей ужасно не хотелось ехать в Залужное, как и вступать в тяжбы с Легасовым, выхода у нее не было.

— Думаю, в середине мая я буду в имении, — сказала Докки, едва Петр Федорович замолчал.

— Тогда я приготовлю для вас копии отчетов, а также сравнительные цены и доходы по Могилевской губернии, — сказал Букманн и набросал на бумаге пункты, на которые баронессе следовало обратить особое внимание по прибытии в поместье.

— Еще я хотел бы, Евдокия Васильевна, поговорить о счетах ваших родственников, — он осторожно кашлянул, зная, как она не любит вдаваться в подробности, касающиеся трат ее семьи.

— Непременно, — пробормотала Докки, но едва Букманн полез за бумагами, она торопливо добавила:

— Может быть, в другой раз, когда я вернусь в Петербург? — и, не дав ему возможности возразить, заговорила о Вильне, куда ей нужно отвезти кузину, поинтересовавшись, нет ли у Петра Федоровича знакомых, которые помогут ей снять там жилье.

Букманн, увы, мог лишь списаться с неким стряпчим в Риге, который наверняка имел связи в Вильне, но, поскольку это должно было занять порядочно времени, Докки поблагодарила и отказалась от его предложения, заявив, что Афанасьич что-нибудь придумает.

Затем, так и не дав поверенному возможности вновь вернуться к разговору о счетах родственников, она проводила Букманна до дверей, стараясь не замечать его укоризненного взгляда. Он не раз пытался обсудить с Докки, разумно ли оплачивать непомерные расходы членов ее семьи, беспокоясь, что великодушие баронессы рано или поздно пробьет порядочную брешь в состоянии, но она всячески избегала бесед на эту тему. Ей же было легче оплачивать счета родных, чем беспрестанно выслушивать претензии Мишеля и укоры матери, которые рассматривали Докки как постоянный и неиссякаемый источник денег. Помимо того, что она выплачивала родителям и семье брата ежеквартальное — и немалое — содержание, они то и дело требовали от нее дополнительные средства на проживание или погашение срочных векселей. Докки корила себя за мягкотелость, но давала им деньги, а в последние годы, устав от постоянных просьб и требований родственников, и вовсе передала все в руки поверенного, распорядившись, чтобы тот оплачивал любые их расходы.

Лишь недавно, узнав, что Мишель прислал очередной счет на весьма значительную сумму, Докки впервые упрекнула брата в непомерных тратах. Это показалось ему весьма оскорбительным. Не стесняясь в выражениях, он обвинил ее во всевозможных грехах, в том числе в скупости, на что она обиделась и не поехала на прием в его доме. Мадам Ларионова, обожающая своего непутевого сына, потому и нанесла сегодня визит дочери, дабы примирить Докки с братом не столько ради мира в семье, сколько для выяснения, не окажется ли под угрозой оплата новых трат Мишеля, и напоминания дочери о ее обязательствах перед родственниками.

— Так вы все же едете в Вильну? — удивилась Ольга Ивлева, когда на следующий день Докки заехала попрощаться с ней и ее бабушкой — княгиней Софи Думской.

Ольга также увлекалась путешествиями и была частой гостьей салона Докки. Они сблизились на почве не только общих интересов и взаимной симпатии, но и одиночества — обе были бездетными вдовами. Между собой у них оказалось куда больше точек соприкосновения, чем с замужними дамами, большинство которых сводили все разговоры к домашним делам, детям и мужьям. Докки и Ольга не лезли друг другу в душу, не пускались в ненужные откровения; их взгляды на жизнь были весьма схожи, а взаимное общение доставляло им немалое удовольствие.

— Вы говорили, вас не привлекает эта поездка, — продолжила Ольга, не скрывая своего недоумения от неожиданного решения подруги, которая еще накануне в Вильну не собиралась.

— Совсем не привлекает, — призналась Докки. — Но Мари очень хочет туда попасть, а мне все равно надобно ехать в Залужное. Мы решили поехать вместе, а затем я отправлюсь в имение. Все равно по дороге, — смущенно добавила она.

— Кхм, — громко кашлянула бабушка Ольги — маленькая сухонькая пожилая дама, клевавшая носом в огромном кресле у изразцовой печи. — Знаю я эти ваши «по дороге». Мария ваша небось поиздержалась, вот и тянет вас с собой, чтоб на дармовщину доехать да обустроиться. Распустили вы, моя дорогая, своих родственничков, скажу я вам.

В обществе не было секретом, что баронесса фон Айслихт оплачивает счета Ларионовых и помогает деньгами кузине. Княгиня не раз намекала Докки, что рано или поздно родственники — при их-то способности транжирить деньги! — ее разорят. «Ежели вы останетесь без средств, дорогая, о вас некому будет позаботиться», — не раз повторяла она.

Докки отмалчивалась, в глубине души признавая правоту Думской: родные действительно вовсю пользовались ее безотказностью. Ее бесхарактерность сердила княгиню, которая, несмотря на возраст и кажущуюся хрупкость, обладала сильным и даже суровым характером, прославившись в свете, где имела немалый вес, прямотой и язвительностью, отчего ее побаивались, стараясь лишний раз не попадаться ей на глаза и на язык.

Княгиня была весьма расположена к подруге внучки, обходилась с ней без церемоний, как со своей, и Докки порой думала, как хорошо иметь такую бабушку — своих собственных она и не помнила.

— Зато Докки теперь вволю попутешествует, — сказала Ольга, которая в любой ситуации всегда старалась увидеть хорошие стороны. — Я слышала, Вильна по архитектуре близка к старинным среднеевропейским городам, весьма отличающимся от российских.

— Там город и не разглядишь, — фыркнула Думская. — Вся армия в округе лагерями стоит да на квартирах.

— Тогда Докки сможет воочию полюбоваться русской армией, — подтрунила Ольга. — В Вильне сейчас собрался весь цвет нашего офицерства.

— Это меня более всего и страшит, — пробормотала Докки.

— Помню, помню, — хмыкнула княгиня. — Знаю я вашу нелюбовь к военным и… да, к немцам. Но, дорогая, откуда ж взяться русским в Петербурге? Их теперь тут днем с огнем не сыскать, разве в глухой провинции. При Петре нашем Алексеиче[4] немчура сюда как нахлынула, так теперь, считай, каждый второй ежели не немец, так пруссак. Всякие там Гринберги да Гроссбухи…

Княгиня тоненько захихикала и приложилась к рюмке со смородиновой наливкой, графинчик с которой непременно находился у нее под рукой.

— И все военные, куда ни кинь взгляд, — продолжила она. — В нашей России-матушке, созданной по образу и подобию войска на марше, все служат, рапортуют и носят мундиры, и некуда деться от их армейских привычек.

Она задумалась и мечтательно протянула:

— Хотя… Должна признаться, я всегда была неравнодушна к военной форме. Мундир придает особый, бравый и статный вид любому, даже самому неказистому мужчине. А уж когда на коне, да с саблей наперевес…

Она вздохнула, Докки с Ольгой с улыбкой переглянулись. В свете о княгине до сих пор ходили легенды, поскольку при дворе императрицы Екатерины Алексеевны[5] она вела весьма оживленный образ жизни, и ее имя связывали с некоторыми известными в то время вельможами. Думская несколько раз была замужем, и даже сейчас у нее под рукой имелось несколько поклонников, всегда готовых ей услужить.

— У меня, напротив, вид военного мундира вызывает отвращение, — призналась Докки.

— Потому вы все гоняете этого… как его… Ламброда… — Думская подлила себе наливки.

— Ламбурга, — поправила ее Ольга. — Но он состоит на статской службе.

— Статские тоже носят мундир, да и все бывшие военные, — отмахнулась княгиня. — После отставки из армии идут служить во все эти департаменты да министерства.

— Ламбург в армии, кажется, не служил, — Ольга вопросительно посмотрела на Докки.

— Не служил, — кивнула Докки.

— Потому и такой занудный, — сделала вывод Думская и, посмеиваясь, сказала:

— Он мужчина, конечно, большой и шумный, но способен взволновать женщину, лишь напугав ее раскатами своего голоса. А ежели сердечко ее и забьется при его виде, так только от ужаса при мысли, что ей придется терпеть его докучливое присутствие и выслушивать его пустые разглагольствования.

— Зато не военный, — рассмеявшись, сказала Докки.

Ламбург казался человеком добрым и бесхитростным, но его бестолковость вкупе с беспардонностью, угодливость и трусливость были не теми качествами, которые могли привлечь к нему неглупую женщину, каковой себя считала Докки. Она никогда не поощряла его ухаживаний и уже не знала, как от него отделаться, поскольку Вольдемар не понимал ее намеков и не замечал ее проскальзывающей неприязни, которую она, будучи светской дамой, не смела слишком явно демонстрировать.

Ольга и ее бабушка также еле выдерживали компанию Ламбурга, но если подруга не считала возможным что-либо говорить по его поводу, то княгиня никогда не упускала случая пройтись насчет Вольдемара.

— Вот вбили себе в голову всякий вздор! — тем временем говорила Думская. — Где это вы в наше время найдете не военных да еще и не в мундире?! Разве смените светский круг на какой другой, где военные встречаются реже. Но почему-то мне не кажется, что общение с купцами и мещанами доставит вам особенное удовольствие.

Докки лишь повела плечами, сознавая, что перебарщивает в своем нерасположении к немцам и военным, она тем не менее даже не пыталась перебороть в себе стойкую неприязнь к тем и другим после своего замужества. Она делала исключение только для своего поверенного немца Букманна, которого слишком ценила и уважала, чтобы позволить в его случае взять верх над собственным предубеждением.

— Раз уж вас Маришка вытянула в Вильну, то используйте возможность и познакомьтесь там с достойными мужчинами. Вдруг кто по сердцу придется? Ваше вдовство, — княгиня окинула сердитым взглядом внучку и ее подругу, — вовсе не повод вести жизнь старых дев. Каждой женщине, независимо от ее возраста и жизненного опыта, нужно мужское внимание, вот что я вам скажу, мои дорогие. О, господи! — она досадливо крякнула. — Молодые, девчонки совсем, а записали себя в монашки! В любви есть свое удовольствие, которое вы никогда не получите ни от своих книг, ни от подружек, ни от…

— Бабушка! — покраснев, воскликнула Ольга, которая, как и Докки, проводила годы своего вдовства в одиночестве, и, желая сменить тему разговора, обратилась к подруге:

— Катрин Кедрина сейчас тоже находится в Вильне.

Катрин была их давней хорошей приятельницей. В конце зимы бригаду, в которой служил ее муж, генерал-майор Григорий Кедрин, перевели в Литву, и Катрин поехала к нему, оставив детей в Петербурге.

— С удовольствием увижусь с ней, — кивнула Докки. — Хотя я не намерена там задерживаться…

— И зря, — вновь напомнила о себе княгиня. — Я вон и Ольгу пыталась туда отправить, не хочет ни в какую. Может, с Докки поедешь? — обратилась она к внучке. — Все веселее, чем здесь с бабкой куковать — молодежь вон вся в Вильне гуляет.

Ольга отрицательно покачала головой:

— Докки пробудет в Вильне лишь несколько дней, бабушка. К нам же в мае приезжает ваша сестра…

— Нелегкая ее несет, — проворчала Думская. — А ведь в Вильне такое общество!

Она причмокнула, оживилась и стала загибать пальцы.

— Князь Вольский — камергер. Пожалуй, для вас староват, но хорош был лет тридцать назад. И этот, как бишь его… Санеев. Генерал, с лентой. Впрочем, у него жена да и возраст уже… кхм…

Княгиня бодро перечислила с десяток-другой известных и малоизвестных фамилий, припоминая чин и семейное положение каждого, и настоятельно порекомендовала Докки обратить внимание на холостых офицеров. Некоторых из них баронесса встречала в петербургском обществе и водила с ними шапочное знакомство, о других только слышала, что вызвало немалое удивление Думской.

— Дорогая, неужели вы не знакомы с Фирсовым, Ядринцевым?! — недоуменно вопрошала она. — И с Алексеевым-младшим?!

Докки только качала головой.

— В Вильне сейчас находится и Поль Палевский, — многозначительно сообщила Думская. — Он назначен командиром кавалерийского корпуса… Только не говорите мне, дорогая, что вы и с ним незнакомы.

— Не имею чести, — ответила Докки.

Княгиня хлопнула себя по коленям.

— Ольгунь, ты слышала? Наша баронесса не имеет чести быть знакомой с Полем Палевским! Уму непостижимо!

— Конечно, я знаю это имя, — пробормотала Докки.

Было невозможно не слышать о знаменитом на всю страну легендарном герое Аустерлица, прусской и финляндской кампаний генерал-лейтенанте графе Павле Палевском. В свете ходило много рассказов о его удивительной храбрости, необычайном таланте военачальника, а также уме, красоте и небывалом успехе среди женщин. Имя Палевского не сходило с уст петербургских дам и барышень — он был молод, богат и считался одним из самых завидных женихов.

Ольга и ее бабушка с таким неподдельным изумлением уставились на Докки, что та поспешила оправдаться:

— Я не так часто выбираюсь на вечера, к тому же не посещаю приемы в военных кругах.

Действительно, баронесса ездила лишь в несколько великосветских домов, где собирались почитатели литературы, музыки и истории, всячески избегая политические и военные салоны, как не была любительницей больших и шумных балов и маскарадов, куда выбиралась редко и неохотно.

— Странно, — сказала княгиня. — Палевский, когда в Петербурге бывал, ко мне непременно заглядывал. И этой зимой был у нас, на Рождество, как сейчас помню.

— Докки тогда болела, — напомнила Ольга.

— Тоже мне, нашли время болеть, — Думская с осуждением уставилась на Докки. — Он и раньше приезжал, хотя, должна признать, чаще в Москву наведывается — родные у него там. Ну да, может, оно и к лучшему, — подумав, добавила она. — Увлечься им ничего не стоит, а потом страдания начинаются…

Докки поджала губы, подумав, что ей-то это не грозит — потерять голову из-за какого-нибудь вертопраха в военной форме, вроде Рогозина.

— Вон Ольгунька-то моя все по нему сохла, — продолжала княгиня.

— Ольга?! — Докки взглянула на подругу.

— Мне тогда было всего шестнадцать, бабушка, — с упреком сказала Ольга.

— Давно это было, — признала княгиня. — Она только выезжать начала. Как увидела его — в мундире да при сабле — так сон потеряла. Но он на нее не смотрел, его дамы постарше интересовали, как водится, молодому-то…

Темноволосая, с тонкой белой кожей и миндалевидными карими глазами, Ольга была очень привлекательной внешне, и Докки про себя удивилась, как можно было не замечать столь милую девушку. «Пустой тип», — с осуждением подумала она об этом красавчике, легко играющем сердцами женщин.

— Но это у нее быстро прошло, — продолжала княгиня. — Как он уехал в свою армию, Ольга увлеклась Пьером Мандини — учителем танцев, а там подросла и Ивлева встретила. Тоже при мундире, между прочим, — хохотнула она.

Баронесса с интересом слушала Думскую — они с Ольгой никогда не обсуждали друг с другом свою семейную жизнь, и Докки только знала, что та прожила с Ивлевым три года и что потеряла ребенка на первых месяцах беременности. Сблизились они, когда Ольга уже вдовела, после гибели мужа под Эйлау[6] вернувшись в Петербург в дом своей бабушки, которая ее вырастила.

— В Вильне и Ташков обретается, — княгиня вновь вернулась к обсуждению офицеров. — Гусарский генерал-майор, кажется. Князь, красавец, усищи — во! — она взмахнула рукой, показывая чудовищного размера усы. — С ним-то хоть…

Докки обреченно вздохнула, Думская покачала головой.

— Ох, беда с вами, — сказала она. — То девиц замуж нужно выдать, то вдовых не знаешь, куда пристроить. Одна маета…

Вскоре Докки, вынужденная спешить, чтобы успеть собраться и привести в порядок дела перед отъездом, распрощалась и уехала домой, увозя с собой врученную ей княгиней Думской кипу рекомендательных писем к важным сановникам и придворным, находящимся сейчас в Вильне.

Глава III

Через два дня они отправились в путь на четырех экипажах. В первом — удобной дорожной карете, принадлежавшей баронессе, ехали сами путешественницы, в остальных — старом и порядком разбитом экипаже Мари, коляске, взятой для езды по городу, и бричке, набитых сундуками, саквояжами и картонками, разместились горничные, лакеи и повар. К задкам экипажей были привязаны верховые лошади и несколько запасных упряжных на непредвиденные случаи в дороге. Докки хотела достать подорожную, но отказалась от этой идеи, выяснив, что с почтовыми лошадьми по дороге непременно возникнут трудности, а в Вильне их вообще днем с огнем не сыскать. Потому поехали на своих, передвигаясь не так быстро, как того желали Мари и ее дочь.

За окнами размеренно покачивающейся на ходу кареты проплывали леса, поля, луга, деревеньки, а впереди путешественников ждало много новых и интересных мест, открытий и, как все надеялись, приятных неожиданностей. Ирина, очень похожая на мать — такая же пухленькая, невысокого росточка, непосредственная и весьма болтливая девица, без умолку трещала о кавалерах, нарядах и подружках, оставшихся в Петербурге. Докки и Мари улыбались и переглядывались, слушая изъявления восторгов юной девицы, предвкушающей судьбоносные знакомства, бесконечные балы и флирт с толпами поклонников.

Путь их лежал через Нарву, Дерпт[7] и Ковно[8]. Путь через Псков выглядел короче, но, как уверили Докки знакомые, дороги и станции там были куда хуже. Поэтому поехали в Нарву, куда добрались быстро и легко — всего за два дня. Погода им благоприятствовала, лошади были еще свежими, дороги удобными. Столовались и ночевали на постоялых дворах, кои содержались немцами, а потому были чистыми и просторными. Докки хотела бы посмотреть старинный нарвский замок, бастионы и ратушу, но ее спутницы спешили в Вильну за женихами и были против любых задержек в дороге.

Вскоре, однако, выяснилось, что Ирина не готова стоически переносить дорожные тяготы, к коим относился и подъем ранним утром, отчего она начинала хныкать, жаловаться, что не высыпается, по полдня затем пребывая в самом дурном настроении и огрызаясь на попытки матери ее урезонить. Когда в Эстонии начались трудности с постоялыми дворами — их было мало, чтобы вместить всех путников, и несколько ночей путешественницы вынуждены были ночевать в экипажах, — это вызвало у Ирины бурный протест.

— Нужно было ехать по другой дороге! — причитала она, обиженно кривя губы.

— Chèrie, — пыталась урезонить ее Мари, виновато поглядывая на молчащую Докки. — Других дорог нет. Вернее, есть, но неизвестно, что они собой представляют и оттого могут значительно удлинить нам путь…

— Что ж, теперь нам все время ночевать на улице?! — возмущалась Ирина, жалуясь, как неудобно и жестко спать в карете, как у нее все из-за того болит, как…

— Доченька, — оправдывалась Мари, — это временно. Если — не дай бог! — нам опять придется спать в экипаже, я подстелю тебе свою перину…

Постоянные препирания дочери с матерью начали раздражать Докки, как и одни и те же разговоры — по десятому или двадцатому кругу — об офицерах, нарядах, балах и перспективах на замужество. Она с беспокойством, если не паникой думала о предстоящих днях, а они еще не преодолели и трети пути, которые ей придется провести в одном экипаже с капризной Ириной и во всем ей потакающей Мари.

От Дерпта до Риги шли сплошные дожди, дороги развезло, колеса экипажей увязали уже не в глине, но в тяжелом песке, что весьма затрудняло продвижение вперед. Путешествие, в которое с таким воодушевлением отправились Мари с дочерью, а Докки — пусть с меньшим пылом, но с любопытством, становилось все более утомительным и затяжным. Разве что им уже не приходилось ночевать в каретах благодаря увеличившемуся количеству станций, где можно было устроиться с относительным комфортом. После Риги погода наладилась, ехать стало легче, да и спутницы Докки, изнуренные поездкой, больше молчали да подремывали.

Через две недели со дня выезда из Петербурга путешественницы оказались в Ковно, где в гостинице неожиданно столкнулись с той самой Аннет Жадовой, с двумя дочерьми направлявшейся в Вильну к мужу.

— Это же надо было на нее наткнуться, — зашипела кузина, едва завидев тощую фигуру означенной дамы, на плохом немецком языке пытавшейся объясниться с гостиничным лакеем. — Не желаю иметь с ней ничего общего!

Но Жадова их заметила и по всему обрадовалась появлению петербургских знакомых.

— Вы тоже в Вильну? — спросила она и принялась жаловаться на неудобства дороги, на мужа, который не позаботился о лошадях для своей семьи, на нерасторопность прислуги в гостинице.

— Не могу добиться, чтобы нам проветрили простыни, — говорила она. — Печь дымит, еда отвратительная!

Докки и Мари, избавленные от многих подобных проблем заботами неутомимого Афанасьича, выразили ей сочувствие. Мари, правда, не преминула заявить, что они-то сами путешествуют со своими постелями, а слуги заботятся обо всех мелочах, способных сгладить тяготы поездки, и даже упомянула о личном поваре баронессы.

— Средства, конечно, помогают преодолеть многие затруднения, — заметила Жадова, бросив косой взгляд на баронессу, о большом состоянии которой была наслышана. — Но никакие деньги не помогут достать комнату на постоялом дворе, ежели нет свободных.

— У нас не возникало такой проблемы, — похвасталась Мари, не посчитав нужным упомянуть о ночевках в каретах. Ей нравилось изводить Жадову, памятуя о ссоре из-за полковника Швайгена.

— Я не хотела уезжать из Петербурга, — Жадова решила не замечать ехидных реплик Мари и обратилась к Докки. — Муж настоял, и нам с дочерьми пришлось пускаться в этот утомительный путь, хотя я не вижу никакой необходимости в нашем присутствии в Вильне. Туда съехались охотницы за женихами и дамы, желающие развлечься с офицерами. Боюсь, общество весьма неподходящее для меня и моих девочек.

— Только подумай, какая лицемерка! — негодовала Мари, едва они вошли в свои комнаты, после того как договорились с Жадовой отужинать вместе в гостиничной зале. — Общество для нее неподходящее! Да в Вильне собрался весь высший свет, куда ей и носа не сунуть — с ее-то знакомствами! Средств у нее нет, приданое дочерей — какие-то жалкие гроши. Все знают, ее муж как раз не хотел, чтобы она приезжала, но Жадова все равно потащила своих кислых девиц в Вильну, чтобы найти им хоть каких женихов. И при этом смеет говорить об охотницах!

Докки только кивала, хотя сама тоже была задета словами Аннет о дамах, желающих развлечься с офицерами. Она впервые задумалась о том, что ее появление в Вильне со стороны может быть расценено как стремление молодой вдовы закрутить романы с военными, многие из которых с удовольствием вступили бы в необременительную, не требующую никаких обязательств связь на короткое время, в данном случае — до начала ожидаемой войны или новой передислокации войск. В Петербурге репутация Докки, как и прозвище Ледяная Баронесса в какой-то степени оберегали ее от назойливых поклонников. В Вильне же, где обитало множество соскучившихся без женского общества офицеров, ее появление могло выглядеть двусмысленным в глазах охотников за доступной добычей.

— Мы не будем ни с кем ее знакомить, — тем временем рассуждала Мари, сама рассчитывающая только на связи Докки. — Пусть пристраивает своих дочерей сама, без нашей помощи. Она небось теперь будет набиваться нам в друзья, чтобы попасть хоть на какие балы и вечера, но нам ее компания не подходит!

Решив таким образом судьбу Жадовой, Мари ушла переодеваться, и вскоре дамы устроились в отдельном кабинете общей залы и приступили к ужину, который оказался вполне съедобным.

Барышни обсуждали предстоящие увеселения, знакомых молодых людей и последние веяния моды. Жадова, вдруг подзабыв об осуждении охотниц за женихами, завела с Мари крайне интересный разговор о перспективных кавалерах, находящихся в Вильне, демонстрируя изрядные познания в чинах и состояниях холостых офицеров.

Докки, устав от бесконечных перечислений фамилий и отличий, не спеша ела, задумчиво разглядывая большой темноватый гостиничный зал с низким потолком и кабинетами вдоль стен, разделенными тонкими дощатыми перегородками. В одном из них сидела какая-то большая шумная семья, да в дальнем углу расположилась веселая компания офицеров. Они закончили ужин и теперь допивали вино из бутылок, в изобилии расставленных на столе, и флиртовали со служанкой — крупной рябой девушкой. Та визгливо смеялась их шуткам и не противилась, когда они будто невзначай похлопывали ее по широкой спине и крутым бокам.

В залу вошло еще несколько военных. Один из них привлек внимание вдруг встрепенувшихся дам. Барышни ахнули, Жадова вытянула шею, а Мари всплеснула руками и воскликнула:

— О, да это барон Швайген! Monsieur le baron! Полковник Швайген! — позвала она офицера, который поначалу с недоумением посмотрел в их сторону, но, признав знакомых, отделился от товарищей и с улыбкой подошел к оживившимся дамам.

Докки не была с ним знакома, поэтому с любопытством разглядывала офицера, чья мазурка с Ириной вызвала столько осложнений между Мари и Жадовой.

Барону на вид казалось лет двадцать восемь, у него были приятные манеры, открытое лицо и веселые глаза. Он выказал вежливую радость по поводу нечаянной встречи, казалось, охотно принял приглашение присесть и сообщил, что навещал дядю, полк которого стоит неподалеку от Ковно, а теперь направляется обратно в свою дивизию, расквартированную под Вильной.

Барышни, воодушевленные присутствием офицера, забросали его вопросами об увеселениях в Вильне и об обществе, которое там собралось.

— Вы встретите много знакомых по Петербургу, — сказал Швайген. — В Вильну съехались и окрестные польские шляхтичи с семьями, так что народу в городе предостаточно. Проходят смотры войск, парады, дается множество обедов и балов. Скоро, я слышал, состоится бал, на котором обещался быть государь.

— О! — удрученно воскликнула Ирина. — Мы, наверное, не получим приглашений, потому что никто не знает, что мы едем в Вильну! — она со слезами на глазах посмотрела на Мари и простонала:

— Я говорила, говорила, что нужно было выезжать из Петербурга гораздо раньше!

Лиза и Полли Жадовы чуть не разрыдались от огорчения, Ирина с трагическим видом заламывала руки, матери бросились утешать и увещевать своих дочерей.

Швайген, несколько растерявшийся от такого накала эмоций, пообещал сделать все, что в его силах, чтобы достать приглашения на этот бал, а Докки, чувствуя себя весьма неловко перед ним за разыгравшуюся сцену, не в первый раз подумала, что сделала огромную глупость, поддавшись на уговоры Мари и отправившись с ней в Вильну.

Наконец девицы успокоились, а барон обратился к Докки, выразив сожаление, что им не довелось познакомиться раньше, изъявил надежду на продолжение знакомства в Вильне.

— Вероятно, странно наблюдать за дамами, жаждущими развлечений, когда неподалеку от границы стоит французская армия, — виновато сказала она.

— Напротив, — галантно возразил полковник. — Весь офицерский состав весьма признателен дамам, которые прибыли в Литву, дабы своим присутствием скрасить армейские походные будни.

Отвечая на расспросы о Вильне, он рассказал, что в городе много интересного, что непременно стоит посмотреть, а живописные окрестности города очень хороши для прогулок.

— Вокруг холмы с замковыми развалинами, долины с красивыми видами, — говорил полковник. — Очень впечатляет Доминиканский монастырь, церкви, соборы и костелы самой разнообразной архитектуры, ратушная площадь, старинный университет… Действует польский театр, имеется недурная кондитерская, где подают вкусное мороженое, несколько модных магазинов. Но, сами понимаете, это не Петербург и не Москва, — улыбнулся барон и, сообщив, что должен присоединиться к своим спутникам, которые заказали ему ужин, пожелал дамам спокойной ночи и откланялся.

— Крайне любезный молодой человек, — сказала Жадова. — Лизетт, ты заметила, как он на тебя смотрел? Определенно, ты ему нравишься.

Лизетт вспыхнула, а Мари как бы невзначай напомнила, что в Петербурге Швайген уделял много внимания Ирине и неоднократно танцевал с нею на балах. Докки с интересом прослушала этот обмен репликами, не посчитав нужным заметить, что всего охотней барон разговаривал с ней самой, а на девиц не обратил особого внимания.

— Его полк приписан к корпусу графа Палевского, — после небольшой паузы сообщила Жадова. — Так что, надеюсь, барон представит нас генералу, а также ротмистру Немирову, с которым Швайген находится в приятельских отношениях.

После восторженных восклицаний барышень по поводу предстоящих знакомств компания разошлась по своим комнатам.

Баронессу ожидали ее горничная Туся и Афанасьич, который, будучи ярым противником поездки в Вильну, при каждом удобном случае выказывал Докки свое недовольство этим, на его взгляд, легкомысленным и сомнительным предприятием. Вот и сейчас он хмуро сдвинул брови и проворчал:

— Вам, барыня, давно пора бы и прилечь, а не до ночи лясы точить.

Докки не ответила на этот выпад и окинула взглядом приготовленную для нее спальню. Афанасьич оказался, как всегда, на высоте. Пол был вымыт и на нем расстелены толстые тканые дорожки, прихваченные из дома, чтобы барыня не застудила свои ножки. На крючках висело свежее дорожное платье и белье, приготовленное на завтрашний день. Постель, застеленная чистыми простынями, благоухала душистыми растениями, что всегда имелись у Афанасьича в сухих связках и весьма действенно отпугивали возможных насекомых. Комната уже хорошо прогрелась, печка была забита дровами, которые прогорят только к утру. На табурете стоял чан с горячей водой для туалета баронессы, а на стульях лежали полотенца.

Докки удовлетворенно кивнула головой и, зная, что ее ждет, села в кресло. Афанасьич же, отослав горничную, приступил к традиционному за время поездки вечернему монологу:

— Вот что я скажу вам, барыня. Постоялый двор этот — место захудалое и для вашей милости негожее. Лошадей наших поставили в ветхий сарай и пытались подсунуть им подгнивший овес. Хорошо, я вовремя заметил и это безобразие прекратил. Людей расселил в пристройке, Туське наказал ночевать в вашей комнате на раскладной лежанке, потому как здесь остановилось много бесстыжих армейцев. Вон, — он мотнул головой в сторону коридора, — заплатили местной служанке — польской девке, — она их по очереди теперь развлекает, чего не должно быть в доме, где ночуют приличные дамы…

Он еще с четверть часа распространялся о тяготах путешествия, о падении нравов, о бессмысленности поездки в Вильну, а Докки думала: неужели и барон Швайген после ужина тоже пойдет развлекаться со служанкой — видимо, той самой рябой девицей, которая так охотно принимала ухаживания офицеров? Она надеялась, что это не так, хотя никак не могла избавиться от неприятных мыслей по этому поводу.

Наконец Афанасьич закончил свою речь и предложил барыне «холодненького», имея в виду глоток-другой водочки, которая всегда была при нем во фляжке и рассматривалась как лучшее лекарство от всех болезней, усталости, бессонницы и хандры. После ритуального отказа Докки от холодненького, он пожелал ей спокойной ночи и удалился, после чего в спальне появилась Туся и помогла хозяйке приготовиться ко сну.

С утра они продолжили путь уже вместе с Жадовыми. Ирина захотела поехать со своими новыми подружками — с ними ей было куда занятнее, нежели в обществе матери и Докки. Аннет же перебралась в их карету и вновь завела долгие беседы о женихах и состояниях, заодно перемывая косточки всем общим знакомым и незнакомым, вываливая на своих спутниц ворохи сплетен и случаев из жизни, которых у нее был поистине неистощимый запас.

Докки были неинтересны эти разговоры. Она все больше молчала и смотрела в окно кареты на леса и поля, мелькавшие за окном. В Литве было гораздо теплее, чем в Петербурге, и если перед их отъездом там только начали появляться первые листочки, то здесь глаза радовала полностью распустившаяся свежая весенняя зелень.

«Благодатный край», — думала Докки, нестерпимо скучая по дому, по своей размеренной, неторопливой, привычной жизни. «Нужно было остаться в Петербурге, — кручинилась она. — Мари справилась бы и без меня. Как это я не догадалась просто дать ей денег и написать рекомендательные письма знакомым? Теперь же мне приходится терпеть эту Жадову и истерики барышень. Зачем только я поехала? Опять пошла на поводу, на этот раз у Мари, пожалела ее и Ирину. Конечно, кузине было бы труднее одной, но она добралась бы до Вильны и без меня и устроилась как-нибудь. А я в конце мая или даже в начале июня спокойно поехала бы в полоцкое имение, а потом — до конца лета — в Ненастное…»

Ненастное было ее любимой вотчиной. Большое поместье чуть к северу от Валдайской возвышенности, состоящее из девятнадцати деревень и чудесного барского дома на берегу озера, окруженного садами с оранжереями, парком и первозданными лесами, полными ягод, грибов и дичи. Докки проводила там каждое лето, иногда приглашая погостить Мари с дочкой или Ольгу. Родителей и Мишеля с семьей она туда не звала, не желая, чтобы семейные дрязги нарушали спокойное и умиротворенное течение времени и ее отдых от городской суеты, на природе. Родственникам приходилось довольствоваться Ларионовкой в Тверской губернии, где, как они утверждали, дом был непригоден для жилья, хотя им не раз выдавались средства на его ремонт, которые до имения так и не доходили, отчего усадьба с каждым годом разрушалась все больше и больше…

— Докки, — услышала она голос Мари и очнулась от своих дум.

— Смотри, дома! Это не похоже на деревню. Неужели мы приехали?! — воскликнула кузина, когда копыта лошадей вдруг зацокали по булыжной мостовой, дорога перешла в улицу, вдоль которой в ряд протянулись аккуратные домики с высокими черепичными крышами.

После утомительной дороги они въезжали наконец в долгожданный пункт назначения — Вильну.

Глава IV

В Вильне все постоялые дворы были переполнены. Лишь через пару часов в одной из гостиниц на окраине Вильны нашлась свободная комната, где временно расположились усталые путницы, отправив Афанасьича на поиски пригодного жилья.

— Ну почему мы должны здесь сидеть, maman?! — стенала Ирина, выглядывая в окно и с завистью наблюдая за фланирующей по улице публикой, среди которой было множество военных.

— Прежде нужно найти квартиру, — в который раз объясняла дочери Мари. — Обустроиться, привести себя в порядок. Ты же не хочешь, чтобы тебя увидели в мятой одежде и с растрепанной прической?

Докки более волновала весьма смутная перспектива найти в Вильне подходящую для них квартиру и уповала только на предприимчивость Афанасьича, который вот уже несколько часов не давал о себе знать. Появился он лишь к вечеру с известием, что снял даже не квартиру, а целый дом — небольшой, но вполне благоустроенный, чистый, с двориком и хозяйственными службами, куда можно было поставить лошадей и экипажи. Сникшие и потерявшие всякую надежду за время ожидания дамы враз встрепенулись, погрузились в экипажи и вскоре входили в небольшую прихожую своего нового жилища.

— Как тебе это удалось? — спросила Докки, с любопытством оглядываясь вокруг.

— Объездил весь город, — сказал Афанасьич. — Жилья на съем почти нет, свободные квартиры, что видел, нам никак не подходили: малы да грязны. И конюшни от них далеко, и забиты под завязку. Посмотрел я, потыкался, где мог, и решил: чем черт не шутит, дай-ка я в пригодные дома загляну да с хозяевами потолкую. Трудно было объясняться — лопочут все на своем языке, но все ж нашел этот особнячок и с хозяевами договорился. Они даже обрадовались, когда я им деньжат предложил. Ну, поторговались, конечно. Я им за неудобства чуток накинул, они враз собрались и съехали. К родичам, что ль, а дом нам оставили.

Афанасьич в поездках заведовал кошельком баронессы, и Докки не сомневалась, что он не только не потратит зря лишнюю копейку, но всегда найдет возможность поторговаться в пользу своей хозяйки. Поэтому она была уверена, что после обстоятельных уговоров и выкладок Афанасьича хозяева скорее прогадали, чем выгадали, сдав свое жилье.

В доме оказалось несколько спален, гостиная и столовая, а также небольшой кабинет, в который владельцы дома снесли личные вещи, не имея времени все упаковать и взять с собой. Лакеи стали наводить порядок в комнатах, наверху горничные проветривали спальни и застилали постели, повар растопил на кухне плиту и начал готовить ужин из продуктов, оставшихся в доме и закупленных в ближайших лавках. Кучера со стременными обустроили порядком уставших за дорогу лошадей в неказистой, но вместимой пристройке во дворе.

— Ах, как хорошо! — воскликнула Мари, усевшись в кресло у голландской печки. — Ужасно рада, что ты поехала со мной в Вильну — твои слуги поразительно быстро умеют наладить хозяйство и создать необходимый комфорт.

— Я-то думала, ты рада моей компании, а, оказывается, тебе нравятся мои слуги, — рассмеялась Докки.

Мари хихикнула и протянула ноги ближе к печке.

— Твое общество мне всегда доставляет удовольствие, ты же знаешь. Но удобства важны даже в хорошей компании.

— Это все Афанасьич, — ответила Докки. — Не представляю, как бы мы без него обошлись.

— Бесценный слуга, — согласилась кузина и посмотрела на дочь, вошедшую в гостиную в новом прогулочном платье и шляпке.

— Куда это ты собралась, chèrie? — спросила она.

— Ты обещала, что мы пойдем гулять в город, после того как устроимся, — капризно протянула девушка.

— Но не на ночь же глядя!

Ирина скривилась и чуть не ударилась в слезы, но кузина отправила ее переодеваться в домашнее, пообещав назавтра с утра долгую и увлекательную прогулку по городу, визит к Жадовым и много новых приятных знакомств, какие только удастся завести за один день.

— Она слишком взбудоражена своей первой дальней поездкой, — извиняющимся голосом сказала Мари, едва Ирина нехотя покинула гостиную. — Уверена, через день-другой все войдет в норму.

Докки сомневалась в благоразумии этой юной и избалованной барышни, но, не имея своих детей, она не считала себя вправе указывать матерям, как должно воспитывать их отпрысков, надеясь только, что после появления у Ирины ухажеров девушка несколько угомонится. Тем более Докки не собиралась надолго задерживаться в Вильне, а потому ей придется недолго выносить все эти капризы и истерики.

На следующий день неугомонная Ирина вытащила всех из дома сразу после завтрака. В коляске, так удачно взятой с собой, дамы объехали город, который сегодня показался им еще красивее, чем накануне.

Непривычные для петербургских жителей красные черепичные крыши старинных домов, стоящих вплотную друг к другу, узкие запутанные улочки, вымощенные булыжником, высокие стройные готические соборы, пышные церкви, изящные особняки и массивные здания на красивых площадях произвели большое впечатление на путешественниц. К тому же в Вильне, вопреки мнению барона Швайгена, оказалось много модных магазинов, что являлось непременным условием для полноценной и насыщенной жизни дам, а живописные холмистые окрестности и теплая солнечная погода сулили множество удовольствий, какие только можно получить от прогулок на свежем воздухе.

— Мы непременно поедем за город, да, maman?! О, какой дворец! И еще один! — верещала счастливая Ирина. — И вон в тот магазин нам обязательно нужно будет зайти — на его витрине я видела потрясающе красивые шляпки. Сколько же здесь военных! — взвизгнула она, увидев колонну солдат, возглавляемую офицерами. — О, вон тот справа на меня посмотрел и улыбнулся! — Ирина помахала рукой, за что получила выговор от матери, надулась и замолчала на целых пять минут.

После обеда они поехали на вечер к Жадовым, где познакомились с сослуживцами мужа Аннет, среди которых были и молодые офицеры, в том числе барон Швайген. Он раздобыл обещанные пригласительные билеты на бал, устраиваемый польской шляхтой в честь офицеров русской армии, что вызвало бурю восторгов у барышень и их матерей. После оживленного обмена впечатлениями о городе девицы принялись взахлеб обсуждать местное общество и предстоящие увеселения. Офицеры постарше завели разговор о последних новостях, в частности, о недавнем посещении Вильны генерал-адъютантом Бонапарте графом Нарбонном[9], привезшим письмо от французского императора.

— Говорят, Нарбонн пытался нанести визит принцу Ольденбургскому, но не был принят, — рассказывал один из офицеров.

— И правильно! — отозвался другой. — Принцу не подобает общаться с французами после захвата Ольденбурга[10].

— Интересно, что Бонапарте написал государю? — поинтересовался третий. — Верно, опять предложения, которые нас не устраивают.

Пока офицеры строили предположения о содержании письма французского императора, Аннет расспрашивала о доме, который сняли ее приятельницы. Оглянувшись на затрапезную гостиную своей небольшой квартиры, она с завистью сказала:

— Конечно, когда за дело берутся мужчины, ничего путного из этого не получается. Мой муж, верно, въехал в первое попавшееся место, не удосужившись подыскать что-то более приличное. Займись я сама поисками жилья, уверяю вас, и не взглянула бы на эти ужасные комнаты.

Кузины не стали уточнять, что их дом нашел слуга, дабы окончательно не расстраивать мадам Жадову, и перевели тему разговора на прогулки по окрестностям Вильны и магазины, которые стоит посетить.

В конце вечера к баронессе подошел Швайген и попросил разрешения сопровождать ее на пикник, о котором, оказывается, успела уговориться молодежь. Памятуя о раздорах, происшедших между девицами и их матерями из-за внимания барона, Докки было замялась, но, узнав, что у барышень уже есть спутники на эту прогулку, приняла его предложение. Оставалось только надеяться, что в большой компании вряд ли можно будет разобраться, кто чьим спутником или спутницей является, если, конечно, не привлекать к этой договоренности особое внимание.

Последующие дни прошли в изучении города, посещении магазинов и визитах, которые делала Докки, чтобы возобновить петербургские связи и получить приглашения на все престижные вечера и балы.

— Аннет умрет, когда узнает, что мы идем на вечер к князю Вольскому, на прием Поляевых, к Щедриным и Бургерхофам! — восклицала Мари. — Она в жизни не попадет в это общество! О, chèrie, как я тебе благодарна — ты даже не представляешь всю глубину моей к тебе любви и признательности! Без тебя мы были бы вынуждены довольствоваться кругом этих Жадовых и непонятно кого еще.

Но Ирина хотела общаться со своими новыми подружками — Лизой и Полли, а Мари была не прочь посудачить с Аннет, поэтому почти каждый день они встречались с Жадовыми. Докки также приходилось находиться в этой компании, хотя ей до крайности надоело слушать как бесконечные сплетни, так и восторженное верещание девиц по поводу офицеров — младших чинов Главного штаба, которые охотно сопровождали дам во время прогулок.

— Не знаю, не знаю, — говорила Жадова, снисходительно взирая на флирт молодых людей. — Штабс-капитан Зорин, конечно, очень мил. Но ему всего девятнадцать лет, сам еще дитя. Поручики Гурин и Соколовский ему ровесники. Они все неплохого происхождения, хотя вряд ли могут составить пары нашим девочкам. В их возрасте еще не женятся…

Молодые офицеры с удовольствием развлекались в обществе юных барышень, определенно не имея серьезных намерениях. Да и сами девицы рассчитывали привлечь внимание генералов или на худой конец полковников — мужчин постарше и в чинах. Они возлагали большие надежды на предстоящий бал, где соберется цвет офицерства, и готовились к этому событию с особой тщательностью, в радужных мечтах предвкушая знакомства с более перспективными кавалерами.

Докки отложила отъезд в Залужное на неделю — требовалось время, чтобы ввести кузину в общество, да и самой ей хотелось вдоволь насладиться своим путешествием. Было бы обидно уехать, не посетив все достопримечательности Вильны и окрестностей.

Все той же компанией они совершили поездку на гору под названием Замковая, на вершине которой возвышалась полуразрушенная башня, построенная много веков тому назад. Оттуда открывался великолепный вид на окруженный холмами город и речку Вилию, тянувшуюся по долине блестящей извилистой лентой. Посмотрели парад гвардейцев на площади перед дворцом, видели государя, великого князя Константина Павловича и принцев, наблюдавших за марширующими рядами с балкона императорской квартиры. В один из вечеров выбрались в оперу, правда, не слишком успешно, поскольку оркестр и певцы играли и пели нечто невразумительное, каждый на свой лад. Обедали и ужинали обычно в гостях, и сами устроили несколько домашних приемов, благо их жилище могло вместить то уже немалое количество знакомых, которыми они успели обзавестись.

Мари и Ирина были в восторге от пребывания в Вильне, да и сама Докки с немалым удовольствием проводила полные новыми впечатлениями, насыщенные событиями дни, хотя порой ей очень не хватало того уединения, каким она располагала в Петербурге. Докки вовсе не была затворницей, и нельзя было сказать, что ей не нравилась светская жизнь, но там в любой момент она могла от чего-то отказаться, что-то пропустить, куда-то не пойти, а дома ее всегда ждали желанный покой и приятные сердцу занятия. Здесь же приходилось с утра до вечера находиться в компании людей, не имея возможности побыть одной. Каждый день нужно было куда-то ехать, с кем-то общаться, а первая же ее попытка отказаться от очередного визита вызвала такую бурю удивления и вопросов, что стала и последней.

Повсюду говорили о грядущей и неминуемой войне, и казалось, что все хотели, словно в последний раз, насладиться прелестями мирной, беззаботной и праздничной жизни. Докки оказалась настолько втянутой в эту веселую круговерть, что подзабыла о недавних опасениях показаться в глазах общества «веселой» вдовушкой, приехавшей в Вильну с определенной целью. Но вскоре некоторые события заставили ее прочувствовать всю двусмысленность своего положения.

Все началось с того пикника, на который ее должен был сопровождать барон Швайген. Мари и Аннет отправились на прогулку в коляске, все остальные — верхом, в их числе Докки на своей рыжей английской кобыле Дольке. Когда к ним присоединились кавалеры, девицам и их матерям очень не понравилось, что Швайген едет рядом с баронессой.

Докки решила не замечать досаду своих спутниц, чтобы не портить себе настроение, хотя ее задели косые взгляды — не столько Жадовых и Ирины, сколько Мари, от которой она не ожидала столь неприязненного к себе отношения из-за пресловутого полковника.

«Зачем только я приняла его приглашение? — корила она себя, пока компания выбиралась из города. — В следующий раз непременно откажусь. Мне совсем не нужен этот барон. Он, конечно, приятный молодой человек, но мне вовсе не хочется из-за него портить отношения с кузиной».

Легко было понять, почему Швайген предпочитает ее общество: взрослому и неглупому мужчине трудно выносить жеманных барышень, способных лишь хихикать да говорить глупости. Если у барона не было серьезных намерений в отношении одной из девиц — а, судя по всему, никто из них его особо не привлекал, для него предпочтительнее была компания Докки, общение с которой его ни к чему не обязывало.

«Остается надеяться, что он не предложит вступить с ним в связь, — размышляла она. — Мне бы не хотелось разочароваться в нем, хотя своим появлением в Вильне я уже дала повод думать, что ищу развлечений. Как я могла не подумать об этом?!»

Выехав из города, Докки и Швайген вскоре опередили всю компанию, то мчась наперегонки галопом, то давая лошадям передохнуть и двигаясь шагом, смеясь и болтая о всякой всячине. Барон оказался весьма приятным и остроумным собеседником, легко поддерживал разговор, шутил, рассказывал анекдоты и эпизоды из своей жизни и военной службы.

— Первая любовь со мной случилась в семнадцать лет, — говорил он. — Барышне, совершенно меня очаровавшей, в ту пору едва исполнилось пятнадцать. Я был решительно влюблен и полностью ослеплен ее красотой, грациозностью и наивностью, представляя ее ангелом, этакой богиней…

— Позвольте попробовать ее описать, — рассмеялась Докки. — Верно, сложением она походила на Венеру, имела белокурые волосы, голубые глаза, живость во взгляде…

— Ничуть, хотя очень похоже, — улыбнулся Швайген. — Фигура у нее — чисто Диана, волосы и глаза — темные, взгляд томный. Особа эта увлекалась поэзией, музыкой — словом, необычайно романтическая и возвышенная душа. За ней ухаживал один господин с большим состоянием и небольшим брюшком. Ему было двадцать пять лет, и мне он казался стариком. Я считал, что запросто смогу одержать над ним победу, поскольку на моей стороне были молодость и стройная фигура.

— Так ваша богиня была отдана этому господину? — Докки знала, как совершаются некоторые браки.

— Угадали. Но позже, когда я ее уже разлюбил.

— А, так ваша любовь к тому времени…

— Обратилась на другую девицу, вылитую Юнону, — рассмеялся Швайген. — А ваша первая любовь? Вы не поделитесь со мной воспоминаниями?

Докки чуть смутилась и похлопала по шее разгоряченную Дольку.

— Это был приятель брата, который захаживал к нему в гости, — чуть запнувшись, сказала она. — Он играл со мной в солдатики, перешедшие ко мне с другими игрушками брата. Ему было лет восемнадцать, а мне — пять. Помню, как я ждала его прихода, сидя на подоконнике своей комнаты с коробкой солдатиков в руках.

Швайген улыбнулся:

— А когда выросли?

— Сын нашего соседа по имению — сейчас даже не помню его имени — спас меня от бодливой козы, довольно невежливо перекинув через изгородь лужайки, на которую я неосторожно забрела. Помню, сначала я страшно рассердилась на него, потому что оборка платья зацепилась за жердь и разорвалась. Но потом я разглядела его бархатные карие глаза… О, посмотрите, идет колонна солдат, — она показала барону на марширующий вдали военный отряд.

Швайген заговорил о частых маневрах, от которых все в армии уже устали, а Докки с облегчением вздохнула. Тот соседский юноша был довольно противным малым с бесцветными глазами и вовсе не спасал ее от козы.

«Как бы удивился барон, узнав, что я никогда не любила, — подумала она. — Кто-то нравился — да, но не более. Наверное, потому, что я боюсь давать волю своим чувствам или просто не способна любить. Да мне это и не нужно. Еще хорошо, что Швайгену хватило ума не поинтересоваться, любила ли я своего мужа…»

Ее зазнобило, несмотря на теплую погоду, и она постаралась, как обычно делала, выкинуть все непрошеные воспоминания из головы.

— А вы отлично ездите верхом, — заметил барон, откровенно любуясь ее изящной и уверенной посадкой в седле.

— Обожаю лошадей и верховую езду! — сообщила ему Докки. — И никогда не упускаю случая прокатиться хорошим галопом.

— Тогда наперегонки — вон до той развилки, — предложил он.

Докки с места подняла в галоп свою резвую тонконогую кобылу, Швайген припустил за ней, и они поскакали по дороге, наслаждаясь быстрой ездой и компанией друг друга.

У речки Погулянки их ждали слуги, на берегу были расстелены одеяла и разложены скатерти, уставленные тарелками с закусками. Верховые участники прогулки успели спешиться и размять ноги, пока до места пикника добрался экипаж с дамами в сопровождении нового всадника, которым — к изумлению Докки — оказался князь Рогозин.

— Мы встретились у выезда из города, — сообщила кузине довольная Мари. — Конечно, я пригласила князя составить нам компанию.

Появление Рогозина стало не слишком приятным сюрпризом для баронессы, но оно внесло ощутимое оживление в ряды барышень. Те защебетали куда веселее, взбудораженные прогулкой на свежем воздухе, присутствием молодых офицеров, среди которых оказался теперь и князь, чья внешность, титул, а также репутация отъявленного сердцееда не могли оставить равнодушными трепетные девичьи сердца.

Жадова не скрывала радости по поводу представившегося ей случая свести знакомство с Рогозиным, о чем она прежде могла только мечтать. Но, будучи наслышанной о попытках князя добиться расположения Ледяной Баронессы, она настороженно следила за каждым их словом или жестом, обращенным друг к другу. Рогозин оправдал ее надежды, когда после трапезы предложил Докки прогуляться вдоль реки. Было неловко отказываться от его вежливого приглашения, поэтому ей пришлось опереться на подставленную им руку и пройтись в его обществе по берегу Погулянки.

— Не ожидал вас здесь встретить, — сказал князь, едва они отошли от компании на достаточное расстояние, чтобы никто их не услышал.

— Отчего же? — спросила Докки.

— В Вильну приехали жены офицеров, чтобы побыть со мужьями, дальновидные матери привезли дочерей на выданье, желая по случаю устроить их замужество, — ведь здесь собрался весь офицерский состав Первой Западной армии, — он сделал многозначительную паузу и пристально посмотрел на нее. — Среди прибывших есть и светские дамы, которые рассчитывают обрести новые или возобновить старые знакомства. Смею ли я надеяться, что теперь вы отнесетесь более снисходительно к своим верным поклонникам?

— Не смеете, — Докки сильно уязвили его слова. Предположи он, что она ищет мужа, — это выглядело бы не так оскорбительно, как его намек на то, что она находится здесь в поисках определенного вида развлечений.

— Я всего лишь сопроводила сюда свою кузину, — она остановилась и высвободила руку из-под его локтя, — и никто не давал вам права делать подобные выводы.

— Вовсе не хотел обидеть вас, дорогая Докки, — с присущей ему фамильярностью и беззаботностью откликнулся князь. — Вы меня не так поняли. Я лишь выразил надежду, что вы благосклонно воспримете мое восхищение вами и мою вечную преданность. Кто знает, возможно, близость войны и связанные с нею опасности смягчат ваше сердце, и в нем найдется хоть капля сострадания к душе, истерзанной безответной любовью к вам…

Докки еще злилась, но ей трудно было удержаться от улыбки, выслушивая оправдания Рогозина и его витиеватые заверения в чувствах, какие он испытывал одновременно ко многим женщинам.

— Право, князь, оставим эту тему, — она повернулась и направилась обратно, жестом пригласив Рогозина следовать за собой. — Капля моего сострадания вам обеспечена, но уверена, вы легко найдете куда более отзывчивых дам, которые смогут предложить вам гораздо больше, нежели я.

— К счастью, мир не без добрых людей, — охотно согласился он. — Тем обиднее, когда единственная женщина, которая нужна, отвергает брошенные к ее ногам самые нежные и искренние признания в неизмеримой и беззаветной страсти…

— Ежели б я была единственной, кто вам нужен! — рассмеялась Докки.

— Хотите стать моей единственной? — оживился Рогозин. — Клянусь…

— О, не нужно клятв, — остановила она его. — Мы с вами прекрасно знаем, что они невыполнимы и ни к чему не приведут.

Они подошли к компании, и Докки присела рядом с Мари и Аннет, почувствовав на себе внимательный взгляд Швайгена. Рогозин с беззаботным видом взял бокал вина, подошел к барону и Жадову и вместе с ними стал наблюдать за молодежью, затеявшей игру в камешки: под визги барышень офицеры закидывали речную гальку в воду — кто дальше бросит.

Жадова вскользь посмотрела на Докки и продолжила разговор с Мари.

— Конечно, мужчинам трудно остепениться и привыкнуть к мысли о верности женам, когда вокруг столько соблазнов. Ежели первые люди государства при законной жене заводят другую женщину, — она намекала на Марию Нарышкину, пассию государя, о чем сразу догадались ее слушательницы, — то чего ждать от остальных, охотно перенимающих легкомысленные нравы двора и высшего света? Да еще и некоторые дамы, всякие вдовушки и жены, разъехавшиеся с мужьями, коим несть числа в наше время, считают себя вправе развлекаться самым вольным способом, тем всячески поощряя мужчин и отвращая их от женитьбы на достойных и скромных девушках, с которыми только и возможно познать истинные радости семейной жизни.

Мари, встрепенувшись, заговорила о наследниках, рождение которых подвигает мужчин к женитьбе, а также о любви, которая может настичь и привести к алтарю любого.

Вдруг Аннет перебила ее самым неделикатным способом, прошипев сквозь зубы:

— Гляньте-ка! Вот ярчайший пример бесстыдства и пренебрежения всеми приличиями!

Дамы обернулись в ту сторону, куда смотрела Жадова, и увидели всадников, проезжавших по краю поляны. Впереди рядом с офицером в генеральском мундире ехала известная в петербургском свете красавица княгиня Сандра Качловская. Она несколько лет назад разъехалась с мужем и, как утверждали злые языки, за это время сменила не одного любовника.

— Генерал-майор Алексеев-младший, — Аннет показала на спутника княгини, молодого мужчину весьма приятной наружности. — Сзади едет генерал Ядринцев со старшей внучкой князя Вольского. До чего же она страшненькая! Мои девочки куда как краше… А вон тот — на серой лошади — полковник, сопровождает старшую дочь Софи Байковой. Уму непостижимо!

Докки отметила, что два генерала из списка Жадовой, коих та прочила в женихи своим дочерям, не ведая, что творят, ухаживали совсем не за теми барышнями, за кем были бы должны.

После того как кавалькада скрылась из виду, Жадова с нескрываемым разочарованием в голосе воскликнула:

— Как это Софи отпустила свою дочь в компании Сандры?! Я бы в жизни не позволила Лизе и Полли даже приблизиться к столь распущенной особе! Кстати, Софи рассказывала, что Сандра вьется вокруг Палевского, но, по всей видимости, потерпела неудачу, раз отправилась на прогулку с Алексеевым. Говорят, на последний бал ее сопровождал Фирсов. Впрочем, на ней они все равно не женятся — она же замужем! — и у моих дочерей есть все шансы своей юностью и свежестью увлечь какого-нибудь генерала или титулованного полковника!

Мари с ней полностью согласилась, добавив, что и ее дочь вполне способна понравиться тому же генералу Алексееву, который, как она заметила, с большим интересом на нее посмотрел. Жадова стала пылко доказывать, что Алексеев больше смотрел на свою спутницу, чем по сторонам. Но едва она собралась привести очередное тому доказательство, как к ним подошел ее муж, предложивший дамам собираться, чтобы успеть вернуться в город к обеду.

Глава V

На обратном пути Докки ехала в сопровождении двух спутников — барона и князя, а барышни и их матери бросали на нее весьма красноречивые взгляды, свидетельствующие об их недовольстве и даже возмущении тем, что она притягивает к себе внимание лучших кавалеров. Домой Докки вернулась в крайне раздраженном состоянии.

— Я сопроводила вас в Вильну и на том свою миссию считаю исчерпанной. У вас есть жилье, вы обрели нужные знакомства, приглашения на вечера и балы, я вам более не нужна и с легким сердцем уезжаю в полоцкое имение, — заявила она, едва осталась наедине с Мари.

— О, chèrie cousine! — растерянно простонала Мари. — Но как же, почему?! Мы приглашены на званый обед, будет бал, куда мы хотели пойти вместе. И ведь без тебя я больше никуда не попаду, никто нас не пригласит! О, не бросай нас!

— Вы прекрасно обойдетесь и без меня, — покачала головой Докки. — А мне надоели эти постоянные намеки на вдовушек, как и обращенные на меня злобные и завистливые взгляды.

— Это все Жадова! Она и на мою дочь смотрит неодобрительно, хотя никто не виноват, что генерал Алексеев сегодня из всех барышень выделил Ирину.

Докки с удивлением смотрела на кузину, пока та путано распространялась об успехах Ирины в Петербурге, существовавших только в воображении матери, о заинтересованных взглядах, которыми одаривают ее дочь все офицеры. В итоге Мари призналась, что не ожидала от своей дорогой кузины такого успеха у кавалеров, подходящих в мужья юным барышням.

— Я думала, ты найдешь себе какого-нибудь поклонника, но более… пожилого, — разоткровенничалась Мари, укоризненными глазами глядя на кузину. — Конечно, молодым офицерам предпочтительнее проводить время с тобой, нежели с незамужними девицами. Ведь любое внимание мужчины к барышне может быть расценено как желание жениться, а кто станет рисковать своей свободой, прежде чем утвердится в собственных чувствах? А ты у нас вдова, самостоятельная женщина…

— Только не нужно повторять разглагольствования мадам Жадовой о вдовах, которые своим существованием и поведением толкают мужчин на путь порока и отвлекают от женитьбы на порядочных девушках! — рассердилась Докки. — Видит бог, я уже по горло сыта подобными рассуждениями!

— Ma chèrie! — испугавшись резкого тона обычно сдержанной кузины, ахнула Мари. — Я вовсе не имела в виду… Ей-богу! Ты знаешь, как я к тебе привязана и как ценю все, что ты для нас делаешь. Просто ты не представляешь, как тяжело быть матерью и иметь на руках семнадцатилетнюю дочь, которую нужно выдать замуж. Но ты не подумай… Умоляю тебя, не бросай меня здесь одну, хотя бы первое время! А что касается Швайгена… Для него это просто развлечение — ведь у вас не может быть ничего серьезного, он скоро это поймет и оставит тебя. О, что я такое говорю?!

Докки, утомленная этим разговором, встала и только хотела выйти из гостиной, как в дверях появился насупленный Афанасьич и объявил:

— Госпожа Ларионова с дочерью и господин Ламбург!

Дамы, забыв о внутренних разногласиях, в панике переглянулись, а в комнату уже входили жена Мишеля Александра с дочерью Натальей и Вольдемар Ламбург.

— Откуда вы здесь?! — от неожиданности невежливо вскричала Докки.

— Вы, дорогая сестра, — отвечала ей Алекса, невозмутимо развязывая ленточки шляпки, — в записке сообщили maman, — так она называла свою свекровь Елену Ивановну, — что уезжаете в Вильну. Это выглядело так необдуманно с вашей стороны, поэтому мы срочно решили, что кто-то из родственников должен составить вам компанию, чтобы вы не чувствовали себя одинокой в чужом краю. Мишель, увы, не смог поехать, но, к счастью, господин Ламбург, который также крайне за вас волновался, смог выхлопотать себе командировку. Мы поехали на почтовых, что было весьма утомительно, поскольку приходилось ожидать лошадей чуть не днями на каждой станции. Но вот — мы здесь!

Она с невыразительной блуждающей улыбкой протянула баронессе руки. Докки быстро их пожала и шагнула в сторону, чтобы избежать поцелуев Алексы, но наткнулась на Вольдемара, воскликнувшего:

— Ma chèrie Евдокия Васильевна! Несказанно счастлив видеть вас после долгой разлуки и непередаваемо рад, что вы находитесь в добром здравии! Мне пришлось сделать все, да-с, все — неимоверными усилиями добиться командировки, вынести изнурительные тяготы продолжительного пути, чтобы встретиться с вами и лично убедиться, что вы благополучно добрались до Вильны. Но, должен отметить, как уже верно сказала Александра Алексеевна, ваш спонтанный отъезд поверг как вашу семью, так и меня в состояние полного недоумения… да-с…

Пока Вольдемар произносил свою громкую и проникновенную речь, Докки покосилась на застывшую неподалеку Мари, возле которой с растерянным видом стояла Ирина. Дочь Алексы — Натали — прохаживалась по гостиной с кислым выражением на лице, разглядывая неказистую обстановку комнаты. Племянница Докки была как две капли воды похожа на свою мать: такая же бесцветная, худая, с неуловимой улыбкой на лице и пустыми глазами неопределенного цвета.

— Maman! — наконец воскликнула она, перебив на полуслове Вольдемара, в подробностях рассказывавшего, какие сложности им пришлось преодолеть, пока они нашли в Вильне ma chèrie Евдокию Васильевну. — Неужели нам придется жить в этом ужасном доме?!

— Chèrie, — сказала Алекса дочери. — Невежливо так говорить при тете, хотя странно, Докки, — она обратилась к баронессе, — что вы сняли такое невзрачное жилье. При ваших-то средствах вы вполне могли позволить себе поселиться в более приличном месте.

Докки только вздохнула и пригласила гостей садиться. Она пришла в себя от первого шока, вызванного появлением родственниц и Вольдемара в Вильне, а мотивы их поездки в Литву были для нее очевидны. Ламбург, несомненно, был умело накручен Еленой Ивановной и послан сюда, чтобы отгонять от Докки возможных ухажеров. Заодно на семейном совете решили отправить с ним Алексу с Натали. Племяннице как раз подыскивался подходящий жених, кои все сейчас обретались в Вильне, присутствие же здесь Докки давало им возможность жить за ее счет, а также попасть на светские мероприятия, на какие приглашалась только сама баронесса.

Об отъезде в Залужное — по крайней мере в ближайшее время, — теперь не могло идти и речи, поскольку от Докки ожидалось, что она будет везде сопровождать своих родственниц, а сама попадет под неустанную заботу господина Ламбурга.

Она откашлялась и резко — неожиданно даже для себя самой — сказала:

— Вы можете снять более подходящее для себя помещение — надеюсь, Мишель снабдил вас необходимой суммой на проживание в Вильне? И должна вас предупредить, что на днях я уезжаю в Залужное.

— Как — уезжаете?! — удивленно воскликнул Вольдемар.

— Не можете же вы, сестра, бросить нас здесь одних? — Алекса пораженно уставилась на невестку.

— Почему нет? — пожала плечами Докки.

Алекса недовольно вздернула бровями и умиротворяющим голосом произнесла:

— Но мы рассчитывали… Говорят, снять квартиру в Вильне нелегко да и дорого, а ваш брат, увы, оказался в несколько затруднительном положении, поэтому не смог обеспечить нас необходимым. Да и зачем, коли вы здесь? Ведь вы не откажете своим близким родственникам? К тому же нам надо войти в общество. Нет, вы не можете уехать, оставив нас здесь одних!

— Но разве мы договаривались, что вы приедете? — Докки, и так донельзя утомленная сегодняшними событиями, уже не могла сдерживаться. — Почему вас удивляет, что у меня есть свои планы? И зачем я вам здесь нужна? Вы сами сможете устроиться в городе, а господин Ламбург вполне способен вас везде сопровождать…

Все заговорили одновременно. Мари умоляла Докки еще немного задержаться и не покидать ее так быстро. Алекса упирала на то, что сестра не может бросить свою невестку в незнакомом городе. Вольдемар гудел, что приехал сюда только в надежде увидеть ma chèrie Евдокию Васильевну. Ирина зарыдала, перепугавшись, что без Докки они более не получат приглашений на балы, Натали же и вовсе обвинила тетку в жестокости и пренебрежении родной племянницей.

В конце концов под натиском уговоров, увещеваний и требований Докки была вынуждена отложить свой отъезд на неопределенное время, чтобы ввести в общество невестку и племянницу, а также предоставить спальню Алексе (барышням пришлось поселиться в одной комнате, чем они были очень недовольны).

Вольдемару удалось снять отдельную квартиру, но неподалеку, благодаря чему стал частым гостем в доме своих знакомых дам. Докки сопровождала родственниц в магазины, наносила с ними визиты, ездила на прогулки, которые уже не доставляли ей прежнего удовольствия, и из последних сил терпела общество Ламбурга.

Мари и Алекса, у которых в Петербурге были весьма прохладные отношения, сблизились на почве общих интересов — поиска женихов для дочерей, а Ирина и Натали даже подружились, целыми днями обсуждая офицеров, званые обеды, ужины и балы.

Барон Швайген тем временем стал завсегдатаем — насколько ему позволяла это служба — в их доме. Он с некоторой ревностью воспринял появление Ламбурга, довольно спокойно реагировал на попытки девиц флиртовать с ним и выказывал баронессе свое явное расположение и растущий интерес. Докки нравился полковник: он обладал легким характером, был прекрасно воспитан, приветлив и неглуп, и она с удовольствием принимала знаки его внимания, лишь про себя порой дивилась иронии судьбы, по которой она увлеклась — вопреки собственным предубеждениям — военным, бароном, к тому же немцем, пусть только на четверть (его дедушка был родом из Восточной Пруссии). Но она не решалась показывать свою пока невнятную к нему склонность, поскольку боялась тем вызвать его на объяснение, во время которого он мог или предложить ей выйти за него замуж — чего она страшилась, или попытаться склонить ее к связи, на которую она определенно не собиралась соглашаться.

В один из дней Докки вместе с родственницами совершала очередной вояж по магазинам. Она размышляла о своих взаимоотношениях с бароном, в то время как Мари и Алекса обсуждали модную отделку платьев, сидящие в коляске напротив Ирина и Натали с загадочным видом о чем-то перешептывались, периодически разражаясь неприятно журчащим хихиканьем.

— О, стойте, стойте! — вдруг закричала Ирина, вскочив с сиденья.

— Что такое? — Докки очнулась от своих мыслей и приказала кучеру придержать лошадей, думая, что девушка что-то уронила на мостовую.

— Ох, я сейчас умру! — Ирина судорожно прижала руки к груди, а Натали, вытаращив глаза, завизжала: «Вы только посмотрите!..»

Дамы испуганно оглянулись, не понимая, что привело барышень в такое исступление, и увидели выезжающую на площадь кавалькаду офицеров в генеральской форме, столь ненавистной для Докки после замужества. Но сейчас, когда навстречу ей двигалась, гарцуя на рослых, лоснящихся конях, гурьба веселых, смеющихся над чем-то всадников, которые выглядели так молодо, бесшабашно и неотразимо красиво в шляпах с пышными плюмажами и в ярких мундирах с переливающимися на солнце золотыми эполетами, — она с невольным восхищением залюбовалась статью и мужественным видом бравых армейских генералов.

Девицы что-то верещали, Мари и Алекса во все глаза уставились на офицеров, прохожие толпой устремились к всадникам, чтобы ближе разглядеть их, а какая-то девушка с нарциссами в руках вдруг бросила им цветы. Букет желтым фейерверком разлетелся в воздухе и посыпался на офицеров; те на лету ловили цветки. Один из них — лихой красавец с дерзкими темными глазами и пышными черными усами в красном гусарском доломане с ментиком через плечо, — соскочил с коня и крепко поцеловал раскрасневшуюся виновницу переполоха. Толпа заволновалась, загудела и захлопала, Ирина и Натали ахнули и ринулись было из коляски, но матери успели их остановить, призывая к соблюдению необходимых манер и достойному поведению на публике.

Народ вновь зашумел: еще одна девушка — совсем молоденькая, почти девочка — за неимением цветов бросила в военных клубком разноцветных лент, на лету распавшихся на блестящие розовые, желтые, голубые, белые волнистые змейки. Не долетев до всадников, они стали плавно опускаться на мостовую, и девочка расстроенно смотрела, закусив губу от огорчения. Неожиданно один из генералов в темно-зеленом вицмундире тронул своего гнедого коня и успел поймать извивающуюся в воздухе голубую ленточку. Девочка радостно улыбнулась, а всадник, легко наклонившись с седла, не поцеловал, но ласково потрепал рукой в перчатке ее румяную щечку.

Докки, с любопытством взирая на столь очаровательную сценку, случайно встретилась взглядом с этим генералом и отчего-то смутилась. Он же равнодушно скользнул по ней очень светлыми на загорелом лице глазами, развернулся и присоединился к своим товарищам. Через минуту всадники скрылись на боковой улице, толпа рассеялась, и о суматохе на площади напоминали только раздавленные копытами лошадей останки желтых цветов и лент, измятых и враз посеревших.

Ирина и Натали долго не могли успокоиться, перебирая и смакуя подробности происшедшего и отчаянно завидуя тем девушкам на площади, которым неслыханно повезло получить особые знаки расположения от молодых и красивых военачальников. Остальные офицеры, не говоря об обладателях более низких чинов, были мгновенно забыты — героями сегодняшнего дня стали два отличившихся генерала.

Мари тотчас сообщила, что гусаром, поцеловавшим девицу с цветами, был князь Дмитрий Ташков. Генералом, поймавшим ленточку, оказался тот самый знаменитый граф Поль Палевский.

— Le prince Ташков! — стонали Ирина и Натали. — Le comte Палевский!

— Генерал-лейтенант Палевский, — причитала Мари, чуть задыхаясь, будто ей не хватало воздуха, — генерал-майор Ташков…

— Димитрий Ташков, конечно, хорош, — Алекса обмахнулась платочком — на ее скулах рдели красные пятна, — но Поль Палевский… О, Поль Палевский!..

Имена этих генералов не сходили с их уст и по дороге домой, и в гостиной, когда все уселись выпить чаю. Докки заметила, что обсуждение внешности Ташкова, его яркой формы, как и смелости, благодаря которой он сорвал поцелуй, заняло куда меньше времени, чем разговоры о Палевском — граф, судя по всему, рассматривался куда как более значительной и ценной фигурой на брачном рынке.

Мари, почерпнув массу полезных сведений от всезнающей Жадовой, рассказала, что Ташков командует всего лишь полком, а состояние его расстроено. При этом она забыла упомянуть слова все той же Жадовой, что гусарский генерал известен в свете более своей разгульной жизнью, бесконечными кутежами, дуэлями и беспутными выходками, нежели боевыми подвигами. Судя по всему, сомнительная репутация возможного кандидата в женихи волновала материнские сердца куда меньше, чем его чин и доходы.

Зато Палевский по всем статьям соответствовал матримониальным чаяниям — у него было и высокое положение, и состояние, и связи.

— Ему всего тридцать два года, а он командующий корпусом, — вещала Мари своим внимательным слушательницам. — У него три поместья, от которых, говорят, доход огромадный. Ко всему прочему, он ходит в любимцах у государя, осыпан подарками — и золотыми саблями, и шпагами с бриллиантами… А уж наград, наград сколько! Полная Анна, второй Владимир, два Георгия[11]

Алекса и барышни ахали, Мари сидела с таким торжествующим выражением лица, будто сама получила эти награды или Палевский уже стал ее зятем.

«И это все, что их в нем интересует, — с внезапно подступившим возмущением подумала Докки. — Награды, отличия, чин, количество поместий, и ни слова о том, как он заслужил все это — верной службой, храбростью, боевыми талантами…»

Она припомнила, как в свое время на все лады обсуждался подвиг Палевского под Аустерлицем. Граф, тогда еще командир полка, заменив убитого начальника кавалерийской бригады, небольшими силами бесстрашно и умело сдерживал превосходящие во много раз силы противника. Он мужественно сражался в Пруссии и Финляндии и уж верно был достоин тех милостей и признаний, которые сейчас с таким упоением перечисляли ее родственницы.

— А красив-то как! — вдохновленно подхватила Алекса. — И осанка, и стать, а глаза…

«Наконец добрались и до красивой наружности», — отметила Докки, невольно вспомнив взгляд его светлых, будто прозрачных глаз. В груди расползся тревожный холодок, а на ум вдруг пришло сравнение: «глаза, как бриллианты…»

— Удивительно, как это он до сих пор не женат и не помолвлен, — тем временем продолжала Алекса.

— Палевский — это особая история, — с видом знатока заявила Мари. — Все барышни, и не только… словом, все дамы, которые его когда-либо видели, совершенно теряют от него голову. И, признаться, я их понимаю, — мечтательно протянула она. — Но граф очень осторожен в общении с незамужними девушками, точнее, их избегает, чтобы не дать и повода подумать, будто он кого-то выделяет или за кем-то ухаживает… Говорят, он очень разборчив, — и, подавшись в сторону Алексы и Докки, чтобы ее не слышали барышни, тихо добавила: — Вроде бы он состоял в связи с маркизой Тамбильон и княгиней Жени Луговской. Княгиня чуть не собиралась просить государя о разводе, чтобы выйти замуж за Палевского, но что-то у них там не сладилось…

Докки слышала кое-какие пересуды по этому поводу и встречалась в Петербурге с двумя упомянутыми дамами. Одна — француженка, смуглая, маленького роста с гибкой изя-щной фигурой и страстными черными глазами, вторая — статная, белокурая, с синими глазами и ослепительно-белой кожей. Обе считались красавицами, великосветскими львицами и пользовались невероятным успехом у мужчин, стремящихся получить хотя бы один их благосклонный взгляд. Докки, ранее не обращавшая внимания на подобные разговоры, теперь — после того, как увидела Палевского, — была вынуждена отдать должное вкусу генерала и его умению завоевать расположение женщин.

— Не сладилось! — фыркнула Алекса в ответ на слова Мари. — Зачем ему жениться на княгине, скажите на милость, если он и так может ее получить? А в жены он себе возьмет какую-нибудь молодую и невинную девицу. Верно, выберет самую красивую, знатную и богатую, хотя… — задумчивым взглядом она посмотрела на свою дочь, Натали порозовела и довольно хихикнула.

— Не обязательно! — возразила Мари, не заметив этого мимолетного эпизода. — Палевский довольно состоятелен, чтобы позволить себе жениться и на небогатой девушке.

— На вашей дочери, например, — усмехнулась Алекса. — Да он и не посмотрит на нее, даже если вы каким-то образом сумеете ему представиться.

Мари и Ирина переглянулись и воззрились на Алексу, но та уже повернулась к Докки.

— Вам следует представить нас генералу Палевскому! — воскликнула она.

— Я с ним незнакома, — ответила Докки, оторопев от возмущенного возгласа невестки.

— Не может быть! — не поверила Алекса. — Он неоднократно бывал в Петербурге, а нынешней зимой…

— Я болела, — сказала Докки и, пытаясь оправдаться, добавила: — Как раз в декабре я простудилась и…

— Но он и прежде появлялся в свете, — не унималась Алекса.

— Но я ни разу его не встречала, — пробормотала Докки. — И не видела…

«…до сегодняшнего дня — когда он поймал ленточку этой девочки на виленской площади», — уточнила она про себя, вновь ощутив в себе этот странный холодок, хотя ее совсем не должно было волновать воспоминание о Палевском.

«Мне нет никакого дела до этого хваленого генерала, — сказала она себе. — Он — повеса, пустой и наверняка самодовольный тип».

— Он был на святочном бале у княгини Думской, — сообщила Мари с заметным ликованием в голосе, памятуя о том, что Алексы не было на этом празднике. Ларионовы — за исключением Докки — не приглашались к княгине, поскольку Елена Ивановна как-то весьма неосторожно позволила себе непочтительно отозваться о Думской, что, естественно, дошло до ушей вездесущей пожилой дамы. Сама Мари попала на бал благодаря Докки, которая попросила у княгини билеты для кузины и ее дочери.

— Тогда весь Петербург с ума сходил, чтобы увидеть его хоть краешком глаза, — злорадно говорила Мари. — Но он появился лишь на нескольких закрытых приемах да на одном бале — как раз у Думской. Мы видели его — помнишь, Ирина?! — продолжала она. — Ох, как он был ослепителен — в парадном мундире, орденах, ленте…

— Так что же вас ему не представили? — ехидно поинтересовалась Алекса.

— Но Докки же не было, — простодушно сказала Мари. — Она бы и сама с ним познакомилась, и нас бы представила. Княгиня была слишком занята своими гостями, да и он мало с кем общался, протанцевал несколько танцев с великовозрастными матронами и уехал. Кстати, Сандра Качловская совершенно неприлично преследовала его в Петербурге, а Жадова говорит, она и здесь…

— О, эта Сандра! — с раздражением заявила Алекса. — Прямо пиявка, прости меня господи!

И враз позабыв, что только ссорилась с Мари, склонилась к ней и доверительно сказала:

— Мало нам было ее в Петербурге, так она и сюда приехала, чтобы соблазнять женихов наших дочерей. Меня беспредельно возмущают все эти свободные дамочки — разъехавшиеся с мужьями жены, вдовушки, которые без стеснения завлекают мужчин в свои сети…

Докки вздохнула, а Мари, сделав страшные глаза, громким шепотом напомнила Алексе, что ее невестка потеряла мужа, поэтому не стоит так несправедливо равнять всех вдов под одну гребенку, рискуя обидеть такое скромное и невинное создание, как их любимая кузина и сестра.

Вскоре дамы разошлись по своим комнатам, и после недолгого отдыха поднялась приятная суматоха подготовки к долгожданному балу, на который они сегодня отправлялись. К назначенному времени за дамами приехали их спутники на сегодняшний вечер — барон Швайген и господин Ламбург. Разнаряженные дамы со своими сопровождающими расселись в кареты и покатили за город, в усадьбу польского князя, где намечалось столь долгожданное и многими необычайно любимое увеселение.

Глава VI

Бал устраивался местными дворянами в честь офицеров русской армии. Некий польский вельможа для этой цели предоставил свою необжитую усадьбу близ Вильны. Дорога к ней была изрыта колдобинами, наспех засыпанными землей, сад скорее напоминал лес, а сам особняк много лет не ремонтировался. В большой бальной зале пахло затхлостью и свежей краской. Свечи в бронзовых люстрах освещали потрескавшийся от времени расписной потолок, обветшалые занавеси на окнах, разодетую толпу, неспешно перемещающуюся по скрипучему узорчатому паркетному полу. На хорах настраивался оркестр, государь император смотрел на гостей бала с огромного портрета, висящего на стене. Под ним на возвышении стояла молодая девушка, изображающая Польшу. Ждали приезда живого государя.

К Докки подходили поздороваться знакомые по Петербургу, и она, пользуясь случаем, представляла им кузину и невестку с дочерьми. Вскоре к ним присоединилось семейство Жадовых, и дамы взахлеб принялись обсуждать всех присутствующих. Аннет, как всегда проявляя необычайную осведомленность, говорила:

— Вон там, посмотрите, генерал Санеев с супругой. Такие важные — куда там. А все знают, что их младшего сына перевели из гвардии за дуэль. Санеев, конечно, замял дело, а то б и разжаловать в рядовые могли. Князь Вольский с полькой в голубом платье — то ли княгиней, то ли графиней какой. Постыдился бы, в его-то возрасте! Подле левого окна, среди офицеров — рыжеватый такой — ротмистр Немиров. Барон Швайген обещал нас с ним познакомить.

Мари и Алекса согласно кивали.

— Вот и генерал Алексеев-младший, — Жадова кивнула на двери, где появился означенный военный под руку с княгиней Качловской, и прошипела сквозь зубы: — О, эта женщина! И как вызывающе одета!

На Сандре было весьма экстравагантное темное газовое платье с очень низким вырезом. Головы многих повернулись в ее сторону, что вызвало новый шквал язвительных замечаний Аннет.

— Софи Байкова с дочерьми, — перечисляла Жадова входящих. — До чего у нее дочери неказистые! О, Поль Палевский! — вдруг ахнула она и всплеснула руками. — Вы только посмотрите: сам Палевский!

Все уставились на входящего в залу высокого генерала в парадном мундире, в орденах и с красной лентой через плечо. Зал враз оживился, особенно дамы, по рядам гостей побежал шепоток, все задвигались, затолкались, желая получше рассмотреть знаменитого полководца, а виновник сего переполоха спокойно шел рядом со своим спутником, легким кивком головы приветствуя знакомых.

«Будто выход государя», — подумала Докки, провожая глазами графа.

— Он приехал только потому, что здесь обещался быть государь, — громким шепотом вещала Жадова. — Интересно, барон Швайген сможет нас представить графу?

Грянула музыка, возвещая о прибытии государя, все потеснились к стенам, освобождая проход в центре залы. Император быстро прошел к возвышению, девушка-полька поднесла ему символическую корону на бархатной подушке, и после обмена небольшими речами бал начался.

В первой паре польского[12] пошел государь с хозяйкой бала, женой князя — владельца усадьбы. За ним — великий князь и принцы со своими дамами, представители польской знати, придворные, высшие армейские чины и прочие гости.

Докки очень любила этот танец — утонченный и величавый, торжественная музыка будоражила ее чувства. Но она шла в паре с Вольдемаром, с которым всегда было неловко танцевать. Он заранее — за несколько дней — пригласил ее на первый танец и теперь выступал с важным видом, выпятив колесом грудь и живот и усердно привставая на цыпочки. Одновременно он пытался вести светскую беседу, заключавшуюся в перечислениях достоинств и добродетелей ma chèrie Евдокии Васильевны и не менее обстоятельном рассказе о собственных служебных поручениях. Не преминул он и высказать некоторые сомнения по поводу поведения барона Швайгена, которого не считал подходящей компанией для Докки.

— Полковник ухаживает за юными барышнями, — говорил он, — и негоже ему приглашать на прогулки и танцы почтенную вдову, ставя ее тем в ложное положение в глазах окружающих…

Почтенная вдова молча слушала, мечтая только, чтобы танец поскорее закончился. В какой-то момент она поймала себя на том, что нет-нет да и посматривает на другую сторону залы, где во второй колонне генерал Палевский вел жену одного из сановников двора — немолодую представительную даму. Она, улыбаясь, что-то говорила графу, он же в ответ почтительно склонял к ней свою темноволосую голову. Докки безотчетно подмечала и ладную стройность фигуры, и ловкость его движений, отчего-то волнуясь.

«Что-то я слишком много думаю о нем», — спохватилась она, отводя глаза от генерала и пытаясь сосредоточиться на фигурах танца. Как раз исполнялся la fontaine[13], и Докки, разойдясь с Вольдемаром, развернулась и пошла обратно по середине залы. Неподалеку шли кавалеры второй колонны, среди которых находился Палевский, и Докки вдруг не столько заметила, сколько почувствовала, что он посмотрел на нее, отчего у нее на мгновение перехватило дыхание.

«Мне это показалось, — смятенно подумала она, приближаясь к Вольдемару. — И даже если он случайно скользнул по мне взглядом, то только потому, что рядом с ним проходила вереница дам, на которых он, конечно же, не мог не взглянуть…»

Она оперлась на руку Ламбурга, пытаясь сообразить, как долго еще продлится польский. На тур вальса ее пригласил один из приятелей Швайгена, а мазурку предстояло танцевать с бароном, что давало надежду получить от бала гораздо большее удовольствие, нежели она имела сейчас.

После отъезда с бала государя со свитой (он протанцевал два танца, остальное время разговаривал с польскими вельможами и со своими офицерами, а также весьма любезно приветствовал некоторых знакомых дам, в число которых попала и Докки) публика заметно оживилась и расслабилась. Кавалеров было много, и в зале почти не было дам (исключая разве совсем пожилых матрон, которые не танцевали), оставшихся без партнеров. Юные барышни веселились от души, окруженные желающими потанцевать с ними офицерами, и даже их матери приглашались то пройти тур вальса, то круг контрданса.

— Не помню, когда я последний раз столько танцевала! — воскликнула запыхавшаяся, но довольная Мари. — Докки, как я была права, что решила ехать в Вильну! Посмотри на Ирину: штабс-капитан Зорин приглашает ее уже второй раз! Мне кажется, она ему очень нравится.

Докки посмотрела на указанного штабс-капитана, стоявшего рядом с раскрасневшейся Ириной.

— Он, конечно, очень молодой, и чин у него пока не высокий, — продолжала Мари. — Но чины — дело наживное, а они так славно смотрятся вместе.

— Очень рада, что ты так думаешь, — ответила ей Докки. — Это лучше, чем забивать голову дочери генералами, которые не подходят ей ни по возрасту, ни по жизненному опыту. Со сверстниками ей гораздо интереснее и легче общаться.

— Не говори! — возразила кузина. — У молодых офицеров еще неизвестно как что сложится, а генералы, ну, или полковники, — уже имеют положение, знают жизнь, привыкли к ответственности. Конечно, я всегда учту мнение Ирины, поскольку хочу, чтобы она была счастлива. Но она вполне может влюбиться в генерала, в графа Палевского, например, — он ей очень нравится, да и по возрасту они вполне подходят друг другу.

Докки лишь покачала головой. Заполучить в мужья Палевского желали почти все барышни, но сам генерал явно не разделял их чаяния. Она вспомнила его холодный, безучастный взгляд, каким на площади он посмотрел сквозь нее, будто она была бестелесным созданием, невольно передернула плечами и еще более усомнилась в надеждах Мари и прочих матерей, имевших виды на Палевского.

«И множества женщин, не спускающих с него глаз, в числе которых каким-то образом оказалась и я, — недовольно подумала она. — Но если дамы и могут представлять для него какой-то интерес, то барышням, судя по всему, не стоит о нем и мечтать».

— Тебе виднее, — только и ответила она на слова кузины.

— Как жаль, что мы ему не представлены, — заныла Мари. — Посмотри, он совсем не танцует. Прошел в полонезе с какой-то матроной — и все. Кстати, сейчас граф стоит с Поляевыми — твоими знакомыми. Ты могла бы подойти будто невзначай…

Докки бросила быстрый взгляд в ту сторону, куда показывала кузина, и отвернулась.

— Не могла бы, — ответила она, поражаясь, как Мари, в своей погоне за женихами, не понимает, в какое неловкое положение ее ставит.

— Вы совершенно не думаете о нас, — вмешалась Алекса. — Что вам стоит случайно пройти мимо monsieur и madame Поляев? Они непременно бы вас представили le comte Палевскому.

— С таким же успехом и вы можете пройти мимо Поляевых, с которыми я вас на днях познакомила, — ответила Докки, раздосадованная настойчивостью родственниц.

Мари и Алекса переглянулись и с осуждением уставились на нее.

— Вы даже самую малость не можете для нас сделать! — воскликнула Алекса. — Мы и так уже закрываем глаза на то, как вы отвлекаете внимание барона Швайгена от наших дочерей. Зачем он вам? У вас же есть Вольдемар. А теперь вы решили и Палевского для себя приберечь?

Докки, весьма уязвленная столь несправедливым упреком, промолчала.

— Конечно, chèrie cousine познакомит нас с генералом, если представится такой случай, — затараторила Мари, пытаясь сгладить возникшую напряженность. — Кстати, Докки, когда к тебе подошел государь, я чуть не лишилась чувств!

— Он помнит моего мужа, — ответила Докки. Она не в первый раз беседовала с императором, который некогда весьма привечал генерала Айслихта и после гибели барона не забывал подбодрить его вдову, что всегда вызывало немалую зависть ее родственников.

Вот и теперь, едва Мари упомянула о внимании государя к кузине, Алекса обиженно поджала губы. Докки же, у которой вконец было испорчено настроение, заметила Ламбурга, направлявшегося в их сторону. Он старался показаться на глаза, а то и перемолвиться словом-другим с важными особами, присутствующими на бале, чем и занимался последний час. Теперь, весьма довольный собой, Вольдемар приближался к их компании, видимо, горя желанием поделиться со знакомыми дамами своими успехами на этом поприще.

— Я отойду в дамскую комнату, — быстро сказала Докки и нырнула в толпу, в противоположную от Вольдемара сторону. У нее уже не было сил выносить ни шпильки Алексы, ни болтовню Мари, ни очередные разглагольствования Ламбурга.

«Мне нужно каким-то образом отвадить от себя Вольдемара, — думала Докки, пробираясь вдоль стены залы. — Иначе он так и будет ходить за мной, мучая разговорами и ухаживаниями. А ведь я твердо ему сказала, что не выйду за него замуж. Алекса начинает выводить меня из себя и Мари, с тех пор как подружилась с Жадовой…»

Она шла мимо нарядных дам и офицеров, которые беседовали друг с другом, флиртовали, улыбались, смеялись, ощущая себя потерянной и одинокой на этом полном веселья и радости празднике. С кем-то она раскланивалась, перебрасывалась парой вежливых фраз и все шла и шла дальше, будто рассчитывала в конце пути обрести желанный душевный покой или почувствовать себя такой же живой и беспечной, как окружающие ее люди.

Когда Докки приблизилась к распахнутым дверям залы, то выяснилось, что по рассеянности пошла не в ту сторону. Вместо выхода в коридор, откуда можно было подняться в дамскую комнату, она попала на противоположный конец, где двери выходили на длинную каменную террасу, освещенную бледными полосами света, падающего через высокие окна бальной залы. За террасой темнел сад, вкрадчиво-таинственный при свете луны и разноцветных фонариков на деревьях. Здесь также стояли и прохаживались дамы с кавалерами, привлеченные полутьмой и свежим воздухом.

Докки обрадовалась возможности отдохнуть от бальной суеты, спустилась по широким ступеням и медленно пошла по дорожке вдоль дома, вдыхая прохладный, благоухающий травой и нежным запахом весенних цветов ночной воздух. Терраса тянулась вдоль стены и поворачивала за угол, где у самых ступенек разрослись пышные кусты сирени. Вдруг послышались приближающиеся женские голоса, и впереди из-за кустарника вышли две дамы. Не желая ни с кем общаться и боясь, что ее заметят, Докки поспешно отступила на террасу, в самый угол, где скопилась густая темнота. Но дамы, сделав несколько шагов, остановились на дорожке прямо напротив нее, и она с изумлением вдруг услышала собственное имя.

— Прозвище Ледяная Баронесса Докки Айслихт удивительно подходит, — утверждала одна из дам голосом Аннет Жадовой. — Она действительно «ледяная», ее собственное сердце остается нетронутым, когда ей удается разбить чужие. Помните историю с князем Рогозиным? Говорят, он был почти помолвлен, когда Докки его увлекла, заставила потерять голову, а потом бросила. Весь свет об этом знает! Здесь же она занята тем, что отбивает кавалеров у наших дочерей. Едва за барышнями кто-то начинает ухаживать — тот же полковник Швайген, а ему так нравилась моя Лиза! — как Докки начинает с ними флиртовать самым беззастенчивым образом, а ведь мужчины никогда не откажутся вступить в связь. Мари Воропаева призналась, что не ожидала от собственной кузины подобного поведения. Понятно, что Докки приехала сюда в поисках новых кавалеров, но кто мог предположить, что ее похождения начнутся с поклонников племянниц?

— Для баронессы Айслихт все сложилось крайне удачно, — с язвительным смешком сказала спутница Жадовой, в которой Докки признала Софи Байкову. — Она вышла замуж ради денег, не прожила с мужем и нескольких месяцев, как он погиб, оставив ей все свое состояние. Теперь она, как молодая вдова, представляет собой весьма лакомый кусочек для мужчин, которые не прочь поразвлечься.

— Мне кажется, она хочет найти себе еще одного обеспеченного мужа. Ведь если он погибнет на новой войне, то у нее вновь будет свобода и еще большее состояние, — поделилась со своей собеседницей Аннет. — Мне так жаль monsieur Ламбурга!

— А что с ним?

— Оказывается, Докки с ним помолвлена, — понизив голос, сообщила Жадова.

— Помолвлена?! — ахнула Байкова.

— Мне по секрету сказала ее невестка, — ответила Аннет. — Сама Алекса была вынуждена приехать сюда по настоянию госпожи Ларионовой — матери баронессы. Говорит, ей велели присматривать за Докки, иначе, мол, она спустит все средства на развлечения и окончательно запятнает свою репутацию. Баронесса-то не зря держит в тайне свою помолвку. Если ей подвернется кто более подходящий, она тут же освободится от обязательств перед monsieur Ламбургом. Уверена, Докки не случайно объявилась в Вильне, где столько холостых офицеров. Вольдемару пришлось спешно бросить все свои дела в Петербурге и примчаться сюда вслед за ней.

— Ну, сюда приехали многие светские дамы, та же Сандра Качловская, — с некоторым сомнением сказала Софи.

— Сандра — замужем, — напомнила ей Жадова. — Сандру интересуют не женихи, а кое-что другое. Докки же хочет все ухватить разом: и удовольствия, и выгоду. Хотя странно, что она вообще рассчитывает на замужество: она не понесла от мужа. Удивительно, что Ламбург решился жениться на ней — ему ведь тоже захочется обзавестись детьми.

— Умеют же некоторые устраиваться в этой жизни! — прошипела Байкова. — Баронесса… Ох, экосез заканчивается, нам пора возвращаться!

Оркестр, слышимый снаружи, отыграл последние аккорды, дамы заспешили к входу в залу, а Докки, поневоле услышав о себе такие бесстыдные сплетни, чуть не заплакала. Эти злобные, завистливые женщины перевернули с ног на голову, извратили абсолютно все события ее жизни, дали противоположное объяснение ее поступкам, облили грязью и только потому, что она — сама того не желая — пользуется сомнительным успехом у нескольких мужчин. Приезд в Вильну представлялся ей теперь непоправимой и жестокой ошибкой. Внимание Рогозина, Швайгена, Ламбурга, других ее поклонников, которые за эти годы появлялись в ее жизни и незаметно исчезали из нее, — непозволительным промахом. Она знала, что сплетницы Петербурга не обходят ее вниманием, но не подозревала, что замужество, каждый ее шаг, даже бесплодие могут обсуждаться подобным образом. Докки прижала к горящим щекам ладони, повернулась и… чуть не наткнулась на кого-то, кто сильной рукой подхватил ее под локоть и удержал от неминуемого столкновения.

— Осторожно, madame, — раздался незнакомый низкий голос. Докки тонко пискнула и вскинула голову.

Мужчина стоял спиной к ближайшему окну в залу, и она не могла разглядеть его лица. По очертанию силуэта можно было понять лишь, что он высок и широкоплеч, а его рука, которой он все еще держал ее локоть, была твердой и теплой.

— Простите, — Докки вздрогнула, поспешно отступила от него на шаг и попыталась высвободиться, но он не отпускал ее. Она вспыхнула от стыда, догадавшись, что он все это время находился здесь и слышал разговор двух сплетниц. Хотя Докки не была с ним знакома, ей стало нестерпимо больно при мысли, что теперь он будет думать и судить о ней по словам этих злоречивых ведьм, а то и со смехом поделится со своими товарищами — где-нибудь в мужской компании за бокалом вина — сплетнями о бессердечной и распутной Ледяной Баронессе. «А может быть, — с ужасом подумала она, — за глаза все давно так обо мне судят».

— Прошу вас, — сказала Докки и сама ощутила панические нотки в своем голосе. — Мне нужно идти.

Ей не хотелось возвращаться в дом. Она желала одного — оказаться далеко-далеко отсюда и никогда более никого не видеть и не слышать, но это было, увы, невозможно. Оставалось, гордо подняв голову с невозмутимым видом, появиться в зале, улыбаться, разговаривать, танцевать и вести себя так, будто она не знает, что о ней думают и как к ней относятся люди, среди которых она вынуждена находиться.

— Я провожу вас, — предложил мужчина, вероятно, почувствовав, как дрожит ее рука, которую он все еще сжимал.

— Благодарю вас, не стоит, — Докки попыталась придать холодность голосу, на самом деле до смерти испугавшись, что он будет настаивать на своем и, едва они выйдут на свет, увидит ее лицо, а потом попросит своих знакомых показать ему баронессу Айслихт.

Но он молча поклонился и отпустил ее.

Путаясь в юбках, Докки устремилась к дверям залы, добралась до дамской комнаты, к счастью, пустой, где ополоснула холодной водой пылающее лицо и немного успокоилась, прежде чем спустилась вниз, к своим любящим родственницам и добрым подругам.

— Где ты пропадала? — спросила Мари, а Алекса и Жадова, уже присоединившаяся к их компании, с любопытством уставились на нее, будто пытались разглядеть на лице и в одежде следы безнравственного поведения.

— Я была в дамской комнате, — ответила Докки.

Ей тотчас сообщили, что Вольдемар намеревался пригласить на вальс, который сейчас объявят, и на ужин.

— Второй вальс? — удивилась она.

— Это же провинция, дорогая, — пояснила Мари со снисходительным видом столичной жительницы. — Поляки обожают вальсы.

Докки не хотела танцевать, тем более с Вольдемаром, и ей было неприятно находиться в компании этих дам.

— О, госпожа Головина! — к счастью, она заметила в толпе знакомую по Петербургу. — Непременно должна ее поприветствовать!

С этими словами Докки направилась к Головиной, с которой у нее всегда были хорошие взаимоотношения. Та обрадовалась, увидев баронессу, и стала рассказывать ей о младшем сыне, только поступившем корнетом в армию.

— Вон мой мальчик, — она показала на совсем юного — лет шестнадцати-семнадцати — офицера. — Служит в полку барона Швайгена, а я слышала, что вы, дорогая, с ним знакомы. Не могли бы вы замолвить словечко за моего мальчика? Меня представили генералу Палевскому, но неудобно к нему подходить и обращаться с просьбами. Тем более он командующий корпусом — что ему какой-то корнет.

— Конечно, конечно! — заверила ее Докки, понимая, как мать волнуется за сына. — Я непременно…

— Добрый вечер, госпожа Головина, — раздался над Докки недавно слышанный ею мужской голос — голос незнакомца на террасе. — Как поживаете?

Докки вздрогнула, разом похолодела и оглянулась. На нее в упор смотрели памятные по сегодняшнему событию на виленской площади серо-зеленые глаза графа Поля Палевского.

Головина, в замешательстве от неожиданного обращения такого важного генерала, пробормотала какие-то слова благодарности и, поскольку Палевский не только не отошел, но весьма выразительно посмотрел на ее собеседницу, была вынуждена представить их друг другу.

— Его превосходительство… граф Павел Петрович Палевский — баронесса Евдокия… — она замялась, забыв отчество Докки, поскольку всегда обращалась к ней по имени, — баронесса фон Айслихт.

— Очень приятно! — сказал Палевский, коротко поклонился и пригласил Докки на тур вальса, вступительные аккорды к которому в этот момент заиграл оркестр.

Докки растерянно присела, генерал подставил ей свою руку, на которую она была вынуждена опереться, и повел в центр залы. Не успела она опомниться, как он обнял ее за талию и легко закружил по паркету.

Танцевал он великолепно. С ним не нужно было бояться, что он наступит на ногу своей даме или налетит на соседнюю пару, что порой случалось с армейскими офицерами, более привычными к военному искусству, но не к танцам. И уж точно не будет смешон, как Ламбург, который умудрялся даже в полонезе перепутать фигуры.

В других обстоятельствах Докки, возможно, полностью бы отдалась танцу и твердой уверенной руке, которая обнимала и вела ее по зале. И, верно, была бы польщена вниманием знаменитого генерала, который не выходил у нее из головы весь вечер, но теперь ей было не до тщеславных мыслей, не до танца, не до умелого партнера, как и не до восхищения мужчиной, державшим ее в своих объятиях. Машинально выполняя отработанные па, она смятенно думала, что Палевский теперь знает, кто она, скорее всего, догадывается, что именно ее встретил на террасе, и тщетно пыталась понять, почему он захотел ей представиться и пригласил на танец. Ей было стыдно и неловко, ее терзали мысли об унизительном положении, в которое она попала.

— Я был знаком с вашим мужем, — наконец сказал он.

Это было неудивительно, покойный барон и граф участвовали в австрийском походе, но Докки не знала, как расценивать эти слова. Было ли это невинное упоминание об общем знакомом или какой-то намек в свете услышанных на террасе сплетен.

Она пробормотала что-то невнятное, а он, глядя на нее своими светлыми глазами, завел обычную для малознакомых людей беседу. Граф упомянул о бале, оркестре, о погоде, о достопримечательностях Вильны и развлечениях, которые здесь устраивались.

— Польские артисты третьего дня давали оперу «Сестры из Праги» неизвестного австрийского композитора, — говорил он. — Товарищи уговорили меня пойти в театр. И что же? В опере я не понял ровным счетом ничего. Зал был невелик, актеры — отвратительны, а то, что играл оркестр, никак нельзя было назвать музыкой.

Докки было тяжело поддерживать с ним даже такой светский разговор, но она нашла в себе силы упомянуть о красивых окрестностях города, Замковой горе и оперном театре, который ей также не понравился ни помещением, ни труппой, ни оркестром.

Волей-неволей она украдкой разглядывала Палевского, убеждаясь, что он вовсе не картинный красавчик, но чрезвычайно привлекательный мужчина с правильными, несколько суровыми чертами лица. Тонкий, чуть заметный старый шрам на скуле не портил, но придавал внешности генерала еще большую притягательность. И теперь, находясь так близко от него, когда она чувствовала исходящую от него силу, способную вскружить голову любой женщине, Докки поняла, почему все в таком восторге от Палевского, смотревшего на нее сейчас уже не равнодушно, как днем, но остро и пристально.

Какое-то время они протанцевали в молчании, и едва она немного успокоилась, как он вдруг сказал:

— Я видел вас сегодня на площади. Вы сидели в коляске с какими-то дамами…

— Это… — Докки вспомнила сплетни о том, как она отбивает женихов у своих юных родственниц, и с трудом выдавила из себя:

— …мои родственницы с дочерьми.

— Милые барышни, — заметил граф, — разве что несколько порывисты… Впрочем, это свойственно юности.

Итак, он не только заметил в коляске ее, но и Мари с Алексой, и девиц, пытавшихся выпрыгнуть из экипажа и бежать к генералам. «Наблюдательный», — Докки покосилась на него, наткнулась на проницательный взгляд, смутилась, как девчонка, и отвела глаза. «Умный и опасный, — мелькнуло у нее в голове. — Очень опасный…»

Она станцевала с ним не один тур, как предполагала, а весь танец. Она устала, но усталость была приятной и даже радостной, хотя у нее и не было поводов для радости. Вальс с Палевским принес ей немалое удовольствие, но ей предстояло расплатиться за это новыми нападками родственниц, ревностью и завистью знакомых дам и девиц, очередными сплетнями, выговорами от Вольдемара и… долгими воспоминаниями о том, как она танцевала с этим суровым, загадочным и неотразимым мужчиной. Но все же на какое-то время — пусть и короткое — Докки смогла забыть обо всех неприятностях и переживаниях, и была не то что счастлива, но находилась в некоем блаженном полусне, в состоянии той беспечности и возбужденного ликования, о каком еще недавно могла лишь мечтать.

Она была благодарна Палевскому, и не только за то, что он ни словом не обмолвился о невольно подслушанном разговоре двух сплетниц, как и не делал никаких намеков по поводу ее пребывания в Вильне, но и за этот вальс, принесший ей восхитительные ощущения, какие она до сих пор ни разу не испытывала в своей жизни.

Едва Докки рассталась с генералом, как барон Швайген повел ее танцевать котильон.

— Вы, оказывается, знакомы с нашим Че-Пе, — ревниво сказал он.

— Кто это? — не поняла она.

— Граф Палевский.

— Нас только что познакомила госпожа Головина, — как можно небрежнее ответила Докки. — Кстати, ее сын служит в вашем полку.

— Корнет, — кивнул барон.

— Она просила…

— Непременно присмотрю, — улыбнулся Швайген.

— Спасибо, — пробормотала Докки, подумав, какой все же барон славный человек. — Он у нее младший.

— Знаю, — мягко сказал полковник.

Помолчав, он все же спросил:

— И все же, позвольте полюбопытствовать, каким образом Че-Пе удостоил вас танца?

— Едва он меня увидел, как был сражен моей неземной красотой, — принужденно рассмеялась она. Ее саму мучил этот вопрос. — Конечно, случайно. Мадам Головина нас представляла друг другу, когда зазвучала музыка, и, вероятно, ему было неловко не пригласить меня на танец — он увидел, что я без кавалера…

— Че-Пе — и неловко?! — рассмеялся Швайген. — Такого просто не бывает.

— Почему вы его так называете? — спросила Докки.

— Четыре буквы «покой», — пояснил ей Швайген. — Павел Петрович Палевский — три «покоя»…

— А четвертая? — она была заинтригована.

— Клички лошадей генерал-лейтенанта по традиции начинаются с буквы «покой».

Докки вспомнила роскошного гнедого коня генерала, на котором он гарцевал сегодня в городе. «Интересно, какая у него кличка? Покой? Простор? Или что-нибудь из древнегреческого — Пегас, Посейдон…»

— …Персей, — услышала она голос барона и кивнула, не удивляясь, что генерал предпочитает древнегреческие имена, как и, верно, древнеримские. «Есть в нем что-то от той эпохи — сила, уверенность, бесстрашие… „Пришел, увидел, победил“», — вспомнила она известное латинское выражение, разволновалась, уразумев, куда завели ее мысли о Палевском, и потому обрадовалась, когда зазвучала музыка, возвещавшая начало котильона.

Впрочем, этот веселый танец ей вскоре так наскучил (особенно утомительно было дожидаться своей очереди исполнять фигуры), что она с трудом дождалась его окончания. К счастью, — поскольку пар было много, — танцующих разбили на несколько групп, а фигуры повторяли всего по нескольку раз, и танец длился не слишком долго. Докки неожиданно для себя поняла, что вся прелесть котильона была для нее потеряна именно в тот момент, когда она увидела, что граф Палевский не принимает в нем участия.

После танца она предложила своим родственницам поехать домой, но те были твердо намерены остаться на ужин, сервированный в душном, битком набитом столами и людьми помещении.

— Как ты смогла познакомиться с Палевским? — сразу спросила Мари, едва они уселись на свои места в углу столовой.

— Нас представила госпожа Головина — ее сын служит под его командованием, — ответила Докки, внимательно изучая тушеного цыпленка на своей тарелке. Ужин оказался весьма скромным, особенно за тем столом, где они расположились.

— Как полезно иметь много знакомых, — язвительно протянула Аннет. — Всегда кто-нибудь окажет любезность.

Докки промолчала, но заметила, как Жадова, Алекса и Мари многозначительно переглянулись. Барышни перешептывались между собой, бросая взгляды на Докки.

— Вы обещали нас представить генералу Палевскому! — вдруг в сердцах воскликнула Ирина, обращаясь к барону Швайгену, который сидел с ними за одним столом.

— Обещал?! — Полковник с недоумением посмотрел на покрасневших девиц, требовательно на него уставившихся.

— Граф мне не близкий приятель, — объяснил барон. — Он мой начальник, командующий даже не бригадой, а корпусом. У него под началом тысячи солдат и сотни офицеров. Мне жаль, что вы обманулись в своих надеждах, но ежели я мог, то сделал бы все возможное. Впрочем, баронесса теперь знакома с генералом, так что скоро, думаю, наступит и ваша очередь.

— Докки думает только о себе! — выпалила Натали.

Алекса для вида побранила дочь, барон с сочувствием улыбнулся Докки, а Ламбург принялся подробнейшим образом описывать свои впечатления от бала, особенно от бесед с важными чинами, которые сегодня удостоили его своим вниманием. Докки же, с нетерпением ожидая окончания ужина и возвращения домой, несколько раз ловила на себе задумчивые взгляды графа Палевского, сидевшего в дальнем от нее конце комнаты.

Глава VII

— Они живут на мои деньги, в моем доме, пользуются моими связями и еще на меня дуются, потому что, видите ли, за мной ухаживают их женихи, хотя это вовсе и не женихи, во всяком случае, не их, — жаловалась Докки Афанасьичу.

— Давно говорил вам, барыня, чтоб вы гнали этих прихлебательниц в шею, — говорил слуга, поднося ей «народное средство от всех болезней» — полрюмки водки.

— Ой, не могу пить эту гадость, — Докки с отвращением взглянула на водку. — Лучше принеси мне вина.

— Какая от вина польза? Вода крашеная, — Афанасьич сунул ей в руку рюмку и приготовил кусок хлеба с соленым огурцом. — Выпьете, барыня, и сразу успокоитесь. Ну, оп-оп!

— Успокоюсь… — Докки понюхала водку, сморщилась, одним глотком выпила обжигающую жидкость, задохнулась и передернула плечами. Афанасьич быстро передал ей закуску.

— Бррр, какая мерзость! — она пожевала корку с огурцом и пригорюнилась.

Когда они в пятом часу утра вернулись с бала и разошлись по комнатам, Докки не смогла заснуть и спустилась на кухню выпить лимонаду, где ее и нашел Афанасьич. Теперь они сидели вдвоем: она — в пеньюаре, зябко кутаясь в огромную шаль, Афанасьич — в дневном платье, будто и не ложился. Он всегда дожидался барыни, и только удостоверившись, что она в целости и сохранности находится в своей комнате, шел отдыхать, чутко прислушиваясь ко всем шорохам в доме.

— Какая ж мерзость, барыня? — по привычке возразил он. — Самая что ни на есть целебная михстура от напастей и всякой нечисти.

— Эта Жадова… Она рассказывает обо мне ужасные вещи, — продолжала Докки. — Что я-де расстроила предполагаемую помолвку князя Рогозина, а теперь отбиваю барона Швайгена у ее дочери и женихов у племянниц. Хотя Рогозин ни с кем не собирался обручаться, барон вовсе не ухаживал за Лизой, а с кавалерами Ирины и Натальи я и вовсе едва знакома. И еще они говорят, будто я вышла замуж из-за денег и теперь ищу нового мужа, которого убьют на войне, а я опять получу наследство.

— А вы не слушайте, — сказал Афанасьич. — Бабы злые и глупые, только и знают, что языками чесать.

— Как не слушать?! — Докки застонала и стала раскачиваться взад и вперед на лавке, причитая: — Алекса всем говорит, что я тайно помолвлена с Ламбургом, можешь себе представить?! И что она должна за мной присматривать, иначе я промотаю все свое состояние. А Мари… Она тоже злится на меня и утверждает, что я приехала в Вильну в поисках новых любовников, и жалуется, что переманиваю женихов Ирины. А я не переманиваю! И не виновата, что генерал пригласил меня танцевать: ведь не должна же я отказываться, ежели меня приглашают?!

— Не должны отказываться, — подтвердил Афанасьич и разлил еще водки по стопкам. Себе — полную, а Докки — половинку.

— Ну, давайте, оп-оп, по холодненькой, — он придвинул рюмку барыне и залпом опорожнил свою.

Докки опять понюхала, поморщилась и выпила, после чего поспешно сунула в рот кусок хлеба. Она редко пила спиртное, тем более «холодненькую», поэтому ее быстро развезло, на душе вроде бы полегчало, хотя все равно было муторно и противно.

По дороге с бала Алекса и Мари обсуждали вечер и офицеров, девицы шушукались, а потом задремали, и их еле добудились по приезде. И все упорно игнорировали Докки, будто ее вовсе с ними и не было. Особенно ее обижало поведение Мари, которая пусть не в деталях, но знала и историю ее замужества, и то, что за все годы вдовства Докки никогда не поощряла ухаживания мужчин. И что поездка в Вильну была вызвана совсем другими причинами. Теперь Докки горько пожалела, что доверяла кузине, хотя в ней все же теплилась надежда, что Мари не замешана в распространении слухов о ней.

«Верно, Жадова ссылается на нее для достоверности своих рассказов, — предположила она, — делая собственные выводы из общеизвестных фактов, таких, например, что мой муж был старше меня и погиб вскоре после свадьбы, а я унаследовала его состояние…»

А Палевский… Докки окончательно сникла, страшась даже вообразить, что он думает о ней. Она никак не могла забыть танец с ним и взгляд его пленительных глаз, и при каждом воспоминании об этом сердце ее начинало плавиться и ныть. Никогда еще ни один мужчина не приводил Докки в подобное состояние.

«Поль, — чуть слышно сказала она, и имя его — такое мягкое, музыкальное — перекатилось по кончику ее языка, — Поль… Поль Палевский…»

Докки вздохнула, осознавая, что невозможно противиться его обаянию и своей тяге к нему, и если он захочет продолжить их знакомство… Она похолодела от мысли, что он может и не иметь такого намерения.

«Глупости! — одернула она себя и даже погрозила пальцем в воздухе. — Что мне с того, если какой-то самодовольный дамский угодник, наверняка повеса, к тому же военный, не пожелает продлить со мной отношения? Да у нас и нет никаких отношений — один танец ничего не значит…»

Но она лукавила сама с собой, потому что уже понимала, что ей будет очень обидно, даже больно, ежели он более не обратит на нее внимания, хотя дальнейшее общение с ним могло привести к весьма неприятным для нее последствиям. Если ей не простили даже приятельских отношений со Швайгеном, то интерес к ней знаменитого генерала и самого желанного жениха и вовсе вызовет небывалую суматоху среди барышень и их воинственно настроенных матерей. Но куда более Докки страшило совсем другое: опасность увлечься мужчиной, с которым у нее ничего не могло быть.

Она потрясла головой, выпила еще полстопочки и, не желая рассказывать Афанасьичу о Палевском, вновь пустилась в путаные жалобы на сплетниц.

— Ох, — хныкала она, основательно осоловев от «холодненькой», пережитых волнений, усталости и чувствуя себя бесконечно несчастной, — они все меня ненавидят! Афанасьич, миленький, ты мой лучший друг… Мне так плохо…

Она жалобно посмотрела на него — единственного преданного ей человека, с которым только и могла быть откровенной. Как раньше, при жизни мужа и в годы одинокого вдовства, так и теперь она надеялась получить от него сочувственный отклик и услышать успокаивающие речи.

Афанасьич, внимательно выслушав все причитания барыни, подумал, пригладил усы и сказал:

— В людях зависть завсегда сидит. Что у кого лучше есть — другие пережить того не могут. Грех это, но человек греховный по природе своей, и бороться с тем никак невозможно. Будь вы с мужем, досадовали б, что муж есть. Вдова — значит, хорошо ей без мужа. Деньгам завидуют всегда, а уж успеху у мужиков… Бабы тому испокон веку бесятся и всякие скверны пакостят. Так что живите, барыня, как вам удобно, гнилые языки не слушайте и себе по уму и сердцу поступайте. Говорить же будут всегда, что б ни сделали. В монашки пойдете, деньги раздадите — и в том найдут подозрение, что выгоду какую себе нашли. Людей не исправишь. И вот что я скажу, барыня: замуж вам пора. Все вон с бабами сидите — и досиделись. А муж — он защита. Да и при своей семье, детишках некогда будет кого попало слушать, — завел слуга свою вечную тему. — Неужто из всех кавалеров ни одного подходящего?

Афанасьич все эти годы уговаривал Докки не куковать в одиночестве, а выйти замуж, но за хорошего человека. При этом он весьма ревностно относился к ее поклонникам и всегда находил в них множество недостатков. Вольдемара он вообще терпеть не мог, называл его нудьгой зеленой и бездельником, с чем Докки в глубине души была очень даже согласна.

— Барон Швайген, — промямлила она с учетом того, что Афанасьич не раз видел барона в их доме. — Хороший человек.

— На кой нам ляд немчура? — заметил слуга и подлил ей еще «холодненькой». — Оп-оп!

Проследив, чтобы барыня выпила, поднес ей очередной огурец, сам выдохнул, глотнул и понюхал корку хлеба.

— Немцы — все одно не про нас. Душа у них для нашего человека потемки. Дело, то есть, темное. А с кем это вы там отплясывали, что родня ваша вся взбаламутилась? — как бы между прочим спросил Афанасьич, от которого трудно было что-либо скрыть.

— Ну, один генерал, — уклончиво сказала Докки. При воспоминании о графе опять у нее опять все расплылось внутри, и она поспешила добавить, чувствуя, как у нее заплетается язык:

— Н-ничего особенного.

— Тогда нечего болтаться попусту, время проживать, — Афанасьич поднялся и стал убирать рюмки и закуску. — Поедем в Залужное, а эти пущай здеся как хотят.

— Да, н-нужно уезжать, — согласилась она и, пошатываясь, встала. — Только м-мне обязательно нужно б-будет… на вечер к Санеевым — они м-меня пригласили, — а потом б-будет бал, на котором…

Неожиданно Докки показалось крайне важным пойти на предстоящий через неделю бал и показать всем, что ей решительно все равно, что о ней думают и говорят. Поспешный отъезд показался ей постыдным бегством. Она решила покинуть Вильну красиво, разбив — как подсказали сплетницы — как можно больше сердец. «Да, точно, — сказала себе Докки, и мысль эта пришлась ей весьма по вкусу, — сошью себе новое… сногсшибательное платье. Непременно сошью и покажусь в нем на бале. И даже если Палевский… если он не захочет со мной танцевать, то я — назло ему… назло всем — буду выглядеть обольстительной… загадочной…»

Пожелав Афанасьичу спокойной ночи, Докки с его помощью удалилась из кухни. И уже в постели, засыпая, она вновь попыталась подумать о том, почему Палевский ей представился и пригласил на вальс, но мысли растекались, так и не найдя никакого объяснения. Комната вокруг нее плыла, кружилась, и Докки закружилась вместе с ней в объятиях статного генерала, утопая во взгляде его сверкающих, как бриллианты, глаз…

После очень позднего завтрака, во время которого сохранялась такая же напряженная обстановка, что и накануне по дороге с бала, дамы решили поехать кататься за город. Докки, под предлогом визита к давней знакомой, отказалась от участия в прогулке. Она уступила родственницам коляску и в наемном экипаже, прихватив с собой Афанасьича, отправилась искать хорошую портниху. Заглянув в несколько модных лавок, она наконец остановилась на одной, где с большой переплатой за срочность заказала бальное платье из изумительного (и безумно дорогого — кутить так кутить!) водянисто-зеленого воздушного барежа[14], который очень шел к ее темным волосам и серым глазам.

Проезжая по улицам, Докки все время ловила себя на том, что высматривает некоего всадника в генеральском мундире на гнедой лошади. Она гнала мысли о нем, заставляла себя не глазеть по сторонам, но внутри у нее всякий раз все обмирало, когда ей встречались всадники в офицерском обмундировании. Среди них попадались и генералы, но Палевского она так и не увидела, отчего настроение ее было несколько испорчено.

После портнихи она таки навестила свою знакомую и когда спустя несколько часов вернулась домой, ее родственницы сидели в гостиной в обществе Вольдемара. Дамы пребывали в весьма благодушном расположении духа, приветливо встретили Докки и рассказали, что завтра под Вильной состоится парад, который будет принимать сам государь, и им следует непременно там побывать.

— Можешь себе представить, — сказала ей Мари, — господин Ламбург привез нам приглашения на обед к министру. Там будут присутствовать очень значительные особы и…

Ее перебила нетерпеливая Ирина, стремившаяся поделиться с Докки более интересными новостями, сообщив:

— Мы видели княгиню Качловскую! Она ехала в коляске, а верхом ее сопровождал…

Она сделала эффектную паузу и выпалила:

— …генерал Палевский!

При упоминании о Палевском все впились глазами в Докки с нескрываемым желанием увидеть ее реакцию. Она равнодушно заметила, что граф и княгиня, вероятно, знакомы, и неудивительно, что они проводят какое-то время вместе, хотя была неприятно задета этим известием. По торжествующим лицам родственниц легко было догадаться об их стремлении уязвить и дать понять, что танец с Палевским ничего не значит, что генерал обращает внимание на многих женщин — и куда более красивых, нежели Докки.

Алекса подбросила дров в огонь, добавив тихим голосом, чтобы ее не услышали юные барышни:

— Жадова уверена, что Палевский и Качловская состоят в связи.

«Жадова слишком во многом уверена, — подумала на это Докки. — В том числе, что у меня множество любовников, что за мной нужно присматривать, что я транжирю состояние, а Ламбург является моим женихом…»

Вольдемар громко кашлянул — ему определенно было невдомек, с чего вдруг дамы так долго обсуждают чью-то встречу, и заговорил о важных сановниках, которым был представленным в Вильне, тем вызвав у Докки — впервые за все время их знакомства — самую горячую признательность.

Вечером они поехали в гости, где встретили и Жадовых, и Софи Байкову с дочерьми. Девицы флиртовали с молодыми офицерами, играли с ними в шарады, музицировали. Старшие беседовали о политике, рассказывали анекдоты и сплетничали.

К Докки подсел барон Швайген и начал развлекать историями из армейской жизни.

— С раннего утра мы с товарищами отправились к городским воротам, чтобы увидеть его величество, — рассказывал Швайген о приезде государя императора в Вильну в Вербное воскресенье. — Прождали несколько часов, но его все не было. Более всего страдала гвардия, выстроенная побатальонно, потому как никто не решался отдать команду расходиться. Офицеры из императорской квартиры, губернатор и прочие чины Вильны также не осмеливались оставить свои места. Мы же, потеряв терпение, пошли было по домам, но стоило нам отойти на приличное расстояние от ворот, как загрохотали пушки, зазвенели колокола, забили барабаны, солдаты закричали «ура!», из чего мы поняли, что государь таки появился. Увы, у нас уже не было возможности поспеть на торжества по этому случаю. Кстати, завтра за городом будет проводиться парад.

— Я слышала о том, — кивнула Докки. — Мои родственницы рвутся его смотреть.

— К сожалению, я не смогу вас проводить туда — веду свой полк.

— А мы с удовольствием вами полюбуемся, — улыбнулась она. — Господин Ламбург обещался поехать с нами, так что мы будем под присмотром.

— Кстати, все хотел вас спросить, — барон понизил голос. — Говорят, мсье Ламбург и вы…

— Пустые разговоры, — остановила его Докки. — Мы знакомы — и только.

Она заметила, как приободрился Швайген, и тут же добавила, что не собирается в ближайшем да и далеком будущем связывать себя какими-либо обязательствами.

— Я лишь сопроводила в Вильну кузину с дочерью, — сказала она, — а задержалась здесь, чтобы помочь им устроиться в городе. Сама же вскорости покину эти места.

Барон несколько расстроился, услышав ее слова, выразил сожаление, что столь приятное знакомство будет прервано, и попросил дозволения сопровождать баронессу на загородной прогулке, устраиваемой на днях, а также ангажировал на мазурку на предстоящем бале.

— Напоследок хотел бы насладиться вашим обществом, — признался он.

Докки, которая еще недавно решила не принимать от барона какие-либо приглашения, согласилась стать его спутницей на прогулке и танцевать с ним мазурку.

«Зачем мне лишать себя удовольствий из-за косых взглядов и злых языков? — рассудила она. — Разговоры все равно идут, а отказываясь от кавалеров, я не только не изменю о себе мнения, но буду жалко и смешно выглядеть в своем гордом, но никому не нужном одиночестве…»

Касательно же Палевского Докки пришлось сделать самый очевидный вывод: он разглядел ее на террасе, каким-то образом узнал ее имя и шутки ради захотел представиться пресловутой Ледяной Баронессе.

Едва она смирилась с этой не совсем для нее лестной, но вполне здравой мыслью, как кто-то из офицеров, отвечая на расспросы барышень, сообщил, что Палевский третьего дня отправился из города по делам службы и вернется в Вильну только к параду. Весь остаток вечера Докки размышляла, каким образом он мог сопровождать на прогулке княгиню Качловскую, если его здесь не было. Ее родственницы или обознались, приняв за Палевского другого офицера, или — что, правда, выглядело совсем неприглядно, — эта встреча была ими выдумана, лишь бы доставить своей дорогой кузине, сестре и тетушке несколько неприятных минут.

Надо признать, они добились своего результата, и Докки не могла избавиться от мыслей о связях Палевского с женщинами, в число которых вполне могла входить и Сандра Качловская, известная в свете своими похождениями. Памятуя о своем опыте общения со сплетницами, которые могли извратить до неузнаваемости даже абсолютно невинные поступки, она теперь вовсе не была уверена, что Сандра столь распутна и беспринципна, как всеми утверждалось. В любом случае, можно было понять увлечение княгини Палевским, как и допустить, что и он не остался равнодушным к ее красоте, как и к красоте других женщин в его жизни. Докки пыталась рассуждать об этом хладнокровно, но, увы, ее довольно ощутимо терзала ревность — весьма немилосердное чувство, впервые представшее перед ней во всей своей непривлекательности.

Назавтра состоялся парад в долине под Вильной, и поутру множество народа потянулось туда — кто верхом, кто в экипажах, а кто и пешком. Докки со своими родственницами расположилась на пригорке, откуда было видно как на ладони и государя, верхом на серой лошади, окруженного многочисленной свитой, и колонны военных в разноцветной амуниции под развевающимися знаменами.

Его величество выступил с краткой речью, которую зрители не расслышали, но догадывались, что он говорит о храбрости и мужестве своих верных солдат, призванных защищать Россию от неприятеля. Затем он скомандовал открытие парада. Запели трубы, колонны закричали «ура!», и по долине разноцветной блестящей лентой двинулись полки. Вытекая из-за горы, они проходили мимо государя императора и, изгибаясь, скрывались в противоположном конце импровизированного плаца.

Дамы во все глаза смотрели на подтянутых воинов, которые, чеканя шаг, двигались по долине, на блестящие штыки ружей и рдеющие в воздухе огромные, тканные золотом, знамена. После пехоты проехала артиллерия, везущая на лафетах начищенные пушки, на рысях вытянутыми квадратами прошла кавалерия в ярких мундирах на подобранных мастью для каждого эскадрона лошадях. Впереди каждого квадрата ехали офицеры с саблями наголо, и Докки показалось, что в одном офицере она узнала барона Швайгена. Но когда она взяла зрительную трубу, которую прихватила с собой из Петербурга, то вместо того, чтобы отыскать полковника и убедиться в своей правоте или неправоте, навела ее на группу генералов в темных мундирах, ехавших впереди кавалерии. Она страстно хотела увидеть Палевского и таки разглядела его среди всадников, гарцующего все на той же гнедой лошади, — статного, уверенно сидящего в седле, и у нее мгновенно перехватило дыхание, а сердце бешено заколотилось.

Докки передала трубу Натали, та в нетерпении подпрыгивала рядом, и после не столько смотрела на продолжавшие маршировать войска, сколько вспоминала стройную осанку графа, разворот его крепких плеч в золотых эполетах, талию, перетянутую шарфом, его руки в белых перчатках, одна из которых небрежно держала поводья, а вторая сжимала обнаженную шпагу.

И потом, когда они возвращались после парада, и дома, и по дороге на ужин к Санеевым, она все думала о Палевском и никак не могла избавиться от этих своих дум.

У Санеевых, к счастью, не оказалось ни Жадовых, ни Байковой, зато там присутствовала во всей своей красе княгиня Качловская и еще несколько дам, представляющих великосветское общество Петербурга. Из офицеров здесь были только высокие чины, а также несколько статских из свиты государя.

Докки одновременно с облегчением и разочарованием обнаружила, что графа Палевского здесь нет, и довольно приятно провела бы время перед ужином в беседе со знакомыми, если бы не замирала каждый раз при появлении в гостиной очередного гостя. Все обсуждали сегодняшний парад, которым, как передали, государь был вполне доволен, вспоминали недавно прошедшие маневры пехотной дивизии, когда после успешного марша некий генерал был награжден орденом, а каждый солдат получил по пяти рублей.

— Мужчины все о службе, — улыбнулась ей Катрин Кедрина — приятельница Докки и Ольги по Петербургу. Она с мужем гостила у родственников под Ошмянами и только накануне вернулась в Вильну. — Григорий мой все пропадает на службе — бесконечные смотры и маневры вымотали и солдат, и командование. Он ворчит, что, вместо того чтобы готовиться к войне, армия вынуждена заниматься бессмысленными упражнениями для удовольствия двора, — говорила она. — И еще эти бесконечные празднества! Мне кажется, сюда свезли невест со всей России. А как продвигаются дела у ваших юных родственниц? — она посмотрела на кружок молодежи, в котором находились и Ирина с Натали. — Нашли себе женихов?

— Пока нет, — ответила Докки. — Здесь столько офицеров, что у них глаза разбегаются и трудно определиться.

— Могу их понять, — рассмеялась Катрин. — Я сама в юности млела при виде военных и мечтала выйти замуж не меньше, чем за генерала. Но потом увлеклась своим будущим мужем — он был ротмистром, и генералы меня перестали интересовать. До тех пор, конечно, пока муж не получил этот чин, — она с нежностью посмотрела на своего супруга, беседующего с сослуживцами.

— С вами все время ходит Жадова — вот я ее не люблю, — продолжала Катрин. — На редкость злоязычная дама.

— Мы встретились по дороге в Вильну, и так получилось, что вместе приехали и продолжали здесь общаться, — сказала Докки, про себя полностью согласившись с характеристикой Аннет.

— Жадова и еще Байкова, — заметила Кедрина. — Как-то при мне они честили княгиню Сандру. Княгиня, конечно, не образец добродетели, да и ведет себя порой вызывающе, но они так о ней отзывались, что мне, право, было неловко.

— Вы ведь встречались в Петербурге с графом Палевским? — вдруг спросила Катрин, и Докки показалось, что во взгляде приятельницы мелькнуло сочувствие.

— Не приходилось, — ответила она насторожившись. Ее танец с прославленным во всех отношениях генералом, конечно, обсудили все, кому не лень, и невольно покосилась на Сандру Качловскую, окруженную офицерами. Княгиня блистала в роскошном вечернем малинового цвета туалете, одаривая своих кавалеров очаровательной улыбкой.

— Мы с генералом Палевским незнакомы, — рассеянно повторила Докки, заметив, что Катрин недоуменно приподняла брови, как недоумевали и все остальные, узнав о сем необычном факте. Но вспомнив, что уже успела с ним познакомиться, поправилась:

— То есть не встречались до Вильны, да и здесь нас случайно представили друг другу, — как можно равнодушнее пояснила она.

— Вы удивительно неамбициозны, — улыбнувшись, сказала Катрин. — Все, напротив, стремятся познакомиться с Полем Палевским. Мужчины желают назвать себя его друзьями или хотя бы при случае сослаться на приятельские отношения со столь влиятельным и известным человеком. Женщины сходят с ума от одного взгляда его необычных глаз и мечтают обратить на себя его внимание, всеми правдами и неправдами добиваясь возможности быть ему представленными. Думаю, вы единственная дама в обществе, кто не познакомился с графом во время его приездов в Петербург, хотя у вас было немало случаев это сделать через ту же Думскую, его добрую знакомую и приятельницу его матери.

Докки пробормотала нечто невнятное, втайне надеясь услышать что-нибудь о Палевском от Катрин, которая была с ним хорошо знакома. Ранее все разговоры о генерале она слушала вполуха — он был ей неинтересен, как большинство незнакомых людей. Теперь Докки жалела об этом, поскольку не могла вспомнить ничего, кроме историй о его военных подвигах, его влиянии и богатстве, а ей было весьма интересно узнать, что он за человек.

«Странно, что я не встречала Палевского раньше, в Петербурге, — думала Докки, — ведь у нас с ним много общих знакомых. Возможно, мы сталкивались на каких-нибудь больших приемах, просто я не подозревала, что один из офицеров, которых в избытке в обществе, и есть генерал Палевский. Впрочем, нет, не заметить и не запомнить его даже в толпе — было бы невозможно…»

— Отпуск он чаще проводит в Москве. У него там родственники: родители, сестра — она замужем за князем Марьиным, и младший брат — редкостный шалопай, служит где-то в архивах министерства иностранных дел. Граф не любит сидеть без дела, как и муштровать солдат. Между военными кампаниями обычно уходит в отставку и занимается своими имениями — они у него в Тульской и Владимирской губерниях, — тем временем рассказывала Катрин. — Слышала, некогда у него была романтическая история с какой-то барышней — не помню ее имени. Но что-то у них не получилось, она вышла замуж за другого, а он с тех пор никак не женится, хотя многие мечтают его заполучить… Я его не понимаю, — призналась она. — Очень сдержанный человек и никогда не знаешь, что у него на уме. Товарищи его очень почитают, говорят, он умен, благороден, справедлив и на его слово всегда можно положиться. Кстати, все обсуждают ваш вальс с Палевским, — Катрин с интересом посмотрела на Докки. — Он танцует редко, только со знакомыми, обычно дамами старшего возраста, чтобы не давать повода… Ну, вы понимаете… Мне иногда даже жаль его, поскольку он не может никуда явиться, чтобы из этого не сделали событие. Другой бы упивался своей славой и популярностью, но он ими более тяготится и всячески избегает посещать даже немногочисленные вечера, не говоря уже о людных собраниях.

Слушая Катрин, Докки перестала поглядывать на двери и едва немного расслабилась, решив, что Палевского не будет на этом вечере, как приятельница сообщила, что его ждут.

— Некогда он служил под началом генерала Санеева, — сказала Катрин, — да и сегодня здесь много его хороших друзей, поэтому он обещался… О, вот и он!

И без этого возгласа Докки мгновенно почувствовала, что Палевский здесь. Она медленно повернула голову и увидела, как он входит в гостиную. Большинство гостей тотчас устремилось ему навстречу, горя желанием поприветствовать знаменитого генерала.

— Его вызывали к императору, потому он запоздал, — шепнула Кедрина и пошла к графу, оставив смятенную Докки наблюдать, как он здоровается с присутствующими, с невозмутимым спокойствием воспринимая поднявшийся вокруг него ажиотаж. Ему представили тех гостей, с кем он не был знаком, среди которых находились и раскрасневшиеся от удовольствия родственницы Докки. Сама она, стоя в стороне, с замиранием сердца смотрела, как Палевский идет по комнате, и сильно побледнела, когда наконец он приблизился к ней.

— Вот мы и встретились опять, madame la baronne, — сказал он, глядя на нее бесстрастными глазами, учтиво коснулся поцелуем ее руки, обронил пару незначащих фраз и отошел к кружку офицеров, тут же забросавших его вопросами о приеме у государя.

У Докки, которая сама не знала, чего ожидала от их встречи, враз померк свет перед глазами и опустела душа. Она потерянно проводила его взглядом и более старалась не смотреть на него, хотя остро ощущала его присутствие и никак не могла отрешиться от того момента, когда он был рядом с ней и на мгновение прижал ее руку к своим губам, а она дотронулась поцелуем до его лба. Ей не удавалось забыть тепло его прикосновения и притягательный запах его кожи; его негромкий голос, который и сейчас различался ею в журчащей толпе, а перед глазами все стоял его безучастный взгляд, каким он удостоил ее при встрече. Она рассеянно слушала разговоры и даже принимала в них участие, дабы не показаться невежливой, машинально вставляла короткие реплики: «неужели?», «вы правы», «да, да, конечно», «не может быть!», тем выказывая свое мнение о параде, обществе, собравшемся в Вильне, погоде и прогнозах на войну с французами, одновременно печально думая о том, что мечты, если и сбываются, то почему-то в весьма искаженном виде — в каком более всего боишься их исполнения.

На ужин Докки повел Вольдемар, и она не могла не заметить, что Палевский сопровождает княгиню Качловскую, не отходившую от него в гостиной, и почти поверила в те сплетни, что распространяла Жадова об их связи.

Докки прислушивалась к общему разговору, стараясь не замечать, как Сандра с ним открыто флиртует. Княгиня говорила что-то об утреннем параде, то и дело вспоминая, как граф скакал впереди кавалерии, как ловко сдерживал своего горячего коня и умело держал шпагу. Палевский негромко отвечал ей, и по его лицу было невозможно понять, как он относится к столь откровенной лести и заигрываниям.

Тем временем беседа за ужином приняла довольно жаркий характер. Здесь собрались представители той части командования и придворных, которые были недовольны теперешним положением дел в армии, а также окружением государя, в большинстве состоящим из иностранцев, весьма далеких от военных дел и дающих вздорные и вредные советы его величеству. Докки обратила внимание, что Палевский говорил мало, всегда по делу, и все слушали его с особым вниманием.

«Интересно, имеются ли у него какие-нибудь недостатки?» — размышляла она, пока некий важный сановник поминал сомнительных лиц из свиты его величества.

— Какое дело какому-нибудь приблудному шведу, итальянцу или немцу до России? — говорил этот господин, промокая салфеткой вспотевший от собственной горячности лоб. — Они ненавидят Бонапарте, под этим предлогом втираются в доверие императора, выпрашивают себе высокие чины, жалованье и добиваются милостей, предлагая планы войны один нелепее другого.

— Одно дело — опытный иностранный офицер, поступивший на службу в России и отдающий все свои силы и познания общему делу, — заметил генерал Санеев. — Но совсем другое — льстецы и невежды, стремящиеся урвать себе кусок пожирнее от российского пирога.

— В Главном штабе отсутствует даже намек на дисциплину, до сих пор не решен вопрос с командующим армией, — сказал один из офицеров.

— Но позвольте, — в разговор вмешался Вольдемар. — Государь говорил о военном министре Барклае де Толли как о главнокомандующем.

— Согласно учреждению для управления Большой действующей армией, присутствие здесь императора слагает обязанности с главнокомандующего, и командование переходит непосредственно к государю, — лениво отозвался Палевский.

— А мы знаем, какой катастрофой закончилось подобное вмешательство в дела армии во время австрийской кампании, — напомнил Кедрин, намекая на присутствие государя в войсках под Аустерлицем.

Тогда главнокомандующий Кутузов пытался избежать боя с превосходящими силами противника, но царь и его окружение настояли на сражении, что привело к ужасающему разгрому русской армии. Докки, как и многие присутствующие, исключая разве молодежь, прекрасно помнила поражение России в Австрии и не на шутку забеспокоилась, услышав о нынешней неразберихе в командовании армией. Она-то считала, что государь лишь инспектирует войска, проверяя их готовность к возможной войне с французами.

— Окружение императора считает, что находится в увлекательной командировке, и больше думает о развлечениях, нежели о том, что французы стягивают к нашим границам огромное войско, — сказал сановник.

— Мы сегодня были на параде, и должен сказать, наша армия производит весьма внушительное впечатление, — опять встрял Ламбург, — да-с, весьма внушительное…

Молодой адъютант поднял бокал с вином и пылко воскликнул:

— Мы все с нетерпением ждем начала боевых действий и в первом же сражении покажем французам, чего стоят русские воины! Да здравствуют битвы, подвиги и победы!

Юные барышни заахали, с восхищением взирая на столь отважного офицера, а умудренные опытом генералы насмешливо переглянулись.

— Война — это не парад, — только и сказал Палевский.

Адъютант выглядел сконфуженным, Вольдемар же настойчиво возразил:

— Учения, я слышал, также проходят весьма успешно. Сам великий князь Константин Павлович лично показывает солдатам, как надлежит оттягивать носок, поворачиваться и подымать локоть, держа оружие…

Докки стало неловко за Ламбурга, говорившего откровенные глупости. Некоторые генералы рассмеялись, а Палевский чуть изогнул бровь, вскользь посмотрел на Докки и заметил:

— Очень важные и необходимые вещи в бою.

— Но, позвольте, — пробормотал Ламбург. — Учения — это почти как настоящий бой…

— Только без неприятеля, — уточнил генерал Кедрин.

— Мне приятельница пишет из Петербурга, что в столице скучно и малолюдно, — неожиданно объявила Сандра. — Я ей ответила, что в Вильне, напротив, очень весело и оживленно, и звала ее ехать сюда.

Докки с трудом скрыла усмешку и, не удержавшись, покосилась на Палевского. В это мгновение он также взглянул на нее — в глазах его Докки почудилась улыбка.

— Очень весело, — сказал он, — даже слишком. Сплошные праздники и маневры. Но когда Бонапарте выедет из Дрездена к своей армии, что сосредотачивается в нескольких десятках верст от Вильны, здесь станет еще веселее.

Княгиня рассмеялась словам графа, будто тот сказал нечто очень смешное, но по серьезным лицам генералов можно было заметить, что они вовсе не разделяют это веселье и что Палевский вслух высказал то, что было у всех на уме.

Глава VIII

На следующее утро переживания из-за Палевского показались Докки смешными и не стоившими тех волнений, которые ей довелось испытать накануне в его присутствии.

«С чего я решила, что он может быть увлечен мной? — удивлялась она. — Палевский услышал разговор сплетниц, ему стало любопытно узнать, что я из себя представляю, потому захотел со мной познакомиться. Станцевал со мной один танец, а я умудрилась из этого придумать целую историю. Он занят службой, у него нет времени и желания обхаживать дамочек, приехавших сюда развлечься, но делающих вид, что вовсе к этому не стремятся».

Она поморщилась, осознавая, как неприятно звучит слово «развлечься», но что еще можно было подумать, глядя на вдову, примчавшуюся в Вильну? Никто же не знает, что она оказалась здесь из-за собственной мягкотелости. Теперь ей некого было корить, кроме себя самой, и нужно было выбросить из головы мужчину, так смутившего ее душу.

«Еще один бал — и уезжаю», — напомнила она себе, собираясь на верховую прогулку, в которой барон Швайген вызвался быть ее спутником. Докки уже пожалела, что приняла его приглашения на эту прогулку и на мазурку на предстоящем бале. Теперь ей приходилось задерживаться в Вильне, дабы сдержать данное барону слово. Она утешала себя тем, что бал состоится всего через два дня, и ей осталось потерпеть всего ничего, а затем с легким сердцем оставить и этот город, и своих родственниц, и новых знакомых, и Палевского.

«Я его быстро забуду, — думала Докки, вместе с бароном поднимаясь по едва приметной извилистой тропке на Бекешину гору — цель их прогулки. — В Залужном мне будет не до воспоминаний, поскольку придется заниматься хозяйством, а когда я доберусь до Ненастного, то и Вильна, и все, что с ней связано, останется далеко позади. Наверное, потом будет забавно вспоминать эту поездку с погонями за женихами, сплетнями, кавалерами и мимолетным увлечением знаменитым сердцеедом…»

— Бекешина гора расположена напротив Замковой, где вы побывали ранее, — сказал Швайген. — Верно, вы видели оттуда башню, к которой мы сейчас едем.

Докки кивнула, припоминая массивное строение на вершине одного из холмов, замеченное ею во время посещения Замковой горы. Сзади послышался смех. Она оглянулась на веселую компанию барышень и офицеров, растянувшуюся за ними по тенистой тропинке, усеянной дрожащими солнечными пятнами. Утро было на редкость погожее, будто созданное для прогулок, и Докки невольно поддалась общему оживлению, ощущая себя бодрой и радостной. Она равномерно покачивалась в седле от упругого шага лошади и с наслаждением вдыхала напоенный солнцем и влажным лесным запахом воздух, поглядывая на нежно-голубые лоскутки неба, мелькающие меж листвы деревьев.

«Как хорошо!» — мысленно воскликнула она, чувствуя, что все переживания последних дней оставляют ее, а в памяти вдруг всплыли строчки:

Но ты должен постараться
Скорби уменьшать свои,
Сколь возможешь утешаться,

Меньше мучить сам себя…[15]

«И действительно, чем мучить себя, лучше радоваться жизни: вот этому прелестному дню, зелени леса, верховой прогулке…» — она похлопала Дольку по шее и улыбнулась Швайгену, рассказывающему ей что-то о маневрах, которые предстояли его дивизии на будущей неделе.

— Нужно встать в пять утра, — говорил он, — собраться, надраить амуницию, лошадей, выстроиться и разными аллюрами гонять по площадке, размахивая саблями. А государь и его сопровождение будут следить, правильно ли солдаты держатся в седлах, достаточно ли у них блестят сапоги, нет ли нарушений в обмундировании и как эскадроны разворачиваются левым или правым плечом…

— То есть такие маневры мало чем пригодятся во время настоящего боя? — спросила Докки, памятуя о вчерашних разговорах за ужином.

— В бою не до блеска амуниции, а противнику все равно, красиво развернулся правый фланг или нет, — кивнул барон. — Солдаты должны уметь хорошо ездить верхом, стрелять, фехтовать и не теряться при виде неприятеля. Этому помогают каждодневные занятия и опыт, который приобретается с началом военных действий. К счастью, наш Че-Пе это понимает и не мучает солдат пустыми маневрами, хотя и заставляет постоянно отрабатывать навыки, нужные в сражении.

«Интересно, — Докки припомнила собственные рассуждения об отсутствии недостатков у Палевского, — он не только пользуется уважением товарищей, подчиненные также ценят его… Но не может же не быть в человеке никаких изъянов или недостатков? Хотя один, по крайней мере, мне точно известен — его способность вскружить голову любой женщине, даже такой „ледяной“, как я…» Впрочем, можно ли это считать недостатком? Докки задумалась, но так и не пришла к какому-либо ответу, а полковник, внимательно за ней наблюдавший, заметил:

— Все с большим уважением относятся к генералу Палевскому.

Она чуть покраснела, будто слова похвалы относились к ней, а не к совершенно постороннему для нее человеку.

— Многие барышни мечтают оказаться с ним у алтаря, — добавил он. — Но граф пока не поддался ни на один взгляд прекрасных глаз.

— Наверное, он слишком разборчив, — как можно безразличнее заметила Докки, догадываясь, что Швайген не случайно заговорил на эту тему.

«Не успела я с ним познакомиться, как все меня начали предупреждать: вчера — Катрин, сегодня — полковник…» — она с досадой отвела ветку, перегородившую ей путь, и проехала вперед, желая показать барону, что разговор на эту тему ей мало интересен.

Вскоре они достигли вершины холма. На краю площадки стояла группа верховых офицеров, сверху разглядывающих окрестности Вильны и реку Вилию, протекающую по долине у подножия Бекешиной горы. В руках у одного была развернута карта, на которой он что-то показывал, обращаясь к своим спутникам. При приближении всадников военные оглянулись, и Докки увидела, что карту держит не кто иной, как генерал Палевский.

Она сухо кивнула ему и поворотилась к башне, возвышающейся среди развалин бывшей крепости, делая вид, что с любопытством ее разглядывает. Барон поехал здороваться со своим начальством, подоспели и остальные участники прогулки, в том числе коляска, в которой сидели Ламбург и Мари с Алексой. Послышались приветственные возгласы, хихиканье барышень, обративших жадное внимание не столько на город, раскинувшийся внизу, сколько на офицеров из свиты генерала и на самого Палевского.

Когда Докки решила тоже подъехать к краю площадки, граф отделился от своих спутников и направил коня в ее сторону. «Наверняка посчитал, что я нарочно остановилась поодаль, чтобы привлечь его внимание», — мрачно подумала она, судорожно соображая, как избежать неловкости при встрече с ним, а он уже приблизился, пристально глядя на нее своими лучистыми глазами.

«Как бриллианты», — опять подумала Докки и поспешила отогнать столь странное сравнение, навязчиво преследующее ее со встречи на виленской площади.

— Чудесное утро, — сказал он, поздоровавшись.

— Весьма, — пробормотала Докки, невольно замечая, как черный шелковый шейный платок красиво оттеняет загорелую кожу его лица.

— Башня, очевидно, построена много веков назад. — Палевский небрежно облокотился одной рукой на луку седла под чепраком медвежьего меха, украшенного форменными Андреевскими звездами. Другой рукой, держащей хлыст, он показал на мрачное строение, возвышающееся перед ними.

— Местные жители уверяют, что башне не более полувека, хотя она выглядит старше. Судя по этим развалинам, — он окинул взглядом останки крепостных стен, причудливо обрамляющих площадку, заросшую стелющимся кустарником и травой, — здесь была какая-то крепость, от которой осталась лишь башня. Думаю, ее подремонтировали как раз лет пятьдесят назад.

Докки посмотрела на свежую кладку стены, цветом отличающуюся от потемневшего основания, стараясь не встречаться взглядом с Палевским, чья близость крайне ее волновала.

— Местные также рассказывают, — продолжал он, — что башня была построена в честь некоего рыцаря, который низвергся отсюда вниз — в реку Вилию, дабы доставить удовольствие даме своего сердца. Бедняга утонул, а тело его было похоронено на месте, где сейчас стоит это унылое сооружение.

Докки зябко повела плечами, представив столь ужасающую картину.

— Не думаю, — сказала она, — что его возлюбленной это доставило удовольствие.

— Если красавица обладала ледяным сердцем и не любила рыцаря, то вполне могла развлечься видом его полета с горы, — предположил Палевский.

— Женщина может не любить мужчину, — вспыхнула Докки, уязвленная его очевидным намеком на «ледяную баронессу», — но это вовсе не означает, что она будет поощрять своего неудачливого поклонника кидаться с горы, а затем радоваться его смерти. И если этот рыцарь оказался так глуп, что из-за разбитого сердца лишил себя жизни, в чем же виновна дама? Не она же толкала его в реку.

— Она могла воодушевить его обещаниями, подзадорить так, что он сломя голову бросился вниз, — хмыкнул граф.

— Мужчины всегда перекладывают на женщину ответственность за собственные выходки, — сухо сказала Докки, задетая его усмешкой. — А если представить дело так, что эта дама любила рыцаря, он же вдруг решил показать ей свою молодецкую удаль? При этом и сам погиб, и ее оставил в безутешном и мучительном положении.

— Вы меня убедили, — вдруг легко согласился он, когда она уже приготовилась парировать его возражения. — Беру назад свои слова насчет ледяного сердца. Лед растаял под воздействием страстного чувства.

— Сердце могло быть вовсе не ледяным, — запротестовала Докки. — Если женщина не отвечает взаимностью всем, кто обращает на нее внимание, это скорее означает, что она не настолько влюбчива и легкомысленна, как ожидается. И вовсе не говорит о том, что она не способна на глубокое чувство к тому единственному мужчине, кто по-настоящему затронет ее сердце.

Тут она сообразила, что их разговор как-то незаметно перешел на нечто более личное, и Палевский, похоже, умышленно спровоцировал ее на подобные откровения. Впрочем, Докки не сожалела о своих словах. «Пусть задумается о том, что сплетни, которые обо мне распространяются, могут быть далекими от правды», — решила она, наблюдая, как он рассеянно почесал хлыстом шею своего гнедого. И только теперь заметила, что в пряжку уздечки его коня вдета голубая ленточка — та, что он поймал в воздухе на площади. «Как это мило с его стороны, — растроганно подумала Докки. — Так внимательно отнестись к подарку незнакомой девочки…»

Гнедой потряс головой, фыркнул и запрядал ушами, Палевский выпрямился в седле, перебрал поводья и вскинул на Докки свои пронзительные глаза.

— Баронесса фон Айслихт, — протянул он. — Ледяной свет. Ведь так переводится с немецкого ваша фамилия?

— Фамилия моего мужа, — машинально поправила его Докки. Она не терпела, когда ее увязывали с покойным супругом, хотя носила его имя и пользовалась унаследованным от него состоянием.

— Тем не менее эта фамилия вам подходит, — насмешливо сказал Палевский. — От вас таки исходит ледяное сияние, которым вы, как я догадываюсь, охлаждаете пылкие сердца слишком горячих поклонников. Интересно, эти льдины, торосы и айсберги, которыми вы окружены, когда-нибудь таяли или хотя бы давали трещину?

Докки пораженно уставилась на него, не веря своим ушам. Она только что растаяла при виде голубой ленточки, не говоря уже о том, как распиналась перед ним о чувствах, которые, как выяснилось за последние дни, способна испытывать, а он смеет говорить о ледяном сиянии и айсбергах, да еще с убийственной усмешкой на губах!

— Вы забываетесь! — процедила она тем холодным тоном, каким за последние годы научилась осаживать особо ретивых ухажеров. — Вас не касается ни моя жизнь, ни мои поклонники. Мое «ледяное сияние», как вы изволили выразиться, по крайней мере ограждает от заправских повес, не упускающих случая приволокнуться за каждой юбкой. Упомянутые же вами торосы, айсберги и прочие нагромождения льда, к счастью, помогают мне не поддаваться на лживые заверения в чувствах, которые якобы испытывают эти страдальцы, причем одновременно ко многим женщинам.

Испепелив Палевского взглядом, Докки тронула лошадь, отчаянно желая как можно скорее и как можно дальше оказаться от этого самонадеянного беззастенчивого типа, но граф успел перегородить ей дорогу своим конем.

— Великолепная речь, способная воспламенить любого мало-мальски уважающего себя мужчину, — лицо его было нестерпимо невозмутимым, но глаза… Глаза его откровенно смеялись.

— Вот еще! — возмущенно фыркнула Докки. — Мне это совершенно не нужно. А если вы решили, что таким образом я хочу привлечь к себе ваше внимание, то вы удивительно самоуверенны.

Он окинул ее взглядом и слегка поклонился:

— Жаль, а я-то надеялся, — насмешка в его глазах выводила ее из себя.

— Конечно, вы привыкли к всеобщему женскому преклонению, — съязвила она, неимоверным усилием воли сохраняя внешнюю спокойную отстраненность, выработанную годами вращения в свете. — Увы, вынуждена вас разочаровать: вы мне не нравитесь.

Докки лгала самым бессовестным образом, но не могла же Докки — да еще после его возмутительных слов — признаться, что не осталась равнодушной к его чарам. Впрочем, он ей уже не нравился. О, Господи! Она видела его лишь пару раз, как он мог успеть ей понравиться — самодовольный, невыносимый, ужасный человек, настоящее бедствие для окружающих его дам — этот хваленый генерал и завзятый повеса! Конечно, он интересный мужчина, который умеет привлечь к себе внимание женщин, так почему она должна была стать исключением?

Тем временем «хваленый генерал» ответил ей с самой милейшей улыбкой:

— С вашей помощью теперь я знаю, что нравлюсь не всем женщинам. Вы спустили меня на эту грешную землю.

С каменным лицом, хотя внутри у нее все дрожало, Докки вновь попыталась отъехать от него, и на этот раз Палевский охотно уступил ей дорогу. Она шагом направилась к своим родственницам, тут же обнаружив, что их разговор с генералом не остался незамеченным. Все присутствующие на площадке дамы и офицеры, кто — украдкой, кто — не таясь, смотрели на них во все глаза.

Палевский и его сопровождающие вскоре уехали, а праздная компания, спешившись, провела еще некоторое время на вершине горы. Докки, стараясь казаться невозмутимой и в меру оживленной, поболтала с бароном, обменялась впечатлениями о панораме города с кузиной и невесткой, а также позволила Вольдемару обвести ее вокруг башни. При этом, правда, ей пришлось выслушать его напыщенную речь о предстоящем обеде с министром, новых полезных знакомствах и неудачном выборе расположения крепости, которая и оказалась разрушенной, по мнению Ламбурга, именно вследствие стратегической ошибки строителей, некогда возведших укрепления на таком видном и удаленном от города месте.

Затем, остановившись за башней, откуда их не могли видеть, Вольдемар схватил Докки за руку и воскликнул:

— Ma chèrie Евдокия Васильевна! Вынужден заметить, что все, в том числе и я, обратили внимание на ваш уединенный разговор с его превосходительством генерал-лейтенантом Палевским. Да-с… Должен сказать, что я, как человек светский, понимаю ваше желание пообщаться со столь достойным и даже легендарным офицером, но в то же время забота о вашей репутации не позволяет мне замолчать тот факт…

— Ах, оставьте! — Докки высвободила руку и отступила на шаг от Ламбурга — он встал к ней слишком близко. — Моя репутация вас совершенно не касается! И разговор с генералом никак не может ее испортить.

— Не скажите, — Ламбург опять попытался к ней приблизиться. — Граф холост, поэтому беседа с ним наедине может привести к определенным подозрениям со стороны общества. Вместе с тем наши с вами особые взаимоотношения и даже, смею заметить, обязательства… да-с, обязательства по отношению друг к другу…

— У нас с вами нет никаких особых взаимоотношений и тем более обязательств, — огрызнулась Докки и отошла еще на пару шагов. — Ежели вы имеете в виду, что сделали мне предложение, то хочу напомнить, что я вам отказала и даже не обещала подумать.

— Но мои чувства к вам остались неизменны, — упорствовал Вольдемар. — И вы не можете не учитывать этого, да-с… А поддержка вашей семьи дает мне надежду на вашу благосклонность, а в будущем…

Докки, утомленная бесконечными выяснениями отношений, уже не могла и не хотела сдерживаться.

— Никакой надежды, — холодно отрезала она. — Я не собираюсь выходить замуж ни за вас, ни за кого бы то ни было еще.

— О, ma chèrie Евдокия Васильевна, — он обескураженно развел руками, — вы просто упрямитесь, хотя в глубине души, как любая женщина, стремитесь к семейным отношениям, к собственному очагу, жизни под надежной защитой мужа…

Докки отвернулась и пошла к лошадям. Ламбург поплелся за ней, на ходу все еще пытаясь объяснить, как много она теряет, отказываясь от его руки, но когда-нибудь она это поймет, и потому он всегда будет рядом, чтобы вновь предложить ей свою поддержку в качестве примерного и любящего супруга.

На обратном пути Докки рассеянно слушала рассказы барона о финляндской кампании, в которой он принимал участие, мысленно вновь и вновь возвращаясь к недавней беседе с Палевским. Она вспоминала его реплики, придумывала свои — новые, более хлесткие или, напротив, уклончивые ответы, размышляла о его возможной реакции на ее по-другому звучащие фразы. И никак не могла объяснить нескрываемо довольный взгляд Палевского, каким он провожал ее, когда она покидала место их разговора. Он выглядел так, будто весьма удовлетворен результатом этой ссоры.

Дома, едва Докки успела сменить амазонку на домашнее платье, к ней в спальню влетела Мари и уселась было в кресло, но тут же вскочила и заходила по комнате. Докки выпроводила Тусю, села на стул, обреченно ожидая выступления кузины, которое незамедлительно последовало.

— Что у тебя с Палевским? — напористо спросила Мари, как только дверь за горничной закрылась.

— Ровным счетом ничего, — сказала Докки, пожимая плечами.

— Как это — ничего?! — ахнула кузина. — Он тебе представляется, танцует с тобой, а сегодня на глазах у всех к тебе подъехал. Все видели, как вы вдвоем ворковали, и теперь все это будут обсуждать!

— Мы не ворковали, — возразила Докки.

— Ну, разговаривали. Ты понимаешь, что теперь все подумают?!

— Пусть думают, что хотят, — Докки в упор посмотрела на Мари, отчего та смешалась и воскликнула:

— Все решат, что вы уже в связи или вот-вот в нее вступите!

— Ну и что? Мы с ним свободные люди и никому не должны давать отчет в своих поступках.

— Он не свободен — он в связи с Сандрой Качловской! — выпалила Мари.

Из-за перепалки с Палевским Докки подзабыла о слухах, связывающих княгиню и генерала.

— С чего ты взяла?! — с нарочитым удивлением в голосе спросила она.

— Все об этом говорят!

— Ну, мало ли кто о чем говорит.

— Но… — Мари запнулась, вероятно, хотела сослаться на Жадову, но вовремя припомнила гораздо более веский аргумент.

— Мы же видели их вместе — помнишь, мы тебе вчера рассказывали, что они были вдвоем на прогулке?..

— Прогулка ни о чем не говорит, — заметила Докки и небрежно поинтересовалась: — Интересно, как мог граф сопровождать Сандру, если его не было в городе несколько дней и вернулся он только к параду?

— Это он тебе так сказал? — Мари покраснела.

— Нет, о том говорили офицеры.

— Вероятно… Они ошиблись, — пробормотала Мари.

— Или ошиблись вы.

— Но мы действительно видели Сандру с генералом, правда… Правда, они были далеко, но нам показалось, что с ней Палевский. На офицере был черный генеральский мундир.

— В Вильне довольно генералов в такой униформе, — сказала Докки.

Мари же решила уйти от скользкой темы и заговорила о более интересном для нее предмете.

— Так ты действительно решила завести любовника? Но ты же понимаешь, чем это грозит твоей репутации?

— Не ты ли все эти годы уговаривала меня вступить с кем-нибудь в связь? — напомнила ей Докки. — А сейчас что-то вдруг забеспокоилась о моей репутации.

— Но я не имела в виду Палевского!

— А чем он хуже кого другого?

— Он… Он на тебе не женится!

— А разве любовника заводят в расчете на замужество? Хотя… кто знает? Возможно, я ему так понравлюсь, что он захочет взять меня в жены? — предположила Докки, с непривычным для себя злорадством наблюдая, как ее ответы раздражают Мари.

— Никогда! — Лицо кузины пошло пятнами. — Он никогда на тебе не женится! Во-первых, он молод для тебя…

— Отчего же молод? Ему сколько? Тридцать два? А мне — двадцать шесть. Ты сама не раз повторяла, что муж не должен быть намного старше жены.

— Неужели я такое говорила?! — так искренне удивилась кузина, что, не помни Докки разговора, состоявшегося у них накануне отъезда из Петербурга, она бы усомнилась, что он вообще происходил.

— Но разница в шесть лет — это слишком мало! — выпалила Мари. — Ты для него уже старая. Мужчинам его возраста нравятся молодые девушки. Потом не забывай, что граф с его положением, чином, состоянием никогда не женится на вдове да еще с такой… — она замялась.

— С моей репутацией, ты хочешь сказать, — подсказала ей Докки. — Ранее ты не раз утверждала, что я слишком добродетельна, и несколько минут назад боялась, что я ее потеряю, теперь же намекаешь, что моя репутация слишком неприглядна для мужчин с честными намерениями.

— Но говорят, ты специально воспламеняешь мужчин, чтобы потом их унизить и бросить!

— Но это же неправда, и кому, как не тебе, об этом знать?

— Конечно, я знаю. Но Палевский… Он же не знает тебя так хорошо. Ходят слухи, и он наверняка что-то слышал. Да и ты сама — уж прости! — но ты сама даешь повод так о себе думать, флиртуя со всеми мужчинами…

— Флиртуя со всеми мужчинами?! — Докки подняла брови и воззрилась на Мари, а та, побагровев до цвета свеклы, скороговоркой продолжила:

— Поэтому он — даже если и обратит на тебя внимание… — тут она вспомнила, что Палевский уже обратил внимание на ее кузину, запнулась, не зная, что сказать, и упрямо пробормотала:

— Но женится он на юной невинной девушке!

— Ну, пока он не женат, так что я вполне могу позволить себе насладиться обществом молодого и красивого мужчины, — Докки не могла удержаться, чтобы не поддеть свою «любящую» кузину.

— Он тебя бросит! — В голосе Мари послышались мстительные нотки.

— И все этому будут очень рады, как я понимаю.

— Если хочешь знать, после того, как ты увела у Ирины барона Швайгена…

— А также у девиц Жадовых, — с усмешкой добавила Докки.

— Он танцевал с Ириной мазурку!

— А также с уймой других барышень. Если бы Швайген должен был жениться на каждой девице, с какой протанцевал мазурку, у него сейчас бы уже образовался гарем.

— Она ему нравилась! Но ты с ним стала кокетничать, и он сразу позабыл об Ирине.

— Грош цена ухажеру, способному столь быстро позабыть о предмете своей любви, — миролюбиво сказала Докки, не в силах больше выслушивать бессмысленные рассуждения своей недалекой кузины.

«Она полностью попала под влияние завистливых подруг», — Докки старалась не только сдержать себя, но и найти оправдания для Мари, которая, судя по всему, сама не ведала, что творила. Не желая ссориться с ней и видя, что та не на шутку разошлась, Докки решила прекратить этот разговор и, насколько это было в ее силах, утихомирить кузину.

— Ты сама понимаешь, что приглашение на танец ничего не означает, — спокойно продолжала Докки. — Если бы барон испытывал к твоей дочери серьезные чувства, он никогда бы не посмотрел ни в мою, ни в чью-либо еще сторону. И потом, о чем мы вообще спорим? Я вовсе не претендую на кавалеров ни Ирины, ни Натали. Девушки окружены молодыми людьми и, на мой взгляд, должны быть вполне довольны.

— Не довольны! — оборвала ее Мари. — Вокруг них вертятся какие-то молокососы, а ты отвлекаешь на себя внимание лучших женихов. Ты отбила Швайгена!

— Еще скажи — соблазнила, — вздохнув, ответила Докки.

— О, тебе не нужно было соблазнять Швайгена — ведь ты нацелилась на Палевского! Ты услышала, что генералом все восторгаются, потом увидела, какой он красавчик, и тут же переключилась на него.

— Вот как, — Докки устало откинулась на спинку стула.

— Как ты могла?! — тем временем вскричала Мари. — Ты ведь знала, как он нравится Ирине! Мало тебе было Швайгена, так ты принялась за Палевского, о котором мечтает моя дочь! Она влюблена в графа! Девочка страдает, а ты ради какой-то позорной интрижки готова разрушить ее счастье.

— Девочка страдает из-за собственной глупости, — резко сказала Докки. — С таким же успехом она могла увлечься кем угодно из-за красивой формы и ореола героя.

— Она влюблена именно в Палевского!

— И без всякого повода с его стороны, насколько я могу судить. Не заметила, чтобы генерал проявлял к ней даже подобие интереса.

— Между прочим, он был очень рад знакомству с ней! Он сказал, что заметил ее еще на площади, когда ему бросили ленты. Неужели это ни о чем не говорит?

— Ни о чем, кроме того, что у генерала острое зрение и хорошая память.

— Может быть, он бы начал ухаживать за ней, если бы не ты! Алекса считает…

Докки встала, не намереваясь более выслушивать все эти вздорные и оскорбительные заявления кузины.

— Лучше посоветуй Ирине флиртовать с такими же молодыми и пустоголовыми, как она сама, офицерами, а не вздыхать о тех, кто ей явно не по плечу. И как бы тебе потом не перессориться со своими новыми подружками из-за кавалеров, которых не смогут поделить ваши дочери.

Не глядя на обескураженную ее словами Мари, Докки вышла из комнаты, не представляя, где ей отыскать убежище от раздраженных родственниц и собственных мыслей, что начинали сводить ее с ума.

«О, Господи, за что мне это все? — думала она. — Жила себе тихо, мирно, а затем вдруг вздумала сделать доброе дело кузине и в кои-то веки попутешествовать…»

Вечером ее родственницы отправились в гости к Жадовым. Докки сослалась на головную боль, осталась дома и села за письмо Ольге Ивлевой.

«Вильна, 28 мая 1812 года.

Chèrie Ольга, уж две недели я нахожусь в Вильне (надеюсь, Вы получили мою записочку, что я отправила Вам по приезде в сие славное место). Погода все это время стояла чудесная, город и окрестности необычайно живописны — просто рай для путешествующих, но, должна признать, здесь было бы куда приятнее находиться, если бы не ряд обстоятельств, действующих на меня весьма угнетающе…»

Далее она подробно описала и неожиданный приезд Алексы и Вольдемара в Вильну, и дружбу ее кузины и невестки с мадам Жадовой, «Вам известной, потому не буду распространяться о ее характере, интересах и привычках».

Сообщив, что в Вильне находится князь Рогозин и еще кое-кто из их общих знакомых по Петербургу, Докки намекнула, что статус вдовы здесь расценивается порой весьма однозначно, что доставляет некоторые неудобства, и добавила:

«Вы поступили правильно, chèrie amie, не поехав в Литву и тем избавив себя от несколько двусмысленного положения. Увы, в Вильне, как и в Петербурге сплетни расходятся с одинаковой быстротой. Если к этому прибавить разговоры о скорой войне и о том, что Бонапарте стягивает огромные войска у нашей границы, то находиться сейчас в столице куда спокойнее и безопаснее.

Сама я надеюсь на днях благополучно оставить Вильну, а с ней и своих родственниц, как и Вольдемара, сожалея лишь об обществе нашей милой Катрин. Следующее письмо напишу уже из Залужного, куда стремлюсь всей душой. Передавайте огромный привет от меня Вашей милой бабушке Софье Николаевне. Также можете сообщить ей, что здесь я познакомилась-таки с графом Палевским, и он не произвел на меня обещанного княгиней впечатления. Напротив, показался весьма самодовольным, избалованным и дерзким господином, по сравнению с которым князь Рогозин — образец добродетели и скромности.

Ваша Д.»

Докки долго смотрела на приписку о Палевском, но оставила ее, будучи уверенной, что слухи о ее знакомстве и танце с этим генералом вскорости дойдут до Петербурга, и если она не упомянет о нем в письме, это будет расценено Думской как весьма подозрительный факт.

Запечатав письмо, она вернулась мыслями к разговору с Мари. После их ссоры кузина бросилась вслед за Докки, просила прощения, оправдывая свои неосторожные слова переживаниями за судьбу дочери, как и за судьбу и репутацию «chèrie cousine». Конечно, они помирились, но для Докки стало очевидным, что теперь между ними могут быть лишь родственно-приятельские отношения, не более того. Их дружба не выдержала первого же испытания, проверяющего степень привязанности и доверия друг к другу.

«Мари подозревает меня в худшем, я же отныне никогда не смогу быть с ней откровенной, — удрученно думала она. — Но неужели я действительно выгляжу дурной и безнравственной, расчетливо завлекающей мужчин?..»

Докки перебрала в памяти всех своих — не столь многочисленных, как ей приписывали, поклонников, внимание которых, как ей казалось, она никогда не стремилась привлечь: не носила вызывающих декольте, не делала многозначительных намеков, относилась равнодушно к комплиментам и флирту. Но подобная сдержанность, судя по всему, напротив, воодушевляла и раззадоривала некоторых мужчин, ставивших своей целью растопить окружающий ее лед, о чем ей и поведал Палевский во время приснопамятного разговора на Бекешиной горе.

«И как мне теперь себя вести, если любой мой поступок все равно осуждается?» — Докки вспомнила слова Афанасьича о зависти к ее положению и деньгам, хотя ей было трудно понять, как можно завидовать ее одиночеству, жизни, сломанной ужасным замужеством. Впрочем, со стороны могло показаться, что она только выиграла, сделавшись сначала женой барона, а через несколько месяцев после свадьбы оставшись богатой вдовой. О подробностях этой истории в свете никто не знал. Докки и ее родственники — каждый по своим причинам — о том не распространялись.

Из-за отсутствия средств родители не вывозили Докки в свет и в девятнадцать лет выдали ее замуж за генерала Айслихта — бездетного вдовца, старше нее на тридцать с лишним лет, который не только хотел обрести молодую жену и обзавестись наследником, но и желал породниться с пусть небогатой, но русской дворянской фамилией. Докки, как могла, сопротивлялась этому браку, но мать силой и угрозами принудила ее подчиниться требованиям семьи.

После свадьбы Докки оказалась в полной зависимости от человека, которого не любила, не уважала и который был неприятен ей до отвращения. Барона же не смущала ни огромная разница в возрасте, ни то, что она стала его женой против своей воли. Он считал, что, женившись, облагодетельствовал ее, и не уставал это повторять все то время, что они прожили вместе. Для Докки дом мужа оказался тюрьмой, где все было заведено на военный манер — от времени подъема до расписания домашних и светских обязанностей. Ей приходилось сверять с бароном каждый свой шаг, отчитываться за каждую мелочь и выслушивать назидательные речи, нередко сопровождаемые пощечинами. Помимо того, ей запрещалось читать книги, обзаводиться подругами, высказывать свое мнение и иметь его. Но все это выглядело не так страшно по сравнению с тем, что она испытывала, когда муж приходил в ее спальню.

Наивная девушка до свадьбы не подозревала, в чем заключаются супружеские обязанности, а ее мать не сочла нужным хотя бы намекнуть, что ожидает Докки в брачной постели. Шок и страх, боль и омерзение, пережитые в первую же ночь, стали ее постоянными кошмарами, и каждая близость с мужем превращалась в невыносимую муку. Она с ужасом представляла свое дальнейшее существование и пребывала в бесконечном отчаянии, когда барона командировали в действующую армию, откуда он уже не вернулся.

Докки не сразу смогла оценить и осознать свободу и независимость, вдруг обретенную благодаря внезапному вдовству и унаследованному состоянию покойного мужа. Она возвращалась к жизни постепенно и только спустя какое-то время смогла находить в ней определенные удовольствия, но пережитые за время замужества страдания все эти годы продолжали сказываться на ее отношении к мужчинам, с которыми она не могла и не хотела иметь большее, нежели обычное светское знакомство.

Поэтому сплетни, которые с такой охотой распространяла о ней Жадова, представлялись Докки особенно несправедливыми и незаслуженными. Но она не могла ни опровергнуть, ни остановить слухи, которые сейчас расходились по Вильне, а вскоре должны были достичь и Петербурга, где скучающие кумушки с жадностью станут обсуждать поведение Ледяной Баронессы в Литве, мгновенно позабыв о ее многолетнем праведном образе жизни, вызывавшем всегда их же удивление.

«Мне нужно или продолжать жить так, как я жила, не обращая внимания на сплетни, — размышляла Докки, — или полностью уединиться, оградив себя таким образом от каких бы то ни было наветов и упреков. Но даже если я навсегда переселюсь в Ненастное, те же соседи точно так же начнут судить да рядить обо мне. Да и почему я должна прятаться и из-за пустых сплетен лишать себя тех небольших радостей, которые доставляют мне вечера путешественников, общение с друзьями, выезды в свет, ухаживания мужчин — пусть даже легкомысленные?»

Ее мысли немедленно обратились к Палевскому и их последнему разговору, и она вдруг с горечью и сожалением осознала, что своими руками — пусть и не без помощи генерала — уничтожила самую возможность их дальнейшего знакомства.

Ни один мужчина не потерпит от женщины таких слов, какие в запале высказала ему Докки. Ежели бы она охала, восхищалась красотой старинной легенды, прекрасным видом, открывающимся с горы, и изображала из себя простушку, то, возможно, он составил бы о ней более благоприятное мнение. Подумав о том, Докки мысленно усмехнулась и поразилась собственной наивности. Даже если бы он решил поволочиться за ней, то единственное, что она могла ждать, так это предложение вступить в более близкие отношения на время ее пребывания в Вильне или до появления у него нового увлечения. Или того хуже, на ее глазах он начал бы ухаживать за другой женщиной, оставив ей воспоминание о нескольких взглядах, одном разговоре да единственном с ним вальсе.

«Все сложилось хорошо, — заключила она. — Так даже лучше. Наша беседа помогла мне узнать, что он собой представляет. Тем легче мне будет освободиться от мыслей о нем, преследующих меня с того момента, когда я впервые его увидела…»

Глава IX

Это стало превращаться в дурную привычку, но ночью Докки опять сидела с Афанасьичем на кухне и пила «холодненькую». Вернее, пил ее Афанасьич, а она ограничилась смесью из нескольких капель водки, воды и сока, которую, переживая по поводу испорченного «чистого продукта», намешал ей слуга.

Докки не рассказывала Афанасьичу о ссоре с кузиной, но он уже — как и все слуги, от которых было трудно скрыть происходящее в доме, — об этом знал.

— Злыдни, приживалки и нахлебницы, — говорил Афанасьич, — притянули вас в этот окаянный городишко, а теперь недовольны: то им не так, то им не сяк. Из-за чего сыр-бор?

— Да все то же, — сказала она. — Мари теперь беспокоится о моей репутации.

— Пусть о своей печется, — вынес вердикт слуга. — Сама вас сюда потянула — все к армейцам стремилась попасть, дочку свою непутевую пристроить, а теперь еще и недовольна. Что это она так взволновалась? Опять за генерала?

— Да, хотя мы с ним друг другу даже не нравимся. Она просто волнуется, что могут пойти разговоры, — ответила Докки, подумав, как Афанасьич все помнит, обо всем догадывается и делает верные выводы.

— На пустом месте разговоры не поведутся, — философски заметил Афанасьич. — Дымок-то, видать, заприметили. А уж в какую сторону его понесет — тут бабы сами такого наворотят, что после только диву даешься. Каков из себя-то генерал? Я что-то запамятовал.

«Запамятовал ты, как же!» — усмехнулась про себя Докки, покосившись на слугу, который сидел с лукаво-простодушным выражением лица.

— Генерал как генерал, — она нарочито безразлично повела плечами. — Герой, потому все девицы по нему с ума сходят. А по мне — так ничего особенного.

— Ну, коли ничего особого, тогда хлопнем, — Афанасьич поднял свой стакан. — Оп-оп!

Он залпом выпил, крякнул, закусил соленым огурцом, ухмыльнулся в усы, наблюдая, как Докки маленькими глотками пьет свою бурду, и сказал:

— Раз этот генерал нам не подходит, пора сниматься в Залужное.

— После бала, — твердо ответила Докки.

«Когда я всем покажу, что мне нет никакого дела до сплетен и до „завидных женихов“ в лице графа Палевского. И когда он увидит, что мои толщи льда растопить невозможно. Разумеется, если захочет в этом убедиться».

Докки считала, что до бала не увидит графа, вовсе не была уверена, что он появится и там, но была решительно настроена блистать на вечере во всей красе, насколько позволит ее внешность, изысканная прическа и новое платье. Эти дни она старалась как можно меньше общаться с родственницами, а также с семейством Жадовых, с которым Мари, Алекса и их дочери почти не расставались. Ламбург, к вящей радости Докки, был занят какими-то служебными делами.

Она навестила госпожу Головину, поужинала у Катрин Кедриной и нанесла несколько визитов, нигде не встретив Палевского. Как ей сообщили, он уехал то ли в Лиду, то ли в Луцк, то ли еще куда — принимать полк или делать инспекцию какой-то воинской части.

Нельзя было сказать, что Докки радовалась его отсутствию: напротив, она отчаянно хотела его видеть, несмотря на ссору, свое в нем разочарование и решение выкинуть его из головы и из сердца. Против воли (хотя и знала, что Палевского нет в городе) она высматривала его на улицах, замирая от волнения, ждала его появления в гостях, вздрагивала при виде офицеров в генеральских мундирах, продумала и отрепетировала в уме все возможные и невозможные реплики, какие только можно было изобрести на случай очередной с ним беседы. Мысль о том, что эта беседа могла и не состояться, приходила ей в голову, но Докки все же посчитала необходимым быть во всеоружии.

Перед балом она поехала к портнихе за платьем и на обратной дороге вдруг увидела Палевского: он ехал по улице верхом в сопровождении адъютантов. От неожиданности Докки попыталась спрятаться за зонтиком, заметив, как при взгляде на нее улыбка тронула уголки его губ. Он приветственно склонил голову и прикоснулся рукой к шляпе, она сдержанно кивнула в ответ, чувствуя, как ее обдает жаром, и страстно надеясь, что он подъедет к ней, но, увы, Палевский, не задерживаясь, проследовал своим путем. Докки вернулась домой в полном смятении и долго металась по своей спальне: ходила из угла в угол, садилась, ложилась, опять вставала и ходила, все вспоминая свет его глаз и эту улыбку уголками рта, от которой у нее до сих пор все дрожало внутри и слабели ноги.

«Это невыносимо, — думала она. — Это совершенно невыносимо — его видеть». Было невыносимо не только его видеть, но и постоянно о нем вспоминать и не спать ночами из-за мыслей о нем. Ей казалось ужасной ошибкой дожидаться бала, который недавно представлялся ей таким важным, даже решающим. Теперь она не понимала, что должно на нем решиться, что она хочет себе доказать и нужно ли ей вообще это себе доказывать. Она то представляла, как на бале Палевский уделяет ей все свое внимание, то перед ее глазами вдруг возникали ужасающие сцены, как он не замечает ее и усиленно ухаживает за другими женщинами, а она одиноко стоит у стены в новом, ненужном ей платье.

На бал она поехала в невероятно напряженном состоянии, полагаясь только на свое самообладание, отшлифованное годами в свете, которое поможет ей скрыть от посторонних собственные переживания, и в полной мере оценила насмешку судьбы, когда выяснилось, что Палевский попросту не явился на этот для нее столь вожделенный вечер.

На этот раз бал проходил во вполне благоустроенном особняке на окраине Вильны. Докки украдкой высматривала Палевского среди толпы, с волнением ожидая увидеть знакомую фигуру в генеральском мундире. Генералов было много, но среди них не было именно того, кого ей так хотелось увидеть.

По приезде государя бал по обыкновению открылся польским. Докки его танцевала с князем Вольским — он развлекал ее длинными анекдотами времен царствования Екатерины Алексеевны, а Палевского не было ни среди танцующих пар, ни среди зрителей. Ей казалось неловким спрашивать о графе Вольского, как и других своих партнеров в последующих танцах. Она улыбалась, шутила, изображала из себя беззаботную веселую даму, приехавшую на бал повеселиться и получающую удовольствие от танцев, музыки, бесед и комплиментов, хотя на душе ее лежала безотрадная тяжесть досады, горечи и одиночества.

Когда перед последним танцем — котильоном — Докки подошла к своим родственницам, Аннет Жадова рассказывала о предстоящем ужине, который должен был состояться не в доме, а, по случаю теплой погоды, в саду, где сооружен специальный деревянный помост для столов.

— Будет играть оркестр, — говорила Жадова со знанием дела: она успела прогуляться к импровизированной столовой. — Разноцветные фонарики, луна, благоухание цветов — словом, необычайно романтическая обстановка.

Дамы заулыбались, девицы переглянулись и захихикали.

— Во главе площадки на возвышении сервирован отдельный стол для государя и придворных, — продолжала Аннет. — Там же сядут особо приглашенные императором гости: вельможи из местных, придворные и высшие чины армии со своими дамами. Княгиня Качловская, я слышала, рассчитывала попасть за этот стол в качестве спутницы Палевского, — Жадова кинула на Докки язвительный взгляд. — Но его нет на бале.

— А где он? — спросила Ирина.

— Его срочно куда-то вызвали.

— Как жаль! — воскликнула Натали. — Будь он на бале и танцуй котильон, я могла бы попасть ему в пару!

— С чего ты думаешь, что он выбрал бы тебя? — вскинулась Ирина. — Ты даже не приглашена на котильон.

— Меня пригласили! — обиделась Натали.

— И кто же, позволь поинтересоваться?

— Девочки, не ссорьтесь! — Мари обеспокоенно посмотрела на дочь. — Ирина, кавалеров на всех хватит.

— Я танцую с Немировым! — заявила Натали. — Он, между прочим, ротмистр в отличие от твоего штабс-капитана.

Ирина вспыхнула от возмущения:

— Ты лжешь! Немиров не мог тебя пригласить!

— А вот и пригласил! — Натали торжествовала.

— Ничего удивительного, что господин Немиров пригласил Натали на котильон. Он определенно выделяет ее среди прочих барышень, — вмешалась в перебранку девиц Алекса. — Ирина, не стоит так грубо разговаривать с кузиной.

— Немиров танцевал с Лизой тур вальса, — напомнила Жадова. — У нас есть все основания предполагать, что он за ней ухаживает.

Лиза слегка покраснела и с вызовом посмотрела на остальных девиц.

— Ротмистр приглашал Ирину на мазурку! — воскликнула Мари. — И сопровождал на верховой прогулке!

Докки закатила глаза и отошла в сторону. Было смешно и в то же время неприятно слушать, как барышни и их матери не могут поделить кавалера, который вряд ли подозревал о приписываемых ему чувствах.

Вскоре перебранка закончилась. Дамы, так и не выяснив окончательно, за кем все же ухаживает Немиров, вернулись к обсуждению не менее животрепещущей темы: к генералу Палевскому, одно лишь упоминание имени которого сплачивало их ряды.

— Говорят, граф намерен наконец жениться, — громко сообщила Жадова с явным расчетом на то, что ее услышит Докки. — Мне рассказала об этом одна дама, которая приятельствует с какой-то его родственницей. Генерал обещал своей матери выбрать скромную молодую девушку, пусть без большого приданого и особых связей, но с безупречной репутацией и из хорошей семьи.

Немиров и прочие кавалеры тут же были забыты, и все барышни, затаив дыхание, ловили каждое слово Жадовой, определенно представляя именно себя на месте этой скромной молодой девицы — будущей графини Палевской.

— Генерал находится как раз в том возрасте, когда мужчины вступают в брак, — вещала Аннет, барышни радостно переглядывались, а Докки не могла не признать, что Жадова права. Мужчины прежде делали карьеру и, успев вволю насладиться свободной жизнью, женились затем на юных и невинных созданиях. Она сжала веер и в очередной раз задумалась, зачем она здесь и чего ждет от встречи с Палевским, если она еще когда-нибудь состоится.

Котильон она танцевала с Рогозиным. Князь наговорил ей массу комплиментов и все твердил о своей страсти, которая вновь возгорелась, едва лишь он увидел ее в Вильне.

— Вы сводите меня с ума, выбиваете из-под меня почву и воспламеняете мое сердце небывалым огнем, — уверял он, горячо сжимая пальцы Докки, когда усаживал ее на стул после променада мазурки.

— Но вы выглядите крепко стоящим на ногах, — смеялась она, оживленная и чуть запыхавшаяся после танца. — Взгляд ваш вполне разумен, а пламя можно потушить графином холодной воды.

— О, как вы жестоки! Но жар моей страсти может охладить лишь лед, ежели мне будет дозволено прижать его к своей груди.

— Вы замерзнете, — эти намеки на «ледяную баронессу» ей определенно надоели.

Рогозин понизил голос и сказал:

— А что, если нам обвенчаться?

Докки с изумлением на него посмотрела. Во время ухаживаний за ней в Петербурге князь явно не имел серьезных намерений, да и сейчас не мог вдруг захотеть расстаться со своим холостым положением.

«С его стороны опасно так шутить. Вдруг я соглашусь стать его женой? Верно, испугается до смерти», — мысленно усмехнулась она и представила пораженные лица родственниц, которым было бы нелегко пережить объявление о ее помолвке с князем. Брак с ним многие назвали бы весьма удачной партией. Старинная фамилия, титул, связи, да и деньги у него тоже водились.

— Не уверена, что это удачная идея, — с улыбкой сказала Докки.

— Вероятно, не совсем удачная, — рассмеялся Рогозин. — Но поскольку вас невозможно заполучить другими способами, остается один-единственный, к которому вы, хочется надеяться, отнесетесь более снисходительно. Судите сами: надвигается война, я могу быть убит, так хоть позвольте напоследок насладиться всеми удовольствиями, что, уверен, сулит брак с вами.

— О, Господи, — пробормотала Докки. — Боюсь, война неизбежна. Но очень надеюсь, что с вами ничего не случится, и впереди у вас долгая-долгая жизнь, полная удовольствий, в том числе тех, которые заключает в себе супружеская жизнь.

— Я тоже на это надеюсь, — беспечно отозвался князь. — С другой стороны, если мне не повезет, вы, согласившись сейчас стать моей женой, вновь обретете свободу, к коей так стремитесь. Хотя я не понимаю, какую радость вы находите в одинокой жизни без мужчины, чьи объятия могут принести столько наслаждений.

«Наслаждения! — фыркнула про себя Докки. — Удовольствие достается только мужчинам. Хотя Думская не раз намекала, что это может быть приятным и для женщины, я не намерена подвергать себя подобному испытанию».

Князь повторил слова сплетниц, которые, видно, уже успели распространить в обществе свою версию о намерениях Ледяной Баронессы.

«Теперь все обсуждают мои неблаговидные планы, — со злостью подумала Докки. — И Палевский, конечно же, тоже считает, что я ужасно эгоистична и корыстна. Верно, поэтому он счел для себя возможным разговаривать со мной в таком тоне».

— У каждого свои представления о радостях жизни, — только и сказала она.

Судя по выполненным фигурам, им осталось станцевать лишь тур вальса по кругу вместе со всеми участниками котильона.

«Потом ужин — и домой», — Докки устало наблюдала за последними парами, заканчивающими променад мазурки.

— Простите, баронесса, — в этот момент обратился к ней Рогозин. — Меня требует начальство.

И действительно, на противоположном конце залы невысокий пожилой офицер в генеральском мундире знаками подзывал князя.

— Даже на бале не оставляют в покое, — извиняющимся тоном сказал Рогозин. — Сейчас я найду вам партнера…

— Не стоит беспокоиться, — раздался рядом знакомый мужской голос. — У баронессы есть кавалер для этой фигуры.

С этими словами невесть откуда появившийся граф Палевский прошел мимо Рогозина, вынудив того попятиться, взял Докки за руку и повел к парам, собирающимся на заключительный круг. От неожиданности она почти потеряла дар речи, не веря в реальность происходящего. Едва все ее надежды встретить Палевского разрушились, он появился. И не просто появился, а сейчас вел ее танцевать, и она так остро осязала его присутствие. На мгновение ей показалось, что это происходит не с ней, но зазвучала музыка, сильная рука генерала обвила ее талию и привлекла к себе, и она явственно ощутила прикосновение его ладони, тепло от которой распространилось по телу, заставляя Докки трепетать и чувствовать себя поразительно живой и счастливой.

Под пристальным взглядом Палевского она положила руку на его плечо, и они неторопливо закружились по зале под тягучую музыку медленного вальса.

— Не ожидали меня сегодня увидеть? — наконец спросил он.

— Нет, — после небольшой паузы ответила Докки, не глядя на него, но чувствуя на себе его оценивающий взгляд. — Говорили, что вы задержались по делам службы.

— Но вы надеялись, что я все же появлюсь.

Он не спрашивал, он сказал это с такой уверенностью, что Докки моментально потеряла то радостно-опьяненное состояние, в которое поверг ее танец с ним, и ощетинилась.

— С чего вы так решили? — настороженно поинтересовалась она, забеспокоившись, что чем-то выдала себя, и подняла на него глаза. Взгляд его был задумчив.

— Вы изумительно выглядите, — сказал он, не отвечая на ее вопрос, или именно в этих словах заключался его ответ, намекающий на то, что она нарядилась ради него, в ожидании встречи с ним.

Так или иначе, но теплота комплимента была разрушена нескрываемой самоуверенностью его автора.

«Что за человек, — подумала она с горечью. — Опять превращает в побоище нашу встречу. Вот уж поистине боевой военачальник. Обращается со мной как с неприятелем на поле брани».

Она вспомнила о сплетнях, распускаемых о ней, и еще больше закручинилась.

«Конечно, он считает меня крайне неприятной и безнравственной особой, — решила Докки. — Но зачем тогда при каждом удобном случае подходит ко мне, заводит со мной разговоры? Получает удовольствие от высказанных мне колкостей? Хочет показать мне всю мою неприглядность? Или расценивает меня, Ледяную Баронессу, своего рода вызовом, на который считает своим долгом ответить?»

— Ваше платье бесподобно и очень вам к лицу, — тем временем говорил Палевский. — Своим простым нарядом вы выгодно выделяетесь на фоне бесконечных воланов, лент, кружев и прочих финтифлюшек, которыми так любят украшать себя многие дамы.

Докки было приятно, что он таки заметил и оценил ее новое платье — блекло-зеленое, незатейливое, с той неброской элегантностью, какой можно достичь лишь отличным покроем, отменным вкусом и большими деньгами. Тем не менее она не собиралась спускать его самодовольство.

— Ваш мундир вам также к лицу, — съязвила она и демонстративно, будто желая подтвердить распространяемые о ней слухи, добавила:

— А своей генеральской формой вы выгодно выделяетесь среди офицеров более низких чинов.

Его глаза заискрились.

— Браво, madame la baronne! — ухмыльнулся он. — Не сомневался, что у нас состоится интереснейший разговор.

Докки вздернула и отвернула голову в сторону, всем видом показывая, что вовсе не считает этот разговор «интереснейшим». Палевский же как ни в чем не бывало продолжал:

— Итак, вы меня ждали. И, верно, предполагали, что я не упущу возможности с вами потанцевать.

— Ничего подобного! — заявила уязвленная Докки. — Мало того, — холодно добавила она, хотя ей ужасно мешали сосредоточиться на беседе его взгляды и ладонь на ее талии, — я была убеждена, что после нашей встречи на Бекешиной горе вы не сочтете для себя возможным оказывать мне какие-либо знаки внимания.

— Напротив, — возразил он с такой довольной улыбкой, что Докки чуть не задохнулась от негодования. — Позвольте вам напомнить: мы как раз пришли к полному взаимопониманию и договорились о…

— Все было наоборот! — перебила она его. — Вы заявили, что я представляю из себя льдину…

— А, так лед подтаял? — он насмешливо изогнул бровь.

— Что вы хотите этим сказать?! — возмутилась Докки.

— В прошлый раз упоминались глыбы льда. Раз теперь речь идет лишь об одной льдине, то можно говорить о явном прогрессе в наших отношениях.

— У нас нет отношений!

— Но как же?! — он нарочито удивился. — Мы вместе, мирно танцуем…

— Вовсе не мирно, — возразила Докки. — Мы вообще бы не танцевали, если бы князя Рогозина не вызвал его начальник, а вы не оказались поблизости и не заменили его…

— Уверяю вас, здесь нет ничего случайного, — выражение его лица было непередаваемо. — Именно я попросил генерала Игнатьева дать какое-нибудь поручение своему адъютанту, коим является Рогозин. Генерал не смог отказать мне в этой маленькой просьбе.

Докки оторопела.

— О! — только и вымолвила она, пораженная, что он не только мог поступить подобным коварным образом, но и легко в том признаться. Докки вспомнила слова Швайгена, что для Палевского не существует понятия «неудобно», что можно было расценивать как способность графа любыми средствами добиваться своей цели.

«И в то же время все в один голос заявляют, что генерал — благородный человек, — подумала она. — Поди его пойми…»

— К сожалению, — сказал Палевский, — я смог лишь сейчас приехать на бал, а поскольку я намеревался быть вашим партнером в танцах…

— Намеревались?! С чего вы вдруг решили, что я бы приняла ваше приглашение? — ехидно поинтересовалась Докки.

— Вам было бы неловко отказать мне, — его губы вновь дрогнули в улыбке.

Она метнула на него негодующий взгляд. Конечно, ей бы пришлось принять приглашение любого кавалера, пригласившего ее на танец, иначе это выглядело бы верхом нелюбезности по всем правилам приличия. Она боялась, что после перепалки на горе Палевский и не подойдет к ней, но он вел себя так, будто они не ссорились. Докки могла лишь удивляться, как он сумел столь ловко перевернуть всю ситуацию в свою пользу, и она не только не сердилась на него, но и была польщена его вниманием.

— В любом случае мы с вами бы сейчас танцевали, чем мы, собственно, и занимаемся, — он чуть крепче сжал ее талию, и она не знала, смеяться ей или плакать после всего только что услышанного.

«Все равно танец вот-вот закончится, — подумала Докки. — И я буду только рада расстаться с ним». Но она знала, что обманывает себя, потому что, несмотря на его возмутительное к ней отношение, ей доставляло огромное удовольствие танцевать с ним, пикироваться, таять под его взглядами и просто находиться рядом.

Когда закончился вальс, Докки пошла было к своим родственницам, но Палевский удержал.

— Не спешите прощаться со мной, madame la baronne, — сказал он. — Еще не время.

Она удивленно приподняла брови, он же просунул ее руку себе под локоть и повел в сад, куда уже направлялись парами и группами, переговариваясь, шурша платьями и стуча каблуками башмаков, все гости сего празднества.

— Куда мы идем? — спросила она, когда они вышли на улицу.

— Ужин, — напомнил ей Палевский.

Из-за неожиданной встречи с генералом Докки совсем забыла об ужине в саду. Палевский же вдруг вздумал улыбнуться так обворожительно, что у нее стеснилось дыхание.

«О, что же он со мной делает?!» — ахнула она и чуть не застонала, вспомнив, что к столу ее намеревался вести Ламбург.

— Но я должна найти своих родственниц! — воскликнула Докки, с трудом скрывая охватившее ее смятение и пытаясь разглядеть Мари и Алексу среди множества гостей, высыпавших на улицу.

— Уверен, какое-то время они смогут обойтись без вашего общества. — Палевский, искусно лавируя, вывел ее из толпы и направился к темной боковой дорожке, уходящей в глубь сада, которая оказалась пустынной — все шли по центральной освещенной аллее.

— Ужин сервирован на улице, поскольку парадная столовая не вместит и половины присутствующих, — пояснил он, хотя она его ни о чем не спрашивала, беспокоясь о реакции Вольдемара на ее исчезновение и поневоле нарушенное слово, ему данное. Было бы некрасиво на глазах у Ламбурга сесть за стол вместе с графом.

— Боюсь, я не могу идти с вами, — сказала Докки.

Она попыталась остановиться, но генерал чуть не потащил ее за собой, бросив на ходу:

— Отчего вдруг?

— Оттого, что я уже приглашена на ужин, — сердито ответила она, негодуя больше на Вольдемара с его ухаживаниями, чем на бесцеремонность этого ужасного генерала.

— Кем? — поинтересовался он, бросив на нее быстрый взгляд.

— Какое это имеет значение?

— Никакого, — согласился Палевский. — Вы ужинаете со мной, а ваши поклонники смогут любоваться вами издали.

— Это невозможно, — попыталась объясниться Докки. — То, что я ушла с вами, невежливо по отношению к другому человеку, который пригласил меня ранее…

Только сейчас она сообразила, что генерал вовсе не приглашал ее на ужин.

— Ну, конечно, — пробормотала она. — Вы уволокли меня за собой и поставили перед фактом, что мы вместе сидим за столом. Это было очень любезно с вашей стороны, скажу я вам.

— Разве вас кто-то уволакивал? — он сделал вид, что удивился ее словам. — Madame la baronne, реши я кого-нибудь «уволочь», как вы выразились, то это выглядело бы совсем по-другому.

— Интересно, как бы это могло выглядеть? — проворчала она.

— Как? — он остановился и повернулся к ней. Докки в темноте с трудом различала выражение его лица, но глаза его мерцали в отблеске луны, и ей показалось, что у него во взгляде промелькнуло что-то алчное. — Я бы взвалил… хм… эту даму на плечо и унес, хотела бы она того или нет.

— Да что вы такое говорите?! — ахнула Докки, которую представленная картина почему-то не возмутила, а, напротив, показалась весьма привлекательной.

— Да-с, madame la baronne, — его улыбка выглядела подозрительно, будто он сам наслаждался нарисованным им действом. — Затем я посадил бы эту даму на своего коня и увез…

Палевский явно забавлялся, хотя Докки ни на секунду не сомневалась, что, захоти он кого увезти, у него хватило бы на это решимости.

«Этот — точно бы уволок. Без всяких реверансов. И вряд ли бы кто ему сопротивлялся, — с невольным восхищением подумала она. — Какая женщина устояла бы перед ним?»

Вслух же недоверчиво хмыкнула.

— Не верите? — он наклонился к ней — она почувствовала его дыхание, отчего у нее все сжалось внутри, — и жарко прошептал: — Вот, например, вас… прижать к груди и унести…

У Докки ослабли колени, и она с превеликим трудом удержалась на ногах, стараясь не опираться на руку Палевского тяжелее, чем то позволял этикет.

— Не боитесь, что замерзли бы от моего «ледяного сияния»? — пробормотала она, пытаясь сохранить внешнее спокойствие.

— Лед можно зажечь, им и согреться, — сказал он таким вкрадчивым и мягким голосом, что у нее закололо кончики пальцев.

Он лишь флиртовал, но у него это получалось так обольстительно, так чувственно, как ни у какого другого мужчины.

— Интересно, вы бы сопротивлялись или нет? — задумчиво спросил он не столько ее, сколько самого себя.

Докки могла только радоваться, что на улице темно и он не видит ее смущения, и решительно поменяла столь щекотливую тему разговора.

— Все же советую вам пригласить на ужин другую даму, а я должна найти своего спутника, — сказала она и вновь попыталась отнять руку.

Палевский не отпустил ее. Достаточно крепко, чтобы она не могла освободиться, но не причиняя ей боли, он сжал ее ладонь и сказал:

— Мы с вами танцевали последний танец, и вполне естественно, что вы составите мне компанию и за столом.

Он вновь просунул ее руку себе под локоть, — а она опять позволила ему это сделать, — и вскоре они вышли на большую площадку, освещенную факелами и разноцветными фонарями, где на деревянном настиле были сервированы длинные столы, а армия слуг встречала прибывающих гостей. Один из лакеев подскочил к ним и с поклонами проводил к отдельному большому столу, стоявшему на некотором возвышении во главе других столов, отходящих от него под прямым углом.

Докки заволновалась. Она не раз бывала на самых престижных приемах в Петербурге и сидела на далеко не последних местах, но оказаться за столом, накрытым для государя, особо знатных персон и высшего генералитета армии…

Палевский будто почувствовал ее затруднение. Он ласково коснулся ее руки, лежавшей на сгибе его локтя, и от этого жеста его уверенность и сила передались ей самым чудесным образом.

«Бог с ним, с Ламбургом, — решила Докки. — Ничего с ним не станется. Мне предоставляется редкая возможность провести еще какое-то время с Палевским, чему я, признаться, очень и очень рада. Оказывается, при желании граф может быть невероятно нежным и понимающим…» С немалой долей тщеславия она представила, как будет сидеть рядом с ним на почетных местах на виду у всей публики, что лишит аппетита зловредных сплетниц и прочих недругов.

Оркестр, размещенный на отдельной площадке, заиграл незатейливую мелодию, возле столов все прибывало гостей, которые — в ожидании государя — не садились, а стояли и прохаживались у предназначенных им по рангу мест.

К Палевскому подходило много людей, среди которых попадались столь важные особы, с кем Докки ранее не только никогда не водила знакомства, но и не помышляла с ними вот так запросто встретиться. Все эти персоны выражали неподдельное удовольствие от того, что Палевский смог посетить бал. Докки было приятно наблюдать, с каким уважением и почтением все относятся к легендарному генералу, и только теперь, находясь рядом с ним, она прочувствовала его необычайно высокое положение в обществе и армии и поняла, как лестно быть его дамой — пусть даже на один вечер.

На людях Палевский выглядел совсем по-другому — не так, как во время их пикировок наедине. Куда-то исчез самоуверенный и бесцеремонный мужчина, который то говорил колкости, то шутил, то флиртовал с ней. Теперь это был сдержанный, полный собственного достоинства человек с невозмутимым выражением лица, что одновременно и раздражало, и притягивало Докки. Можно было подумать, что в этой холодной отстраненности он не замечает ее присутствия, здороваясь и обмениваясь любезными репликами с подходящими к нему людьми. Но ее кисть, что так и лежала на его локте, по-прежнему накрывала его большая теплая ладонь, которой он, незаметно для окружающих, то похлопывал, то сжимал, то поглаживал руку Докки, давая тем понять, что вовсе не забыл о своей спутнице и ему приятно ощущать ее рядом с собой.

— О, граф, вот вы где! — к ним подошла Сандра Качловская под руку с высоким худощавым польским шляхтичем.

— Мы как раз говорили о том, что потеряли вас из виду, — княгиня обращалась к Палевскому, демонстративно не замечая Докки. — Все дамы… ну, вы же знаете наших дам… ужасно беспокоились, что вы вообще не появитесь на бале. А вы, оказывается, здесь с… с…

Сандра сделала недоуменное лицо, будто никогда не была знакома с Докки и представления не имеет, что за спутницу он себе выбрал.

— Баронесса фон Айслихт, — с еле уловимой иронией в голосе подсказал ей Палевский и ласково провел по запястью Докки, призывая не обращать внимания на выходки княгини.

— Баронесса?! — Качловская с деланым удивлением воззрилась на нее. — Неужели вы приехали в Вильну? Надо же… Я вас не узнала…

— Так мы знакомы? Пожалуй, я вас тоже где-то видела, — Докки не собиралась оставаться в долгу. — Кажется, мы встречались… Неужели вы… — она сделала вид, что задумалась, — …Госпожа… ах, мне изменяет память… простите, не помню вашего имени…

— Княгиня Качловская, — Палевский хмыкнул и легонько сжал руку Докки.

— Оставьте, генерал! — воскликнула Качловская. — Мы с Докки прекрасно знакомы. Я просто не сразу поняла, с кем вы здесь беседуете. Верно, граф заинтересовался вашими племянницами, — доверительно сообщила она Докки. — Им сколько? Лет по восемнадцать? Не поддавайтесь на его уговоры и не знакомьте его с ними. Он разобьет их сердечки и даже этого не заметит.

Она шаловливо похлопала веером по плечу Палевского и снова обратилась к Докки:

— Будучи тетушкой, вы вынуждены подыскивать юным родственницам женихов? Но, как я посмотрю, вы и своего не упускаете… Да, да, я знаю, что вас можно поздравить с помолвкой. А где же ваш счастливец жених?

Докки теперь твердо знала, что терпеть не может Сандру, просто не выносит эту отвратительную интриганку, к которой совсем недавно относилась вполне миролюбиво. Тем временем княгиня сделала еще одну гадкую вещь. Она высмотрела в толпе растерянного Вольдемара и помахала ему сложенным веером.

— Monsieur Ламбург! — позвала она. — Monsieur Ламбург! Мы здесь!

Он покрутил головой, услышал, что его зовут, заметил Докки и направился к ней, на ходу промокая платком красный вспотевший лоб.

— О, вот вы где, ma chèrie Евдокия Васильевна… ваше превосходительство, — громко сказал он, низко поклонившись Палевскому, снисходительно кивнул молчаливому поляку и приложился к ручке княгини. — Я-то везде вас ищу, ma chèrie Евдокия Васильевна, да-с…

С этими словами он оттопырил локоть и подставил его Докки.

— Позвольте сопроводить вас, ma chèrie Евдокия Васильевна…

Палевский молча наблюдал за этой сценой, лицо Сандры светилось откровенным торжеством. Докки, для которой сразу стал немил весь белый свет, покорно потянула свою руку из-под локтя генерала.

Но он не отпустил ее, прижал крепче к себе и сказал:

— Э-э… господин…

— Ламбург, — вмешалась Сандра. — Вольдемар Ламбург, жених баронессы.

— Ваше превосходительство… — пробормотал Ламбург, крякнул и еще раз поклонился Палевскому, определенно не собираясь опровергать слова Качловской. — Да, я… гм… мы…

Докки не успела вымолвить и слова, как граф бесстрастным голосом заявил:

— Увы, этим вечером вам, господин… Ламбург, придется обойтись без общества баронессы. Она приглашена государем к его столу и была столь любезна, что не отказала его величеству в этой малости.

С этими словами он прошел мимо изумленного Вольдемара, княгини и ее спутника, уводя с собой не менее изумленную Докки.

— Но меня не приглашал государь! — прошептала она.

— Его величество пригласил меня, а я — вас, — ответствовал он, все так же крепко прижимая к себе ее руку.

Докки досадовала, что Палевский увел ее прежде, чем она успела осадить Качловскую и развеять миф о своей помолвке с Ламбургом. И еще ей показалось странным, что генерал не отпустил ее с женихом, хотя, казалось, он должен был отвернуться от нее, узнав, что она чужая невеста, или как-то на это отреагировать.

«Видимо, ему все равно — свободна я или нет», — с обидой подумала она, но тут вспомнила, что Палевский слышал разговор сплетниц в саду и с самого начала знал о ее женихе, и это не помешало генералу познакомиться с нею, танцевать и беседовать при каждом случае.

Докки ничего не понимала. Если она ему нравится и он хочет склонить ее к связи, то зачем постоянно настраивает ее против себя? Ведь ему достаточно сделать даме пару комплиментов, улыбнуться и посмотреть на нее светлыми глазами, чтобы та согласилась на что угодно. «Но не я, — мысленно поправилась она, — хотя и мне трудно устоять перед его обаянием».

Наконец появился государь со свитой, и все гости разместились за столами и приступили к трапезе. Докки сидела между Палевским и каким-то незнакомым ей чином Главного штаба. В общем разговоре обсуждались только что полученные сведения о прибытии Бонапарте в Данциг и недавний визит в Вильну графа Нарбонна.

— Нарбонн при всех признал, что рассуждения вашего величества были весьма и весьма убедительны и логичны, — воскликнул кто-то из придворных. — Он же смог на них ответить лишь общими фразами, не имея никаких аргументов.

— Каким образом можно было возразить на мои слова, когда я заявил, что не начну первым войны, но и не положу оружия, пока хоть один неприятельский солдат будет оставаться в России? — ответил довольный собой император, которому было приятно вспомнить, как он осадил посла Бонапарте. — Я так ему и сказал: ваш повелитель — великий полководец, но на моей стороне вся огромная Россия и бесстрашная армия.

При этих словах все зааплодировали.

— Вот злая шутка, — вполголоса сказал чин Главного штаба Палевскому. — Родной брат Людовика XVI находится в подчинении человека, который захватил власть во Франции.

— Родной брат? — удивилась Докки, которая вечно была не в курсе последних сплетен. — Как же…

— Утверждают, что Нарбонн — плод сомнительной связи Людовика XV с собственной дочерью[16], — пояснил Палевский. — Хотя официально он считается законным отпрыском знатнейшего испанского рода, несколько веков владеющего графством Нарбонн в Южной Франции. Его родители занимали важные должности при дворе французского короля.

— Но без каких-либо оснований не появились бы эти слухи, — заметил чин.

— Иногда высказанной вслух зловредной мысли достаточно, чтобы пошли разговоры, — ответил Палевский. — Ничего не могу утверждать насчет появления на свет Нарбонна, но достаточно хорошо знаю свет, живущий слухами и сплетнями.

Он наклонился к Докки и тихо спросил:

— Этот господин Ламбург — действительно ли ваш жених?

— О, нет, — так же тихо ответила она, обрадованная, что Палевский сам затронул эту тему. — Это лишь пересуды некоторых дам…

Граф с удовлетворенным видом кивнул:

— Я так и подумал. Какой жених позволит своей невесте ужинать с другим?

«Вольдемар позволит, — про себя усмехнулась Докки, — если это поможет ему обрести нужное знакомство для карьеры. А вот Палевский никогда бы не отпустил с кем-то другим свою даму — будь она его невестой или спутницей на один вечер…»

Он будто прочитал ее мысли, поскольку добавил:

— Я бы не позволил.

— Не сомневаюсь, — пробормотала она.

Палевский усмехнулся.

— Вы начинаете разбираться в моем характере, — сказал он, насмешливо приподняв бровь. — Ежели б я мог сказать то же самое о себе в отношении вас.

— Баронесса Айслихт, — вдруг с улыбкой обратился к ней через стол государь. — Вы интересуетесь моим храбрым генералом?..

Докки вспыхнула, услышав эти слова и увидев взгляды всех присутствующих, обращенных на нее.

— Ваше величество, — она попыталась придать своему голосу твердость. — Ваши генералы заслуживают того, чтобы ими интересовались все дамы без исключения.

— Но особенно они, насколько мне известно, стремятся обратить на себя внимание графа Палевского, — сказал император, вызвав оживление и смешки среди гостей.

— На сей раз я добивался внимания баронессы Айслихт, ваше величество, — пришел на выручку Докки Палевский. — Она-то как раз его не искала.

— И добились-таки! — воскликнул император и веселым взглядом окинул присутствующих. — Вот мои славные генералы! Побеждают на всех полях сражений: и в схватке с неприятелем, и в битве за женские сердца! С такими молодцами — хоть куда!

Все вновь зааплодировали и, следуя примеру его величества, подняли бокалы с шампанским.

— Даже не знаю, благодарить вас или нет, что вы вступились за меня, — прошипела Докки, пользуясь тем, что государь заговорил с другими гостями и общее внимание было от них отвлечено. — Не усади вы меня рядом с собой, не возникло бы и этой неловкой ситуации…

— Лучше поблагодарите, — непринужденно отозвался Палевский. — Ведь я принял основной удар на себя.

— Разумеется! — недовольно сказала она, замечая, как на них посмотрели и обменялись между собой тихими репликами две дамы, сидевшие напротив. — Теперь все будут думать, что вы завоевали мое сердце.

— А оно все еще остается равнодушным к моим чарам? — ухмыльнулся Палевский. — Вы убиваете меня подобными признаниями. Я-то надеялся…

— Он надеялся! — простонала Докки. — Невозможный вы человек!

— Государь будет во мне разочарован, ежели узнает, что я потерпел поражение на сем поприще. Впрочем, наша с вами баталия только начинается, и я полон оптимизма…

— И напрасно! — заволновалась она, не представляя, что может сотворить в очередной раз Палевский, но подозревая, что он способен на многое, добиваясь расположения женщины.

«Вот только что ему нужно от меня: растопить чувства Ледяной Баронессы в угоду собственному самолюбию, чтобы записать на свой счет „трудную“ победу, — подумала Докки, — или я его привлекаю сама по себе? Но нет, последнего не может быть — я не так молода и не настолько красива, чтобы он увлекся мной. Он хочет завоевать меня только потому, что я не сразу поддалась его очарованию, вступить в короткую связь, а потом покинуть, как до этого оставлял других женщин. Такой вариант развития событий меня никак не устраивает, как, впрочем, и любой другой».

Глава X

Они вернулись с бала под утро, и Докки никак не могла освободиться от мыслей о Палевском, чьи дерзость и решительность покоряли ее и одновременно пугали. Всем своим поведением он подводил ее к принятию определенного решения, но она — несмотря на чувства, которые испытывала к нему, — не была готова даже себе дать однозначный ответ.

После ужина, когда он провожал ее к экипажу, они опять шли по безлюдной, освещаемой лишь бледной луной дорожке (казалось, он знал все уединенные тропинки в этом саду). Палевский по обыкновению флиртовал с ней, но не делал и попытки привлечь к себе, обнять, сорвать поцелуй — то, чего обычно добивались другие ухажеры, едва у них появлялась возможность оказаться с ней наедине. Их-то она сразу вынуждала умерить свои порывы, но когда рядом с ней находился граф, Докки волей-неволей представляла себя в его объятиях. Ее преследовало желание прильнуть к его груди, почувствовать тепло и силу его рук, ощутить сладость его губ. Когда он посадил ее в экипаж, так и не воспользовавшись минутами их уединения, она испытала и облегчение, и разочарование оттого, что он не позволил себе вольности, ожидаемые ею с нетерпением и страхом.

Докки подозревала, что с его стороны это была какая-то игра, будто он нарочно раззадоривал ее и хотел спровоцировать на встречные действия — на тот же флирт, который она не поддерживала, или кокетство, которого она избегала. Казалось, Палевский стремился вызвать в ней такое сильное к нему влечение, чтобы, когда он наконец откроет свои объятия, она упала в них без каких-либо сомнений и сожалений. Уже сейчас она была готова так поступить — Докки признавала это со всей очевидностью, и, вспоминая его глаза, улыбку, голос, от волнения у нее начинала кружиться голова. Но это томление, желание быть с ним рано или поздно должно было обернуться для нее страшным разочарованием: ведь он хотел не просто обнимать ее, а обладать ее телом, у нее одна же мысль об этом вызывала панику. Близость с мужчиной, даже с Палевским, который так ей нравился, была нетерпимой и совершенно для нее невозможной. Докки содрогнулась, припомнив тот ужас перед супружеской постелью, не забытый до сих пор, хотя все эти годы она упорно отгоняла все воспоминания о своей замужней жизни. Омерзительно-мокрый рот, терзающий ее губы, ненавистные липкие руки, блуждающие по ее оцепеневшему телу, отвращение и боль и тот ужас, что она испытывала, задыхаясь под тяжестью мужа…

Она провалилась в беспокойный и тяжелый сон; в нем будто наяву ей явился некто, кто неумолимо надвигался на нее, подминал под себя, воскрешая былые страхи. И вдруг оказалось, что это Палевский мучил ее, склоняясь над ней в темноте…

Докки проснулась от собственного крика — дрожащая, разбитая, с мокрым от слез лицом, с облегчением осознавая, что это был лишь сон, но ей понадобилось еще какое-то время, чтобы окончательно прийти в себя после кошмарного сновидения. Когда она вышла из спальни, выяснилось, что ее родственницы уже куда-то уехали.

— Шуршали тут, шуршали, — рассказал Афанасьич, подавая ей завтрак. — Барышни — Мишелькина дочка (он сильно не любил брата Докки и называл его за глаза Мишелькой) со второй капризулей — все вас поминали, шумели, да мамаши с ними заодно. Знать, сильно вы им где дорогу перешли. Потом убрались, слава те господи! Хоть в доме покой настал.

«Конечно, обсуждали мой ужин с Палевским», — обреченно подумала Докки, с отвращением глядя на тарелки с едой — есть ей не хотелось. Она налила себе крепкий кофе и с сомнением посмотрела на сдобные румяные булочки.

— Опять про этого генерала тараторили, — говорил Афанасьич, не глядя на нее и делая вид, что страшно занят перестановкой тарелок. — Дался он им. Сказывали, что вы, барыня, его у них уводите.

Краем глаза он покосился на Докки, но она лишь повела плечами, уткнувшись в чашку.

— Глазки-то распухли, красные — неужто плакали? Вот те история! Совсем не дело из-за генералов слезы лить, — не выдержал Афанасьич. Он определенно настроился выведать у Докки подробности о пресловутом генерале, из-за которого поднялся такой шум.

Она опять промолчала, Афанасьич же добавил:

— Из-за баб и злых языков реветь — тож занятие пустое, а что касаемо генерала этого, так он и вовсе вашей слезинки не стоит.

— Мне сон дурной приснился, — поспешно сказала Докки, зная, что теперь слуга от нее не отстанет, пока не выведает причину слез.

Она редко плакала. Сама по себе не была плаксивой, да и покойный муж слез ее не переносил. Когда в начале семейной жизни Докки порой украдкой плакала, если барон это замечал, то бил ее по щекам, приговаривая, что не потерпит истерик в своем доме, и она приучилась молча переносить переживания, внешне их никак не проявляя.

— Дурной сон просто не объявляется, — проворчал Афанасьич. — Знать, мысли вас беспокоят или тому еще причина какая есть…

Он вышел, но вскоре вернулся и поставил перед ней миску с травяным отваром.

— Тряпицу вымочить да на глазки наложить, чтоб краснота прошла. А я пока прикажу лошадей оседлать. Нечего дома сидеть — лучше покататься, проветриться, — сказал он, зная, как барыня любит верховую езду. — На скаку все дурные мысли из головы выветрятся.

Через час Докки ехала на Дольке в сопровождении Афанасьича в противоположную сторону от тех мест под Вильной, где обычно прогуливались их знакомые. Благодаря чудодейственному отвару глаза ее приняли нормальный вид, а свежий воздух и быстрый галоп вернули краски на лицо и подняли настроение.

— Там впереди деревня какая-то, — Докки придержала кобылу, увидев вдали крыши домов и показавшийся из-за поворота дороги военный обоз. — Давай свернем сюда, — она кивнула на небольшую рощицу с правой стороны, кудрявым островком стоявшую посреди долины.

— Как бы на болото не попасть, — Афанасьич окинул взглядом изумрудный луг, раскинувшийся между рощей и дорогой. — Кочки эти мне не по душе. Чересчур зеленые.

Военные фуры тем временем приблизились, и в одном из верховых, сопровождающих обоз, Докки признала Швайгена. Он с улыбкой подъехал к ней, и они встали рядом на обочине, пропуская мимо телеги.

Барон поинтересовался, как прошел бал. Накануне по делам службы он покинул его посреди вечера и теперь жаждал узнать, что было после его отъезда. Докки очень бегло описала ему остаток празднества и ужин в саду, благоразумно не упоминая имени Палевского.

— Я крайне сожалел, что был вынужден вас покинуть, — сказал Швайген. — Остается надеяться, что в следующий раз мне повезет больше: чем дольше я нахожусь в вашем обществе, тем более считаю себя счастливейшим человеком на земле, — галантно добавил он.

Докки рассмеялась. Ей было очень приятно общаться с бароном, который всегда был приветлив и общителен. «Не то что некоторые, которые вечно норовят сказать мне какую-нибудь колкость», — подумала она.

А Швайген заговорил о новом эскадроне, приписанном к его полку, из-за прибытия которого ему и пришлось выехать ночью из Вильны.

— Вечные проблемы с лошадьми, амуницией, оружием, — жаловался он. — Не хватает продовольствия, хотя в округе много магазинов. Вот, — Швайген показал на тянущиеся мимо телеги, — переправляем фураж в третий эскадрон.

Он усмехнулся и весело пожаловался:

— Сегодня утром бригадный командир чуть не посадил меня под арест.

— За что?! — ахнула Докки.

— Ротмистр одного из моих эскадронов был одет не по форме. Хорошо, появился Палевский и остановил бурю, которая на меня надвигалась.

Едва Швайген упомянул генерала, Докки поспешила удивиться:

— Неужели за некоторую небрежность в одежде могут арестовать?

— Еще как могут! — поморщился он. — Так мудрят с уставом и муштрой, что диву только даешься. К счастью, наш Че-Пе по пустякам не придирается. Но послезавтра очередные маневры, которые будут наблюдаться государем, так корпусной мотается теперь целыми днями между полками и бригадами, проверяет нашу готовность. Морока одна с этими парадами да маневрами, — доверительно добавил он. — Французы под носом, а мы маршируем.

«Утром Палевский уже был в одной из своих бригад… Интересно, когда ж он спал? Верно, ему пришлось выехать из Вильны сразу после бала», — с сочувствием подумала она и быстро, боясь, как бы разговор не перекинулся на генерала, спросила:

— А что война? Что слышно?

— Это тайна для всех, — заговорщически сдвинув брови, улыбнулся барон. — Все шепчутся, шушукаются, никто ничего не знает, но французы подводят все новые и новые войска в Восточную Пруссию и Варшавское герцогство. Бонапарте в Данциге. Он-то наверняка знает, будет война или нет. Поскорее бы решилось — мочи уж нет пребывать в неизвестности и все время маршировать.

Докки встревожилась:

— Но если начнется война, не опасно ли находиться в Вильне?

— Думаю, опасно, — прямо сказал он. — Хотя здесь и стоит армия, но, ежели поблизости будет сражение… Вам лучше всего уехать отсюда, и чем скорее вы это сделаете, тем лучше. Хотя мне вас будет очень не хватать, Евдокия Васильевна, — Швайген склонился к ней и дотронулся до ее руки. — Все время нашего знакомства вы не расположены были выслушать меня, и я молчал. Но теперь, раз уж нам суждено расстаться, смею ли я надеяться…

Он сжал ее пальцы, держащие повод.

— О, барон, — Докки замялась, тщательно подбирая слова. — Я не могу… не могу подавать вам надежду…

Она чувствовала на себе цепкий взгляд Афанасьича, со стороны наблюдающего за ней и Швайгеном. Конечно, слуга догадывался, что происходит, да и сама ситуация была крайне неловкой и для нее, и для барона, перед скорым расставанием решившегося объясниться. Докки его было ужасно жалко, но она не знала, как смягчить свой отказ. А из его глаз исчезла всегдашняя улыбка.

— Я знаю, — он не отпускал ее руки. — Вы всегда были сдержанны и ни разу не дали мне повода думать, что испытываете ко мне большее чувство, нежели дружба. Но я хотел… Нет, не говорите! — воскликнул он, едва Докки попыталась что-то сказать. — Не вовремя и некстати затеял я этот разговор. Не стоило его начинать — ведь я заранее знал ответ. Простите меня…

Докки была растрогана. Свободной рукой она коснулась его руки, все сжимающей ее пальцы.

— Мне очень жаль, — мягко сказала она.

— Мне тоже, — Швайген хотел что-то добавить, но его перебили.

— Полковник, чем разводить амуры с дамами, не лучше ли заняться своими служебными обязанностями? — послышался резкий начальственный оклик.

Докки и барон, застигнутые врасплох, разом обернулись. Перед ними на дороге стояла группа верховых офицеров, среди которых находился генерал Палевский собственной персоной, чей возглас прервал столь деликатный разговор. Непринужденно развалившись в седле, он легко удерживал на месте своего нервно перебирающего ногами коня и смотрел искрящимися льдом глазами на смущенную от неожиданности парочку.

Швайген отпустил руку Докки, выпрямился и отдал честь Палевскому.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — сухо сказал он, бросил сумрачный взгляд на Докки, поклонился ей и поскакал по дороге, догоняя обоз.

Докки, возмущенная вмешательством Палевского, вспыхнула, бросила гневный взгляд на генерала и толкнула Дольку, направляя ее на еле различимую тропинку, ведущую через луг к рощице. Через несколько шагов она подняла кобылу в галоп и помчалась вперед, слыша сзади топот ног лошади Афанасьича, который ехал следом.

Щеки ее горели не столько от быстрой езды, сколько от злости на Палевского, который нарочно унизил Швайгена в ее присутствии, смутил ее саму и вообще вел себя крайне бесцеремонно.

Вдруг под копытами несущейся во весь опор лошади захлюпала вода. Обманчивая яркая зелень луга, как и предполагал Афанасьич, оказалась болотом. Докки растерянно посмотрела по сторонам и придержала послушную Дольку, которая тут же перешла на мелкую рысь.

— Не останавливайтесь! — скомандовал рядом до боли знакомый низкий голос.

Пока Докки оглядывалась на него, Палевский подхлестнул ее кобылу. Долька рванула во всю прыть и за несколько минут примчала свою всадницу в рощу. За ними под деревья въехал генерал и, перехватив кобылу за повод, остановил ее.

— Что вы себе позволяете?! — вспылила вконец разъяренная Докки.

Она поискала глазами Афанасьича, которого почему-то не было поблизости, и увидела его на дороге в обществе свиты Палевского.

— Я сам поехал за вами, — сказал генерал, перехватив ее недоуменный взгляд, брошенный на слугу. — Удирая от меня, вы въехали в болото.

— Я не удирала от вас! — процедила Докки. — Вы слишком много о себе возомнили!

— Еще как удирали, — заявил он. — После того, как я застал вас флиртующей со Швайгеном…

— Я с ним не флиртовала! — возмутилась она. — Мы просто разговаривали, когда появились вы и самым отвратительным образом вмешались в нашу беседу.

— Вы держались с ним за руки и улыбались ему так нежно, что, право…

— Это мое дело! — огрызнулась Докки, про себя вынужденная признать, что со стороны ее приватный разговор с бароном действительно мог выглядеть как нежное свидание. Но никто, и в первую очередь Палевский, не имел права ее за это осуждать.

— Вас совершенно не касается, с кем и как я общаюсь, — раздосадованно продолжила она.

— Очень даже касается, если это один из моих офицеров, — ответил он. Холод из его глаз не исчезал. Чувствовалось, что он не на шутку разозлился; хотя выражение его лица и голос были очень спокойны, но от этого его слова звучали еще зловеще. — Я не могу позволить своим командирам вместо несения службы волочиться за дамами.

— Он не волочился, — обиделась Докки. — Он всего лишь поздоровался со мной, проезжая мимо. Или офицеры во время исполнения своих обязанностей не имеют права приветствовать знакомых?

— Держа за руку и склоняясь так близко к вам? И что же — он сделал вам предложение руки и сердца или всего лишь клялся в вечной любви? — с язвительной ухмылкой поинтересовался Палевский.

— Вам этого никогда не узнать!

— Отчего же? — его насмешливый тон выводил Докки из себя. — Ежели в ближайшее время от него не последует рапорт с прошением о женитьбе, то речь шла о любви, которую мой полковник обещал вам… Навсегда?.. Или до начала боевых действий?..

— Вы не смеете так говорить! Барон Швайген — благородный человек!

— А это скоро выяснится. Только учтите, — Палевский наклонился к ней так близко, что Докки — как вчера в саду — почувствовала на себе его дыхание, — Швайген должен получить мое разрешение на женитьбу, но перед этим я должен буду рассмотреть не только материальное обеспечение этого брака, но и его пристойность. Что означает проверку доброй нравственности и благовоспитанности предполагаемой жены.

Она задохнулась от гнева. Ее рука вскинулась, намереваясь влепить ему пощечину за оскорбление, но он успел перехватить ее запястье. Глаза его сверкнули в кружевной тени деревьев, когда он в то же мгновение привлек утратившую самообладание Докки к себе и прижался губами к ее губам.

Она не успела опомниться, как вдруг оказалась в его объятиях. Палевский так крепко сжал ее в своих руках, что она не могла шевельнуться. И хотя он с силой прижимал ее к себе, он не причинял ей боли, и его объятие нельзя было назвать грубым. Она было испугалась и растерялась, но он не дал ей возможности прийти в себя, неумолимо и настойчиво припав к ней губами, что Докки, в полном замешательстве и от его внезапного поступка, и от собственных ощущений, совершенно запуталась в захлестнувших ее чувствах. Только что испытываемое негодование переплелось с влечением, страх растворился в наслаждении, голова закружилась, тело ослабло в его руках, а губы дрогнули, пытаясь ответить на его поцелуй — пылкий, требовательный и упоительно сладостный.

Но это же ее и отрезвило и заставило резко отвернуть голову. Она уперлась руками в его грудь, желая оттолкнуть его и высвободиться из его объятий.

Он сразу отпустил ее. Чуть прищурившись, он молча наблюдал, как она, отведя свою лошадь на несколько шагов в сторону, стала поправлять шляпку, сбившуюся набок. Ее руки дрожали и с трудом справлялись с лентами.

«Уезжай, — мысленно попросила она его. — Уезжай, дай мне возможность побыть одной и успокоиться!»

Но он не двигался. Еще какое-то время он молчал, а потом сказал ровным голосом:

— Вот, значит, как…

И задумчиво добавил:

— Впрочем, я должен был догадаться.

Докки, которая никак не осмеливалась на него посмотреть — ей было стыдно и неловко, вспомнила, как он оскорбил ее перед этим злосчастным поцелуем, и вновь разозлилась. Она вскинула голову и наткнулась на его взгляд. Гнев и насмешка в его глазах растаяли вместе со льдом. Теперь они напоминали прозрачное озеро, мерцающее на глубине еле уловимыми бликами. Докки прерывисто вздохнула, чувствуя, как этот спокойный, проникновенный взор переворачивает ее душу.

— Ежели вы опять намекаете на мою безнравственность, то теперь, после того, как вы… — и запнулась, подбирая слово, — …вы схватили меня, можете со всем основанием объявить меня легкомысленной и падкой на мужчин.

— Приношу свои извинения, madame la baronne, — подчеркнуто вежливо сказал он.

Она вздрогнула. Извиняется за поцелуй?! О, Боже! Это было гораздо хуже и намного оскорбительнее его заявлений о ее безнравственности.

«Этот поцелуй для него ничего не значил! Он смеялся надо мной или проверял меня, — ужаснулась Докки. — А я, глупая, растаяла…»

Она не намеревалась принимать его извинения. Надменно отвернув голову и подобрав поводья смирно стоявшей Дольки, Докки всем видом показала, что не желает более его слушать.

— Не за… м-м… свою горячность, — продолжал Палевский, словно догадываясь, о чем она думает. — За намеренно несправедливые и недостойные слова в ваш адрес. Я глубоко сожалею, что произнес их.

Ей сразу стало легче. Он хотя бы осознал, как был неправ, когда… Вдруг до нее дошло, что он сказал.

— Намеренно несправедливые? — тихо уточнила она.

— Намеренно. Я ревновал, хотя мне не стоило этого делать. Ведь у Швайгена нет никаких шансов? — полувопросительно-полуутвердительно добавил он.

— Ревновал?! — ахнула Докки, поймав себя на том, что, как попугай, повторяет его слова.

— Можете представить — ревновал, — ухмыльнулся он, и ей совсем не понравилась эта его ухмылка, с которой он то ли смеялся над собой, то ли готовил для нее очередную каверзу.

— Ведь я и предположить не мог, что моя дама, с которой мы расстались только на рассвете, будет столь ласково принимать знаки внимания другого мужчины.

«И поделом тебе», — подумала Докки.

Она очень сочувствовала Швайгену, но сейчас даже была рада, что Палевский застал их вдвоем. Если у генерала немножко поубавится самомнения, это определенно пойдет ему на пользу.

— Я не ваша дама! — возразила она.

— Этой ночью были моей, — ласково напомнил он. — И надеюсь, впереди у нас еще много ночей…

— Вы совершенно невозможны! — двусмысленность его слов заставила ее вспыхнуть.

— Очень возможен! — будто ненароком он подъехал к ней ближе. — Еще как возможен! И вы узнаете это, как только представится случай.

Докки попятила кобылу назад и вдруг сообразила, что за их разговором и объятиями наблюдал по меньшей мере с десяток зрителей. «Афанасьич!» — в панике охнула она и, круто развернувшись, посмотрела на дорогу. Но дороги не было видно за деревьями. Оказывается, они заехали в рощу дальше, чем она предполагала.

— Неужели вы могли подумать, что я осмелюсь поцеловать вас на глазах у своих офицеров? — опять этот насмешливый тон.

Она поджала губы, ничуть не сомневаясь, что он может осмелиться на что угодно, не считаясь ни с какими условностями.

«Если бы он действительно считал, что барон сделал мне предложение, а я его приняла, то поцелуй на виду был бы лучшим способом отвратить от меня Швайгена и заставить разорвать со мной все отношения, — невольно подумала Докки. — Мало того, для самолюбия самого Палевского эти объятия при всех были бы лучшим доказательством победы над Ледяной Баронессой. Но только в том случае, если он неблагородный человек. А что он за человек? Вот сейчас он нарочно меня оскорбил, довел почти до бешенства, потом признался в содеянном и извинился. При этом — незаметно для меня самой — заехал за деревья, чтобы никто не видел, как он меня целует. А я… я так не отчитала его за дерзость — за оскорбительные слова, за поцелуй… До чего же я слабохарактерная! Все от всех терплю, все всем прощаю», — Докки расстроилась при мысли, что уже простила Палевскому его гадкое поведение, хотя он даже не поинтересовался, приняла ли она его извинения.

«Видимо, ему и не нужно спрашивать — он и так все видит, поскольку читает меня, как раскрытую книгу, — была вынуждена признать она. — Я же не понимаю его и никогда, видимо, не пойму. Его мысли, мотивы его поступков для меня являются полной загадкой: он то говорит дерзости и двусмысленности, то заботится о моей репутации, ревнует и насмехается надо мной, ухаживает и отталкивает…»

Тем временем Палевский подтолкнул своего коня по направлению к ней, но Докки была начеку.

— Нам пора возвращаться, — быстро сказала она, вновь пятясь от него.

— Как прикажете, madame la baronne, — неожиданно покорно согласился он, хотя выражение его глаз говорило совсем о другом. — Исключительно по вашему настоянию. Я же вовсе не хочу с вами расставаться.

Докки передернула плечами и развернула кобылу. Палевский последовал за ней. Когда они выехали на опушку рощи и Докки направила лошадь к тропинке, он сказал:

— Поднимайтесь в галоп.

— Что? — удивилась она. — Зачем?

— Болото, — пояснил он. — Не настоящая топь, но лучше ее быстро преодолеть, иначе лошадь может завязнуть.

«И вместо того, чтобы спокойно объяснить, почему он хлестнул кобылу, накинулся на меня из-за Швайгена», — обиженно подумала Докки, подгоняя Дольку и слыша сзади топот копыт его коня.

Когда они выехали на твердую почву, она поехала было к сумрачному Афанасьичу, во все глаза наблюдающему за ней и генералом. Недовольный вид слуги не сулил Докки спокойной дороги домой. К счастью, на выручку ей пришел ничего не подозревающий Палевский.

— Я провожу вас до Вильны, — не терпящим возражений тоном заявил он.

Из двух зол меньшим сейчас был Палевский, поэтому Докки не противилась его сопровождению, надеясь, что при офицерах он будет вести себя прилично. Она покосилась на его спутников, боясь увидеть любопытство и ухмылки на их лицах. Но военные — человек шесть-семь — терпеливо стояли поодаль, усиленно делая вид, что не замечают ни ее саму, ни того внимания, которое проявлял к ней их командир.

Докки задумалась, что это — следствие уважения к Палевскому или лишь опасение крутого нрава своего начальника, склонилась к последнему и неожиданно для себя восхитилась его властью и сильным характером. Кто еще смог бы одним словом отослать Швайгена, без объяснений оставить свою свиту посреди дороги, а самому то мчаться за ней в рощу, то сопровождать до Вильны, не боясь ни осуждения, ни пересудов, ни возражений? Она посмотрела на генерала, ехавшего рядом с ней, и вновь залюбовалась его непринужденной, легкой посадкой в седле, четким и красивым профилем под черной шляпой, украшенной плетеной золотом петлицей с пышным плюмажем из белых, черных и оранжевых перьев.

«Как хороша и как к лицу ему военная форма», — признала Докки, украдкой разглядывая ладную фигуру Палевского в темно-зеленом, почти черном, без морщинки мундире с золотыми эполетами на плечах. Светло-серые суконные панталоны обтягивали его крепкие ноги в высоких черных сапогах, замшевые перчатки облегали сильные изящные кисти рук, уверенно сдерживающих разгоряченного скачкой гнедого. В который раз она поймала себя на мысли, как необычайно лестно и радостно ей находиться рядом с ним, ловить на себе взгляд его необыкновенных прозрачных глаз, притягательных и пленительных.

Меж тем Палевский завел с ней обычную светскую беседу, хотя Афанасьич со свитой генерала ехали позади на порядочном расстоянии от них. Этот любезный разговор на нейтральные темы поначалу — вопреки всякой логике — ужасно раздражал Докки. Она никак не могла успокоиться после их ссоры и его поцелуя, втайне надеясь и даже желая, чтобы Палевский продолжил с ней флиртовать и пикироваться, что ей, несмотря на его отвратительное поведение, очень нравилось.

Граф же, несколько отстраненным тоном, будто рядом с ним находилась случайная светская знакомая, обсудил с ней погоду, достопримечательности Вильны, затем описал пожар, что случился недавно в одной из близлежащих деревень, и стал рассказывать о прусском генерале Фуле[17] — известном теоретике военных действий, перед всякой войной создающем точно разработанные планы, из которых пока не выходило ничего путного.

— Он служил в Пруссии у короля Фридриха-Вильгельма, — говорил Палевский. — Перед войной с Бонапарте Фуль, по своему обыкновению, составил план сражений с французской армией, который гарантировал Пруссии небывалую победу при полном разгроме корсиканца. Через шесть дней после начала войны в двух сражениях, произошедших в один и тот же день, вся прусская армия была уничтожена. Генерал Фуль, узнав об этом, начал хохотать. Как вы думаете, отчего ему было так весело?

— Радовался победе Бонапарте? — предположила Докки.

— Отнюдь. Он смеялся над прусской армией, потому что эти «болваны», — как он назвал прусских генералов, — не сражались в точности по его плану.

— А план был на деле хорош?

— Возможно, — улыбнулся Палевский. — Беда в том, что противник, как ни странно, обычно действует по собственным расчетам, упорно не желая считаться с планами другой стороны, направленными на его уничтожение. Хорош был бы Бонапарте, ежли б наряду с прусскими генералами воевал по указке Фуля. Теперь этот гениальный стратег в советниках у нашего государя.

Вдруг он замолчал и с интересом посмотрел на Докки.

— Отчего вдруг я вам это все рассказываю?

— Поддерживаете светскую беседу? — лукаво улыбнулась она.

— Светские беседы с дамами обычно выглядят по-другому, — усмехнулся граф, рассказал еще несколько анекдотов о Фуле, а потом поведал о любопытной сцене, сегодня им увиденной.

— Утром, проезжая одну деревню, мы были удивлены поведением деревенской девушки, которая стояла на обочине в красивом новом наряде и кланялась всем проезжающим мимо солдатам в ноги. Мы решили, что это своего рода гостеприимство, хотя русских здесь не очень-то жалуют. Вскоре, однако, выяснилось, что девушка эта — невеста, а невесты, по местному обычаю, должны поклониться всем, кого встречают в этот день, в ноги.

— Надеюсь, там проезжала не вся наша армия, — фыркнула Докки. — Иначе ей бы пришлось кланяться без остановки несколько дней.

— К ее счастью, мимо нее проходил один эскадрон, — улыбнулся Палевский и посмотрел вдаль, на небо, на котором собирались темные тучи.

— Хорошо бы до вечера не начался дождь, — сказал он. — Мне нужно заехать еще в два полка.

— А, у вас намечаются маневры, — вспомнила Докки. И покосилась на Палевского, лицо которого теперь показалось ей усталым; на его скуле резко выделялся тонкий шрам.

— Вы хоть успели поспать после бала? — вырвалось у нее.

— Нет, не ложился, — ответил он. — Только заехал на квартиру переодеться в полевую форму. Маневры, да, послезавтра, с раннего утра. Мы все надеемся, что государю рано или поздно надоест находиться в армии и он вернется в Петербург, но ему очень нравятся смотры и парады, которые он может здесь проводить хоть каждый день.

Докки на память пришла история о наградах, которыми царь одаривает отличившихся во время маневров.

— Зато вы таким образом сможете получить орден, а солдаты — по пять рублей, — пошутила она.

— Я желал бы меньше почета, но больше отдыха, — сказал Палевский. — В бою и то легче. Там хоть никто не следит за тем, как у тебя застегнуты пуговицы. Впрочем, — он усмехнулся, глаза его лукаво сверкнули, — даже лучше, что мне не пришлось сегодня ложиться — все равно проворочался бы, вспоминая некую даму, напрочь лишившую меня сна.

Она сердито на него покосилась, а он рассмеялся:

— Виноват, виноват! Только не обижайтесь на меня опять, madame la baronne! Клянусь, я этого больше не переживу!

— Сами постоянно меня провоцируете, — проворчала Докки, невольно посмотрев на его губы, которые недавно так нежно, но с такой затаенной страстью касались ее. У нее сбилось дыхание, а он, успев перехватить ее взгляд, мгновенно разгадал ее мысли. Его глаза засветились.

— Все своим чередом, madame la baronne, — мягким голосом, с чуть заметным оттенком самодовольства, сказал он.

«Играет со мной, как кот с мышью, — похолодела Докки. — Это не может так продолжаться. Я этого просто не вынесу!»

Наконец перед всадниками показалась долина, в которой лежала Вильна. У развилки офицеры свернули направо и остановились, вновь терпеливо поджидая своего генерала, который, прежде чем направиться по своей дороге, взял руку Докки и, отогнув отворот перчатки, прижался губами к тыльной стороне ее запястья.

— До встречи! — на прощанье он окинул ее таким взглядом, что она — в который раз за сегодняшний день — залилась румянцем.

Палевский ухмыльнулся, коротко поклонился, резко развернул свою лошадь и поскакал прочь. За ним потянулись офицеры, а к Докки уже спешил Афанасьич, который, едва успев подъехать, сразу буркнул:

— Этот, что ль, генерал?

Глава XI

— Как вы поскакали по лугу-то, двинулся я было следом, а он меня не пустил, нет, не пустил. Стой, говорит, здеся, я сам твою барыню нагоню. Не дал, значит, мне, черт, за вами-то. Сказал, что отрезал. Жеребца своего закрутил и за вами понесся. Ну, думаю: куда мне с таким тягаться? — с нескрываемым уважением в голосе говорил Афанасьич. — И вам ничего плохого сделать не сделает, потому как сразу видать, что его благородие, да и при службе, при армейских. Я и остался, чтоб в ваши дела не лезть и не мешать при случае. Дело молодое, конечно. Не генерал — орел! Глаза-то как горят — такому поперек не становись: сам спуску не даст и свое возьмет. Гляжу, хорош барин, ох как хорош! Сила у него в нутре есть немалая, душком стойкий. То-то за него бабы все взбаламутились. Это вам не Вольдемаришка-бездельник какой и не прочие липкие да склизкие, вроде князя этого разбитного, или никакие, что немец этот — как его там — не выговоришь. Так что у вас с ним, барыня?

— Ничего особенного, — пробормотала Докки.

— Так-таки и ничего?! Да вы пунцовая из рощицы-то явились! Целовались аль что? — Афанасьич встревожился. Докки обычно рассказывала ему о поклонниках и о своем к ним отношении. Нынешняя ее уклончивость скорее указывала на то, что к генералу она относится серьезнее, чем к кому-либо другому.

— Вот что скажу, барыня: он-то хорош, но что у него с намереньями? Прежде венца надобно решить, что за человек, как с ним что будет. Дело серьезное.

— Не знаю, что за намеренья, — призналась Докки. — Я вообще ничего не понимаю. Он то ли ухаживает за мной, то ли что другое…

— Что другое нам не надо! — осерчал Афанасьич. — Что другое пускай к девкам в очередь. Вы барыня серьезная, жизнью побитая, вам любовь да ласка нужны, не баламуты всякие, вот что вам скажу. И не посмотрю, что генерал. Своей гривой тогда в другом месте пусть трясет.

Любовь да ласка… Докки вспомнила объятия Палевского, его поцелуй и вздохнула. «Он не женится на тебе! Никогда!» — так говорила Мари, и это понимала сама Докки.

«Не женится. Играет со мной, развлекается. Как сам сказал: вечная любовь — до начала военных действий. Сколько у него было таких, как я — вдовушек, светских дам? — думала она, вполуха слушая рассуждения Афанасьича о беспутных офицерах. — Даже если представить невозможное и он попросит моей руки — что я могу ему сказать, как ответить? Отказать и потом всю жизнь сожалеть, что страх перед замужеством лишил меня счастья? Но с чего я решила, что может быть счастье с Палевским? Я его совсем не знаю, а то, что мне известно, — его упрямство, самомнение, желание верховодить во всем, подчинять, — все это не сулит мирной жизни. Принять предложение, потому что он будоражит мою кровь и приятно целуется? Глупости это все. Да он и не женится на мне. На что ему? Возьмет в жены молодую и скромную барышню, которая будет смотреть ему в рот и терпеть его характер. Но как я смогу с ним расстаться?..»

Когда они приехали домой, родственницы с Вольдемаром в одеждах для выхода и в весьма взвинченном состоянии ожидали Докки в гостиной.

— Мы опаздываем на обед к министру, ma chèrie Евдокия Васильевна! — укоризненным тоном встретил ее Ламбург.

Докки совсем забыла об этом обеде. Она не хотела ехать, пыталась отговориться усталостью, но Вольдемар, всем видом показывая, что без нее не сдвинется с места, добился-таки ее согласия отправиться с ними к министру. Ей пришлось быстро привести себя в порядок после верховой прогулки, переодеться, и вскоре их компания входила в дом, занимаемый важным чином, приглашение к которому с таким трудом было выхлопотано Ламбургом.

Гостей было много, с большинством из них баронесса была знакома, а присутствие на вечере Катрин Кедриной сулило бы приятное времяпрепровождение, не будь Докки так измучена ночными кошмарами и встречей с Палевским. На этом обеде не должен был быть граф — он находится в полках, его и не было, что вновь вызвало в ней противоречивые чувства облегчения и досады.

«Главное, не думать о нем», — решила Докки, освободившись от общества Вольдемара, который со своими сослуживцами по министерству завел деловые разговоры, и направляясь к Катрин, также заметившей ее и теперь шедшей навстречу.

— Как хорошо, что вы здесь, Докки, — сказала Катрин с улыбкой. — Меня уже утомили все эти разговоры о войне, чинах и женихах. Лучше расскажите, каким образом вы оказались вместе с Палевским на ужине после бала. Все только об этом говорят, а мы с мужем ездили в имение к родственникам и пропустили не только сам бал, но и столь знаменательное событие.

— Ничего знаменательного, чистая случайность, — с усмешкой ответила Докки, надеясь, что ее голос звучит небрежно и легкомысленно, и быстро соображая, каким образом представить вчерашнюю ситуацию, чтобы та выглядела забавной шуткой. — Во время котильона моего кавалера подозвал начальник, и я рисковала остаться без партнера. Генерал Палевский из любезности предложил составить мне пару, хотя, как я поняла, вовсе не собирался танцевать. А потом, поскольку не успел никого пригласить на ужин, попросил меня стать его спутницей.

— Сколько случайностей, — многозначительно заметила Катрин. — Насколько я знаю Поля, у него не бывает случайностей, все рассчитано до мелочей. Он не полагается на судьбу, как многие, а предпочитает сам ею руководить.

«Даже если происходит что-то непредвиденное, как наша сегодняшняя встреча, например, то Палевский моментально обращает это в свою пользу, просчитывая собственные ходы и возможности, которые можно извлечь из сложившихся обстоятельств», — подумала Докки, полностью согласившись с прозвучавшим высказыванием.

— О, у графа действительно хорошо получается всем и вся руководить, — рассмеялась она, желая показать, что не относится серьезно ни к Палевскому, ни ко вчерашнему происшествию.

— Общество на все лады обсуждает ваши отношения, особенно взбудораженное его заявлением при всех, что он добивается вашего расположения, — продолжала Катрин. — Такого от Палевского никто не ожидал.

— Он пошутил, — сочла нужным уточнить Докки. — Была не очень ловкая ситуация, когда его величество…

— Его величество может поставить кого угодно в неловкую ситуацию, — кивнула ее собеседница, — но только не Палевского. Граф всегда найдет выход из любой ситуации — он весьма остер умом и вполне способен без подобных заявлений удовлетворить любопытство государя или кого другого. Раз он ответил столь вызывающе, а не более уклончиво, значит, на то у него есть определенные причины, — хмыкнула Катрин, но тут же сделалась серьезной.

— Теперь дамы, весьма задетые его вниманием к вам, вовсю сплетничают, а некоторые офицеры делают ставки, — простите, что я так откровенна, но должна вас предупредить, — за какой срок Палевский растопит Ледяную Баронессу.

Докки слушала Катрин, только теперь полностью начиная осознавать, в какой водоворот событий и слухов оказалась втянутой из-за ухаживаний Палевского.

«Как понять, поневоле или нарочно он сделал меня объектом всеобщего внимания? — пыталась сообразить она. — Нарочно — ради удовлетворения собственного самолюбия он хочет увенчать себя очередными лаврами победителя женских сердец? Или поневоле — просто потому, что каждый его шаг, каждое увлечение вызывает нездоровый интерес всего общества?..»

— …Но теперь ситуация осложнилась приездом из Москвы графини Сербиной с дочерью, — Катрин показала на представительную даму средних лет, дорого, но безвкусно одетую, рядом с которой стояла очень красивая и очень молоденькая девушка, почти девочка. — Дальние родственницы Палевского. Эту юную барышню прочат ему в жены. Говорят, семьи Сербиных и Палевских чуть ли не сговорились о браке между генералом и молодой графиней Надин. Вроде бы матери все устроили, отцы поддержали — ну, сами знаете, как это бывает.

— Сомневаюсь, что графа Палевского можно женить таким образом, — с трудом выговорила Докки. Отчего-то голос Катрин стал ей неприятен, и звучными молоточками застучало в висках. Кедрина же, не заметив смятенного состояния баронессы, продолжала:

— Если ему все равно, на ком жениться, он прислушается к совету матери — он к ней очень привязан, и мнению отца, которого весьма почитает. Девушка молодая, красивая, хорошего происхождения и с приличным приданым. Что еще нужно мужчине? Вы же знаете, как они падки на внешность, а невинность для них — что мед для пчел. Посмотрите на нее — сама непорочность и чистота.

Докки машинально взглянула на юную графиню — тоненькую, с изящной едва сформировавшейся фигуркой, белокурыми волосами и большими небесно-голубыми глазками, одетую в кружевное белое платье, придававшее девушке поистине ангельский вид.

— Вроде бы Палевский уже дал согласие жениться, — говорила Катрин. — По крайней мере графиня Сербина — я имею в виду мать — на это всячески намекает. Они только сегодня утром приехали в Вильну, а днем на прогулке эту историю мне уж поведали во всех подробностях все встреченные мною дамы, — Катрин покачала головой. — Графиня — женщина простая, недалекая, но цепкая и с характером. Она-то такого жениха из своих рук не выпустит и сделает все, чтобы выдать за него свою дочь и в самое ближайшее время, — можете быть уверены. Поэтому, chèrie Докки, — обратилась она к своей приятельнице, — хотя я не имею права вмешиваться в вашу жизнь, тем более советовать что-то, но будьте осторожнее с Палевским. Я отношусь к нему с уважением, даже испытываю большую приязнь — он близкий друг моего мужа, но мужчины так ненадежны и эгоистичны, когда дело касается женщин.

Докки почти спокойно заверила Катрин, что, хотя Палевский интересный мужчина и легендарная личность, она сама никогда не воспринимала его как объект для каких-либо отношений. Те же случаи, которые в последнее время невольно способствовали ее более близкому знакомству с генералом, получили некоторую значимость исключительно благодаря скучающим дамам, которым здесь больше нечем заняться, кроме как распространением сплетен.

Ей казалось, этот мучительный вечер никогда не закончится, но вот она уже входила в свой дом, с облегчением скидывая с себя плащ с капюшоном и стягивая на ходу перчатки.

Столь значимый для Ламбурга обед запечатлелся в памяти Докки смутными и подчас бессвязными эпизодами, состоящими из тихого перезвона посуды, перемен безвкусных для нее блюд, отрывков невнятных разговоров, бесформенных пятен лиц и очертаний фигур присутствующих. На мужской половине стола статские вели какие-то долгие беседы исключительно о министерствах, чинах, продвижениях по службе, милостях государя; военные рассуждали о грядущей войне и все тех же чинах, продвижениях по службе и милостях государя. Дамы во главе с хозяйкой дома обсуждали моды и сплетничали.

Докки помнила разве, как почти все — кто украдкой, кто открыто — разглядывали ее завистливыми и осуждающими, реже — сочувственными взглядами, перешептывались между собой, вновь поглядывали и перешептывались. И как от них не отставали и ее родственницы, вовсю судачившие друг с другом и соседками, то и дело поминая Докки насквозь фальшивыми улыбками. И как несколько часов она могла любоваться всеми прелестями будущей графини Палевской и слышать ее мать, сидевшую с дочерью неподалеку. Сербина-старшая нарочито не замечала баронессы и ни разу не посмотрела в ее сторону, разговаривая со своими соседками вполголоса, но таким странно-свистящим тембром, что до Докки отчетливо доносилось каждое слово этой дамы.

— Всю весну в Москве гуляли свадьбы, — авторитетно рассказывала графиня своим жадно внимающим слушательницам, перечисляя, кто на ком успел жениться и кто с кем сговорен. Перебрав внушительный ряд счастливых пар, она интимным голосом сообщила, что все молодые дамы, недавно вышедшие замуж, беременны.

— И то — что с этим делом тянуть? — одобрительно вещала она. — Война скоро, мужья в армию пойдут, как там все сложится — неизвестно, а потомство уже заложено. Потому и свадьбы теперь не откладывают, и женихов всех быстро разбирают. Для девиц на выданье срочно шьются подвенечные платья, чтобы, как кто обручится, — без задержек к алтарю идти да перед разлукой успеть друг дружкой вволю насладиться.

— А приданое собрать? — спросила одна из дам. — Время требуется…

— За приданым дело не станет, — решительно заявила Сербина. — Заботливые родители заранее все готовят. Для Надин у меня и кружева лежат, и шали, и добра всякого накуплено-приготовлено. Что до остального — деньги да несколько деревень давно выделены. Зять мой в обиде не останется, — многозначительно сказала она. — За то и жену больше ценить будет.

— От поспешности тоже добра не жди, — вмешалась ее соседка. — Ежели мужчина привык к свободной жизни, то и после свадьбы не угомонится. Вон мне рассказывали: холостяки женились, а потом стали устраивать за городом пикники. Жен своих туда не приглашают, на их место цыганок берут, пьют, в карты играют и ничего не стесняются.

— Я вам так скажу: умные матери закрывают глаза на некоторые шалости жениха до свадьбы. Холостым мужчинам, как известно, многое позволено. При невесте же, тем более молодой жене, им придется распрощаться со своими развлечениями на стороне. Во всяком случае, — продолжала Сербина, — я не потерплю, чтобы мой будущий зять, — она говорила о зяте с такой уверенностью, будто свадьба действительно была решена, — позволял себе пренебрегать моей дочерью. Да он и сам не захочет этого делать: зачем ему будут нужны какие-то… гм… гулянки, если дома его ждет такое сокровище.

Слушательницы с пониманием кивали, а юная графиня — бессловесное, робкое существо — только заливалась краской. Очертив таким образом круг обязанностей и приоритетов будущего зятя, остаток вечера Сербина посвятила всевозможным достоинствам своей дочери, а также более подробному перечню состава приданого, которое прилагалось к молодой графине.

Палевского Сербина упоминала несколько раз, называя его «мой мальчик, граф Поль», но осторожно и только в рассказах о том, каким чудесным ребенком он рос, как с детства был привязан к своей кузине Надин самыми нежными чувствами, живописно описывая их совместные юношеские игры и проказы. Хотя, учитывая разницу в возрасте между юной графиней, которой теперь едва исполнилось шестнадцать лет, и Палевским, начавшим военную службу примерно в такие же годы, было не совсем понятно, когда они могли успеть наиграться друг с другом.

«Впрочем, меня это не касается, — говорила себе Докки, то и дело выпрямляя свою и без того прямую спину и гордо держа голову, все еще тяжелую, отдающую болью в висках. — Мне нет дела ни до Палевского и его предполагаемой невесты, ни до торжествующих взглядов сплетниц и пренебрежительного вида Сербиной».

Докки непринужденно улыбалась, обменивалась репликами с соседками, делала вид, что внимательно слушает хозяйку дома, которая говорила ей что-то о своем сыне и о ломоте в суставах, пробовала каждое блюдо и с нетерпением ожидала конца вечера.

Но ей предстояло еще одно испытание на выносливость. По пути домой Вольдемар настоял, чтобы она ехала в его экипаже, и всю дорогу громогласно рассказывал о своих успехах на служебном поприще и о вовремя представленной министру искусно составленной записке, которую тот весьма одобрил, отметив глубокомыслие какого-то подпункта.

— Так что, ma chèrie Евдокия Васильевна, — назойливо гудел над ее ухом Ламбург, — мне обеспечено скорое повышение, да-с. Правда, министр не совсем понял вчерашний эпизод на бале, когда граф Палевский во всеуслышание заявил, что добивается вашего внимания. Ведь мой начальник некоторым образом в курсе того, что я намерен остепениться, и, должен признаться, весьма, весьма одобряет мой, как он отметил недавно, столь разумный выбор в вашем лице. Да-с. Но я объяснил министру, что то была лишь галантность учтивого кавалера, показавшая превосходные манеры и тонкое обхождение его превосходительства, генерал-лейтенанта графа Палевского. А теперь, в свете приезда в Вильну невесты графа и вскоре ожидаемой свадьбы, недоумение министра окончательно рассеялось, и он особо подчеркнул ваше знакомство со столь высокопоставленными особами, как его превосходительство граф Палевский, а также знаки внимания, оказанные вам его величеством, нашим государем императором, да-с…

«О, Боже! — твердила про себя Докки. — Дай мне силы все это вынести! Хотя одному Ему известно, зачем я все это выношу, почему терплю…»

Она молча кивала Ламбургу, более не вникая в его рассуждения, не сводя глаз с окна, за которым надеялась вот-вот увидеть знакомую улицу, ее временное жилище, где можно будет — за весь этот долгий утомительный день — наконец укрыться в своей комнате, освободиться от общества неприятных ей людей и вволю то ли посмеяться, то ли поплакать над собственными глупыми рассуждениями, сомнениями, страхами и не менее глупыми тайными надеждами на какое-то призрачное счастье, которое ей в этой жизни никогда не суждено испытать.

«Все на свете имеет свой конец, — вздохнула Докки, проходя к лестнице, ведущей на антресоли, где располагалась ее спальня. — Конец обеда, дня, моим мукам, увлечением Палевским…»

Конечно, ей предстояло еще помучиться, пока она полностью не освободится от тяги к этому недостойному мужчине, который избрал ее своей игрушкой на короткое время, оставшееся ему до женитьбы на ангельском белокуром создании.

«Хотя это только разговоры, — напомнила она себе. — Как ни была бы решительна графиня Сербина в своем стремлении устроить будущее дочери, с Палевским ей не совладать, ежели он сам того не захочет. Но, как сказала Катрин — а я с ней соглашусь, — мужчины падки на красоту и невинность. Он вполне может соблазниться этой юной девочкой, которую специально для него сюда привезли…»

Тут в ее висках так пребольно застучали знакомые молоточки, что Докки была вынуждена ухватиться за перила, испытывая неодолимое желание присесть прямо на ступеньках, которые она успела преодолеть лишь наполовину.

— Сестра, погодите, не уходите, — окрикнула ее Алекса. — Сегодня пришло письмо от maman, но я не успела вам о нем рассказать!

— Завтра, — сказала Докки, не расположенная более выносить ничье общество. — Завтра.

— Прошу вас, сестра, — Алекса подскочила к ней, подхватила под руку и настойчиво потянула вниз — в гостиную.

— Подай нам чаю, — сказала она Афанасьичу, который еще стоял в прихожей, куда выходил встретить свою барыню.

Он проводил Докки встревоженным взглядом, словно почувствовал ее боль и смятение, а Алекса тем временем усадила ее в кресло и достала из ридикюля письмо. Мари отправила барышень ложиться спать, сама с торжественным видом пристроилась на диванчике, что должно было бы насторожить Докки, но не теперь, когда ее мысли занимало совсем другое.

— Maman очень обеспокоена, — доверительно сообщила Алекса, разворачивая бумагу. — Она пишет, в Петербурге все обсуждают наше здешнее житье. Вот…

Алекса нашла нужное место в письме:

— «Сказывают, все офицеры в Вильне заместо службы пьют, играют и распутничают. Сплошь гулянки, праздники да волокитство по пословице: „Игуменья за чарочку, сестры за ковши“. Мы волнуемся за нашу дорогую дочь, потому как ее вдовство может привлечь повес всех мастей вместе с охотниками за чужими состояниями. К счастью, monsieur Ламбург также в Вильне, и его присутствие отвратит от нее нечестивых вертопрахов. Но всегда найдутся смельчаки, которые попытаются соблазнить Докки пылкими речами и красивыми жестами, тем опорочить ее доброе имя, погубить репутацию или, женившись на ней обманно, заполучить в свои руки как ее саму, так и ее собственность…»

— Вот так! — воскликнула Алекса и на минуту замолчала, пока в гостиную вносили подносы с чайником, чашками и сладостями.

Невестка собственноручно разлила чай и придвинула к баронессе чашку, в нетерпении ожидая ее реакцию на письмо госпожи Ларионовой. Но Докки молча взяла свой чай, положила сахар и стала его медленно размешивать, вовсе не желая обсуждать как напускную заботу своей матери, так и ее оскорбительные высказывания в адрес собственной дочери.

— Мы с Мари разделяем озабоченность Елены Ивановны! — не дождавшись ответа Докки, воскликнула Алекса. — И видим, как вас обхаживают любители поразвлечься, которые, как выяснилось, связаны словом с другой.

— Если ты еще не знаешь, мы должны тебе сообщить, что Палевский, оказывается, помолвлен, — продолжила Мари, впиваясь взглядом в Докки. — Сегодня приехала его невеста с матерью.

— Это графиня Сербина так представляет ситуацию, — устало ответила Докки. — Палевский еще не помолвлен с ее дочерью. Но я не понимаю, какое отношение имеют ко мне эти слухи, как и сам Палевский — с невестой или без.

— Да все знают, что он склоняет вас к связи. Он сам заявил это во всеуслышание государю! — не выдержала Алекса. — Мы не можем спокойно наблюдать за тем, как вас соблазняют и губят вашу репутацию! Если вы станете его очередной любовницей…

— Моя репутация, мои связи, мои любовники вас не касаются, — медленно сказала Докки.

— Как же это! А ваша родная племянница? Она страдает, что о ее тетке ходят все эти разговоры, что на нее заключаются пари — да-да, пари! — Алекса с неприкрытой ненавистью посмотрела на Докки. — На Натали падает пятно вашего позорного поведения, как и на нас всех. Вы думаете только о своих удовольствиях — уводите чужих женихов, вступаете в постыдные связи, становитесь притчей во языцех всего общества. Нам скоро на улицу нельзя будет выйти, чтобы на нас не показывали пальцем из-за вашего безнравственного поведения.

Докки закрыла глаза. «Все, не могу, больше не могу это выносить», — тоскливо подумала она, слыша, как в разговор опять вступила Мари.

— Может быть, Докки следует как можно скорее обвенчаться с Вольдемаром? Тогда все сплетницы замолчат, — сказала она.

— Ей вовсе не нужно выходить замуж за Ламбурга, — возразила Алекса. — Ему нужно лишь ее состояние и связи.

«Ну конечно, вы же сами рассчитываете на мое состояние, — в Докки вдруг поднялась волна негодования. — Не дай бог, оно уплывет в чужие руки».

— Алекса, вы сами всем рассказывали, что Вольдемар и Докки помолвлены. Ежели они поженятся, это будет естественным поступком, — напомнила Мари. — Графу Палевскому тогда придется оставить кузину в покое, и ее репутация…

— Я рассказывала это, чтобы к Докки не приставали другие мужчины, — перебила ее Алекса. — Но кто мог предположить, что она сама начнет поощрять ухаживания офицеров? А история с Палевским и вовсе вышла за рамки всех приличий. На глазах у всех он увел ее от Вольдемара и усадил с собой за стол. Недаром даже государь был поражен таким вопиющим нарушением нравственных устоев. Мы с maman — она, конечно, предполагает, что здесь может происходить, — считаем, что Докки следует умерить свое кокетство, вспомнить, что она вдова уважаемого генерала, и вести себя соответственно. То есть ей не подобает…

Докки встала.

— Вы мне надоели, — тихо сказала она.

Алекса запнулась и встревоженно переглянулась с Мари.

— Chèrie, — невестка опомнилась и порывисто протянула руки к Докки, — сестра… Мы лишь переживаем за вас!

— Вы мне надоели, — повторила Докки. — Мне неинтересны как ваши фальшивые переживания, так не нужна и ваша лицемерная забота. Я — взрослая самостоятельная женщина и сама буду решать, как мне себя вести, с кем общаться и кого слушать.

Она прошла по гостиной, машинально потирая пальцами виски. Родственницы провожали ее опасливыми глазами и явно не ожидали, что обычно мягкая и молчаливая Докки воспротивится их увещеваниям и тем более выскажет это вслух.

— Докки, chèrie, — промямлила наконец Мари. — Но ведь о тебе ходят такие разговоры…

— Да, — осторожно поддакнула ей Алекса. — А на пустом месте разговоры не возникают, как известно.

Видя, что Докки молчит, она более уверенным голосом продолжила:

— Вы дали повод и напрасно упорствуете…

— Тебе лучше нас выслушать и сделать выводы, — Мари с готовностью подхватила слова своей новоприобретенной подруги.

И тут Докки впервые в жизни вышла из себя. Она круто развернулась, отчего ее виски пронзило острой болью, и ледяным взглядом обожгла блюстительниц нравственности.

— Это вы с Жадовой начали распускать обо мне сплетни, злословить по поводу каждого моего шага! Вы не могли пережить, что мужчины обращают больше внимания на меня, чем на ваших глупых, тусклых дочерей и на вас самих, — процедила она, уже не желая сдерживаться. — Ваши зависть, ненависть, ложь мне надоели, как и ваши истерики, ваши интриги и ваше общество. Видеть вас более не желаю!

Мари и Алекса онемели. Весь их запал мгновенно пропал, едва они вспомнили, в чьем доме и на чьи деньги живут.

— Но… куда нам?! — ахнула Алекса, определенно жалея, что забылась, в праведном негодовании устроив выговор невестке. — Вы не можете с нами так поступить!

— Это вам только можно меня оскорблять и указывать, как мне должно себя вести? — ядовитым тоном спросила Докки. — Одна, — она посмотрела на Мари, — всеми правдами и неправдами вытянула меня в Вильну. Другая, — она перевела глаза на Алексу, — приехала ко мне без приглашения и притащила сюда Вольдемара, распространяя ложные слухи о нашей помолвке. Вы обе со своими дочерьми пользовались моим гостеприимством, моими связями, моими средствами, и при этом вы же за моей спиной объединились со сплетницами, поливая меня грязью и завидуя моему успеху в обществе. И еще позволяете себе устраивать разбирательство, обвиняя меня, по сути, в том, что я молода и нравлюсь мужчинам.

Докки перевела дыхание и со всей силой сцепила дрожащие пальцы, пытаясь успокоиться.

— Но все бы ничего, если б не Палевский, да? — продолжила она уже более спокойным голосом. — Действительно: как это я посмела позволить Палевскому пригласить себя на танец и ужин?! Какое преступление, какая безнравственность! А отправься я с ним на прогулку — вы меня бы сразу назвали падшей женщиной?

— Но у него несерьезные намерения, — робко отозвалась Мари. — И теперь, когда приехала его невеста…

— Приглашение на танец не является свидетельством серьезных или несерьезных намерений, — оборвала ее Докки. — Но ваше воспаленное воображение дорисовало нужную картину. Как хорошо, что приехала графиня Сербина с претензиями на руку Палевского для своей дочери, не правда ли? Пусть лучше он достанется ей, чем мне…

Докки прерывисто вздохнула, понимая, что наговорила много лишнего. «Все равно, что метать бисер перед свиньями, — подумала она. — Доказать им что-то невозможно, да и незачем…»

— Не пугайтесь, я не выкину вас на улицу, хотя вы того заслуживаете, — сказала она. — Я уеду сама. Дом оплачен на месяц вперед, до четырнадцатого июня, сегодня — первое число, так что в вашем распоряжении осталось две недели. Потом — как хотите: съезжайте или продлевайте съем.

— Но как мы это сделаем без Афанасьича?! — ужаснулась Мари.

— Он передаст вам необходимые документы, — Докки решила быть твердой до конца.

— А экипаж? У нас только дорожная карета, — вспомнила кузина.

— Оставлю вам коляску. — Сама она легко могла обойтись без коляски. Такую уступку ей было сделать нетрудно.

— Кстати, — добавила Докки, — не советую вам здесь надолго задерживаться. По слухам, которые вы так любите, в любой момент может начаться война.

— А деньги? — спросила Алекса — она привыкла получать содержание от свояченицы. — Вы же оставите нам…

— Деньги? — Докки на мгновение заколебалась, но, вспомнив, что ей наговорила Алекса, с мстительным удовлетворением сказала:

— Попросите у мужа или любимой маман — возможно, они смогут выслать вам необходимую сумму. В крайнем случае у вас найдется немало драгоценностей, часть которых вы можете заложить без ущерба для себя. Прощайте!

Она повернулась и вышла из гостиной, невольно отметив, что родственницы переживали по поводу дома, экипажа, денег, но только не о том, что лишаются ее общества. Им даже не пришло в голову извиниться перед ней за оскорбительные речи — видимо, потому, что считали себя вправе осуждать ее и обвинять во всяческих прегрешениях.

«Вот и все, — мысленно усмехнулась Докки, — небольшое увеселительное путешествие в Вильну привело меня к разрыву с кузиной, очередной ссоре с семьей, к потере репутации и сердца. Славная получилась поездка…»

Мари и Алекса еще какое-то время сидели вдвоем в гостиной, шепотом обсуждая происшедшее, потом удалились в свои комнаты, и Докки их более не видела, приказав слугам немедля собираться в дорогу. Она написала несколько коротких записок знакомым о своем отъезде и, не дожидаясь рассвета, выехала из города.

«Это не просто похоже на бегство, — размышляла Докки, глядя из окна кареты на темные пустынные улицы. — Самое настоящее бегство — и все это так и воспримут. Но мне уже все равно, кто, как и что подумает».

Она вспоминала отъезд из Петербурга, дорогу в Вильну, все события, происшедшие здесь, и ее не оставляло ощущение, будто она была подхвачена каким-то неведомым течением, и ее закрутило в нем, понесло, то сталкивая с людьми, то разводя с ними — со всеми встречами и расставаниями, случайностями и закономерностями, любовью, ненавистью, обидами, непониманием… И теперь она никак не могла понять, выбросило ее в конце концов на берег или несет дальше — к новым переживаниям и новым страданиям, которые никак не хотели ее оставлять.

Город спал. Только возле караульных будок ходили, мерно перекликиваясь, патрули. И где-то сейчас спал ли, бодрствовал ли человек, о котором запрещала себе думать измученная душа Докки, — в некой комнате некоего дома, находящегося среди сотен других домов на десятках извилистых улочек Вильны, города, постепенно — за поворотами дороги, за деревьями, за полями, за рекой и холмами — исчезающего навсегда из ее жизни.

Книга II

Столкновение

Вам все вершины были малы

И мягок самый черствый хлеб…

Марина Цветаева

Глава I

Докки стояла у окна кабинета в небольшом, деревянном, еще крепком барском доме в Залужном, уныло разглядывая через пыльное в грязных подтеках стекло запущенный двор. Там буйствовали сорняки, валялись какие-то доски, разбитые бочки, ржавое колесо от телеги, прогнившие мешки. Перед крыльцом разлилась огромная лужа — следствие дождей, которые с небольшими передышками шли последние несколько дней.

— Кхм, — кашлянул за ее спиной управляющий Семен Легасов — крупный мужчина лет тридцати пяти. Он пригладил пятерней свою нечесаную голову и сказал:

— Озимые пропали все почти, яровые вон под дождем гниют, скотина от ядовитого сена передохла, яблони град побил… Кхм…

Докки вздохнула. Ей давно нужно было приехать сюда — еще в прошлом году, когда пошли жалобы на Легасова, но она все откладывала и откладывала свой приезд, надеясь, что ее письма заставят управляющего более ответственно относиться к своим обязанностям. И сейчас, вместо того чтобы столько времени провести в Вильне, с немалым раздражением на себя думала Докки, ей следовало сразу отправиться в Залужное и разобраться с делами поместья.

Царящие здесь разруха и грязь подтверждали, что управитель неспособен навести самый простой порядок, сравнение отчетов, полученных от Букманна, с учетными книгами показало, что ее нагло обворовывали, разговор со старостой деревни не оставил никаких сомнений в немилосердном обращении Легасова с крестьянами и полном пренебрежении к их нуждам.

— Вы уволены, — сказала она Легасову. — Собирайте вещи, и чтобы завтра вас здесь не было.

— Но как же, барыня?! — искренне удивился он. — Не покладая рук я здеся тружусь, а вы приезжаете и мне с бухты-барахты такое заявляете? Так не пойдет…

Легасов с самого ее приезда решил, что с барыней будет легко справиться. В Петербурге при устройстве на службу он держался почтительно и даже подобострастно; теперь в его голосе слышалось пренебрежение. Всем своим видом и поведением управитель выказывал презрение к умишку молодой женщины, ничего не понимающей в серьезных делах.

— Вам, барыня, головку-то забивать хозяйственными хлопотами не пристало. Заботы — это для мужиков, а для вас ленточки да наряды — на балах там красоваться, али еще где, — заявил он, едва она приехала в Залужное. — Передохните здеся чуток — да в столицу, к дамочкам-кавалерам.

Докки молча слушала его, проходя по дому — грязному, обветшалому, с заляпанной жирными пятнами мебелью, закопченными потолками и паутиной во всех углах. Барскую спальню занимал сам Легасов вместе с ключницей — крепкой румяной деревенской бабой, визгливой и наглой. Неохотно, считая комнату своей, они были вынуждены уступить ее баронессе, и слугам пришлось изрядно потрудиться, наводя там порядок.

Запущенным оказался не только дом, но и приусадебное хозяйство. У построек протекали крыши, в стене конюшни зияла огромная дыра, сараи и амбар стояли с покосившимися воротами; разоренный сад, плодовник и заросший огород представляли и вовсе жалкое зрелище. В деревне царили нищета и разорение. Жалоб же на управляющего и ключницу поступило к Докки в эти дни немыслимое количество — и от дворни, и от крестьян, и от соседей.

— Как я рада, что вы приехали, баронесса, — говорила ей соседка Марья Игнатьевна — пухленькая пожилая дама в огромном накрахмаленном чепце, наливая чай из самовара. — Уж ваш-то Легасов что тут творит, такое творит… Давеча вон из моего пруда рыбу уволок. Пришел с мужиком, сеть забросил и карпов штук двадцать выловил. Мой пастух увидел, мне и доложил. Карпов-то не жалко — я всегда по-соседски поделюсь, но он же тайком вытащил, будто свое. И сосед наш — Дворов Захар Матвеич жаловался. Мол, у него все яровые Легасов лошадью потоптал. По дороге крюк надобно делать, так ваш управитель напрямик, прямо по полю ездил. Куда ж такое терпеть?

Староста деревни, сжимая шапку в огромных натруженных ладонях, исподволь завел разговор, что управляющий отбирает последнее, крестьян палками колотит, а его самого по «роже отмордовал» не единожды и ни за что.

Докки пришла в ужас от увиденного и услышанного, и теперь, набрав достаточно доказательств злоупотреблений Легасова, вызвала его в библиотеку, чтобы объявить свое решение. Не ожидавший увольнения управляющий в который раз начал ссылаться на неурожаи, на ленивых мужиков, недоброжелательных соседей и временные трудности, а в итоге намекнул, что может по-своему ублажить барыню, верно, соскучившуюся по мужской ласке. Докки ожидала чего-то подобного, замечая, какими бесстыжими глазами посматривал на нее Легасов эти дни. Он отпускал в ее адрес двусмысленности, при случае пытался до нее дотронуться или к ней прижаться. Она злилась, но молчала, демонстративно не обращая внимания на его поползновения, думая, что он не осмелится делать ей непристойные намеки. Теперь же, вспыхнув от негодования, Докки велела ему сей же час убираться вон, если он не хочет попасть под суд за воровство.

Вскоре Легасов был выдворен из поместья, и Афанасьич лично проследил, чтобы получивший отставку управляющий вместе со своими вещами не прихватил чего лишнего. Ключница поголосила, но быстро успокоилась, обозвав бывшего полюбовника пройдохой и «чертом окаянным», Докки же закрылась в библиотеке и рассеянно уставилась в бумаги, перед ней лежавшие.

«Я совсем не разбираюсь в людях, — думала она. — Жду от них порядочности, а получаю противное. С мужчинами и вовсе не знаю, как себя вести. Как это все неприятно и гадко!»

Она встала и вновь подошла к окну, зябко обнимая себя за плечи и всматриваясь в затянутую низкими тучами даль. Снаружи заморосил мелкий дождь, тихо застучал по стеклу, забрызгивая его крохотными тусклыми капельками, которые сделали расплывчатыми двор, постройки, кусты и деревья, и серое хмурое небо… Сами капельки тоже расползлись в мутные пятна, и Докки поняла, что это слезы, вдруг набежавшие на ее глаза, превратили окружающий ее мир в одно неясное, невразумительное и безжизненное пространство.

Возбуждение от лихорадочного побега из Вильны, похожего на мятеж, через несколько часов дороги сменилось безотрадной тоской, не оставляющей ее с тех пор ни на минуту. Докки почему-то полагала, что время и расстояние, смена обстановки и новые занятия помогут ей обрести прежнее спокойное состояние духа, но этого не происходило, отчего она впадала в еще большую меланхолию, которой не было видно конца и которая засасывала ее в какой-то беспросветный омут. В имении было много дел, но она не могла отдаться им в полной мере, мыслями постоянно возвращаясь к ссоре с родственницами, к неприятной и нелегкой ситуации, сложившейся в Вильне вокруг нее, и к Палевскому, который был не меньшей, а, может быть, даже самой большой болью.

Все это время она пыталась разобраться в случившемся, чтобы понять, каким образом она умудрилась попасть в такую переделку — благодаря ли собственной опрометчивости, глупости и бесхарактерности, или то была роковая цепь событий, которые шаг за шагом привели к плачевному концу изначально увеселительную поездку.

С родственницами было все более или менее ясно. Они привыкли использовать Докки в своих целях, и когда она случайно оказалась у них на пути, не замедлили ей на то указать, считая, что она, как всегда, покорно примет все упреки и поступит так, как они считали должным.

«Сама виновата, — самоедствовала Докки. — Я всегда им уступала и шла навстречу их просьбам, желаниям и требованиям, а они привыкли принимать это как данность. Но стоило мне поступить, как хочу я сама, да еще обзавестись парой поклонников, как последовала незамедлительная реакция, которую, в общем-то, следовало ожидать».

Она то и дело возвращалась к последнему разговору с Мари и Алексой, то огорчаясь, что была столь резка с ними и так близко к сердцу восприняла их слова, то, вновь вспыхивая от гнева при воспоминании об их оскорбительных заявлениях, жалела, что не поставила на место дерзких дам более точными и язвительными репликами. Или вдруг начинала сомневаться в справедливости своих мыслей, выискивая огрехи в собственном поведении, которое ей уже не казалось безукоризненным.

О Палевском Докки старалась не думать, но это было невозможно, и вскоре ей пришлось признать, что она не просто увлеклась им, а самым непостижимым образом умудрилась в него влюбиться — чуть не с первого взгляда, как девчонка, потеряв голову при одном виде красивого офицера. Здесь, в Залужном, когда она ужасно тосковала по нему, эта истина открылась ей со всей очевидностью. Докки не могла понять, как произошло, что она, взрослая, рассудительная женщина, много повидавшая и пережившая на своем веку, всегда сохранявшая душевный покой и ясную голову, столь неразумно отдала сердце мужчине, которого и видела-то всего несколько раз.

Конечно, она влюбилась не в нарядную форму или статную фигуру, и не в интересное лицо — она встречала мужчин и красивее графа. Тот же князь Рогозин имел более эффектную внешность, которая не производила на Докки даже тысячной доли того впечатления, как только один взгляд Палевского. Ей нравилось и волновало в нем все — ум, обаяние, его решительность, даже самоуверенность, что в сочетании с мужественностью и силой, им прямо-таки излучаемыми, представляли собой гремучую смесь, от которой сердце Докки не смогло уберечься.

«Он совершенно не достоин моей любви», — гордо твердила она, напоминая себе о том, что Палевский флиртовал с ней от скуки, видел в ней лишь короткое развлечение и что надеяться на какие-либо чувства с его стороны, тем более предполагать, что он мог иметь серьезные намерения, было бы верхом глупости. Уехать из Вильны было единственно верным решением. Куда унизительнее и тяжелее было бы находиться там и наблюдать, как он ухаживает за своей невестой, не обращая на нее внимания, или — что еще хуже — продолжает с нею флиртовать, одновременно готовясь идти под венец с юной графиней Сербиной.

Докки оставалось уповать только на время, которое поможет ей освободиться от этого безнадежного и мучительного чувства, хотя именно оно впервые за многие годы дало ей возможность ощутить себя по-настоящему живой. Увы, вся прелесть того упоительного волнения, какое она испытала при встречах с ним, сменилась такой болью и пустотой в душе, что порой они казались невыносимыми.

Чтобы как-то отвлечься, Докки энергично взялась за хозяйство. С раннего утра до позднего вечера она разбиралась в бумагах и счетах, объезжала поместье, разговаривала с крестьянами и навещала соседей. Но даже насыщенные занятиями и встречами дни не помогали ей сбросить с себя груз воспоминаний, а усталость не приносила долгожданного освобождения от преследующих ее мыслей — блаженного сна, в котором можно было бы забыться.

Афанасьич, однажды посмотрев на ее осунувшееся от страданий и бессонных ночей лицо, по привычке предложил найти успокоение в «холодненькой». Докки же предпочла пить на ночь травяные отвары, приготовленные по его особому рецепту, — они только и помогали ей заснуть.

— И чего так надрываться? — не раз говорил с укором Афанасьич, взирая на горы бумаг на столе или отправляясь с ней в очередную поездку по имению. — Дела не убегут, а поправить все и сразу все равно не получится. Только маету себе и другим создаете.

Докки в душе с ним соглашалась, но продолжала себя изнурять, заодно погоняя изрядно распустившихся дворовых, заставляя их чистить дом и приводить в порядок приусадебное хозяйство.

— Обленились, — констатировал Афанасьич, наблюдая, как здешние слуги всем скопом неловко пытаются поставить обвалившуюся деревянную балюстраду крыльца или нехотя пропалывают огород.

— Обленились, — соглашалась с ним Докки, понимая, что едва она отсюда уедет, без должного надзора все работы сразу прекратятся. Поэтому она написала письмо Букманну с просьбой подыскать как можно скорее надежного и умелого управителя для Залужного, а то и подумать о продаже поместья, пока оно что-то еще стоит.

Именно об этом она размышляла по дороге в усадьбу соседки Марьи Игнатьевны, приславшей записочку с просьбой навестить ее, как только у баронессы найдется немного времени. Докки не слишком стремилась в гости — все эти разговоры о погоде и сплетни надоели ей еще в Вильне, но Афанасьич, считая, что барыне следует развеяться, настоял на поездке.

Неожиданно Докки понравилось беседовать с Марьей Игнатьевной, как и находиться у нее в гостях в уютной гостиной, заставленной громоздкой старинной мебелью и цветами в горшках. Сама хозяйка, которую Докки знала всего ничего — за все эти годы видела ее пару раз и толком с ней никогда не общалась, — была дамой говорливой, добродушной и приветливой.

— Слыхала я, выгнали вы Легасова, — такими словами встретила ее Марья Игнатьевна, усаживая за стол, где стоял кипящий самовар, пузатые чашки, вазочки с разнообразным вареньем и блюда с пирогами. — И правильно!

Едва Докки подивилась про себя скорости распространения слухов в этой местности, как соседка пояснила:

— Он заезжал к Захар Матвеичу, соседу нашему. Его дом аккурат по дороге в город стоит. Так Легасов к нему и заворотил, да. Скандал устроил: мол, оклеветали вы меня перед барыней. Дворов его взашей и выгнал — чтоб духу твоего, говорит, здесь не было, а баронесса все правильно сделала. Сенька-то Легасов ему и сказывает: барыня б меня не выгнала, ежели б я ее ублажил, но мне, мол, эти столичные дамочки не нужны. Так его Матвеич приказал кнутом огреть! — она тоненько хихикнула, отчего мелко затряслись ее пухлые щечки и несколько подбородков.

Докки побелела от мысли, что вновь стала объектом сплетен, но Марья Игнатьевна ее быстро успокоила.

— Да вы не переживайте так, душечка! — воскликнула хозяйка, пододвигая к гостье чашку с чаем. — Кто ж ему поверит?! Охальник этот Легасов. Сам с Нюркой-ключницей жил, а по сторонам ой как глядел — и на девок, и на барышень. Ваш управитель, без надзору-то, барином себя возомнил, а сам по природе мужик нахальный, вот и осмеливался на кого нельзя заглядываться. Я вам вот что скажу, душечка, у вас глаза хорошие: печальные, но чистые, — она чуть наклонилась в сторону Докки. — Я в людях разбираюсь, сколько лет — слава те Господи! — прожила на этом свете. У вас положение вдовое, да и возраст такой, что мужчины липнут. К барышням невинным опасно без намерений, а к одиноким женщинам — самый раз. Я сама в двадцать с небольшим вдовой стала, знаю. Красоты во мне особой никогда не было, а мужчины все равно крутились, потому как удобно было с одинокой-то. Сплетни ходили про меня, не скрою, но на чужой роток платок не накинешь, а я сама по себе строга была. Кавалеров своих ненужных гоняла, а потом одного встретила, который по-людски со мной обошелся и замужество предложил. Так я потом без малого тридцать годков при муже припеваючи жила, пока не похоронила. Вот теперь кукую. У меня дочь в Москве с семьей, я к ней на зиму езжу, а летом тут, на приволье. Опять же за хозяйством нужно присмотреть…

Соседка явно не подозревала ее в распутстве, а, напротив, понимала, как легко вдове стать объектом сплетен. «Посторонний человек ко мне добрее относится, чем родные», — с грустью думала Докки, слушая Марью Игнатьевну, которая рассказывала ей о своей дочери, внуках, родственниках и соседях.

— Так вы из Вильны, значит, душечка, — без передышки перешла на новую тему хозяйка, усердно потчуя гостью пирогом с вишнями, пышками и заварными пирожными. — У нас из Лужков — вы, верно, знаете, городок неподалеку — родственница одной моей приятельницы с дочерью в Вильну поехала. Говорила, дочку замуж только там можно выдать. Конечно, в высокое общество она не попала, но кое с кем там познакомилась и дочку просватала, пишет. За какого-то молодца — штабс-капитана. Свадебку в июле сыграют, он уж и об отпуске договорился. Не титулованный, конечно, не богач, но деревеньку ему отец дает, да и невесте приданое собрали… Сказывает, женихи там нарасхват — со всей России, мол, барышень свезли — столько в Москву на зиму не выбираются…

«Поменьше бы амбиций у Алексы с Мари, для своих дочерей тоже могли бы кого найти, — подумала Докки. — Посмотрим, как без меня они женихов сразу обретут…»

— А вы себе там никого не приметили? — с улыбкой спросила Марья Игнатьевна. — Такая вы миленькая да ладненькая.

Докки чуть улыбнулась в ответ и покачала головой, а самой вдруг вновь привиделись серо-зеленые, искрящиеся насмешкой глаза…

Она вздохнула и поднялась, благодаря за гостеприимство, но была отпущена радушной хозяйкой лишь после того, как для нее была собрана полная корзина гостинцев с парниковыми огурцами, клубникой и лимонами.

— У вас, душечка, такого нет, я знаю, — приговаривала Марья Игнатьевна, поднося соседке соленых рыжиков с прошлого урожая, моченые яблоки, вишневую наливку — «сама делала, душечка!» — да только что выловленных из прудов живых карпов, толкающихся в деревянном ведерке.

В почтовый день в поместье пришло два письма: одно — от Ольги, другое — от Катрин. Докки долго вертела в руках письмо из Литвы. Она не давала Кедриной своего адреса — они никогда ранее не переписывались, да и сблизились относительно недавно: сначала зимой в Петербурге, а теперь — в Вильне.

«Верно, взяла адрес у моих родственниц, — Докки было мучительно не только смотреть на письмо, но и держать его в руках. — Почему Катрин решила написать мне? Предупредить меня о новых сплетнях, заключенных пари? Сообщить о женитьбе Палевского?..»

Докки разволновалась, хотя не было ничего необычного в том, что Катрин захотела таким образом продолжить их знакомство. Им всегда доставляло удовольствие общество друг друга, и Докки лишь из стеснения — она всегда боялась показаться навязчивой — не оставила приятельнице адрес Залужного. Катрин же была куда более уверенным в себе человеком и вполне могла разузнать местонахождение поместья, чтобы обменяться новостями с баронессой.

Страшась узнать из письма что-то такое, о чем она не хотела знать, Докки сначала вскрыла письмо от Ольги, которое, как она и предполагала, повествовало о размеренной и привычной столичной жизни.

«Скучно — вот слово, наиболее характеризующее мое теперешнее состояние, — признавалась Ольга. — У нас все еще гостит сестра бабушки, и они целыми днями предаются воспоминаниям о своей молодости и привольном житье-бытье при дворе императрицы Екатерины, когда состояли фрейлинами при ее величестве. Я уже знакома со всеми подробностями дворцовых интриг и увеселений вплоть до празднеств в честь коронации Екатерины Алексеевны, в которых мои бабушки никак не могли принимать участия по причине малолетства.

Я все больше музицирую и читаю (должна признаться — новые романы отчаянно унылы и изобилуют повторениями предыдущих). Иногда выбираюсь на прогулки, реже — на приемы. Погода стоит до отвращения холодная, а общество питается все теми же сплетнями, какие ходили еще до Вашего отъезда, поскольку весь двор, обычно снабжающий нашу столицу свежими слухами, все еще в Вильне.

Петербург пуст, и мне крайне не хватает Вашей компании, как и заседаний вечеров путешественников…»

Докки, поглядывая на лежащее на столе письмо Катрин, быстро добежала глазами до конца послания Ольги, приняла ее заверения в дружбе и приветы от княгини, а также надежду подруги на то, что родственницы баронессы и г-н Ламбург не слишком донимают ее своим присутствием.

«Ничего, скоро всем все станет известно», — обреченно подумала Докки, чуть дрожащими руками взяла послание от Катрин и, пропустив обычные приветствия, наткнулась на следующие фразы:

«Отъезд Ваш до сих пор занимает все умы праздной публики. Ваши родственницы отвечают уклончиво, намекая на некие личные обстоятельства, вынудившие Вас покинуть Вильну столь неожиданно, что еще более возбуждает всеобщий интерес. Не стал исключением и Палевский, который недавно обедал у нас — в узком кругу друзей и сослуживцев. Он как-то вскользь осведомился у меня о причине Вашего исчезновения и отпустил невнятное замечание — что-то насчет женской взбалмошности или упрямства. Это позволило мне сделать для себя некоторые выводы, в частности, что Ваш отъезд не только не остался им незамеченным, но и весьма его задел. Впрочем, Поль никак не был расположен поддерживать разговор о Вас. Выглядел при этом он, как всегда, невозмутимо, но в глазах его промелькнуло довольно мрачное выражение, напоминавшее грозовую тучу, снабженную молниями и громом.

Палевский теперь редко бывает в обществе, ссылаясь на занятость, что выглядит вполне правдоподобно. Графиня Сербина всем сетует на то, что граф не может сопровождать ее с дочерью на увеселения и празднества, отчего они везде вынуждены появляться без него. И хотя в речах графини по-прежнему содержится намек на решенную свадьбу, многое утверждает меня в мысли, что брачный сговор существует более в ее воображении, нежели на самом деле…»

Далее Катрин описала некоторые события светской жизни Вильны, упомянула о грандиозном бале, намечаемом на днях на даче графа Беннигсена, где она намеревалась непременно побывать.

«С Вашим отъездом родственницы Ваши несколько приуныли, поскольку без любезной всем баронессы, которую все всегда рады видеть, их мало кто приглашает на свои званые вечера. Ваши дамы обычно появляются в сопровождении monsieur Ламбурга, который всяческими ухищрениями добывает билеты на общественные увеселения, увы, не самого высокого уровня. Впрочем, Ваша кузина похвалялась, что они идут на бал к Беннигсенам — как я поняла, благодаря полковнику Швайгену, по доброте душевной постаравшемуся помочь своим знакомым…»

Докки, необычайно взволнованная, уронила листок на колени и откинулась в кресле.

«Он не только заметил мое отсутствие — он мрачен и задет моим отъездом, — с радостью и даже неким ликованием подумала она, преисполненная благодарности к приятельнице, которая сочла необходимым упомянуть о Палевском. — Итак, он еще не женат и, судя по словам Катрин, надежды и планы Сербиных пока далеки от осуществления…»

Она встала и в смятении заходила по комнате, вдруг отчаянно пожалев, что поддалась мгновенному порыву и уехала из Вильны в самый разгар развития своих взаимоотношений с Палевским. Вероятно, она сделала непоправимую ошибку, разорвав все нити, их связывающие, и тем уничтожила все шансы на…

«На что? — потерянно размышляла она. — На „любовь до начала боевых действий“? Или на что-то более важное и серьезное?»

Перед ее глазами возникли необычайно яркие картины: вот он смотрит на нее своими чудесными глазами на виленской площади, танцует с ней вальс, почти не замечает на ужине у Санеевых, но на виду у всех подъезжает на Бекешиной горе и провоцирует на ссору; улыбается уголками рта при встрече в городе; на бале отсылает Рогозина, чтобы самому стать ее партнером, флиртует с ней в саду и во всеуслышание заявляет, что добивается ее внимания; ревнует, говорит колкости и целует в той роще…

«Madame la baronne», — она будто наяву услышала его низкий ласкающий голос и встрепенулась, задрожала, охваченная волной непреодолимого желания увидеть его, прикоснуться к нему, ощутить на себе его взгляд и улыбку…

«Это наваждение, которое пройдет со временем или… нет», — думала она, отправляя Катрин и Ольге коротенькие письма, в которых постаралась с иронией описать свою жизнь в поместье, а также отъезд из Вильны.

«Беззаботное времяпрепровождение и приятное общество, в том числе и Ваше, — сообщила она Катрин, — грозило затянуть мое пребывание в Литве на неопределенно долгий срок, потому мне пришлось поступить с собой самым безжалостным и решительным образом — быстро собраться и покинуть Вильну, дабы наконец попасть в поместье, где меня ожидали весьма важные, не терпящие отсрочки дела. Зато теперь я веду вполне здоровый образ жизни: ложусь рано, встаю еще раньше, в полную грудь дышу деревенским воздухом, вкушаю свежую деревенскую пищу, хлопочу по хозяйству и развлекаюсь общением с гостеприимными и премилыми соседями, кои меня здесь окружают.

Что касается генерала Палевского, то не думаю, что туча в его глазах была связана с моим отъездом — скорее, гроза проявилась в его взгляде при мысли об очередных маневрах или параде, хотя, конечно же, мне было бы лестней думать о себе как о причине его немногословности и сдержанности, столь ему несвойственных. Впрочем, чтобы в полной мере поддержать представление графа о женской „взбалмошности и упрямстве“, можете передать ему от меня приветы и всяческие пожелания…»

Хотя Докки и продолжали мучить всевозможные сомнения по поводу отношения к ней Палевского и оправданности собственного отъезда из Вильны, после письма Катрин ей стало гораздо легче на душе, и будущее, хоть и полное неопределенности, уже не казалось столь мрачным и безысходным.

Шли дни, и как-то поутру Докки с Афанасьичем отправились верхами на дальние луга, засеянные, по бумагам, клевером, которого там не оказалось.

— Я писала Легасову, чтобы он отвел место под клевер, — сказала Докки Афанасьичу.

— Бумага все стерпит, барыня, — ответил ей слуга, — а окромя, как на бумаге, клевера-то и нету…

Они поехали домой и были уже близко от усадьбы, когда Афанасьич вдруг привстал на стременах, прикладывая ладонь козырьком ко лбу и всматриваясь в даль.

— Кто-то там мчится, лошадь не жалея?

У Докки куда-то ухнуло сердце, когда она увидела на дороге, ведущей к их дому, верхового, скачущего во весь опор. Издали нельзя было разглядеть толком ни лошадь, ни всадника, да и выглянувшее из-за тучек солнце слепило глаза, потому она толкнула ногой Дольку и понеслась по тропинке, стремясь поскорее разглядеть, кто там так спешит к ее дому.

С первого же дня жизни в Залужном Докки, едва завидев на дороге всадника или экипаж, вздрагивала, хотя ужасно глупо было с ее стороны втайне ждать того, кто никогда сюда не приедет. Всякий раз она твердила себе, что Палевский и не заметит ее отсутствия, а если заметит, то лишь пожмет плечами и тут же забудет о ней. Она напоминала себе, что он занят службой, не знает, где она, да и не желает этого знать, и даже если он и поинтересуется, то ему все равно не скажут, и он никогда не сможет ее здесь найти. Так она уговаривала себя и была уверена, что эти рассуждения верны, но ничего не могла с собой поделать и волновалась, как только кто-то проезжал по дороге. И теперь, зная, что он спрашивал о ней и мог получить ее адрес, Докки отчаянно погоняла кобылу, летя за своим сердцем к усадьбе, где, может быть, в эту минуту о ней спрашивает тот, кого она вопреки всем здравым рассуждениям ждала и молила увидеть…

Афанасьич, вскричав, чтобы барыня не гнала, поскакал за ней, и вскоре они влетели во двор дома, где собралась толпа дворовых, а в центре ее на взмыленной лошади, что-то выкрикивая, крутил верховой.

Велико было разочарование Докки, когда она увидела вместо статного офицера взъерошенного подростка в съехавшей на затылок шапке, восседавшего на мосластой лошадке. Придержав Дольку, Докки перевела дыхание, Афанасьич же грозно обратился к парнишке:

— Чего носишься как окаянный, случилось что, иль попусту народ баламутишь?

Тот порывисто оглянулся и выпалил:

— Война!

Толпа задвигалась, зашумела, бабы заголосили.

— Погодь! — Афанасьич покосился на Докки, которая с встревоженным видом вслушивалась в их разговор. — Говори толком, откуда слухи такие, кто прислал.

— Барин мой, Захар Матвеич, — пояснил мальчишка, сдернув с себя шапку. — Он известия получил и меня отправил по соседям. Сказывал: давай, Федька, скачи, оповести всех, что война, мол.

— А сам-то он где, дома?

— Не, барин наш сам в город поехал, разузнать подробнее — что да как. А меня — по соседям. Чтоб оповестил, говорит.

— Молодец, Федька, — кивнул Афанасьич и обратился к дворовым:

— Ну, узнали — теперь за работу. Там у нас армия стоит — сами с войной-то разберутся. Бабы, подайте кто мальчонке квасу да бубликов, что ль, — пускай подкрепится и дале скачет.

Народ, переговариваясь, начал расходиться, бабы засуетились вокруг гонца, а Афанасьич помог оцепеневшей Докки сойти с лошади, приговаривая:

— Не переживайте, барыня, все образуется. Может, слухи это. А ежели и война, так наших молодцов на границе полным-полно, побьют француза — и все дела.

Докки, хоть и знала, что войны не избежать и что в армии даже ждут ее с нетерпением, испытала сильнейший шок при известии о ее начале. В Вильне — совсем рядом с границей, находились ее родственницы, друзья, там же был Палевский, который будет воевать и подвергаться огромной опасности.

Она медленно вошла в дом и рухнула в кресло.

— Афанасьич, там же Алекса и Мари с девочками! Успеют они выбраться? О, я их бросила, бросила одних, без денег! — причитала она. — Как я могла так ужасно с ними поступить?! Что теперь будет?! Никогда себе не прощу, никогда!

Она вскочила с кресла и лихорадочно заходила по комнате, обдумывая, как ей поступить.

— Надо ехать за ними! — воскликнула она. — Нужно немедленно выезжать, чтобы забрать их из Вильны.

— Успокойся, барыня! — прикрикнул на нее Афанасьич и усадил обратно в кресло. — Нечего тут припадки разводить!

— Я не развожу припадки, — сказала Докки, у которой внутри все обрывалось при одной мысли, как страшно теперь там, в Вильне. — Но я должна…

— Ничего вы не должны, — сурово оборвал ее слуга. — Они и без вас справятся — чай, не дети малые. Ежели у них мозгов не хватило вовремя съехать, что вам теперь за них трусить? Сами взрослые, и слуги у них, и кареты, и лошади. И бездельник с ними — Вольдемаришка. Выберутся!

— А деньги на дорогу? — жалобно спросила Докки. — Я ж их без денег оставила…

— Скажу я вам, барыня, без церемониев: они из вас веревки вьют, а вы им все готовенькое преподносите. Я за ваш карман отвечаю и знаю: они все на ваши деньги покупали и своих не тратили ни копейки. И одежу свою, и шляпы, и морожные-пирожные-сласти — все за ваш счет. Так что деньжат своих ваши сродственницы сберегли, хватит им и на дорогу, и на все другое. Некуда вам ехать и незачем. А что до генерала-орла этого, — тут Докки встрепенулась, но Афанасьич так выразительно на нее посмотрел, что она лишь поджала губы, — ему сейчас не до вас, и дамочки в припадке ему не нужны. Мужеское дело воевать — у него голова другим забита. Что случится — то случится, и вы тут ничего изменить не можете, токмо молиться. С места срываться некуда и незачем, вот вам весь мой сказ.

Докки закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Афанасьич был прав во всем. Сейчас, немного успокоившись, она поняла, что ехать в Вильну по меньшей мере бесполезно. Вряд ли она застанет там Мари и Алексу, а если они имели глупость задержаться в городе и после объявления о войне, то там находится и армия, и государь, которые, конечно, не дадут французам ступить на нашу территорию. Она сходила с ума от страха при одной мысли о Палевском — ведь генералы могут угодить под пулю или снаряд, как любой солдат, но ее вояж в Вильну ничем ему не поможет, вряд ли она его сможет увидеть. Он будет сражаться и рисковать своей жизнью, и изменить это было не в ее власти.

После обеда она велела заложить карету, чтобы ехать к Марье Игнатьевне — Докки надеялась узнать подробности о войне, а сидеть дома в неведении у нее не было терпения. Едва она сошла с крыльца, как во двор завернул экипаж, из окна которого выглядывала соседка.

— А я к вам собиралась, — сказала Докки, поздоровавшись с ней и показывая на свою стоявшую у дома карету.

— Хорошо я вовремя успела приехать, — отвечала ей Марья Игнатьевна, — а то б разминулись.

Расположившись в гостиной, соседка вывалила на Докки ворох новостей, которыми успела запастись и спешила ими поделиться.

— Моя приятельница из Лужков записку прислала. Накануне, поздно ночью родственница ее с дочкой из Вильны воротились. Сказывают, Бонапарте без объявления границу перешел и на нас идет с силой неслыханной. Они как узнали о войне — сразу поехали оттуда, и народ весь из города повалил — кто куда. Дочка ее рыдает — жених на войну пошел, теперь когда свадьба еще будет. А потом заехала я к Захар Матвеичу за новостями — он как раз из города приехал. Говорит, французы реку пограничную перешли и по нашей земле на Вильну надвигаются. Ходят разговоры, что наборы рекрутов будут большие, да поборы для армии — и зерна, и сена, и мяса. Тут молебен в церкви по случаю войны устраивают, так я за вами, душечка, заеду, чтоб вместе. И вот что вам скажу: в такие моменты думаешь: хорошо вдовой быть аль одинокой — сколько сейчас матерей, жен да невест голосят по своим мужчинам, которые воюют, и неизвестно, вернутся ли с войны этой окаянной…

Докки только кивала, надеясь, что родственницы ее в числе других оставили Вильну, сердце же ее обливалось кровью при мыслях о Палевском, по которому она и поголосить в открытую не может, а лишь молча терзаться, уповая на лучшее.

Во время службы в местной церкви, битком набитой народом, многие плакали об участи солдат, которым предстояло пасть во имя спасения отчизны. «Паки и паки преклониша колена!» — пропел священник, и все присутствующие преклонили колени, мысленно вторя молитве, прославляющей верность и мужество русских воинов и просившей Творца Небесного способствовать успеху праведной борьбы с врагом, пришедшим на русскую землю, «доколе ни единого неприятельского воина не останется в ней»…

Докки усердно молилась, с трудом сдерживая слезы, Марья Игнатьевна тоненько всхлипывала рядом, а после молебна, поминутно промокая покрасневшие глаза большим накрахмаленным платком, пригласила «душечку-баронессу» с собой — распить бутылочку рябиновой настойки, прибереженную специально на тяжелый день, чтобы «душу успокоить и облегчение на нее снискать».

Под настойку она рассказала Докки об очередных новостях и слухах, которые впитывала, как губка, из всевозможных источников.

— Вильна, говорят, уже под французами, а наша армия отступает к Свенцянам. Русские жители, боясь Бонапарте, те края покидают — высылают имущество и сами следом едут. Говорят, у него войска — миллион, а сам он еще и мужиков к бунту подбивает, мол, работы прекращайте и хозяев своих гоните. Мои, вон, тоже наслушались, что всех мужиков в армию заберут, а французы-де вольные обещают. Паника и беспорядок кругом назревают, душечка, помяните мое слово. Что там да как будет — неизвестно, а французы, считай, под носом. Уж думаю, не податься ли мне пока в Москву, к дочери, от всего этого безобразия подальше.

Докки слушала ее и разглядывала карту Виленской губернии, которую где-то раздобыла Марья Игнатьевна. Вильна находилась в четырех днях пути от Лужков — ближайшего города, лежащего к юго-западу от Залужного. Свенцяны были еще ближе. Докки вспомнила о лагере в Дриссе, о котором упоминал Палевский, и нашла это место на Двине, на севере губернии. Туда от Свенцян по прямой чуть более ста верст. Было неизвестно, будет ли давать наша армия сражение у Свенцян, пойдет вновь на Вильну, отступит ли в Дриссу, и главное — куда пойдут французы. Палевский говорил, что Бонапарте не воюет по планам противника, а придерживается собственных. С одинаковым успехом французы могут преследовать нашу армию, пойти ей наперехват или остановиться в Вильне, ожидая наступления русских.

Можно было предполагать всякое, но Докки очень хотелось надеяться, что государь сможет договориться с Бонапарте, как-то урегулировать все взаимные претензии. Тогда французы вернутся за Неман, и не будет ни войны, ни сражения, в котором — если оно состоится — погибнут тысячи, десятки тысяч солдат. Но в последующие дни пришли тревожные новости о занятии неприятелем Гродно и отступлении армии под командованием князя Багратиона к Минску, что свидетельствовало о наступлении Бонапарте по всей границе. Первая Западная армия, как говорили, продолжала отходить к Двине.

— Душечка, я уезжаю и вам не советую здесь оставаться, — заявила Марья Игнатьевна, заехав как-то к Докки. — Жалко, конечно, добро оставлять, но самое ценное я упаковала и завтра с утра к дочери отправляюсь. Может, сюда французы и не дойдут, но лучше я об этом узнаю в Москве, чем обнаружу их в своем доме. В моем возрасте стоит избегать всех этих треволнений. Скажу одно: ежели мне, кроме потрясения и грабежа дома, больше ничего не грозит, то вам, душечка, придется гораздо хуже, потому как вы сами должны догадываться, что завоеватели с женщинами обходятся по законам военного времени. Ежели хотите, можете поехать со мной.

Но для Докки Москва была совсем не по пути. Поблагодарив Марью Игнатьевну за любезное приглашение, она пожелала ей счастливого пути, пообещав, что уедет из Залужного как можно скорее.

— Поспешите, душечка. Не ровен час, французы здесь появятся, — соседка попрощалась с Докки, расцеловав ее по русскому обычаю, и уехала.

— Надобно убираться отсюда, — заявил Афанасьич, едва услышал последние новости о французах и отъезде соседки в Москву. — Завтра поутру тоже тронемся. А дворовым да крестьянам оставим наказ: ежели кто хочет, пущай в Ненастное перебирается, там все разместятся.

Он приказал слугам паковать вещи и, вызвав старосту деревни и дворню, объявил о решении барыни.

— Разве ж их сдвинешь с места? — докладывал он Докки. — От своего добра не уйдут, конечно, но в случае чего будут знать, где можно схорониться от французской напасти.

На следующее утро Докки оставила Залужное и направилась в Петербург, а не в Ненастное, где ранее планировала провести лето. В военное время лучше было находиться в большом городе, где быстро становятся известны все новости, чем питаться слухами и изнывать от неведения и тревоги в уединении отдаленного поместья.

Глава II

Перед выездом Афанасьич с кучером разузнали о короткой дороге в Петербург. Местные жители утверждали, что нет смысла ехать через Полоцк, который находился восточнее, — иначе пришлось бы сделать приличный крюк на своем пути. Все советовали отправляться через Друю — городок на севере губернии, до которого было примерно столько же верст, сколько до Полоцка, но в сторону Пскова, что значительно сокращало время в пути.

Потому они поехали прямиком на север, оставив Полоцк справа, и в первый день преодолели большую часть расстояния до Друи, несмотря на то и дело моросящий дождь. Дорога была свободной в отличие от восточного направления, куда — в экипажах, повозках, телегах, пешком — тянулись вереницы беженцев из западных земель. На ночь остановились на постоялом дворе, откуда собирались выехать на рассвете, наслушавшись разговоров о приближении французов, — тревожные вести заставляли спешить, чтобы выбраться в безопасные места.

Утром, когда запрягали лошадей, Афанасьич с сомнением сказал:

— Может, зря мы не поехали через Полоцк — как-то мне не по себе. Не нравятся все эти разговоры. Вот, думаю, не поворотить ли нам тоже на восток, барыня?

— Может, и зря, — согласилась с ним Докки. — Но до Друи нам осталось ехать всего ничего, до Полоцка же теперь — вдвое дольше.

Окрест было тихо, а стотысячная русская армия не могла пройти незаметно, о ее появлении мгновенно бы распространились слухи по всей округе. Докки поделилась этими мыслями со слугой, добавив, что, вероятно, войска еще где-то в районе Свенцян, а если сюда и двинутся, то вряд ли смогут быстро пройти сто с лишним верст. Французы же идут следом, а не впереди русских.

— Тогда скоренько едем, — сказал Афанасьич, препровождая барыню к карете. — Перекусим по пути, чтобы не задерживаться и поскорее оказаться за Двиной.

Вскоре они были в дороге. Лошади, отдохнувшие за ночь, бодро бежали, кучер весело щелкал кнутом; за ночь ветер разогнал тучи, небо было ясным, не считая нескольких кучерявых облачков, висевших на горизонте, а солнце, поднимающееся с востока, обещало теплый, погожий день.

Докки смотрела в окно экипажа, пытаясь сосредоточиться на предстоящей дороге, на возвращении в Петербург, отбрасывая прочь ненужные мысли.

«Первым делом справлюсь о Мари и Алексе, — думала она, любуясь умытым дождем лесом, тянувшимся по обочине, — потом навещу Ольгу, разузнаю последние новости…»

Приглушенные раскаты грома отвлекли ее от составления планов на будущее. Она выглянула в окно, не понимая, откуда взяться грому на почти чистом небе, как и темным облачкам дыма, которые поднимались где-то вдали из-за леса и на высоте медленно растворялись в голубизне утреннего воздуха. Будто где-то там горит лес, но откуда было взяться пожару после дождей, льющих всю последнюю неделю? Тем временем деревья на левой стороне дороги сменились лугами, перемежаемыми островками рощ и длинными перелесками, доходящими почти до обочины. Грохот же усиливался, и становилось ясно, что это не гром, а что-то другое, похожее на хлопки фейерверка, что потрескивало, щелкало все ближе и ближе. Карета замедлила ход, а впереди, в низине, на огромном лугу, открывшемся за березовой рощей, сновало множество разноцветных фигурок всадников. Они врассыпную куда-то скакали, сталкивались между собой, расходились и вновь сходились. Не веря своим глазам, Докки уцепилась за поручень кареты, с ужасом осознавая, что идет сражение и что она, желая как можно дальше уехать от французов и от войны, прямиком попала на место боевых действий.

Экипаж остановился. К Докки подбежал взволнованный Афанасьич — он ехал на козлах с кучером.

— Барыня! — воскликнул он. — Впереди дорога забита, не проехать.

Докки вытащила из футляра зрительную трубу, которую в дороге держала под рукой, и спрыгнула на обочину. Перед ними, перегораживая путь, стояли телеги, фуры, брички, коляски, а вдали виднелись река и мост, въезд на который был забит такими же телегами, фурами и экипажами, с черепашьей скоростью переползающими на ту сторону.

— И не свернешь, не объедешь, — Афанасьич в сердцах сплюнул, чего никогда не позволял себе при барыне и что свидетельствовало о крайней степени его беспокойства. — И возвращаться нельзя. Я пойду, разузнаю, что да как, а вы, барыня, на дороге-то не стойте, опасно, лучше внутри, в карете.

— Иди, иди, — сказала Докки. — Я посмотрю пока. Мы ж далеко.

— Для пули шальной не далеко, — пробормотал он, хотя они стояли далеко, и никакая пуля на такое расстояние долететь не могла.

Афанасьич ушел, а Докки навела на луг трубу, так кстати некогда подаренную ей одним из гостей ее салона. Было так страшно и так увлекательно смотреть на поле боя, что захватывало дух, хотя открывшаяся перед ней картина представлялась совершенно нереальной и невозможной.

«Будто действие в театре», — подумала она, завороженно наблюдая, как белые, желтые, зеленые, серые, красные, синие всадники на темных, рыжих, серых лошадях беспорядочной гурьбой мечутся по лугу. Докки отличала французов только по непривычным шапкам с пышными «не нашими» султанами и по тому, что они нападали с левой стороны, тогда как правая должна была быть нашей. Тонко пели трубы, сообщая какие-то команды, развевались знамена, ветер доносил дальние обрывки криков и скрежета, а фигурки все двигались и бросались из стороны в сторону. Верно, в этих скачках и столкновениях был какой-то смысл, но Докки не понимала его, только осознавала, что идет настоящее сражение, вот этим хаосом, этой суетой так непохожее на строгую размеренность и четкость парада. Она вспомнила разговор генералов на ужине, когда Палевский сказал, что война — это не парад, и с ним спорил Ламбург, в жизни не побывавший ни на одном поле боя.

«Да, здесь не до вытянутого носка, правильного поворота и начищенных пуговиц на обмундировании. И когда солдаты падают, это значит, они ранены или убиты, а не просто решили передохнуть… Потому что это не учения, а битва с настоящим противником, который хочет убить и убивает…»

Вглядываясь в толпы верховых, в бегающих по лугу испуганных лошадей, потерявших своих всадников, она с горечью размышляла о том, как трудно и долго вырастить, но как легко и быстро убить человека, только потому, что кому-то захотелось повоевать, захватить чужую землю и установить на ней собственные порядки. Она думала, как несправедлива и жестока жизнь, в которой столько страданий и горя. И старалась не думать о том, что где-то вот так же сражается Палевский, может быть, на этом лугу, и так же рискует в любую минуту быть убитым.

Справа на пригорке что-то опять загрохотало, и она только теперь догадалась, что это пушки. Она перевела трубу на кромку луга, где поднимались фонтанчики дыма, и увидела что там, среди дальних перелесков, двигаются крошечные разноцветные квадраты. Их было много, до ужаса много, а они все появлялись и появлялись — впереди, из-за полосы леса, слева, из-за рощ, — заполняя все видимое пространство и надвигаясь на этот луг, где все еще суетились и скакали пестрые фигурки.

«Это французы! — ахнула Докки. — Французы, вся их армия — вот она, и идет сюда, и скоро заполонит и этот луг, и дорогу, и леса…» Она посмотрела направо, где должны были стоять русские части, и не увидела не то что войска — там не было даже отрядов, которые могли бы хоть как-то противодействовать той грозной, страшной, колоссальной силе, сюда идущей. Но еще стреляли с пригорка пушки, не видимые ей из-за деревьев, еще сражалась кавалерия на лугу, а у рощи перед рекой она с облегчением заметила несколько наших эскадронов или батальонов конницы; один отряд на рысях несся на луг в подкрепление к сражающимся. Но их было мало — ужасно мало! — по сравнению с полчищами марширующей массы французов, все вытекающей из темной дали — огромного войска, сжимающего полукольцом все открытое пространство.

Она оглянулась на тот берег реки в надежде увидеть подходящие войска, но там было пусто, не считая повозок, которые уже бодрее переезжали мост.

— Барыня, — окликнул ее кучер кареты Степан. — Садитесь, мы продвигаемся.

— Поезжай, я догоню пешком, — сказала Докки, посмотрев на дорогу. Стоящая впереди кибитка отъехала недалеко — на несколько саженей — и опять встала.

Степан щелкнул языком и встряхнул поводьями. Лошади шагом двинулись к кибитке, а Докки медленно пошла по обочине, наблюдая за тем, как отряд перешел на галоп, на скаку рассыпался веером и с размаху налетел на толпы сражающихся всадников.

«Но почему они не отходят?! — мысленно причитала она, видя, как с противоположной — французской — стороны выскочило несколько конных неприятельских отрядов. — Они не справятся с этой громадной армией! Они все погибнут!»

— Барыня! — к ней подскочил сердитый Афанасьич. — Нечего здесь разгуливать! Пошли быстро!

— Что такое? — спросила Докки, почувствовав тревогу слуги, будто что-то могло быть тревожнее того трагического зрелища, которое разворачивалось перед ними на лугу.

— Пошли, пошли, — он схватил ее за локоть и потащил за собой.

— Никогда себе не прощу! — бормотал Афанасьич. — Никогда! Эк я вас подвел, барыня, никогда себе не прощу!

— Да что такое случилось?

— А вы не видите? Привез я вас прямо под пули, к врагу в лапы… Ох-хо-хо, — прокряхтел он, подводя ее к карете. Докки увидела, что стременной седлает Дольку, а у экипажа ждет зареванная Туся.

— Быстро переодевайтесь в верховое платье, — сказал Афанасьич. — Туська, дура, прекрати реветь! Иди, барыне помогай!

— На мосту то болван какой с фурой застрянет, то телеги с ранеными пропускают. Когда еще подойдем туда, — пояснил Афанасьич, помогая Докки подняться в карету. — Поедем верхами, иначе можем не успеть перебраться. Армейцы мост порохом начиняют, взрывать будут, чтоб француза остановить. Надобно успеть перебраться — хоть по мосту, хоть вплавь — как угодно, но уйти отсель.

— Но я могу и в дорожном платье ехать верхом, — запротестовала Докки, которой совсем не хотелось сейчас впопыхах переодеваться в амазонку в тесноте кареты.

— Юбка не годится — все наружу будет, — резко сказал Афанасьич. — Нельзя, чтоб на вас всякий сброд глазел. Опять же без сапог ноги свои сотрете. Сменяйте одежу!

Он впихнул в карету горничную и захлопнул за ней дверцу.

— Не поеду я на лошади, страшно, — всхлипывала горничная, помогая Докки облачиться в амазонку и сапожки. — Барыня, скажите ему, что я не поеду!

Слуги боялись Афанасьича больше, чем хозяйку, потому порой пытались воздействовать на него, прибегая к помощи Докки.

— Как он скажет, так и сделаешь, — ответила она Тусе, понимая, что Афанасьич не просто так решил уезжать отсюда верхами. Известие, что мост будут взрывать, ее также сильно обеспокоило, но почему-то она волновалась не только за себя, но и за тех всадников, которые сейчас сражались и гибли за нее, за Тусю, за Афанасьича, Степана и всех других людей, которые стояли, шли, ехали, жили — и здесь, и поблизости, и далеко — по всей России.

— Ну, скоро там? — снаружи послышался голос слуги.

— Иду! — Докки повесила на шею кожаный шнурок с зрительной трубой и вышла из кареты. Афанасьич уже подводил к ней Дольку. Кобыла неспокойно прядала ушами и заводила глаза, напуганная грохотом выстрелов, оживлением на дороге и той тревогой, которая передавалась ей от людей.

Афанасьич подсадил барыню в седло и уселся на своего коня.

— Понял, Степан? — говорил он кучеру. — Оседлаете всех запасных — сколько седел хватит, — вещи привяжете. Как увидишь, что не успеваете на мост, распряжете лошадей. Прохора, Туську, Ваньку да Макара посадите верхами — и на ту сторону. Не тяни до последнего, бросай эту карету да бричку — обойдемся. Главное — выбраться отсель. Если что — потеряемся али как, — встретимся по дороге на Псков, будем друг о друге спрашивать по постоялым дворам. Денег я тебе дал на случай чего.

— Понял, Егор Афанасьич, все понял. Не боись, все сделаем, — отвечал ему Степан.

Слуги стояли полукругом около Докки и Афанасьича, взволнованно поглядывая то на них, то на луг, где все сражались наши с французами.

Афанасьич кивнул и поехал по обочине. Докки последовала за ним, попрощавшись со слугами и вновь уставившись на поле боя, предоставив кобыле самой пристраиваться в хвост коня Афанасьича. Замыкали кавалькаду два стременных, которых Афанасьич взял в сопровождение, ведя на поводу лошадь, навьюченную поклажей.

Продвигались шагом, потому как перейти на более быстрый аллюр на забитой транспортом и людьми дороге не представлялось возможным. Они почти подъехали к мосту, когда Докки увидела, как из небольшого перелеска, отделенного от дороги распаханным полем, показался русский эскадрон и поскакал на французов, теснивших наш левый фланг. Едва она обрадовалась подмоге, как заметила, что со стороны неприятеля из-за островка деревьев выскочил конный отряд, и понесся по краю поля к реке, огибая луг.

— Французы, — завопил кто-то на дороге. — Французы с тыла!

На пути всадников был тот перелесок, где еще несколько минут назад стоял наш эскадрон и где теперь не было никого, кто мог бы их остановить. Неприятельский отряд свободно продвигался вперед, направляясь к небольшой группе русских верховых, стоящих на возвышении у реки, неподалеку от незащищенного теперь перелеска. Это были, по всему, офицеры высшего командного состава. На то указывали их треугольные шляпы с плюмажами, черные мундиры с эполетами, зрительные трубы в руках. Казалось, они не видели приближающихся ним французов, которые растянулись на скаку, — впереди неслось с десяток всадников, за ними — группа чуть больше, основная часть отряда отставала еще на пару десятков саженей.

Докки остановилась, наблюдая за происходящим в зрительную трубу, от бессилия до боли закусывая губу. Народ на дороге заволновался, зашумел. Какие-то мужики побежали в сторону русских офицеров — предупредить, хотя было очевидно, что и верхом не успеть это сделать.

И когда всем чудилось, что французы вот-вот нападут сзади на ничего не подозревающих командиров, те вдруг развернулись и понеслись навстречу врагам, на ходу обнажая сабли. Они столкнулись с первыми всадниками, закружились в беспощадной схватке. На солнце засверкали клинки оружия, отблесками запрыгали в глазах Докки, и она вдруг с потрясением и ужасом узнала в одном из этих отчаянных, бесстрашных воинов Палевского. Сначала ей показался знакомым высокий гнедой конь с белыми носочками на передних ногах, на котором сидел офицер, мчавшийся впереди маленького отряда. Она пыталась лучше разглядеть всадника: увы, черты его лица было разглядеть невозможно, но сердце ее так забилось, так почувствовало, что это он, а взгляд отличил фигуру, посадку в седле, движения по тем неуловимым признакам, которые она никогда бы не смогла объяснить ни себе, ни кому другому. И мгновение спустя она была совершенно уверена, что это — Палевский, и мысль, что сейчас, на ее глазах, в этой неравной битве он может погибнуть, привела ее почти в исступление. Не осознавая, что делает, Докки воскликнула: «Палевский!» Бросив трубу, она повернула Дольку и поскакала было в сторону сражения, но Афанасьич успел перехватить повод кобылы.

— Куда?! Стой! Не пущу! — вскричал он, с силой дергая уздечку, отчего Долька заржала и чуть не встала на дыбы. Афанасьич посмотрел на помертвевшее лицо своей барыни и быстро сказал:

— Вона подмога идет! — кивком головы он показал на эскадрон, во весь опор мчавшийся на выручку своим командирам. В считаные мгновения — но Докки они показались вечностью — к сражающимся офицерам подоспела внушительная помощь. Они смяли авангард французов, опрокинули их, понеслись дальше, лавиной налетев на основные силы вражеского отряда. Еще несколько минут ожесточенной схватки, и французы повернули, понеслись назад, наши солдаты бросились за ними в погоню. Докки не смотрела туда, где шло преследование, а напряженно вглядывалась в группу офицеров, что осталась на месте стычки. Одного сняли с лошади и уложили на траву, двоих стали перевязывать прямо в седле. С невиданным облегчением она увидела среди живых и невредимых Палевского. Он сидел на гнедом, без шляпы, показывая рукой, все сжимающей обнаженную саблю, куда-то на луг, где еще продолжался бой.

— Будет, будет, пошли, — раздался у нее над ухом голос Афанасьича. Он потянул Дольку за повод к мосту и, лавируя между тяжело груженной фурой и очередной телегой с ранеными, перевел ее на другой берег реки. Докки не заметила этого, как не сразу поняла, что плачет, отчего все вокруг стало расплывчатым и мутным.

Она не хотела уезжать от моста, но Афанасьич настаивал, и Докки нехотя согласилась, потому что невесть откуда взявшаяся артиллерийская рота стала разворачивать на этом берегу орудия и потому, что на лугу русские отряды начали отходить, и еще потому, что она не могла так очевидно поджидать Палевского за мостом.

Афанасьич забрал у Докки зрительную трубу, сунув ее в седельную сумку, и направил лошадь к дороге, по которой вперемешку тянулись телеги с крестьянскими семьями и ранеными, экипажи и военные фуры.

«Главное — он жив и здоров», — твердила себе Докки, когда легким галопом скакала за Афанасьичем по обочине, все переживая ужас, охвативший ее при виде этой схватки и сражающегося Палевского. Она пыталась думать о другом — о том, например, куда подевалась вся русская армия, почему Палевского с небольшими силами оставили на растерзание полчищам французов, о том, как храбро сражались наши солдаты, о слугах, застрявших на том берегу. Но мысли ее вновь и вновь возвращались к генералу, и ей казалось, она до смерти не забудет, как он с обнаженной саблей врезался в гущу отряда противника, как с ходу рубил и колол бросившихся на него французских солдат, отражал их удары и не боялся ни Бога, ни черта.

Ей невыносимо хотелось его увидеть, поговорить с ним, убедиться, что он не ранен, но она не могла и не смела этого себе позволить. Она напоминала себе, что на Палевском лежит огромная ответственность за солдат и за это сражение, что на него наступают французы, что он ужасно занят, и ему совершенно не до любезничания со знакомыми дамами, путающимися под ногами даже в этой глуши. Но больше всего Докки боялась, что он, заметив ее, лишь поздоровается и уедет, а то и вовсе не узнает. И тогда она останется наедине не только со своей болью от его равнодушия, но и лишится последних крох тех тайных и призрачных надежд — пусть даже они были глупыми и невозможными, — которые остались у нее после встреч и разговоров с ним в Вильне и письма Катрин.

Душа ее тянулась назад, а они ехали вперед, обгоняя тянувшиеся по дороге повозки, и сердце ее страдало еще больше, когда она видела растерянных, испуганных мирных жителей, покидающих родные места, и раненых, лежащих и сидящих в телегах, бредущих вдоль обочины дороги.

— Баронесса! Евдокия Васильевна! — услышала она знакомый голос и, поворотясь, увидела на одной из повозок с ранеными барона Швайгена. Он сидел с краю, свесив ноги, с перебинтованной наспех грудью, на которой проступили кровяные пятна.

— О, господи! — ахнула Докки и придержала Дольку, заворачивая ее к телеге. — Барон! Александр Карлыч!

— Как я счастлив видеть вас, — он улыбнулся, хотя улыбка его была кривой от боли. — Какими судьбами вы здесь?

— Мы ехали в Друю, — сказала Докки. — И случайно попали…

Она подъехала к барону и шагом пошла рядом. Какой-то верховой, который ехал подле барона, — похоже, денщик, уступил ей место у телеги.

— Что у вас за рана? Как вы себя чувствуете? — спросила она.

Он поморщился.

— Ничего страшного, пустая царапина. По ребрам скользнуло. Коня моего убило — вот его жалко. А у меня пустяк — заживет скоро. Я хотел остаться с полком, но бригадный командир отправил меня в госпиталь.

— И правильно сделал, — сказала Докки. — Я могу вам чем-то помочь?

— Одно ваше присутствие исцеляет меня, — галантно ответил Швайген. — Ну это же надо — как встретились! Так вы видели, как мы бились? Разметали мы французов! — с гордостью добавил он.

— Да, видела, — кивнула она.

— Но их так много, французов, — добавила Докки, подумав, что одним корпусом не разметать огромную неприятельскую армию.

— Много! — рассмеялся он. — Еще бы не много. Но мы их хорошо потрясли!

— А где наша армия? — осторожно спросила Докки, боясь услышать в ответ, что она разбита.

— Организованно отступает к Дриссе, — с сарказмом сказал Швайген, и было заметно, что мысль об этом его раздражает. — А мы прикрываем ее отход. Че-Пе в этих делах мастак.

— Так этот бой с французами…

— Искусный маневр, призванный задержать их движение. Они сейчас были вынуждены приостановить свой марш, развернуться, — объяснил барон. — Мы отойдем, взорвем мост, оставив их за рекой. Пока они опомнятся, пока наведут переправу — считай, день выиграли. Раньше завтрашнего утра им отсюда не выбраться.

— И ради этого было устроено сражение? — поразилась Докки.

— Ну, конечно, — кивнул Швайген.

— Вы, ваше благородие, — вмешался в их разговор один из раненых, сидевших в телеге, — скажите барышне, что мы, может, и отступаем, но только по воле генералов. А солдаты все в бой рвутся, ну и Че-Пе наш, конечно. Не генерал — орел!

Это был солдат средних лет в кирасирской форме. Одной рукой он держался за борт телеги, вторая — забинтованная — лежала у него на коленях. Ему страсть как хотелось поговорить, и это было видно, потому как, не дав барону ответить, он продолжил:

— Надобноть знать нашего Че-Пе, — и в голосе его слышалось откровенное восхищение своим генералом. — Помню, при дивизии когда он еще был, прошли мы с ним двести верст за три дня, чтобы успеть к армии присоединиться, и никому не показалось это чем отличным, хотя кто другой бы не поспел, нет, не поспел. Только Че-Пе, потому как способности у него к войне отличные. Вот и таперича в арриргад его поставили, потому как он по обстоятельствам нужным и горячим будет, и головы не потеряет. Врага сдержит столько, сколько потребуется, и уйдет вовремя — сметливый, но осмотрительный. И о солдатах завсегда заботится, и раненых не бросает…

Докки было и приятно, и неловко слышать слова солдата, потому она спросила:

— А госпиталь где? Куда вас везут?

— На север куда-то ж, аль на восток, — отозвался другой раненый, с замотанными бинтами головой и плечом.

— А то, — сказал первый. — Слышь-ка, французы как сегодня оплошали. Ну, пущай смотрят да учатся, как малыми силами можно распорядиться, да пример порядка и дерзости показать…

— Я с вашим Че-Пе на дуэли чуть не подрался, — вдруг со смешком прервал солдата Швайген и посмотрел на враз встревоженную Докки.

— Глупости какие! Вот выдумали — дуэль! — выдохнула она.

— А че ж не подрался, ваше благородие? — поинтересовался раненый.

— Он принес мне свои извинения, — сообщил своим слушателям барон и лукаво улыбнулся Докки.

— А, ну тогда ладно, — сказал солдат. — Коли извинился. Это вам, ваше благородие, повезло. Не хотел бы я с Че-Пе состязаться.

— После того, как генерал меня так жестоко разлучил с вами, — пояснил Швайген, обращаясь к Докки, которая никак не могла представить Палевского, извиняющегося перед бароном. Он мог попросить прощения у дамы, но совсем другое — все эти мужские самолюбивые дела. «Неужели он решил уйти с пути Швайгена и не мешать ему за мной ухаживать? — мысленно ахнула она. — Неужели это было связано с приездом в Вильну юной Надин?!»

Предположить, что он все же женился в оставшиеся до начала войны дни, было трудно, но не невозможно. Найти попа да обвенчаться можно и за пару часов. Докки старалась не вспоминать об ангелоподобной графине, но теперь слова Швайгена воскресили в ее памяти разговоры о якобы невесте Палевского. «Если Катрин и показалось, что сговора не было, все же она не может наверняка этого знать», — мрачно подумала Докки.

— Он сказал, что был неправ, столь резко отсылая меня, — пояснил Швайген, — поскольку офицеры его корпуса, конечно же, должны обладать светскими манерами, что обязывает их непременно приветствовать знакомую даму, даже если она встречена ими во время исполнения служебных обязанностей.

— О! — только и нашлась что сказать Докки, пораженная столь витиеватыми извинениями Палевского, более похожими на издевку.

«Не понимаю, — подумала она. — Получается, он вовсе не отказывался от меня… Впрочем, то, что он принес извинения барону, ни о чем не говорит…»

— Вот так закрутил! — хихикнул первый раненый, внимательно слушавший разговор Швайгена с Докки. — Он порой такое скажет, что сразу и не поймешь.

— А вы уехали, и так неожиданно, — говорил Швайген, не обращая внимания на словоохотливого соседа.

— Я предупреждала вас, что дела меня требуют в поместье, — мягко сказала Докки.

— Да, но я был ужасно огорчен вашим отсутствием, — сказал он и скривился, поскольку телегу сильно тряхнуло на выбоине.

Докки тоже невольно поморщилась, переживая за барона, который, верно, испытывал сильную боль.

— Вы плакали, — вдруг сказал он. — У вас глаза покраснели.

— Я испугалась, когда увидела сражение, — призналась Докки. — И очень переволновалась.

— Да, зрелище не для женских глаз, — согласился Швайген.

— Скажите, а вы случайно не знаете, как мои родственницы? Успели ли они выехать из Вильны?

— Я заезжал к ним — они как раз собирались покинуть город. Это было на следующий день после известия о переходе французами границы.

— Ну, слава богу! — обрадовалась Докки. — Я так волновалась…

Вскоре на дороге появились кавалерийские части, отступающие от реки. Отряды догоняли и объезжали повозки, некоторые офицеры, завидев полковника, подъезжали справиться о его самочувствии. Из их разговоров Докки, все еще ехавшая рядом с телегой, узнала, что сражение закончено, что все перебрались через реку, мост взорван, и артиллерийская рота, прикрывавшая отход войск и палившая по неприятелю с другой стороны реки, также отходит.

— Они только орудия стали подкатывать, чтоб по нашим пушкарям бить, ну те и свернулись быстро, как Че-Пе велел. Сзади идут, — рассказывал один молодой гусарский офицер. — Французы на бивуаки становятся за полем, дальше не пошли. Шерстнев с эскадроном их на этой стороне караулит.

— Потерь много? — спросил Швайген.

— Нет, терпимо, — отвечал ему офицер, покосившись на Докки. — Французы куда больше понесли.

Потом подъехал другой офицер, третий. Докки обратила внимание, что они все были возбуждены и веселы, оживленно обмениваясь впечатлениями о проведенном бое, о том, как они гоняли французов, отступали и вновь бросались в атаку.

«Неужели им не страшно? — думала Докки, наблюдая за довольными лицами военных, которые с жаром обсуждали сражение, шутили и смеялись. — Неужели они действительно испытывают это странное упоение смертельной опасностью, или то лишь напускная бравада, которая позволяет им скрывать собственные страхи?»

Только что все эти теперь улыбающиеся люди сражались с врагом, проливали кровь, гибли, чудом спасались и сейчас отступали, преследуемые огромной неприятельской армией. Было невозможно объяснить то веселье, какое, видимо, находили в этой ситуации офицеры, солдаты и даже раненые, которые кривились, стонали от боли, но вместе с тем пребывали в непонятном для Докки радужном настроении.

— Слыхали, как Хвостов отличился? — Офицеры обсуждали какого-то Хвостова, ротмистра второго эскадрона, который был поставлен прикрывать левый фланг, но заскучал и решил, что именно его участие в бою решит исход дела в нашу пользу. Он повел эскадрон в гущу сражения, а в это время там появились французы и напали на Че-Пе (как все называли Палевского) со штабом.

— Че-Пе на них как понесся, так французы уж сами были не рады, что пошли на вылазку.

— Что ж он не отступил? — поинтересовался Швайген, который не видел этого инцидента. — Ежели французов много было, штабные с ними не справились бы, полегли.

— За штабными как раз пушки к мосту повезли, — пояснил кто-то. — Перебили бы артиллеристов французы-то, не останови их Че-Пе. Он как увидел, что Хвостов в атаку полетел, вызвал резервных гусар туда, а пока те выезжали, тут французы объявились. Чудодей наш Прыткий их авангард и придержал, пока гусары подоспели.

— Получит теперь Хвостов от Че-Пе, — рассмеялся кто-то.

— Да уж, на орехи достанется!

Докки с интересом слушала эти разговоры, объясняющие многие непонятные ей вещи, в частности, каким образом французы смогли напасть на командование и почему оно оказалось без прикрытия. Одновременно она чувствовала себя несколько неуютно среди офицеров, явно мешая обмениваться им друг с другом своими армейскими переживаниями и событиями, да и Швайгену, очевидно, хотелось с ними пообщаться поболе, чего он не мог сделать, стесненный ее присутствием. Поэтому, улучив момент, она попрощалась с бароном и пожелала ему и остальным раненым, едущим вместе с ним в телеге, скорейшего выздоровления и удачи.

— Храни вас Бог, — сказала она и протянула Швайгену руку.

Он сжал ее пальцы, но едва склонился, чтобы поцеловать узкую полоску открытой кожи на ее запястье между перчаткой и манжетой амазонки, как солдат с раненой рукой вдруг воскликнул:

— Вон Че-Пе наш! Гляньте-ка!

Все, в том числе и Докки со Швайгеном, оглянулись. По противной стороне дороги быстрым галопом к ним приближалась группа офицеров во главе с Палевским. Возницы повозок поспешно брали влево, пропуская важную кавалькаду, у которой был какой-то слишком беззаботный для командиров корпуса вид, особенно у Палевского. Он ехал с непокрытой головой, видимо, потеряв шляпу во время стычки с французами, и улыбался, на ходу перекидываясь репликами со своими спутниками. У Докки перехватило дыхание, когда она его увидела, — в полевой запыленной форме, с развевающимися от скачки короткими прядями волос и этими невозможными, блестящими светлыми глазами. Она попыталась забрать свою руку у Швайгена, но тот не выпустил ее, а Палевский уже находился совсем близко.

— Ох, молодцом его превосходительство, — крякнул раненый кирасир и пригладил усы здоровой рукой.

«Как дети, — рассердилась Докки на Швайгена, продолжавшего демонстративно держать ее. — Друг перед другом устраивают представления». Но, вспомнив о его ране, она не могла сердиться на него, лишь подосадовала, что Палевский вновь увидит ее вместе с бароном.

Тем временем граф, проезжая мимо повозки со Швайгеном, придержал коня, скользнул по Докки таким же отстраненным взглядом, как некогда на виленской площади, будто не узнавал ее, и спросил у барона:

— Что, полковник?

Голос его звучал хрипловато.

«Верно, сорвал, командуя своими эскадронами», — подумала Докки, убитая равнодушием генерала.

— Царапина, по ребрам, — ответил барон.

— Значит, скоро вернетесь в строй, — кивнул Палевский, мельком посмотрел на руку Швайгена, сжимавшую пальцы Докки, и в следующее мгновение в упор взглянул на смутившуюся от неловкости баронессу. Она поневоле вспыхнула, а Палевский подчеркнуто любезно склонил перед ней голову.

— Madame la baronne, — только и сказал он. Докки даже не успела кивнуть ему в ответ, как он уже обращался к раненым на этой и ближайших телегах, жадно ловившим каждое его слово:

— Ну что, удальцы? Побили французов?

— Побили, ваше превосходительство! — раздался нестройный, но радостный отклик солдат.

— Залатают вас, опять вместе будем сражаться, — улыбнулся он, и все раненые враз оживились, подхватывая уверенную, беспечную улыбку своего генерала.

— Поскорее бы, — сказал какой-то лежачий раненый с соседней телеги.

— Скоро, скоро, — сказал Палевский, — оглянуться не успеете. Только перетерпеть немного. Бывайте здоровы, ребятушки, еще встретимся! Бог в помощь!

Он в прощальном жесте поднял руку и тронул гнедого, который, тряхнув головой, поскакал дальше по дороге. За Палевским потянулась его свита, на ходу кивая Швайгену и бросая любопытные взгляды на Докки.

— И сразу полегчало, — сказал сосед барона. — Доброе слово всему приятно.

Докки поспешно распрощалась со Швайгеном, наконец поцеловавшим и отпустившим ее руку, и поехала вперед, переживая эту мимолетную, такую долгожданную встречу с Палевским. Еще недавно отчаянно желая увидеть его, теперь она о том ужасно жалела, поскольку поняла: если их знакомство могло что-то значить для него в Вильне, то теперь и она, и та мирная жизнь стали настолько далекими за эти недели войны, что были отодвинуты им куда-то на самый задний план.

Глава III

Они доехали до развилки дорог и направились прямо, на север, тогда как поезд с ранеными и военные отряды сворачивали направо.

— Может, подождем здесь слуг? — чуть погодя спросила Докки у Афанасьича.

— Нечего их ждать, — сказал тот. — Дальше отсель убраться след. Догонят.

Докки только кивнула, не желая вступать в пререкания с и без того взвинченным и расстроенным Афанасьичем, который все никак не мог успокоиться, что привез ее на место сражения армий.

«Он, верно, еще обижен, что Палевский меня проигнорировал», — подумала Докки, зная, как самолюбиво воспринимает слуга любые проявления неуважения или равнодушия к барыне. Сама она находилась в странно оцепеневшем состоянии, даже не пытаясь найти оправдания холодности Палевского — де, он занимается своим «мужеским делом», как говаривал Афанасьич, и ему не до деликатничанья с ее нежными чувствами. Или ему опять не понравилось, что Швайген держал ее за руку? Но он же должен был понимать, что это случайность.

«Ах, как глупо все! — говорила она себе. — И чего я ждала? Что он, увидев меня, растает, бросится ко мне, обмирая от счастья? Как глупо — все эти мои надежды, мои мечты… Как глупо!»

Ей казалось, она все бы сейчас отдала, лишь бы очутиться в Петербурге, в своем доме, закрыться в спальне, дать волю вдруг закипевшим слезам, просившимся наружу, выплакаться, а потом забыть, забыть все, что с ней произошло за последние недели, и вернуться к той спокойной, умиротворенной и пустой жизни, которую вела до недавней поры.

— Эй, эй, погодите! — позади вдруг раздался чей-то крик и топот копыт. — Стойте!

Докки обернулась и увидела скачущих к ним нескольких военных. На какое-то мгновение в ней встрепенулась надежда, но тут же притихла, и она мысленно отругала себя за невольное ожидание чуда.

— Что им надобно? — проворчал Афанасьич, недружелюбно глядя на приближающихся всадников. — Чего кричат, чай, не глухие…

— Куда едете? — спросил их, приблизившись, один из офицеров, одетый в белый мундир с аксельбантом.

— В Друю, — нахохлившись, сказал Афанасьич.

— Туда ехать нельзя, французы на Динабург и Друю идут.

— Французы ж вон там остались, — не желал сдаваться слуга, кивая в ту сторону, откуда они приехали. — За рекой.

— Их много, — ответил на это офицер. — Они и за рекой, и у Динабурга, и у Минска.

— Тьфу, — сплюнул Афанасьич, вновь забывшись, за что получил сердитый взгляд от офицера, которого, казалось, шокировало такое поведение слуги при своей хозяйке.

— Сударыня, позвольте сопроводить вас в безопасное место, — он обратился к Докки с удивившей ее настойчивостью в голосе.

Она недоуменно приподняла брови.

— Право, это слишком большая честь для меня, — сказала она. — Вы можете просто подсказать нам безопасное направление на север. Мы едем в Петербург и…

— Позвольте, мадам, — офицер сделал жест рукой, приглашая ее следовать обратно в сторону развилки. — Мне надобно проследить, чтобы вы были доставлены в целости и сохранности.

Он кивнул своим спутникам, те развернули лошадей и поскакали назад, а сам офицер с легким поклоном и соответствующим движением рукой повторил:

— Прошу вас.

Докки переглянулась с Афанасьичем. Понимая, что в подобной ситуации не следует спорить с военными, она повернула кобылу и поехала за верховыми. Слуги последовали за ней, офицер скакал сбоку. Не доезжая развилки, передние всадники, а за ними и Докки со своим сопровождением свернули влево на лесную тропинку, выведшую их через вспаханные поля к пустой деревеньке, миновав которую, по проселочной дороге, идущей через луга, они достигли березовой рощицы. Сбоку, на опушке расположились военные, к которым направились провожатые старшего офицера, сам же он поехал прямо в рощу. Докки и Афанасьич, вновь переглянувшись, последовали за ним и через несколько минут оказались на поляне, где на поваленном стволе березы сидели еще какие-то офицеры, а перед ними стояли бородатые казаки в мохнатых шапках и взволнованный господин в статском мундире, горячо говоривший:

— Откуда же я знал? Воля ваша, все думали, что французы идут. Вот я и…

— По бумагам вы закупили фураж неделю назад и тогда же свезли в магазин, — сказал один из офицеров. — А подводы где взяли?

— Да я… — статский замялся. — Э… подводы были…

Офицер перебил его, ткнув в лист ведомости, которая лежала у него на коленях:

— Все подводы к тому времени в армию забрали. За ложь и воровство под суд пойдете.

Тот испуганно оправдывался, а Докки тихо сказала Афанасьичу:

— Не понимаю… Этот вроде как арестован, а нас зачем сюда?

Тут казаки переступились, и между ними в образовавшемся просвете Докки заметила офицера в белом мундире, что привез их сюда. Он о чем-то докладывал военному, сидевшему отдельно ото всех на складном стуле.

«Верно, рассказывает, как доблестно поймал злоумышленников, а то и шпионов, направлявшихся в Друю», — подумала Докки, пытаясь разглядеть этого начальника — его загораживала спина их провожатого. Ей было видно лишь колено над пыльным сапогом да край эполета. Но когда офицер наконец отошел, она увидела, что на стуле вразвалку сидит Палевский и смотрит прямо на нее уже не тем отстраненным и равнодушным взглядом, а острым и напряженным.

Если она не упала в обморок, то только потому, что после всех переживаний этого долгого утра у нее не нашлось сил на новые волнения. Она лишь пораженно уставилась на Палевского, а он встал и направился прямиком к ней. Казаки посторонились, пропуская его, и через несколько секунд он стоял возле вконец растерянной Докки.

— Madame la baronne, вот и вы, — сказал он, снимая ее с седла. Она оперлась на его плечи, когда он взял ее за талию, и с его помощью спрыгнула на землю. Тут оказалось, что ноги ее почему-то не держат, и она бы упала, не поддержи ее Палевский в своих объятиях.

Он был так близко. И это тогда, когда она уж не чаяла его вновь увидеть. Докки показалось бы, что это сон, если бы она не чувствовала, как ее держат его сильные руки — крепко и нежно, и не видела, что его прозрачные глаза сердито смотрят на нее. Они молча взирали друг на друга, пока это молчание не прервал возмущенный голос Афанасьича:

— Ты, ваше благородие, руки-то свои при себе держи. Отпусти барыню! Слышь, что говорю?

Палевский вздохнул и, продолжая обнимать Докки за талию и прижимая ее к своему боку, бросил через плечо:

— Слышу, слышу. Не бойся, ничего с твоей барыней не случится.

И повел Докки с собой, все обхватывая ее стан. Вскоре она обнаружила себя сидящей на его стуле, и только тогда заметила, что офицеры и тот статский куда-то подевались. Дольку уводил какой-то солдат, за ним ехали стременные и Афанасьич, продолжающий сверлить Палевского глазами и ворчать что-то себе под нос.

— Сколько вас? — спросил генерал у казаков, присаживаясь возле Докки на ствол березы и беря ее за руку.

— Да, почитай, полк, — ответил один из них. Он старался не смотреть на Докки, очевидно смущенный ее присутствием.

— Отдыхайте до вечера, — сказал Палевский. — А потом смените эскадрон, что дежурит у реки.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — казак поспешно удалился с поляны в сопровождении своих товарищей.

Докки осталась наедине с Палевским.

— Цербер у вас, а не слуга, — сказал он — от него явно не укрылись недовольные взгляды Афанасьича — и склонился над ее рукой, прижался губами к тыльной стороне запястья, как когда-то под Вильной, в их последнюю встречу.

У нее побежали мурашки по коже, когда она почувствовала его дыхание и теплые губы, ее целующие. Испугавшись, что Палевский заметит ее волнение, она потянула к себе руку, он не стал удерживать ее (к немалому огорчению Докки), а выпрямился и, нахмурившись, резко спросил:

— Как вы здесь оказались?

— Нас остановил какой-то офицер и привез сюда, — объяснила Докки, думая, что он сердится из-за того, что она свалилась на его голову.

«Или потому, что я была со Швайгеном и держалась с ним за руку? — засомневалась она. — Тогда, в Вильне, он заявил, что ревновал меня. Может быть, и сейчас…»

Она посмотрела на его сердитое лицо и быстро добавила:

— Я не поняла, почему нас задержали. Верно, это был какой-то патруль, который заворачивает путников, едущих в Друю, хотя впереди нас ехала бричка, и ее не остановили. Или я со слугами выглядела подозрительно? Но вы ведь объясните им, что знаете меня и…

— Это я приказал вас найти и доставить ко мне, — в его голосе послышалась досада.

— Вы приказали?! — ахнула Докки и неимоверно обрадовалась его словам. Надежды, с которыми она совсем недавно распрощалась, вновь в ней ожили.

— Странно, что офицер не сказал мне о вашем распоряжении, — сказала она. — Признаться, я решила, что мы заехали куда-то не туда или что нас арестовали.

— Зная ваш упрямый характер, я предупредил своего адъютанта, чтобы он вам ничего не говорил, — ответил Палевский.

— У меня вовсе не упрямый характер, — обиделась Докки. — И я не понимаю, почему нужно было скрывать от меня, что это вы велели…

«Ну, почему, — подумала она с горечью. — Почему он злится на меня? Сам послал за мной, а теперь обвиняет в дурном характере и вообще ведет себя так, будто вовсе и не хочет меня видеть…»

— Упрямый, — повторил он. — И непредсказуемый. Взбалмошный. Поэтому я решил, что вам лучше не знать, к кому вас сопровождают.

Докки только открыла рот, чтобы ответить как надлежало этому невозможному человеку, но он не дал ей этого сделать и резко спросил:

— Как вы оказались на пути армий?

— Мы ехали в Петербург, — поколебавшись, сказала она, осознавая, как неубедительно со стороны выглядит ее ответ. — Не ожидала встретить вас, — добавила она поспешно, чтобы он не подумал, что она искала с ним встречи.

— Я тоже не ожидал! — рявкнул он, не скрывая своего раздражения. — О чем думала ваша голова, когда вы поехали в свой Петербург? Вы что, не знали, что идет война? Что армия отступает, а французы идут следом?

— Но я не думала, что французы зашли так далеко! — стала оправдываться Докки, задетая его словами. — Говорили, что они в Свенцянах и…

— Вся округа знает, что идут французы, — перебил он ее. — Все уходят из этих мест, а вы преспокойно направляетесь в Петербург. Задержись вы чуть, прямехонько попали бы в руки французов. Вы это хоть понимаете?!

— Теперь понимаю, — обиженно сказала она. — Но когда мы выехали…

Палевский обреченно вздохнул.

— Все едут на восток, вы же, как всегда, поперек течения, — сказал он устало.

Ей же вдруг понравилось, что он сердится. И не только оттого, что его глаза при этом красиво сверкали, но и потому что причиной его злости была она, Докки. Раз Палевский так волновался, то, возможно, он не так уж и равнодушен к ней, как хотел показать на дороге у телеги с ранеными. Она невольно улыбнулась своим мыслям.

— Не вижу в этом ничего смешного, — Палевский заметил ее улыбку. — Сейчас вы поедете со мной — до моста через Двину верст тридцать. К вечеру, думаю, доберемся. Переправлю вас на тот берег.

Пробыть с ним почти целых полдня — это показалось ей настоящим подарком судьбы, особенно после всех ее страданий во время разлуки и терзаний по поводу невозможности их встречи. Но она вспомнила о слугах, которые направлялись сейчас в Друю, и сказала ему об этом.

— Не волнуйтесь, — ответил ей Палевский. — Туда французы еще не дошли и вряд ли появятся там в ближайшие дни.

— Но ваш адъютант сказал, что ехать в Друю опасно, — сказала Докки.

— Ему нужно было привезти вас ко мне, — он пожал плечами. — Годился любой предлог, чтобы вы с ним поехали.

Она только вскинула на него глаза, не в силах сердиться за подобное самоуправство. Палевский улыбнулся.

— Я хотел вас видеть, — сказал он и только собрался что-то добавить, как вдруг повернул голову и крикнул: — Ну, что там у вас?

— Ваше превосходительство, — из-за деревьев выглянул офицер. — Карты привезли.

— Наконец-то! Давайте их сюда.

Офицер подошел и положил на ствол березы стопку карт.

Палевский стал их просматривать, а Докки не отводила глаз от него. Его волосы были взлохмачены, на подбородке проступила щетина, что придавало ему немного разбойничий вид. На нем не было шейного платка, верхние пуговицы мундира расстегнуты, и под ним виднелся край воротника белой сорочки. Один эполет был поломан, вернее, рассечен, и Докки испугалась, что он ранен. Она с беспокойством посмотрела на него, но он легко двигал плечом, разворачивая свои карты, которые, казалось, для него сейчас были важнее всего.

— Хорошо, — наконец удовлетворенно сказал Палевский. — Вот эти передайте начальнику штаба корпуса, остальные — в бригады.

Когда офицер ушел, он повернулся к Докки.

— Армии не хватает карт местностей, по которым она проходит. Сколько угодно планов Азии и Африки, но о картах Виленской и Витебской губерний никому и в голову не пришло побеспокоиться. Вот так мы готовились к войне.

— Вы не ранены? — Докки осторожно коснулась его разрубленного эполета — сейчас ее это волновало куда больше карт. — Это в стычке с французами, которые напали на вас сегодня?

— Вы видели?! — вскинулся он так сердито, что она сразу осеклась. «Ему нельзя напоминать о том, что я была на дороге во время сражения, — подумала она. — Он сразу начинает раздражаться, будто одна мысль об этом для него невыносима».

— Не ранен, — сказал он, вновь посмотрел за деревья и кивнул головой.

На поляне показался другой офицер, который принес им флягу с водой, две кружки и ломти хлеба с вяленым мясом.

— Горячая еда будет вечером, — извинился Палевский перед Докки. — Сейчас по-походному. Перекусим и поедем.

Но перекусить ему толком не дали. На поляне то и дело появлялись офицеры с докладами, на которые он отвлекался, и вопросами, на которые был вынужден отвечать. Потом привели пленного француза, и Палевский расспрашивал его о численности неприятельских корпусов, о резервах, о каких-то Удино и Мюрате. Докки, впрочем, особо не прислушивалась, а за обе щеки уплетала и хлеб, и мясо. Палевский с ухмылкой подталкивал к ней все новые ломти с таким видом, будто ему доставлял удовольствие ее аппетит. Делай так Вольдемар или кто другой, ее бы это раздражало — Докки не переносила фамильярности. Но то, что именно Палевский так заботится о ней, переполняло ее счастьем. Как и его признание, что он хотел ее видеть.

«Еще час назад я чувствовала себя безгранично несчастной, — думала она, — а теперь купаюсь в блаженстве, превращаясь в восхищенную глупышку, которая тает от одного его взгляда. Впрочем, оно того стоит».

— Наелись? — спросил он, когда Докки отказалась от очередного куска мяса.

— Благодарю вас, — ответила она и улыбнулась в ответ на его улыбку.

— Вы редко улыбаетесь, — сказал Палевский, не спуская с нее глаз. — А мне так нравится, когда вы в хорошем настроении.

— Мне тоже нравится, когда вы в хорошем настроении, — рассмеялась она. — Увы, в основном я видела вас в прескверном состоянии духа.

— Вы также не баловали меня приветливостью.

— Сами виноваты, — парировала она. — Вы постоянно провоцировали меня на ссору.

— Вот уж поистине, кругом виноват, — насмешливо сказал он и встал, протягивая ей руку. — Пора двигаться.

Докки с сожалением окинула взглядом поляну, где на какое-то время забыла о своих печалях. Казалось, ему тоже не хотелось отсюда уходить, но он сжал ее руку и крикнул, чтобы подавали лошадей.

Она почувствовала себя крайне неуютно, когда выехала с Палевским на дорогу, где его ждали офицеры, а мимо проходили эскадроны отступающего корпуса. И все, конечно же, глазели на нее.

— Не волнуйтесь, madame la baronne, — сказал он, заметив ее смущение. — Они так смотрели бы на любого человека, оказавшегося в моей компании, а уж присутствие дамы вызывает еще больший интерес.

— Но мне от этого не легче, — пробормотала Докки, бессознательно выпрямляя спину и поднимая подбородок.

— Они успокоятся, когда увидят, что вы меня покинули, — насмешливо добавил он.

Она покосилась на него, пытаясь понять, ждет ли он их расставания или не прочь продлить эту встречу. Он хотел видеть ее, но, возможно, времени, проведенного в ее обществе, ему вполне достало, и теперь он мыслями опять в своих военных делах, и ее присутствие только мешает ему отдаться им полностью.

— Если вы останетесь со мной, я буду за то только благодарить судьбу, — бархатным голосом сказал он, будто прочитал ее мысли.

Докки покраснела.

— Невозможный вы человек, — простонала она и посмотрела по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не слышит. Но свита Палевского деликатно держалась сзади, отставая от них на несколько саженей. Где-то там ехали ее стременные и Афанасьич, смирившийся, что его разлучили с хозяйкой.

— Дело ваше, барыня, — сказал он, улучив момент, когда Палевский задержался с офицерами и слуга смог к ней подъехать. — Мужчина он, конечно, видный и с характером, но опасный. Помяните мое слово, опасный, потому как себе на уме и оче