/ Language: Русский / Genre:det_crime / Series: Семейная реликвия

Тайник Великого князя

Елена Зевелова

Спас Нерукотворный. Икона, принадлежавшая, согласно легенде, самому Емельяну Пугачеву. Икона, некогда хранившаяся в семье Ольги, но давно утраченная ее предками, несет на себе проклятие. Теперь след этой потерянной реликвии, похоже, отыскался… Однако чем ближе Ольга и ее муж, смелый и умный журналист, подбираются к иконе, тем яснее им становится — проклятье, тяготеющее над святыней, по-прежнему не избыто. След бесценной реликвии тянется далеко на юг, в Среднюю Азию. И каждая веха на пути к цели отмечена кровью. Кровью загадочных смертей, которые постигают каждого, кто завладел Спасом обманом или силой… Поиски близятся к концу. Вот только… доживет ли Ольга до их завершения?

Александр Сапсай, Елена Зевелева

Тайник Великого князя

Глава первая «ТЫ Ж МЕНЕ ПИДМАНУЛА, ТЫ Ж МЕНЕ ПИДВЕЛА…»

«Это уже не смешно, а очень даже тревожно, — подумал Олег, анализируя активность своей сослуживицы Нелли Петровны Бараевой, которую она развила вскоре после их возвращения из австрийской командировки. — В Вене, когда в номере гостиницы „Адмирал“ устроила мне театральное шоу — дефиле, говорила одно, а сама поступает совсем не так, как обещала. Клеится просто неприкрыто. Эти постоянные полупрозрачные намеки, бесконечные попытки встретиться на стороне, зазвать в гости к себе домой. Не хватает, чтобы она надумала меня со своей сумасшедшей мамашей познакомить, которая, судя по ее бесконечным рассказам, время от времени навещает ее в Москве. Полный будет ажур».

Олег оценивающе взглянул на Нелли, зашедшую к нему в кабинет уже не в первый раз за день с какой-то пустяковой бумагой, требующей его подписи, и при этом томно заглядывавшую ему прямо в глаза с чувством не то обожания, не то преданности.

«Как же я сразу внимательно не разглядел ее? — подумал Олег. — Не зря же нормальные люди всегда предупреждают, что договариваться нужно еще на берегу. В плавании это делать значительно сложней. А тут еще черт угораздил. Предался эйфории, отметил, что называется, удачное окончание загранпоездки. Хорош гусь, ничего не скажешь. И главное, накануне важных событий, когда жена Ольга точно поймала птицу удачи за хвост. Когда моя помощь требуется больше всего. Когда Спас Нерукотворный, семейная реликвия, поиску которой мы с ней посвятили столько лет, можно сказать, сам к нам в руки идет. Столько лет мы его искали, столько времени ухлопали и столько всего пережили. Нет, сейчас мне такие любовные дела совсем не нужны. Не хватало, чтобы вместо дела, которому мы посвятили чуть не полжизни, заняться семейными разборками. Представить даже такое себе страшно. А что подумает об этом дочь Галка — наверное, смеяться будет. Придется что-нибудь предпринять, чтобы окончательно отвадить эту Нелю — окончательно и бесповоротно. Других вариантов, как говорится, у меня нет и не будет. Причем нужно не откладывая в долгий ящик прямо сейчас решать этот вопрос. Да, сейчас и сегодня».

Он еще раз взглянул на уходящую из его кабинета сотрудницу. На ее стройные длинные ножки, плотно обтянутый приобретенной в Австрии твидовой юбкой довольно широкий манящий зад, хорошую фигурку и аккуратно уложенные волосы.

«Около пятидесяти, не меньше, но подтянута, спортивна, ухожена, смазлива, даже по-своему красива. Совсем неплоха чертовка все-таки. Не зря же я поддался на ее театральные провокации в гостинице в Вене, эх, не зря! А что делать, когда клеится ко мне птичка, причем по-настоящему».

Он взял было телефонную трубку, но решил подумать еще, прежде чем предпринять какие-либо конкретные шаги в намеченном только что направлении, и положил ее. Еще раз глубоко задумался, глубоко вздохнул, вспомнив выходящую из кабинета стройную Нелли:

«Ну и что, что около пятидесяти, зато выглядит прекрасно, больше сорока и не дашь, многие молодые девчонки позавидуют. Следит за собой, наверняка спортом занимается. Теннисом, например, или горными лыжами, как сейчас модно. И лицо миленькое, гладкое, небось не одну подтяжку сделать успела… Да, ясно, конечно, других в нашей конторе и держать бы не стали в таком возрасте, а у таких, как она, „face control“ всегда имеет место быть. Но не в того метишь, моя дорогая. Напрасно ты на меня ставку сделала, я герой не твоего романа».

С такой мыслью, окончательно сформировавшей план его последующих действий, Олег вновь взял в руку трубку внутреннего телефона и набрал номер.

— Нелли Петровна! — нарочито серьезно уверенным, громким голосом сказал он, когда услышал знакомый нежный голосок на другом конце провода. — Я вот что думаю, часа в три мне нужно подъехать в поликлинику в Сивцев Вражек. Там дел немного, нужно оформить справку, то есть очередной раз получить медицинское заключение для нового разрешения на продление прав на свое охотничье ружье. Эта процедура платная, поэтому заключение врачи дают быстро, очереди никакой нет и заминок не ожидается. Я не охотник и ни разу не стрелял из своей двустволки. Но каждые пять лет приходится продлевать это удовольствие, а именно вновь и вновь получать разрешение на ружье. Так вот, сейчас, оказывается, наступил именно такой замечательный момент. Мне даже участковый уже звонил, предупреждал, что он протокол собирается составить, поскольку я затянул продление своего разрешения. Но начинать нужно с медицинской справки. За ней, собственно, я сегодня и собрался. Ну да ладно, к делу это не относится, да и вам, думаю, не особенно интересно все это слушать. И грузить вас своими проблемами нет смысла. Короче, я вот что предлагаю: подъезжайте к четырем, если можете, на Смоленский бульвар. Это от метро «Смоленская» по Садовому кольцу немного вниз. Заведение, куда я хочу вас пригласить, называется корчма «Тарас Бульба». Довольно популярное место. Вам, уверен, понравится и антуражем, и сытной украинской кухней. Так что в четыре перед входом буду ждать. Годится?

— А как же. Даже очень. Давно пора посидеть, вспомнить венский вояж, поговорить. Постараюсь быть вовремя. Я же сказала, что я всегда в вашем распоряжении и днем, и ночью, — хихикнув и не называя по телефону ни имени, ни отчества своего начальника, чтобы сидящие в кабинете другие сотрудники отдела не догадались, с кем она разговаривает, ответила Нелли Петровна.

«В конце концов, — подумал Олег, довольный своим планом, — у каждого свой подход. У меня один. У нее — другой. У Ольги — третий. У Галки — четвертый. Как и во всем, собственно. Кто-то в музей стремится первым делом и при каждой свободной минуте попасть, кто-то — на обзорную экскурсию по городу мчится, как половина нашей делегации в той же Вене, кто-то в замки да дворцы норовит обязательно сходить, а кто-то спешит в кабаке посидеть… Это не важно. Главное, чтобы было в удовольствие, в радость, как говорит мой друг, вот и все…»

Нелли Петровна ждала перед входом в корчму точно в назначенное время. Во всяком случае, когда опаздывавший всего минут на пять Олег торопливой походкой выскочил из ближайшего перед «Тарасом Бульбой» переулка, он увидел, как она нервно поглядывала на часы, стоя на фоне двух дюжих хлопцев в красных сапожках и широченных шароварах, расшитых кафтанах и надетых набекрень национальных головных уборах. Взяв Нелю под руку, он, извинившись за небольшую задержку, прошел вместе с ней в распахнутую хлопцами в ту же минуту стилизованную под глубокую старину дверь популярного кабака.

При входе их приветливо встречала словами «Будь ласка!» также одетая в национальную украинскую одежду молоденькая хохлушка, предложившая гостям для начала прямо около гардероба попробовать горилки с перцем на меду, закусив национальный напиток маленькими завитками из сала и черемши, наколотыми на крошечные пластмассовые шпажки. А потом проводила их на второй этаж, посадив за удобный столик у окна с видом на Садовое кольцо.

— Ну, как тебе здесь нравится, Неля? — спросил Олег, как только они сели друг против друга и стали разглядывать довольно толстое, в кожаном переплете, меню «Тараса Бульбы», способное удовлетворить любой, даже самый изысканный вкус любителей сытно поесть.

— Да, это, конечно, не японская «Якитори», где я недавно была с мамой недалеко от метро «Проспект Вернадского», хотя мне там тоже очень понравилось. Совсем культура другая, да и пища, надо сказать, не тяжелая, не то что у нас в Ташкенте, если не плов, то шашлык. А если не шашлык, то обязательно плов. Еще, конечно, самсы с непременным кусочком курдючного сала, манты, лагман. Но это как бы попутно, заодно с шашлыком и пловом. Вкусно, естественно, но очень не современно. Сплошной холестерин. Тяжелая пища. Поешь вечером, так весь день потом есть не хочется. Да и в той же Австрии все по-другому, я маме рассказывала, где я там была, что видела, что поесть успела. Она была очень довольна, вспоминала, как они с отцом сразу после войны там бывали, когда еще советские войска стояли.

— Я, например, — перебил ее рассказ Олег, — всегда считал и считаю, что когда впервые попадаешь в незнакомый город, как ты, скажем, в ту же Вену, то главное — окунуться в атмосферу города — походить, побродить самому, без гида, поглазеть по сторонам, есть мороженое, смотреть на витрины, на дома, на людей… По пешеходной зоне неторопливо пройтись, погулять, в конце концов, обязательно в каком-нибудь старинном кафе, лучше на улице, посидеть, посмотреть на прохожих. Вот вы, например, Нелли Петровна, в стариннейшее кафе в центре Вены «Моцарт» не заходили? В следующий раз, если поедем, обязательно загляните, настоятельно советую. Там, представляете себе, как минимум около тридцати видов кофе предложат. Кофе отменнейший, я вам доложу, а уж strudel — знаменитый яблочный штрудель — пальчики оближешь. Да и сама атмосфера венского кафе особая, свой неповторимый аромат. Вот у парижских кафе — другой шарм, другой, как говорят, «манок». Жаль, у меня не слишком-то много времени для вас было, а то бы обязательно сходили вместе.

Пожалуй, и в собор, что на центральной пешеходной улице, посоветую вам в будущем сходить. Там стариннейшие чудотворные иконы находятся. Да и, конечно, знаменитую Венскую оперу обязательно посетите. Как только увидите ее здание, сами моментально узнаете и вспомните… А на ту штрассе, где лучшие магазины города расположены, вы-то наверняка попали. Что это я спрашиваю у знатока этого вопроса, совсем забылся? Действительно, какая женщина удержится в них не заглянуть? Карта города, когда вы одна по Вене бродили, у вас, кстати, была? Ну, тогда, дорогая Нелли Петровна, с вами все ясно. Это не я вам, а вы мне должны все рассказать. Впрочем, продолжим наши воспоминания о Вене чуть позже. Сейчас вперед на мины. Вон симпатичная девушка уже заждалась нас, а мы все не заказываем и не заказываем, а только говорим. Пора и честь знать, да и подкрепиться бы не мешало, так ведь?

Отложив увесистое меню в толстом кожаном переплете, они единодушно обратились за советом к официантке и, учитывая ее рекомендации, которые, судя по всему, она привыкла давать почти всем гостям, заказали по украинскому борщу с пампушками, котлеты по-киевски, сухарный салат на закуску, вишневый напиток и триста граммов той же горилки с перцем на меду «Немиров», которую попробовали при входе. К этому официантка добавила и соусы, и разные сорта масла в небольших кринках, смалец и почти горячий черный со злаками и белый с луком и чесноком хлеб. Потом, выпив по рюмке горилки, которую с удовольствием закусили сухарным салатом, напоминающим по вкусу распространенный «Цезарь», продолжили в ожидании первого свой разговор почти на заданную тему.

— Спасибо, Олег Павлович! — разочарованно протянула Нелли. — Очень вовремя вы вспомнили о своих советах по поводу прогулок по Вене. Я же вас в самом начале спрашивала о том, куда мне лучше пойти. Но тогда мне, к сожалению, вы ничего такого не рассказывали. И даже очень скептически отнеслись к моим предложениям и вопросам. А знаете, как я хотела? Представить себе не можете. Думала, что все-таки вместе где-нибудь побродим или в то же кафе, о котором только что говорили, заглянем. Ну, теперь-то действительно придется ждать следующего раза, если он случится. Вы мне, кстати, обещали, что обязательно случится. Вы уж тогда меня опять не забудьте, как в тот раз, ладно? — спросила с надеждой Неля.

— С удовольствием в другой раз буду даже твоим гидом, Нелечка. Не обижайся только. Ты же, насколько мне известно, и в этот раз довольно успешно прогулялась, когда мы расстались накануне деловой встречи с австрияками, я даже откланяться не успел. Спешил очень, сама знаешь. А работа всегда для меня была на первом плане. Такой уж я человек, так приучен.

— А ведь жаль, конечно, — продолжила Нелли Петровна, — очень жаль. Получается, что из-за вас, Олег Павлович, вернее, из-за тебя, Олежек, я, наверное, нигде, кроме магазинов, и не побывала, — язвительно, поджав губы, проговорила Нелли Петровна. — Получается, что по твоей вине этим и ограничилось мое знакомством с Веной, так ведь? Вы в душе, наверное, смеетесь над бедной Нелечкой. А что мне, скажите, еще оставалось делать? Даже в кафе «Моцарт», где по вашим рассказам тридцать сортов кофе предлагают, да еще пирожные наверняка всевозможных видов и сортов, и то не посидела ни разу. И венский яблочный штрудель не пробовала. И оперу не видела даже снаружи, и в соборе, о котором говорите, не побывала… И все из-за вас, бросившего свою Нелечку, можно сказать, просто на произвол судьбы. Одну в чужом городе. Представь себе только, что бы со мной было, если бы, гуляя по той самой пешеходной зоне Вены со всеми своими многочисленными покупками, которыми я и по сей день горжусь, и впитывая в себя, как ты говоришь, неповторимый аромат шумной разноязычной толпы, я бы случайно на тебя не наткнулась? Ужас, что бы было. Страшно себе даже представить. Как подумаю, плакать хочется.

— Ладно, не грусти, Неля, все уладилось само собой. Да и грех тебе жаловаться. Что ты задумала, ты выполнила. Всем подарков понавезла. А себе сколько купила. Я как вспомню демонстрацию мод, которую ты в моем номере в отеле устроила, сердце радуется. Это на самом деле не каждому дано — за один раз столько понакупить вещей. И не просто вещей. Я, например, и не знаю других женщин, которым бы как тебе удалось за день столько сделать, — сказал он, искренне улыбнувшись и вспомнив театральные сцены, с блеском сыгранные в гостинице его сотрудницей. При этом, наполнив рюмки горилкой на меду, предложил выпить за их дружбу и хорошую совместную поездку в Австрию, которая, как он отметил в заключение своего тоста, должна бы иметь обязательное продолжение, что особенно обрадовало Нелли Петровну Бараеву, в девичестве Коган.

Она с удовольствием чокнулась с Олегом граненым лафитничком и разом махнула горилку, приступая немедленно ко второму блюду, давно ждущему на огромной темно-красной тарелке. В этот момент из невидимых глазу динамиков «Тараса Бульбы» не очень громко, не навязчиво, как часто бывает в заведениях подобного типа, однако почему-то прямо с бойкого припева, полилась задорная хохлацкая песня, исполняемая скорей всего хором под руководством Надежды Бабкиной:

«Ты ж мене пидманула,
Ты ж мене пидвела,
Ты ж мене молодого,
З ума-розуму звела».

Разговор у Олега с Нелей шел далеко не в том ключе, как он задумал. С другой стороны, он решил, что, может, и не надо так резко ее отталкивать, как он замыслил, собираясь посидеть с ней в корчме. «Несчастная, по сути, женщина, — подумал Олег, — которая не знает даже, чем себя занять, и вовсе не претендующая ни на мою руку, ни на сердце, а просто нашедшая во мне неожиданного и приятного ей собеседника. Вот и все. Что из этого трагедию делать? Так многие живут в этом возрасте. Ей, видно, кроме матери, и поговорить не с кем».

Поэтому, подумав еще немного, он окончательно решил: «В конце концов будь что будет. Она же не навязывается, а просто предлагает свою дружбу. Может, это совсем и неплохо. Хотя, кто знает, верит ли кто-нибудь на самом деле в дружбу между мужчиной и женщиной?»

Олег налил еще по одному лафитничку горилки, задумав произнести какой-нибудь душещипательный, сентиментальный тост, который бы явно понравился Неле. Однако вновь загремевший, только с большей силой, припев искрометной народной песни не дал ему до конца сформулировать то, что намеревался сказать.

«Ты ж мене пидманула,
Ты ж мене пидвела,
Ты ж мене молодого,
З ума-розуму звела…», —

бойко заспевали гарни хлопцы, которые в его воображении явно походили на пареньков, встречавших посетителей у входа в корчму приветствием: «Будь ласка!»

Судя по всему, видимо, по совету или по просьбе кого-либо из гостей корчмы, музыку вскоре сделали заметно потише, причем настолько, что сама музыка еле слышалась, а слов, без большого напряжения, различить было уже нельзя. А если бы еще к тому же не знать заранее, так и вообще мало кто догадался бы, что из спрятанных в стены динамиков льется вполне подходящая для горилки с перцем залихватская песня. Прочувствовав атмосферу корчмы «Тарас Бульба», Олег заказал еще двести граммов целебной горилки с перцем.

— Насчет шумной разноязычной толпы в пешеходной зоне в центре Вены, — сказал Олег, прервав слегка затянувшуюся паузу, — это ты, Неля, совершенно правильно заметила. Знаешь, мы часто с друзьями и с коллегами говорили об этом, и всегда отмечали еще и то, сколь часто здесь звучит русская речь. В то же время на улицах Вены каждый, думаю, чувствует себя настоящим членом европейского сообщества. Многие мои друзья, например, порядком поездившие по миру, частенько спорили, какие города интереснее, прекраснее — Рим, Париж, Вена, Москва, Санкт-Петербург? Каждый с жаром отстаивал свою точку зрения, приводил свои, как ему казалось, неоспоримые аргументы… А я вот что думал всегда. Каждый город неповторим и прекрасен по-своему. Я, например, после нашей командировки был покорен в очередной раз Веной. Достаточно только вспомнить, например, неповторимый собор Святого Штефана, наполовину отреставрированный, одна половина которого, как и прежде, осталась черной от копоти, грязи, да и просто от времени, вторая же стала новехонькой, сливочно-песочной, чистенькой, яркой…

Такую же работу реставраторов, кстати, мне пришлось видеть недавно в Милане. И, так же, как и там, облепившие собор туристы спорили, лучше ли стали от этого выглядеть соборы, не утрачен ли колорит времени?

Олег, великолепно знавший английский, немецкий, французский языки, действительно не уставал всегда удивляться тому, как же примерно одинаково мыслят люди, испытывающие сильные, яркие эмоции.

— Ты все-таки молодец, Неля. Если бы не ты, я бы в эту поездку никогда не успел бы заскочить в знакомый теперь нам с тобой магазинчик сувениров недалеко от гостиницы, который ты обнаружила. Помнится, я все подарки родным купил именно там. Так, жене своей Ольге я подарил ту самую вазу с «Поцелуем» Климта, которую мы тогда вечером выбрали, и еще изящную статуэтку «Цветы» — молодая девушка с огромной корзиной великолепных — одна к одной — роз. Матери — статуэточки двух миленьких балерин, которые мы обнаружили в витрине. Теще, представляешь, большую коробку фирменных конфет «Моцарт». А Галине, моей дочери? Ей, знаешь ли, для меня труднее всего выбирать подарки. Все-то теперь у нее есть… Так я ей, догадайся, что привез? Те самые фирменные духи, которые ты мне подсказала в «Duty Free» в аэропорту купить. Вот так-то, дорогая Неля! Так что именно благодаря тебе я, можно сказать, ухитрился самую трудную часть своей австрийской программы выполнить. Причем успешно, — завершил свой рассказ довольный сам собой Олег. — Да и в кофейне приличной нам с тобой удалось все же посидеть, не так ли? Потом немаловажно было, на мой взгляд, и то, что самолет наш приземлился в Шереметьево вовремя, без всяких опозданий. И то, что встречал нас, если ты не забыла, не кто-нибудь, а наш шофер, человек как всегда расторопный и услужливый, который и вещи помог нам донести, да и домчал до дома довольно быстро. Единственно, с погодой не повезло. Но это, как говорится, уже не от нас зависело, так ведь? Погода не по нашей вине так испортилась, — поеживаясь, как будто только что вышел из самолета после теплой Австрии в дождливой и холодной осенней Москве, сказал Олег Павлович. — Но и это неудобство мы с помощью водителя, как помнится, легко преодолели. Стоило ему только печку включить, как все встало на свои места.

— Да, это правда, — вновь почему-то загрустив, поддержала его Нелли Петровна. — В Вене-то, конечно, очень хорошо было, по-настоящему тепло и интересно. И уж, конечно, заметно теплее во всех смыслах, чем в Москве. Я помню, что и уезжали мы, когда бабье лето в разгаре было. А сейчас видно, что зима не за горами. Теперь, считай, полгода будем жить в холоде, слякоти и грязюке. Как это все надоедает мне. Скажу вам честно, мне после Ташкента очень недостает солнышка. Полгода эти мрачные свинцовые тучи. Как подумаешь, тошно и противно становится. Ну, месяц, ну два, в конце концов, но не столько же.

— А что ж вы хотели-то, моя дорогая? Австрийского тепла? Не тут-то было. Выгляните в окно: ноябрь уже, чай, к середине подходит. А осень московская, сытая, довольная, свадебная, и так побаловала нас в этом году, — не ташкентская, конечно, насколько мне известно, золотая в полном смысле этого слова осень, но по российским меркам вполне пристойная и теплая, — поддержал ее разговор ни о чем Олег Павлович.

Хотя сам он так, в общем-то, не думал. И при случае, как и все москвичи, о погоде поговорить очень любил.

Погода! Во все времена это была, как ни странно, поистине культовая тема для столичных жителей. Уже с утра, смотря телевизор, почти все знакомые Олега и Ольги с особой озабоченностью вслушивались в сводки погоды. Да еще к тому же и на своем градуснике, как правило, прикрепленном снаружи к окошку, перепроверяли, на сколько же градусов их в очередной раз в этот день решил надуть «Гидрометцентр». Сами себе некий фетиш чуть ли не на пустом месте постоянно создавали, а потом с трудом от него отказывались. Олег с Ольгой ничуть от своих друзей не отличались.

Олег, вспомнив об этом, почему-то вновь заулыбался, ясно представив себе день их прилета из австрийской командировки, дождливую и грязную Москву, аэропорт, где он в темпе перекладывал бесчисленные пакеты со шмотками Нелли Петровны, которые она положила в Вене в его чемодан, боясь что-либо случайно пропустить и привезти вдруг домой. Он ясно представил себе тот кошмар и ужас, который ожидал бы его дома, натолкнись вдруг его ревнивая жена Ольга на что-либо из приобретенного в Австрии Нелли Петровной среди привезенных им подарков. Например, на красные с черной оторочкой трусики, бюстгальтер или нижнюю рубашку, и аж заежился от одной только мысли о том, что могло бы произойти, подойди он к этому вопросу наплевательски. Кроме того, не очень хотелось тогда Олегу, чтоб и водитель его машины Слава стал свидетелем такой заботы своего начальника о подчиненной по возвращении из совместной командировки. Вот было бы разговоров на эту тему среди сотрудников.

«Слава богу, пронесло», — подумал Олег Павлович, ясно вспомнив голос своего шофера: «Приехали!» И его вопрос, заданный у самого подъезда их дома на проспекте Вернадского напротив церкви: «Завтра, Олег Павлович, как всегда, к восьми за вами заезжать?» И свой ответ, произнесенный им со вздохом: «Конечно, как всегда». Потом вспомнил, как в тот день лифт, мягко урча, поднял его на двенадцатый этаж. Как он нажал кнопку звонка. Как дверь тут же открылась, и как Ольга, давно ждавшая его, тесно прижалась к мужу и крепко поцеловала его.

— Что-то ты из аэропорта мне впервые не позвонил? — спросила она тогда и при этом еще добавила: — А я-то, представляешь, все набираю и набираю и одно слышу: «Абонент временно недоступен или находится вне зоны…», — передразнила она. — С чего бы это ты вдруг мобильник свой выключил, а? Уж не с бабой какой-то ты из Австрии возвращался, подумала. Может, подцепил кого-нибудь в Вене? Знаешь же мое правило: доверяй, но проверяй. Но хорошо, что хоть подъезжая к дому, не забыл позвонить, а то бы всякое можно было подумать.

— Да, понимаешь ли, забыл включить. Каюсь. Виновен, — промямлил он тогда в ответ, лишний раз убедившись в том, что в шестом чувстве жене не откажешь. — Но заслужу прощение, — добавил при этом как всегда с улыбкой, мысленно перекрестившись, — за свое примерное поведение в напряженной командировке… Выглядишь, ты, женушка, хоть и со сна, но, скажу тебе откровенно, просто великолепно. Что это за дезабилье? Или это ты меня так соблазняешь? Ты же меня знаешь, я всегда тебя хочу… А уж сейчас особенно сильно соскучился, — завершив таким образом малоприятную и даже в чем-то опасную для него тему, Олег подхватил тогда Ольгу на руки и понес в спальню.

— А ванна, а завтрак? — притворно отбиваясь от него, щебетала жена.

— Ванна — это для меня всего пять минут, ты же знаешь, а завтрак и даже обед сколько нужно, столько и подождут, — нарочито серьезно ответил тогда он.

Вспомнив все это, Олег ухмыльнулся и даже загрустил, подумав к тому же, что не хватало еще, чтобы его сегодня с Нелли Петровной кто-нибудь из их с Ольгой знакомых встретил здесь в корчме «Тарас Бульба». С ним всегда так случалось, стоило только встретиться даже по пустяшному делу с какой-нибудь женщиной, как это вскоре становилось известно Ольге. Да хотя бы тот случай в аэропорту Шереметьево, когда перед вылетом в Киев он столкнулся неожиданно в кафе с адвокатшей Людмилой Романюк, которая вскоре после его отлета ухитрилась позвонить и все рассказать Ольге по телефону.

«Ты ж мене пидманула, ты ж мене пидвела, ты ж мене молодого з ума-розуму звела», — вновь грянуло из динамиков корчмы, заставив его забыть совершенно не к месту и не ко времени нахлынувшие воспоминания об австрийском турне и прощальной гастроли, которую они закатили в его номере в гостинице вместе с Нелли Петровной.

— Кстати, дорогой Олег, после той поездки ты же еще куда-то мотался, что ли? У нас в отделе говорили, что в Киев ездил? Это так, да? Мне твоя секретарша Лариса Венгерова сказала, что поняла это, когда позвонила тебе по мобильнику и услышала голос оператора на украинском языке.

— От вас, смотрю я, никак не скроешься, прямо не сотрудники, а штирлицы какие-то сплошь и рядом. Обложили меня как волка флажками. Все про всех знают, надо же. Да еще и непременно обсуждают. Делать вам всем, что ли, совсем нечего? А в Киеве я на самом деле был несколько дней. Просто потрясен тем, что там увидел. Мы туда на годовщину оранжевой революции летали. Мне даже довелось с украинской Жанной д’Арк познакомиться и поговорить. Знаете такую? Конечно, с Юлией Тимошенко, с кем же еще. Только об этом в отделе лучше не рассказывать, мало ли что. Визит ведь наш официальным, в общем-то, с большим напрягом можно назвать. Между нами, девочками, скажу я вам, дорогая Нелли Петровна, митинг в Киеве на Майдане, свидетелями которого мы стали, на мой взгляд, был не только апофеозом политической карьеры Юлии, когда возбужденная толпа понесла ее к трибуне на руках, но и, думаю, высшей нотой украинской революции, которая прозвучала в последний раз.

— Интересной жизнью ты, Олег, живешь. Командировки, встречи с интересными людьми, книги, фильмы, статьи… У нас в управлении таких, как ты, незаурядных людей, в общем-то, и нет. А что касается украинской революции, то ведь у нас в России я все репортажи внимательно смотрела, да и прочесть в газетах умудрилась немало. Но, скажу тебе, выглядел этот майдановский экзальтаж достаточно кисло.

— Естественно, революции по периметру границ, знаешь ли, — это всегда плохо. Ну, представь себе, дорогая Нелечка, понравилась бы американцам, например, взбунтовавшаяся ни с того ни с сего Мексика или, скажем, благополучная Канада. Мало бы понравилась, уверен. Всякое напряжение, знаешь ли, у соседей, кроме прочего, угрожает еще и национальным интересам. Что, к слову, и в этом случае произошло. Задумайся, ведь у газовой войны, как раз развернувшейся к годовщине оранжевой революции, именно майдановские корни. Правда, на мой взгляд, у этой войны, кроме прочего, есть и безусловный позитив. Наружу вышла экономическая болезнь, которая, по сути, мешала нормальному развитию обеих наших стран. Будут ее сейчас лечить или будут заговаривать, что тоже своего рода лечение, — это, как говорится, второй вопрос. Выявить диагноз, по моему мнению, дорогая моя, половина дела. Впрочем, я тебе уже, наверное, наскучил своими рассуждизмами, так ведь? Да и разговор наш куда-то совсем в сторону ушел. Не в ту степь, как говорил герой одного популярного фильма.

— Да нет, что вы, Олег Павлович. Мне все это безумно интересно. С удовольствием бы как-нибудь вместе с вами в такую поездку ринулась без оглядки, если бы позвали. Да я вам, даже не представляете, театр покруче, чем в Вене, тогда покажу. В жизнь не забудете. А вот что касается Юлии Тимошенко, то, на мой взгляд, она для России — тоже не сахар, как бы она вам ни нравилась как женщина. Вредная, видно. Эгоистка жуткая. Тем не менее ее победа сулит нашей стране, как бы лучше сказать, ну, например, диалог двух сильных переговорщиков. Я тоже не первый год замужем и поэтому со всей определенностью могу сказать, что, несмотря на ее харизму, Россия вряд ли пойдет этой девушке на серьезные уступки. На компромиссы, конечно, пойдет. Без них договоренности все будут с вашей подругой, думаю, просто невозможны. Она же хохлушка упрямая, сразу видно. Поэтому нам в скором времени придется, скорей всего, выстраивать стабильный и прозрачный режим энерготранзитов и энергоресурсов. Причем по-бабьи — мучительно, с битием посуды, с истериками. Но далеко не факт, что народ не предпочтет «панночке» с горящими глазами кого-нибудь другого из известных нам людей в обойме украинской политики. Что-то я слабо верю, что главная ставка будет сделана на нее. Может быть, через какой-то промежуток времени? Но до этого нужно еще дожить… Я права?

— Да, дорогая Неля, я на самом деле недооценил не только твоих театральных способностей, но и, как сейчас вижу, интеллектуальных тоже.

Да ты в политике, оказывается, сечешь не меньше, чем наши консультанты по СНГ. Вот интересно-то, — присвистнув даже от удивления, заметил Олег.

— А что же вы хотели? Я же все-таки родом из Ташкента. А у нас умных и развитых женщин, как, впрочем, и мужчин, совсем не так мало, как всегда москвичи считали. Потом Ташкент глубоким тылом во время войны был. Именно там, в столице Узбекистана, находились лучшие научные и творческие кадры страны, которых даже при «вожде всех времен и народов» берегли как зеницу ока. Поэтому и педагоги в вузах там были из лучших университетов и институтов Москвы и Питера. А уж они за эти годы подготовить сумели себе достойную замену. Один иняз ташкентский чего стоил, не хуже им. Мориса Тореза, почитай, только возможностей, само собой, поменьше в плане студенческих стажировок, преподавательских командировок и, естественно, направлений на работу. Тут, как ни крути, как ни верти, а столица — это столица. А там, хоть и республиканская столица, но сравнения даже не могло быть, потому что не могло быть никогда. А вот что касается педагогов, тут можно и поспорить. Достаточно сказать, что, например, завкафедрой немецкого языка там была некая Надежда Васильевна Беккер, которая обучала, по слухам, самого родного дядю царя Николая Второго, который в Туркестане в изгнании находился чуть ли не до своей смерти, где-то почти в двадцатом году. Вот такие дела.

Да еще сам факт, что в Москву я приехала из бывшей союзной республики, свидетельствует о том, что проблемы независимых нынешних государств, образовавшихся вместо них, мне, как и всем моим землякам-ташкентцам, ныне живущим в столице, совсем не чужды. И Украина в этом плане исключения для нас не составляет. В первые годы после развала Союза мы все, кстати, мечтали и ждали с нетерпением, что вот-вот СССР восстановится. Что по-другому и быть не может и не должно. Что, в конце концов, придет на политический небосклон яркая личность типа долговязого французского генерала Шарля де Голля и объединит всех нас если не мудрым словом, то уж, на худой конец, огнем и мечом. Но время шло, а на политическом небосклоне такая личность все не появлялась и не появлялась. А теперь я думаю, что не появится никогда. А может, в нынешних условиях такие люди и не нужны. Да и объединяться уже давно никто не хочет. А жаль. Очень жаль. Вы что думаете, мы бы сюда в Москву поехали собирать крошки, бросив настоящий хлеб и сытую благополучную жизнь у себя дома? Да никогда. Уж поверьте мне. Нам еще повезло. Многие наши друзья и соседи, которые там были ближе, чем здесь родственники, вообще потеряв работу, в Германию, например, переехали. Шутка ли, в Германии сейчас чуть ли не пять миллионов, ну уж за три это точно, наших соотечественников проживают. Считай, целое государство вынужденных переселенцев, влачащих на своей социалке совсем безрадостное существование. А сколько фронтовиков туда подались, клюнув на возможность получения нормальной пенсии участников войны…

Я, например, знаю одну ташкентскую семью, которая сразу же после распада советской империи укатила по еврейской линии в небольшой городок под Мюнхен. Причем их главным козырем был почти девяностолетний дед-фронтовик, заслуженный ветеран, инвалид войны, почти слепой к этому времени. Так вот он даже не знал до конца дней своих, что находится в Германии, и непременно, чуть не каждый день, нес, что называется, по кочкам проклятых фашистов, из-за которых он под Смоленском потерял ногу. А его бесчисленные родные — дети, внуки и правнуки, жившие на его достойную военную пенсию, упорно хранили молчание, повторяя при этом: «Очень хорошо, что ранило не голову, а то бы нам всем плохо было».

Олег внимательно слушал, удивляясь тем совпадениям, в частности, связанным с ташкентскими знакомыми Ольги, о которых он даже предположить не мог раньше.

— А знаешь, Неля, что я тебе хотел сказать? Как-то не так давно, как ты можешь подумать, но где-то еще до горбачевской перестройки, я несколько раз ездил в твой любимый Ташкент в командировки. Меня тогда очень судьба иконы одной интересовала, а следы ее вели как раз в Узбекистан. Так вот тогда-то я и узнал о Великом князе Николае Константиновиче Романове — дяде царя Николая Второго, о котором ты сейчас вспомнила. Будет время, подробней поговорим об этом. Уверен, что ты об этом знаешь не меньше других, а скорей всего гораздо больше. У меня там, в Ташкенте, довольно много важных встреч было, да и с интересными людьми познакомился, добрыми, открытыми, всесторонне образованными. И сам город на меня очень хорошее, яркое, солнечное даже, впечатление произвел — современный, красивый, светлый, сказка Востока, да и только, — перекрикивая изо всех сил очередной раз прозвучавший припев «Ты ж мене пидманула…», перегнувшись через стол, сообщил Олег. — И, кстати, многие фамилии из тех, что ты довольно часто вспоминаешь, встречались тогда мне тоже. Так что ты вполне могла бы быть моим консультантом по этому вопросу. Так ведь? Учти, что это дело, мы его вместе с моей женой ведем, еще далеко не окончено. Так что работы у нас в этом направлении, можно сказать, непочатый край.

— Ой, как хорошо. Ты даже не представляешь, как все это интересно. Но таких историй про ташкентских жителей, в том числе про господ ташкентцев, как я их называю, относя к их числу и Николая Константиновича Романова, и его жену Надежду фон Дрейер, и, конечно, небезызвестного Александра Федоровича Керенского, жившего в Ташкенте на улице Гоголя, да и брата Верховного главнокомандующего генерала Лавра Корнилова, который после революции был военным стратегом у басмачей, и многих других, намного больше меня знает моя мама. Она, кстати, была с некоторыми их родными и близкими довольно хорошо знакома. В том числе прекрасно знала многих живших там немцев, после крушения Союза уехавших на свою историческую родину. Не зря же ее называли ходячей энциклопедией ташкентской жизни. Вот почему я и хотела тебя с ней познакомить. Тем более, зная, что родственники вашей жены тоже там когда-то жили. Наверняка у них много общих знакомых найдется. А вы, наверное, Олег Павлович, совершенно о другом подумали, когда я вам про нее сказала, так ведь? Ну, уж проявите смелость, скажите, что так. В этом как раз я ничего зазорного не вижу. Нормальная реакция нормального семейного человека. Если бы все к семье так относились, как вы…

Не бойтесь, Олег Павлович. Я же предупредила еще в Вене, что я девушка очень удобная, не навязчивая, не вредная и не приставучая, толерантная, как сейчас говорят. Если надо — приду, не надо — не приду. А мама моя вам, уверена, очень понравится своими бесконечными рассказами о прошлом. Она очень любит слушателей и прекрасно готовит. А что касается вашей жены, то, будьте уверены, она-то уж обо мне ничего и никогда не узнает. И о нашей дружбе с вами не догадается. От меня, уже точно, никогда и никто ничего не услышит и не узнает. Неля в этом плане — могила. Так что не сомневайтесь, Нелли вас не пидманула и не пидвела, как поют нынче в этой корчме гарни хлопци з Украины.

— Да, дорогая Неля, — вновь перекрикивая голосистых парней, прокричал через столик Олег, — ты даже не представляешь, как дорого стоят твои слова. Молодец! Вовремя все просчитала и вовремя меня предупредила. А то я на самом деле испугался и хотел, если честно, поговорить с тобой именно об этом. Ну, слава богу, ты камень с моей души сняла. За это даже стоит отдельно выпить. Давай? Хороша сегодня горилка, аж за душу берет и, главное, к месту.

— Пока ты, Олег, заказываешь фруктовый салат, я тебе пару стихотворений модной поэтессы, даже четверостиший, чтобы не наскучить, прочту. Ладно? Ну, хорошо. Вот, например:

«А я в кровь растираю глаза
Жду в Москве
Не Письма
Не Известий
Не Тебя
Не Ее
Не Креста…»,

— как, нравится?

Или вот еще:

«И снится Вам
Она
Та (почему-то)
Снится (рядом-то с девонькой лежа)
сука с черными волосами и длинными белыми пальцами
Обнимаете вы ее (суку)
Крепко-крепко
И говорите.
И чувствуете свои слова и нежность
Милая моя
Солнышко лесное…»,

— а как ты к этому отнесешься?

— Знаешь, моя дорогая, что-то у тебя, видно, со слухом не слишком хорошо. Признаюсь, мне не очень, мягко говоря, нравятся такие поэты или поэтессы и их сочинения. Потом ты свои четверостишья подобрала в каком-то одном ключе, с определенным подтекстом, что ли. Вот, например, из второго отрывка мне нравятся только две последние строчки. Но, насколько я знаю, они написаны еще в дни моей молодости и далеко не тем автором, которого ты цитируешь, а выдающимся советским бардом, прекрасным журналистом и актером Юрием Визбором, с блеском сыгравшим к тому же небезызвестного тебе партайгеноссе Мартина Бормана в «Семнадцати мгновениях весны», если, конечно, мне память не изменяет. Кстати, каким был на самом деле один из главных военных преступников, заочно осужденный Нюрнбергским трибуналом, и как он выглядел в жизни, думаю, мало кто знал и знает. Наши люди представляют его себе с лицом Визбора. Это так же, как Брежнев, как мне рассказывали, чуть ли не до конца дней своих считал, что Штирлиц — реальный персонаж. Ладно, наш фруктовый коктейль уже принесли, и чем читать такие «замечательные» стихи, нам лучше с тобой выпить теперь хорошего коньячку в завершение нашей великолепной интересной и содержательной сегодняшней встречи.

— Ну, подожди ты, не забывай, я же по базовому образованию все же актриса. И хочу, прежде чем поднять этот бокал, прочесть тебе еще один малюсенький-прималюсенький отрывок того же автора, вернее — авторши. Уж наберись, будь добр, немного терпения, выслушай Нелечку. Вот это тебе наверняка понравится:

«Сейчас ночь,
а утром ты увидишь город…
Киевский и Белорусский,
Шлюшек, бомжей и голод…»

— Ну, ты, как говорит главный герой одного из недавних фильмов, блин, даешь. Эта ахинея мне меньше всех предыдущих изысков нравится. Да и может ли такое вообще нравиться? Ты как думаешь, меня что, по-твоему, танк в голову, что ли, ранил, чтобы я такие стихи начал воспринимать? Я все-таки в университете, моя дорогая, учился, да и родители меня не в дровах нашли, чтобы я такой поэзией под конец жизни увлекся. Хотя, кто его знает, может, в этом что-то и есть. Но чтобы тебя не обижать, считаю, что пора замять эту малоперспективную тему и перейти к чему-нибудь более серьезному и интересному. Ну, к примеру, к тому же коньяку, а? Что скажешь?

— Это предложение заслуживает особого внимания, — ответила Нелли Петровна, театрально подняв фужер и громко чокнувшись с Олегом. — А знаешь, хотела тебя спросить, — сказала она, отпив глоток «Хеннесси» и выждав небольшую паузу. — Ты сказал о какой-то чудотворной иконе, которую вы с женой давно ищете. Скажи, как хоть она называется и почему вы решили именно ее найти, а не какую-нибудь другую. Понимаешь, я тут как-то на экскурсию по Подмосковью ездила с друзьями. Я девушка свободная, времени у меня хоть отбавляй, так что иногда совершаю и такие путешествия. В театр одна я ходить не привыкла, на концерты — тем более, в «Ле клаб» на Таганке одной тоже как-то не с руки, подруг свободных у меня нет, так что вся моя жизнь — это дом — работа, работа — дом. Но иногда мои еще ташкентские знакомые звонят и приглашают вместе с ними на какие-нибудь интересные экскурсии. То в Суздаль, то куда-нибудь в музей. Была бы машина, я бы, наверное, и сама поездила, но пока это только в планах на будущее. Так вот, как-то довелось мне поездить с приятелями по подмосковным храмам. Скажу тебе, что, оказывается, в Московской области находится более трехсот православных святынь, первое место среди которых занимают как раз чудотворные иконы. Например, из тех, что я видела, назову такие, как чудотворная икона Божией Матери «Умиление», в храме Спаса Нерукотворного, что в усадьбе «Мураново» в Пушкинском районе, потом еще чудотворная икона «Страстная», что в храме Владимирской иконы Божией Матери в деревне Маврино в Щелковском районе. Огромное впечатление произвела на меня и чудотворная икона Колочской Божией Матери в Успенском Колоцком женском монастыре в деревне Колоцкое в Можайском районе. Совсем недалеко от Москвы в деревне Лукино Домодедовского района есть Крестовоздвиженский Иерусалимский женский монастырь. Так вот там находится чудотворная Иерусалимская икона Божией Матери, к которой, по словам настоятельницы монастыря игуменьи Екатерины, можно обратиться с любой просьбой. Чудотворная икона «Неупиваемая Чаша», к которой, оказывается, устремляются, как рассказала нам монахиня Георгия, сотни паломников, надеющихся получить исцеление от пьянства, курения, наркомании, — в подмосковном Серпухове, в Введенском Владычном женском монастыре. А как называется та икона, которую вы с женой ищете?

— Наша называется «Спас Нерукотворный». Наверняка в своих экскурсиях по храмам ты такую, уверен, не раз видела. Эта икона очень популярна в России. Только наша особенная. И главная для нас с женой ее особенность заключается в том, что она не просто чудотворная — семейная реликвия, принадлежавшая еще предкам моей Ольги, понимаешь. Когда-то она, по преданью, конечно, принадлежала чуть ли не самому Емельяну Пугачеву. А потом оказалась у его писаря, сумевшего уберечь святое изображение от варваров и душегубов. Некоторое время Спас находился у прабабки моей жены Ольги, которую в ее честь так же и назвали, как ту знаменитую бабушку ее матери. То есть Ольгой. Только моя жена — Александровна, а ту звали Ольгой Петровной. Так-то вот. Ну ладно, это не суть важно. Важно другое. А именно то, что после революции странным образом, как рассказывают, икона исчезла из их дома. Вот и завещали ее найти моей жене. Она и ищет уже не один десяток лет, во всяком случае, сколько ее знаю, эта тема постоянно присутствует в нашей семье. А я уж, как ты догадываешься, в одной упряжке с ней. Тут много тайн, мистики. Как только мы выходим на след иконы, она буквально исчезает из наших рук. Икона старинная, чуть ли не из Византии, и очень дорогая. Может, в этом весь секрет? Не знаю. Где мы только ее ни искали. И в Германии были, и в Ташкент я, в общем-то, с этой целью ездил. А уж что касается ближайшего Подмосковья, то будь уверена, моя жена еще в студенческие годы основательно здесь все прошерстила. Но пока, к сожалению, результатов нет. Хотя она упорная, так что, уверен, обязательно найдем. Выполним завещание ее предков, это уж на все сто процентов. Ладно, не забивай себе голову чужими проблемами.

Неожиданно он почувствовал спиной чей-то напряженный взгляд и сказал:

— Неля, а ты погорячилась, сказав, что никто, а особенно моя жена, никогда не узнает о нашей с тобой встрече. У меня так никогда не бывает. Стоит только подумать, что не узнает, как все происходит наоборот, причем совершенно случайно, по независящим от меня причинам.

С этими словами он повернулся вполоборота и в конце зала увидел Людмилу Романюк, о которой совсем недавно вспоминал, воскрешая в памяти свою последнюю поездку в Киев. Та мирно беседовала с каким-то пожилым мужчиной, и хотя видимых признаков своего присутствия не подавала, но Олег сразу понял, что засекла она его в момент. Поэтому он встал и направился к столику, за которым сидела Людмила, бойко беседуя скорей всего со своим очередным клиентом-хозяйственником. Решил, что лучше самому объявиться, пока Людмила не начала узнавать об этом у его жены по телефону.

— Она сейчас закончит разговор и подойдет к нам, — сказал он, вернувшись на свое место. — Я тебя с Людой познакомлю. Она также любит путешествовать по подмосковным святыням, прекрасно водит машину, да и знает немало. Да и у вас с ней много общего. Она приехала в Москву, наверное, тогда же, когда и ты. Только не из Ташкента, а из Фрунзе, где окончила юрфак университета. Сама же она родом из Джамбула — небольшого азиатского городка. И муж ее, по-моему, также оттуда. Но он не любитель поездок и экскурсий. Так что с тебя причитается. Помимо прочего, Людмила очень известный адвокат, занимается хозяйственными спорами, арбитражными делами и тому подобными юридическими вопросами. Сейчас сама поймешь.

Действительно, не прошло и десяти—пятнадцати минут, как Людмила уже сидела с ними за столиком — в модном джинсовом костюмчике песочного цвета, явно привезенном из последней поездки к дочери в Лондон, — и бойко рассказывала свои бесконечные адвокатские истории. И в контакт с Нелей она вступила, едва успев сесть на стул рядом и роясь в своей сумочке.

— Представляешь, Олег, моя дочь с мужем задумали создать фирму в ЮАР. Так что на твою поддержку я рассчитываю. Хотя и не знаю пока, в чем это будет заключаться, — сказала она, удобно расположившись за столом и отпив глоток только что принесенного зеленого чая. — Хорошо? У нас с тобой, кроме прочего, масса незавершенных дел. Так что давай в ближайшее время встретимся, проговорим, наметим цели и пути их решения. А когда цели ясны и задачи определены, как говорил незабвенный Леонид Ильич Брежнев, — за работу, товарищи, так ведь?

Дорогие друзья, адвокат Людмила Романюк советует вам внимательно смотреть на срок годности покупаемых вами пищевых продуктов. И вот почему. В случае, если он истек, я вам сейчас объясню, что нужно будет делать.

Недавно, уже после моего возвращения из Англии, один из моих клиентов, которого мне передал сослуживец по коллегии адвокатов, к примеру, обратился за консультацией, столкнувшись с аналогичным фактом. Недалеко от своего дома он приобрел в известном супермаркете «Седьмой континент» упаковку некачественного детского творожка «Растишка», срок годности которого давно истек. Я, что бы вы думали, посоветовала ему, прежде всего, обратиться в санэпидстанцию своего округа. Не долго думая, он так и сделал. Вместе с испорченным детским продуктом этот человек по моему совету представил санитарным инспекторам и чек, подтверждающий покупку непригодного для питания творожка в соответствующем фирменном магазине. Так вот, санврачи не только произвели требуемую в таком случае экспертизу, но и, подтвердив в своих выводах опасение покупателя о негодности детского продукта, составили необходимый акт, подтверждающий этот факт.

И что, как вы думаете, было дальше? Недолго разбирался с этим делом суд, получив к тому же все необходимые документы и документальные свидетельства данного дела. Своим решением в пользу данного гражданина за нанесение ему серьезного морального вреда с магазина, продавшего своему покупателю испорченный детский творожок «Растишка», суд взыскал сумму в размере одной тысячи долларов США. Правда, думаю, вполне восторжествовала. Вот так вот, знайте Людмилу и цените.

И еще, никогда не верьте, советую вам, продавцам, когда они пытаются внушить мысль о том, что за некачественный товар несет якобы ответственность его производитель. Запомните: за выявленный брак товара несет ответственность, согласно действующему российскому законодательству, магазин, его реализовавший, и никто другой. А отнюдь не производитель, что пытаются вбить в головы своим покупателям продавцы. И относится это причем далеко не только к пищевым продуктам, но и к технике, к электронике, к холодильникам, стиральным машинам, телевизорам и т. д. и т. п. То есть ко всем без исключения товарам, реализуемым через торговую сеть на территории Российской Федерации.

А вот что касается самих российских покупателей, то есть вас, то настоятельно советовала бы повнимательней относиться и ко всем своим покупкам, какими бы большими или маленькими они ни были, и к «сладким песням» продавцов, пытающихся во что бы то ни стало сбагрить свой, пусть даже негодный, товар, и, естественно, к грамотному, умелому использованию законов нашей страны, призванных защищать ваши неотъемлемые гражданские права и свободы. И еще помните, что Людмила Романюк всегда на вашей стороне. Вот так-то, дорогие друзья.

Олег, кстати, хотела у тебя узнать, ты не прочь сходить со мной в «Ле клаб» на Таганке, а то мне одной не совсем охота, а мой муж, ты же знаешь, не большой любитель посещения таких заведений? А насчет тебя у него возражений не будет.

— Людочка, солнышко, ситуация, что называется, на ловца и зверь. Примерно полчаса назад мы с Нелей обсуждали подобный вариант. Но я, как ты догадываешься, не по этой части, хотя не прочь бы был сходить туда с вами вместе, но времени совсем в обрез. Сходите вдвоем с Нелей, она с огромным удовольствием составит тебе компанию. А что там, кстати, будет?

— Ну, что там может быть. Джаз, конечно. Завтра, к примеру, известный «Харлем биг-бэнд», ну и, конечно, сам Бутман. Годится, Неля? Ну, тогда я за тобой заеду после работы, а ты закажи нам места, вот телефон. Все. Заметано. Ну, ребята, мне нужно идти. Если хотите, то по дороге завезу вас домой. Отлично. Тогда ты, Олег, в темпе расплачивайся, а мне нужно еще кое-куда зайти. Жду внизу.

С этими словами она схватила свою весьма вместительную сумочку, взяла в руку джинсовую куртку песочного цвета и быстрым шагом направилась по лестнице на первый этаж. Нелли Петровна последовала за ней. И вскоре Олег ждал их у выхода. Когда они покидали корчму «Тарас Бульба», залихватский хор вновь грянул свою удалую: «Ты ж мене пидманула, ты ж мене пидвела…».

Напевая крепко привязавшуюся к нему за вечер мелодию, Олег буквально через полчаса уже звонил в дверь своей квартиры. Ее открыла удивленная Ольга.

— Что-то я звоню, звоню, а телефон у тебя все время отключен. Я уж забеспокоилась, мало ли что может случиться. Где ты был? Тебя с обеда нет на работе. В чем дело? Потом, я вижу, ты малость навеселе, да еще поешь. С тобой, мой дорогой, все ясно. Я так и знала, что ты встречался со своим другом Ковуном, сознайся. Не было случая, чтобы вы не поддали основательно. Сегодня, может, меньше, чем обычно, но все равно запашок есть. А я как раз мимо подъезда Ковуна с тяжеленными сумками проходила и подумала, что ты у него. Набрала твой номер, а телефон молчит. Надеялась, что домой вместе дойдем, ты мне поможешь. Еще хотела минералки возле нашего дома в армянском магазине купить. Но не тут-то было.

— Клянусь, что не был у Ковуна. Я был, моя золотая, на важном мероприятии, пропустить которое просто не имел права. А что у тебя? Что-нибудь произошло, что ли?

— Раз клянешься, значит, с тобой все ясно. Точно у Ковуна был, даже сомнений никаких нет. Ну ладно, твое дело. Но помни, что мне всегда не очень-то и нравятся ваши бесконечные посиделки. А мне сегодня, представляешь, наш школьный учитель математики Максим Петрович Хван приснился. Ты рано убежал утром, поэтому я тебе даже рассказать сон не успела. Это явно к какому-то событию, ты же знаешь, у меня всегда так бывает. Как увижу его во сне, значит точно, жди вестей. Скорей всего, со Спасом связанных. Причем, что удивительно, «кореец», как его все звали в школе, в этот раз ничего мне не говорил, а, высунувшись по пояс в окно, курил одну за другой свои любимые папиросы «Беломорканал». В результате сон у меня превратился в сплошной кошмар. Как будто я просидела по команде «смирно» за своей партой в течение двух уроков кряду в постоянном напряжении, каждую секунду ожидая от него чего-то совсем непредсказуемого и непредвиденного. А когда утром проснулась, тебя уже не было. Вот в таком напряжении и провела весь день. Голова просто трещит. Спать хочу невероятно. А тут еще ты со своим Ковуном как назло так поздно свои посиделки завершил. Надеюсь, кушать ты уже не хочешь? Тогда позвони Галке, узнай, как она, и ложись спать. А я уже пошла. Все. Спокойной ночи!

Глава вторая ПАМЯТЬ СЕРДЦА

Проснувшись рано утром и растолкав Олега, Ольга сообщила ему, что собирается зайти к родителям.

— Что-то после вчерашних сновидений с Хваном мне на душе немного тревожно. Ты же после встречи с Ковуном храпел как бегемот всю ночь. А я, хоть и уснула рано, но потом просыпалась раза три-четыре и подолгу не могла заснуть. Пришлось даже популярный «Морфей» принять. Ты даже не заметил, как я вставала. Так что давай просыпайся, позавтракаем и пойдем к родителям. Благо, что воскресенье. Надеюсь, ты на сегодня ничего особого не планировал?

— Особого ничего. Но небольшое дельце у меня утром есть. Понимаешь ли, дорогая, забыл тебе вчера сказать, но сегодня утром приезжает из Таллина небезызвестный тебе мой приятель Андрей. Мы договорились, что как только он прямо с поезда заедет к тетке, которая около нас живет, он мне звонит, и мы встречаемся в «Салюте». Посидим пару часов, обсудим наши дальнейшие планы с книгой, попьем чайку, съедим по кусочку понравившегося нам швейцарского торта с прослойкой из мороженого, а потом я к тебе подгребу. Так что иди вначале сама к родителям, благо, что рядом, и жди меня там. Если что-то срочное, то звони по мобильнику, и я тут же буду, «как штык». А мне, кровь из носу, нужно с ним сегодня встретиться, чтобы не терять зря много времени. Да, забыл тебе еще сказать, я тут с твоим отцом разговаривал на днях. У них что-то невероятное происходит. Представляешь, их номер телефона внесли в рекламу автомагазина, так они просто осатанели от звонков покупателей. Я дал ему телефон Людмилы Романюк — адвокатши, которую ты прекрасно знаешь, чтобы она помогла им справиться безболезненно с этим вопросом. Так что если вдруг она будет у них дома, не удивляйся, ладно?

— Ладно, так и сделаем. Правда, если Людмила у них, мне наверняка не удастся поговорить о наших проблемах. Вот всегда ты так поступаешь, как только с Ковуном встретишься, сразу обо всем забываешь. Что за напасть такая? Прямо как две бабы, всем знакомым кости перемываете, что ли? Не надоело еще? Пора, думаю, кончать.

Часов в одиннадцать Ольга, надев новые, недавно приобретенные в бывшей «Польской моде», а ныне — «Холдинг-центре» голубые джинсы и розовый пиджачок со стилизованным цветком в петлице, направилась к своим родителям. А Олег остался дома ждать звонка Андрея, который, по его подсчетам, как раз должен был появиться у тетки где-то в это время.

Поднявшись на восьмой этаж, она нажала кнопку звонка с правой стороны знакомой до боли двери сооруженного соседом Яшей тамбура перед входной дверью квартиры родителей. Открыла мать. По тому, что она наскоро поздоровалась с дочкой и шаркающей походкой, переваливаясь из стороны в сторону, быстро удалилась в гостиную, оставив дочь в прихожей, Ольга поняла, что дома у родителей кто-то еще есть. Сняв туфли и надев махровые тапочки, которые она привезла родителям когда-то из Америки, где была в командировке в Стэнфордском университете, и прошествовав в гостиную, Ольга поняла, что угадала.

За большим обеденным полированным столом, заваленным папками с бумагами, сидел ее отец — Александр Иванович. Он работал над книгой о своей партизанской юности вместе с фронтовым товарищем — сокурсником по ИФЛИ, жившим теперь в Америке, Феликсом Курлатом. Пребывание того в Штатах, конечно, создавало немало дополнительных сложностей, в частности, связанных с бесконечными и дорогими звонками по телефону. Однако в данном случае Александр Иванович решил взять на себя основную часть работы. А некоторые неизвестные ему детали или события, которые он запамятовал, выяснял у Феликса. Бесконечные звонки желающих приобрести запчасти для автомобилей в магазине, рекламные реквизиты которого случайно завязались на домашний телефон Ольгиного отца, создали ему невероятные сложности в работе. Мало того, что приходилось по многу раз просто выключать из розетки телефонный аппарат, так еще и звонить Курлату в Америку не было никакой возможности. Причем весь этот телефонный кошмар продолжался уже довольно долго. Работа над книгой «Командос (Люди особого назначения)», посвященной студентам, ставшим бойцами Отдельной мотострелковой бригады особого назначения — ОМСБОНА, которые в лесах Белоруссии вели «рельсовую войну», создавали партизанские отряды, казнили предателей и даже умудрились взорвать гауляйтера, подложив ему под подушку мину, шла медленно. Это очень раздражало Александра Ивановича, который был сегодня явно не в духе.

Сдвинув горы книг, громадные папки с бумагами и стопки чистых белых листов, которые он еще не успел исписать своим малопонятным для многих почерком, он, нахмурившись, сидел у края стола, время от времени помешивая миниатюрной позолоченной ложечкой давно остывший чай в своей большой чайной чашке. В небольшой нише возле двери в комнату, рядом с маленьким телевизором «Сони», в глубоком кресле светло-зеленого цвета уютно разместилась адвокатша Людмила в своем песочном костюмчике с приколотой на левом лацкане пиджака привлекающей внимание большой переливающейся брошью от Сваровски. На мягком стуле такого же цвета, возле массивной, чуть ли не до самого окна, стенки, уставленной старинными фолиантами и книгами самого Александра Ивановича, напряженно слушала их разговор Татьяна Алексеевна. Разговор, по всей вероятности, только начался. Поэтому Ольга, присевшая в кресло напротив Людмилы, застеленное маленьким шерстяным темно-бордового цвета ковриком, можно сказать, пришла в самое нужное время. И была довольна, что ей не придется переспрашивать все у родителей.

— Понимаете, — начала Людмила в своей привычной манере говорить быстро-быстро, при этом интонацией пытаясь придать особую значимость своим словам, — в настоящее время количество справедливых исков, поданных в суды Москвой и москвичами в связи с известным вам «электрошоком», устроенным недавно столице и ряду других городов страны РАО «ЕЭС России», еще раз подтверждает справедливость вывода о том, что буквально на наших глазах в правовом отношении Россия действительно становится неотъемлемой частью цивилизованного европейского и мирового сообщества. Я уже не раз говорила и заявляла об этом в своих выступлениях по телевидению, да и в суде конечно же.

Во всяком случае, — подчеркнула она с особым выражением, — это, на мой взгляд, наглядно свидетельствует, что граждане страны стали уверенно и активно преодолевать внедренные многолетним беспределом «совковые» стереотипы, перестают опасаться мести госорганов и организаций себе и своей семье. Наконец-то через столько лет, прошедших с начала перестройки и реформирования страны, к людям стало приходить осознание того, что старое время окончательно и бесповоротно уходит в Лету. И того, что без участия самих граждан в России никогда не построить реальное гражданское общество. То самое общество, с присущими ему правовыми формами и методами решения спорных вопросов, без реального контроля со стороны которого наглый российский чиновник, как был, так и останется безответственен. Законопослушные же граждане, коих, несмотря на все утверждения, в стране все же подавляющее большинство, всегда будут выглядеть назойливыми, мешающимися под ногами просителями и посетителями…

Этими словами Людмила закончила свое вступительное слово, к которому явно готовилась, пытаясь произвести нужный эффект на известного ученого-историка. Судя по реакции Александра Ивановича, ей это неплохо удалось. Он даже заметно повеселел, в привычной для него манере стал расспрашивать ее о годах учебы, о преподавателях, кое-кого из которых он знал, рассказывать о своих знакомых юристах, имена которых Людмила могла знать только по книгам и учебникам. Затем Татьяна Алексеевна принесла ей чашку растворимого кофе с домашними маленькими аппетитными рогаликами, показала несколько недавно изданных книг мужа и даже обратила внимание Людмилы на большую фарфоровую вазу с его портретом, подаренную ученому в шестидесятилетний юбилей вице-президентом Академии наук Казахстана академиком Байдабеком Тулепбаевым, одним из первых и лучших учеников Александра Ивановича. Затем разговор плавно перешел вновь к проблеме, волнующей в настоящий момент семью Усольцевых. Ольга молчала. Начала вновь Людмила.

— С вашего позволения, — сказала она, явно подражая академической манере изложения, — ко всему сказанному прежде я бы, пожалуй, добавила, что в первые годы демократических реформ, не особенно-то и веря в возможность реальных изменений, знаю по практике, в суды различных инстанций со своими злободневными вопросами и проблемами обращалось не такое уж большое количество хозяйственников, юридических и физических лиц. Но сегодня в этой сфере жизнедеятельности российского общества, как и везде, обстановка постепенно меняется в лучшую сторону. А судебные иски, особенно если они умело и грамотно составлены и поданы адвокатами, становятся на самом деле серьезным дисциплинирующим и сдерживающим фактором, способным на деле остановить и останавливающим рьяных исполнителей, холопствующих бюрократов, безответственных чиновников.

Я готова вам помочь в деле, о котором скороговоркой сказал мне Олег по телефону и в связи с которым вы попросили меня прийти сегодня, чтобы проконсультировать вас по данной проблеме, причем абсолютно безвозмездно, что в наши дни, скажу вам честно, бывает крайне редко. Но из уважения к вам и вашей семье, дружбу с которой я очень высоко ценю…

— Ну зачем же так. Мы далеко не бедные люди, дорогая Людочка, хотя нынешние времена не самые лучшие для науки и ученых, но, думаю, разговор об этом у нас с вами впереди, — прервал ее Александр Иванович. — Так что давайте не будем растекаться мыслью по древу, как говорили раньше, а обратимся к нашей реальной проблеме. У многих людей моего поколения сегодня зачастую возникает и немало вопросов, так скажем, бытового плана и уровня. Не таких сложных и запутанных, как может показаться на первый взгляд, но тем не менее и не таких простых, заставляющих их сомневаться, стоит ли для их разрешения обращаться в суд, колебаться, не проявлять особой решительности. Вы меня, надеюсь, хорошо понимаете?

— Конечно, конечно, Александр Иванович, не волнуйтесь, продолжайте, пожалуйста. В чем суть вопроса?

— Чтобы не быть голословным, приведу самый что ни на есть конкретный пример. А вы, основываясь на знании законов и на собственном многогранном опыте, подскажите нам, как быть в таком, например как у нас, случае. История эта, дорогая Людочка, началась у нас больше года назад. Как-то рано утром в нашей квартире неожиданно раздался телефонный звонок. Из-за напряженной умственной работы уже много лет меня мучает бессонница. Поэтому ранние телефонные звонки не только раздражают, но и пугают. Все наши знакомые прекрасно знают об этом и не беспокоят нас обычно по пустякам, особенно в такое время. Разбудивший нас неизвестный стал активно требовать сведений о наличии внушительного списка запчастей и аксессуаров к своей иномарке и даже отказывался выслушивать все мои объяснения. В конце концов нам все же удалось, не с первого раза, конечно, сообщить непрошенному «звонарю», что он явно ошибся телефонным номером. Однако вскоре за этим последовал другой подобный звонок, потом третий, четвертый, пятый. Пришлось, поднимая ежеминутно трубку, вежливо отказывать и этим авторам звонков, а потом и многим другим. Самое интересное, что количество звонков с аналогичными просьбами, несмотря на нашу с женой надежду, не уменьшалось, а, можно сказать, нарастало, как снежный ком. Причем вопросы всех звонивших были не менее требовательными, чем в первый раз.

В своей телефонной борьбе с неожиданно свалившимися на нашу голову автолюбителями на некоторое время мы попросту отключали свой телефон. Потом, несмотря на звонки, не брали трубку, использовали многие другие «подручные» приемы. Все было напрасно. Тем более что в наш век, как известно, невозможно долго жить без этого средства общения. А мне тем более звонят же и аспиранты, и коллеги по институту, да и друзья, которых тоже немало. И потому, как только мы включали аппарат, звонки вновь обрушивались на нас с невероятной силой, превращая в настоящий кошмар нашу доселе спокойную, размеренную домашнюю жизнь. Так вот, когда число звонивших автомобилистов перевалило за несколько десятков, мы с женой, устав от бесконечных ответов, осторожно начали выяснять причину такого явно нездорового интереса автолюбителей к нашему телефонному номеру и в результате все же установили его истоки. А именно: по абсолютно неведомой нам причине семь злополучных цифр нашего телефонного номера оказались внесенными в рекламные проспекты широко распространенной и не менее, оказывается, широко известной в столице сети магазинов автозапчастей с броским названием «Кэмп». Ситуация, согласитесь, Людочка, для нас совсем новая. Мы ничего не имеем против запчастей для авто. Но подскажите, что нужно делать, чтобы вернуть нам покой?

— Вы что-нибудь предпринимали за это время? — строго спросила Людмила, раскрыв свой блокнот и напряженно глядя в глаза Александру Ивановичу, в то же время поглядывая иногда в сторону Татьяны Алексеевны.

— Папа, какой кошмар, я даже не подозревала, — вымолвила в сердцах Ольга, пристально глядя на Людмилу. — Людочка, помоги уж, посодействуй, если возможно, очень тебя прошу. Я-то думала, звоню часто, звоню, а у вас все время занято. Ну, думаю, опять отец на телефон сел. Это же часто у вас бывает. Особенно если он в издательство звонит. А тут, оказывается, такое, что даже в голову не могло прийти. Только маме доводилось до нас дозвониться. И Гена говорит, что как ни позвонит, всегда занято. Вот, оказывается, в чем дело. Ужас просто!

— Никого ужаса, Оля, здесь нет. К сожалению, для нашего времени довольно заурядная ситуация, с которой мне приходится сталкиваться чуть ли не каждый день. Все поправимо. И я сделаю все возможное, чтобы такое не повторилось. А в награду за мои труды вы, Александр Иванович, подарите мне свою новую книгу, над которой можете спокойно продолжать работать. Жаль, конечно, что ко мне вы обратились по прошествии столького времени. Как говорит мой муж, скромность в армии равноценна трусости. В наших условиях не нужно проявлять интеллигентскую скромность. На мой взгляд, любой мало-мальски грамотный адвокат без особого труда выиграл бы в суде ваше дело, что не поздно сделать и сейчас. Я думаю, мы поступим таким образом. Имейте также в виду и то обстоятельство, что в нашем конкретном случае особого значения не имеют ни ваша степень доктора наук, ни звание профессора и академика, ни участие в Великой Отечественной войне и обороне Москвы, ни пенсионный возраст, если вы считаете, что это нужно будет обязательно указать. Знайте, перед судом в нашей стране, слава богу, ныне все равны, независимо от прежних заслуг и званий, не то что раньше. Главное здесь вовсе не это. А то, например, что вам, как гражданину Российской Федерации, магазином «Кэмп» был нанесен заметный моральный ущерб, а также серьезный вред здоровью — вашему и ваших близких. Моральный ущерб, причиненный «Автозапчастями», вы можете сегодня оценить, как говорится, по своему собственному разумению, указав непременно сумму в своем исковом заявлении. Его нужно предъявить в суд общей юрисдикции по месту регистрации беспокоившей вас в течение года фирмы. Поэтому времени, как я полагаю, у нас еще немного есть. Так ведь?

Нам важно доказать, что после круглосуточных звонков по вашему телефону у вас серьезно ухудшилось здоровье. Это достигается, прежде всего, путем предъявления соответствующих справок ВКК, а также, возможно, документальным подтверждением того, какие были израсходованы денежные средства на лечение, лекарства, медицинские процедуры, путевку в санаторий, оплату вызовов на дом врачей и другие материальные затраты, связанные с нервотрепкой в пожилом возрасте, спровоцированной «Автокэмпом». Не волнуйтесь, вам самому добывать эти документы не придется, все это, с вашего позволения, разыщу и представлю соответствующим образом в суде я сама.

— А что, разве от того, насколько юридически грамотно составлено исковое заявление в суд, очень многое зависит? Разве судьям недостаточно содержания перечисленных фактов, событий, их еще будет волновать и форма такого заявления? Она что, имеет такое большое значение? — удивившись такому повороту разговора, спросила Ольга, подумав про себя, что же за сухая зануда эта Людмила. Говорит вроде правильные вещи, но так сухо, скупо, что «мухи дохнут на лету», как говорится.

— А как же, конечно, имеет, и еще какое, — серьезно ответила ей Людмила. — Скажу больше: грамотный, во всех смыслах юридически выверенный иск в суд можно, конечно, с небольшой натяжкой, считать половиной выигрыша судебного спора. Иск — это очень серьезное дело, в немалой степени показывающее уровень профессионализма адвоката в первую очередь. По этому пути мы с вами и пойдем в ближайшее время.

— Ты думаешь, Люда, это все реально?

— Более чем… В этот момент звонок, прозвучавший в дверь, прервал их затянувшийся юридический диспут.

— Это Олег, мам, не волнуйся, он как раз обещал зайти. Пойду открою, — сказала Ольга, поспешно вскочив со своего места, подумав при этом, что уже спала с открытыми глазами от речей занудной буквоедши-адвокатши.

— Ну, как у вас, все в порядке? — едва перешагнув через порог, спросил Олег своим громким голосом. — Что касается меня, то встреча с Андреем прошла, как говорится, на самом высоком уровне. Обо всем договорились. Руки чешутся, так хочется работать. А что, Людмила здесь? Ну и прекрасно. Все разъяснила тестю или еще только собирается? Отлично. Тогда у меня есть для вас, девочки, прекрасный план. Сейчас зайду в комнату и все вам поведаю без утайки, как говорила делегат партийного съезда повар-швея с Крайнего Севера, у которой я брал когда-то интервью.

Напевая себе под нос мотивчик любимой песни Высоцкого, явно не нравившейся Александру Ивановичу, Олег со словами «а на левой груди профиль Сталина, а на правой — Маринка анфас» в прекрасном настроении зашел в гостиную. Людмила сразу заулыбалась, а теща, вскочив со стула, тут же захлопотала.

— Олежек, может, ты чайку хочешь? У нас для тебя и торт есть, твой любимый «Прага». Сегодня аспирантка утром рано была у Александра Ивановича, наверное, знаешь, — Раминта из Литвы. Принесла. А твой тесть, он же всегда о тебе помнит, сказал, чтоб тебе непременно оставили не меньше половины. Зная, что Ольга придет, я даже завернула в пакет, чтобы она отнесла тебе домой. Думала, а вдруг не зайдешь. Так что усаживайся.

— Нет, дорогие мои. Чаю я сейчас с Андреем в «Салюте» целый чайник выпил. За торт, конечно, большое спасибо! С собой заберем. Вечером с молочком съем с удовольствием. Кстати, вам Людмила, надеюсь, все толково разъяснила, так ведь? Ну, тогда совсем хорошо. Значит, нас больше ничего не держит? Александр Иванович! Вам все понятно? Оля, ты где запропастилась? Иди сюда. Татьяна Алексеевна, да не нужно так суетиться. Совсем даже на вас не похоже. Вы всегда такая собранная, деловая даже. А тут суетиться стали, — смеясь, добавил он.

— Что это ты так развеселился? — зайдя в комнату, спросила Ольга. — К чему бы? Что-то надумал? Колись.

— А как же. Раз вы здесь со всем этим ужасом разобрались, то предлагаю дать возможность Александру Ивановичу спокойно поработать. А мы с вами, девчонки, пойдем в небольшой узбекский ресторанчик напротив. Приглашаю! Думаю, что представителям русской демократии не помешает съесть лагман, плов, шашлык, а может, и по паре самсы. Как мое предложение? Нравится?

— Олежек, да я вам сейчас сама наготовлю все, что вы хотите, — почему-то испуганно вставила свое слово в его тронную речь теща. — Зачем это нужно тратиться, куда-то еще ходить. Тоже мне, миллионеры нашлись. У меня курица есть вареная, макароны. Сейчас пойду разогрею, и поедите хорошо. Не хуже, чем в вашем ресторанчике. А у тебя, Олег, по моим наблюдениям, в последнее время прямо какие-то феодально-байские замашки появились. Все равно как у ташкентских узбеков. Зачем тебе это нужно? Не понимаю.

— Конечно, не понимаете. Сейчас все так живут. Весь мир так живет, дорогая теща. И мы потихоньку к этому тянемся. А вы все по старинке, домой пригласить, готовить целый божий день, потом посуду мыть еще два дня. А после этого, как у вас всегда бывает, пару дней с давлением пролежать, не поднимая головы с подушки. Так лучше, что ли? Нет уж, дорогая теща, такой образ жизни, как говорится, не для белых людей. Правильно? Подумайте и сами поймете, что я, как всегда, прав. Верно, Людмила? К тому же это еще и недалеко, добираться домой потом долго не нужно. Прогуляемся, проветримся, еще и вкусно поедим. И к вам обязательно еще зайдем. Не знаю, как я, а Ольга — это уж точно. Вот тогда и пошепчетесь по-семейному. Заодно и обсудите, стоит ходить нынче в общепитовские заведения или нет. Так что, девоньки, собирайтесь в темпе. Идем через дорогу, на улицу 26-ти Бакинских комиссаров в кабачок, который называется «Тимур». Явно, на мой взгляд, узбекского происхождения. Татьяна Алексеевна, наверняка, если туда сходите, найдете немало людей, живших в Ташкенте где-нибудь неподалеку от дома, где вы когда-то жили. Уверяю вас. День для прогулки явно благоприятный. Дождя нет, солнышко светит. Что называется, «продай штаны, но выпей». Так ведь, дорогая Татьяна Алексеевна? Вы, я уже вижу, меня полностью поддерживаете и одобряете, хотя почему-то надулись. Но это пройдет.

— Представляешь, Людочка, раньше наш район жители называли меж собой «бабный», а теперь говорят, что он давно уже вовсе и не «бабный», а «кебабный». Это из-за того, видно, что много интеллигентной публики отсюда съехало неведомо куда. Зато мигрантов из бывшей советской Средней Азии теперь на каждом углу найдешь. Кто лук зеленый на базаре и кинзу продает, кто попрошайничает, а кто рестораны и кафе пооткрывал, в которых кебабы — пальчики оближешь, — не дожидаясь ответа тещи, повернувшись в сторону приготовившейся к выходу Людмилы, проговорил Олег.

— Я тебя прошу, Олег, ты только не усердствуй, пожалуйста. Нам еще поговорить сегодня нужно будет, — напутствовал в дорогу Александр Иванович. — А ты, Ольга, проследи за ним, а то он сегодня что-то очень веселый. Эх, если б не нужно было работать, я бы с вами с удовольствием пошел шашлычку поесть узбекского на маленьких палочках. Давно не ел, соскучился даже. Да и с Олегом выпил бы с превеликим удовольствием пару рюмок. А Татьяна Алексеевна, вы же знаете, меня все время диетической едой кормит, следит за моим здоровьем. Надоела мне постнятина, даже не представляете себе как. Ну, да ладно. Работа важней всего. Я, кстати, с тобой, Олег, хотел еще поговорить насчет твоей давней поездки в Узбекистан с моим коллегой и старым другом Юрием Поляковым, о которой ты в ярких красках рассказывал, вернувшись тогда с выездной сессии Академии наук. Так вот теперь мне понадобится, чтобы ты вспомнил некоторые нюансы своих ташкентских встреч. Я собираюсь, как только закончу с Курлатом книгу «Командос» об ОМСБОНЕ времен Отечественной войны, организованном, в том числе, из наших студентов-ифлийцев одним из руководителей советских органов безопасности Павлом Судоплатовым, начать новое историческое исследование, связанное с возникновением, сущностью и крахом басмачества. Мне в этом деле твои подсказки немало бы помогли. Потом ты там какие-то имена наследников бывших басмачей называл, если мне память не изменяет. Ну да ладно. Не буду вас больше грузить, как сейчас говорят. Сходите проветритесь. Это тоже неплохо. Кстати, Ольга, если вдруг Геннадий придет, направить его к вам?

— А как же. У меня мобильник всегда включен. Он номер знает. Пусть звонит и подходит. Будем ждать.

Когда троица зашла спустя минут двадцать в прохладный зал небольшого уютного ресторанчика, в нем оказалось совсем немного народа. Занятыми были всего два столика в глубине зала. За одним два рослых парня о чем-то живо беседовали, держа в руках по запотевшему бокалу немецкого нефильтрованного пива «Пауланер», как опытным взором определил Олег. За другим сидела шумная компания, по всей вероятности уже не первый час праздновавшая, судя по доносившимся репликам, чей-то день рождения. Они выбрали место возле окна с видом на улицу: Олег сел спиной к окну, а Ольга с Людмилой на другой стороне стола, откуда без труда можно было увидеть многоэтажки, закрывавшие «Сигму», в которой как раз и жили Ольгины родители.

Через минуту-другую к ним подошла опрятная кореянка-официантка, которая принесла меню и с маленьким блокнотиком встала рядом со столиком.

Для начала заказали по паре слоеных пирожков из баранины с луком и курдючным салом, узбекский лагман, помидорный салат «Ачичук» с мелко-мелко нарезанным лучком, пару маленьких бутылочек воды «Аква минерале» без газа. На второе Ольга, старавшаяся придерживаться диеты по Монтиньяку, заказала запеченную в фольге форель, Людмила — узбекский плов, а Олег, переменив первоначальное решение, — сразу две порции кебаба и бутылку «Русского стандарта».

— Странно даже и очень для меня удивительно, — как только отошла официантка, обращаясь к Людмиле, сказала Ольга. — Впервые за много лет вижу, чтобы он не встретил кого-нибудь из своих знакомых. Такого случая в нашей практике еще, пожалуй, и не было. Или твои знакомые не ходят в такие заведения, куда ты нас с Людой сегодня привел, а? Им, наверное, подавай «Анжело», «Марио», «Шатушь», «Пушкин», сознайся? Мы бы с Людмилой при случае тоже были бы не против сходить с тобой, так ведь?

— За мной не заржавеет, ты же знаешь, моя дорогая. А вот, что касается знакомых, то на этот счет ты явно погорячилась. Еще, как говорится, не вечер. Посидим, посмотрим, — явно довольный собой, проворчал Олег, удобно развалившись в своем кресле.

— Ну что, девоньки, осилим? — сказал он, откупоривая принесенную вскоре бутылку «Стандарта» и разливая в три маленькие рюмочки.

— Только с твоей помощью, — улыбаясь, ответила Людмила. — Однако не забывайте, ребята, у меня времени не так уж много. Мы с мужем, я, по-моему, уже говорила, должны сегодня смотаться на пару часов на дачу. Так что через часок я ему позвоню, и он заедет за мной. Все вопросы с твоими родителями, Оля, как ты слышала, мы наметили, как решить. На мой взгляд, я отцу твоему все доходчиво объяснила. Думаю, что он согласился с моим сценарием дальнейших действий. Так что не волнуйтесь, я это дело доведу до конца. Некоторое его участие мне, естественно, понадобится. Ну, это, как говорится, уже мои проблемы. Правда, по всем имеющимся у нас показателям, должна восторжествовать.

— Ну, в таком случае я предлагаю первый тост, как говорят на Кавказе, — смеясь, произнес Олег, — поднять и выпить за нашу дорогую Людмилу. Так ведь, Оля?

— Конечно, за кого же еще, — ответила с улыбкой Ольга. — Хотя по всем канонам стоило бы дождаться лучше горячего. Не слишком резво ты начал? Тебя же папа предупреждал. Ну да ладно, с удовольствием выпью за нашего домашнего, семейного адвоката.

Вскоре принесли и горячее, и все трое увлеклись удачно размещенными за их небольшим столиком блюдами сытной и вкусной узбекской кухни. Однако через некоторое время Олег неожиданно встал из-за стола, извинившись, и сказал, что должен подойти к появившейся в зале паре — худощавому мужчине в белой рубашке и черно-красном галстуке и яркой блондинке, сказав, что это его старый приятель, в прошлом помощник президента Узбекистана, с женой.

— Я так и знала, что обязательно кто-нибудь из его знакомых да появится. Ну ладно. Ничего плохого в этом я не вижу. Давай пока поговорим и о наших делах. Скажи, пожалуйста, удалось тебе что-нибудь узнать в связи с трагической гибелью моей невестки Аллы, жены Генки? Олег говорил, что ты взялась помочь нам и в этом деле. Я не имею в виду расследование, им есть кому заняться, сама знаешь. А вот в плане судебного, если потребуется, решения этого вопроса.

— Тех материалов, копии которых мне передал по твоей или твоего брата просьбе известный в прошлом следователь Генпрокуратуры по особо важным делам Шувалов, который, как я поняла, в настоящее время и есть главное звено в вашем неожиданно прервавшемся поиске убийцы, скажу тебе честно, в принципе хватает для подачи в суд соответствующего искового заявления. Однако мне нужно уточнить некоторые детали. Нужно буквально еще несколько дней. Мне обещали помочь мои знакомые менты из Министерства внутренних дел и из областного управления. Дело это непростое, да еще и связанное, я думаю, с вашей семейной реликвией — иконой Спаса Нерукотворного, но для меня безумно интересное. Я просто увлеклась им, как в юности. Большое спасибо тебе и Олегу, что вы меня привлекли к своему поиску. Думаю, он не безнадежен, поверь моей интуиции.

Тут должно быть еще что-то совсем из другой оперы. А то, что у меня есть, ведет в конечном итоге к некоему Албанцу, так, по-моему, его называют, да еще, пожалуй, к какому-то пока неизвестному мне крупному чиновнику: то ли из Администрации самого президента, то ли из Белого дома. Пока — не знаю. Но как ты понимаешь, Шувалов и не собирался открыть передо мной все свои карты. Кто я для него такая, чтобы он поступил вопреки всем правилам? Да никто. В игру свою он меня с вашей подачи включил, но, как говорится, только в части, меня касающейся. Вот и все.

К этому хочу еще добавить, чтоб ты себе все прекрасно представляла. Судебное разбирательство на сегодняшний день вам не даст, пожалуй, ничего. Ну, допустим, будут найдены заказчики и исполнители убийства Аллы. Суд вынесет в отношении этих нелюдей свой справедливый, скажем так, вердикт. Они будут наказаны. Что это вам даст? Моральное удовлетворение? Ну и все. Тут, повторюсь, нужно что-то еще. А «что-то» или само возникнет, или случай какой-нибудь подвернется, и мы выйдем на новые факты, связанные непосредственно с нашим вопросом. Требуется еще немного времени. Поживем — увидим. Спешить сейчас, на мой взгляд, нельзя. Ты согласна? Столько времени вы ждали, столько сил затратили, осталось совсем малость потерпеть, и все встанет на свои места. Только Геннадию своему, Оленька, ты, пока я все не разузнаю, ничего не говори. Еще не время. Потом он, как я поняла, зачастую все понимает в буквальном смысле. Поэтому пока явно не стоит. В дальнейшем, возможно, и его помощь нам потребуется.

Однако, что это Олег запропастился, — завершила она, оглядываясь через плечо в конец зала, где сидели его приятели, активно уже уплетающие, судя по всему, такой же лагман, и у стола которых, склонившись, что-то чересчур весело рассказывал им Олег.

Поймав на себе удивленный взгляд Людмилы и увидев довольно напряженное лицо жены, явно недовольной его отсутствием, Олег поспешил на свое место. Бодро усевшись, он быстро доел уже холодный лагман и решил немедленно исправить свой промах. Поэтому налив всем рюмки, провозгласил тост за свою любимую жену.

— Ты как всегда в своем репертуаре, Олег, — сказала недовольным голосом, сдвинув брови, Ольга. — Зачем, спрашивается, ты нас с Людой сюда привел, если ты нам совсем не уделяешь внимания. Прекрати разговаривать с другими людьми. Успеешь еще это сделать и без нас.

— Понимаешь, мне сейчас Слава Толубеев совершенно новые факты, интересные для меня рассказал. Ну когда я его еще увижу? Зато вы без меня, как я заметил, от души пообщались. Теперь не будем грузить друг друга своими проблемами, а спокойно посидим, отдохнем от повседневных забот. Обещаю, что от вас больше не отойду ни на шаг.

Опрятная кореянка Юля, как было написано на прикрепленной клипсой к бретельке ее фартука на уровне едва заметной груди визитке, принесла второе, также аккуратно расставив все тарелки на столе. Потом взяла в руки бутылку «Стандарта» и разлила по рюмкам, обойдя по кругу весь стол. В этот момент в конце зала неожиданно и достаточно громко зазвучала музыка. Шумная компания с восторгом, при первых же аккордах электрооргана, приветствовала стоящего за ним певца, выказывая этим свое знакомство с ним.

— Фима, молодец! Ты как всегда вовремя. Давай жарь нашу, фирменную. «Серегу» хотим! — выкрикнул один из мужчин, явно перебравший, судя по гортанному голосу, за время многочасового сидения за столом. Другой мужчина, после его призыва, встал и положил на клавиши Фиме пятисотрублевую бумажку, после чего певец-пианист взял новый громкий аккорд — и сидевшие в зале люди уже не могли слышать слов друг друга. Он запел хрипловатым, раздваивающимся при высоких нотах голосом:

«Не забывай меня, мой друг Серега. Не забывай, не хмурь своих бровей. Ведь в жизни нам не так осталось много. Давай смотреть на жизнь повеселей».

Улучив момент, когда, в общем-то, не лишенный голоса и слуха певец районного масштаба Фима дважды рефреном пропел последние строчки первого четверостишья провинциальной самодеятельной песни, Олег предложил своей компании непременно выпить за родителей Ольги, благодаря которым и состоялась их сегодняшняя встреча. Следующие куплеты возможности прокричать хотя бы такой незатейливый тост ему бы просто не дали. Поэтому, когда Фима затянул дальше, троица принялась за стынущее второе, давая понять друг другу жестами, что заказанная ими еда удалась на славу.

— Ладно уж, дослушаем до конца эту белиберду, — чересчур громко произнесла вдруг Ольга, когда официантка, поняв по жесту Олега, принесла им счет в маленькой кожаной, похожей на визитницу книжечке-обложке. — Интересно даже, чем заканчиваются такие песни, есть ли в них хоть какое-нибудь содержание или нет совсем. Не могу понять, для чего они написаны? И кому такие песни могут нравиться?

«Но ты прости меня, мой друг, Серега. За те куплеты, что я написал. Ночь за окном, ведь спать уже немного. Куплеты эти, видно, не фонтан», — наконец-то, к всеобщему удовольствию присутствовавших, бодро завершил последний куплет, дважды рефреном повторив две последние строчки, Фима.

— Вот насчет того, что не фонтан, это он правильно пропел, — сказала, вставая, Ольга. — Видите, даже подвыпившая компания, заказавшая песенку, и та замолчала. А нам этот Фима просто настроение испортил своими «умопомрачительными» куплетами, подобные которым, как я хорошо помню из своего детства, когда-то в трамваях в Ташкенте пели инвалиды-попрошайки. Пошли на воздух, пройдемся хоть немножко. А Людмила мужу позвонит, чего, я думаю, в таком грохоте она сделать не сможет.

— Знаешь, дорогая моя, — сказал Олег, когда они вышли на залитую солнцем улицу, обращаясь к Ольге, — я вовсе не удивлюсь, если узнаю, что это заведение принадлежит тому самому Албанцу, о котором ты мне рассказывала невероятные истории и которого знает хорошо твой братец. Вполне может быть, что и куплеты, которые пропел нам сегодня Фима, а написал неизвестный поэт минувших дней и за которые даже в последних строчках попросил, если вы запомнили, прощения у слушавшей их публики, тоже ему посвящены. Не забывайте, ведь заведение, которое мы с вами только что посетили, среднеазиатское. Да и этот Албанец, как в общем-то и его бывший покровитель Дед, тоже выходцы, если мне память не изменяет, из Узбекистана. Так ведь? Вот и думайте, размышляйте дальше. Но при этом будьте, конечно, предельно осторожны.

Людмила набрала по мобильнику номер телефона мужа и договорилась встретиться с ним через полчаса у перехода на перекрестке Ленинского и 26-ти Бакинских комиссаров. В оставшееся до их встречи время решили втроем погулять по улице. Людмила взяла Ольгу под руку, а Олег, закурив свою любимую сигарету «Кэмэл», пошел слегка сзади. Направились в сторону метро, задумав дойти до находящегося на углу большого универсама, а потом назад до перекрестка, посчитав, что как раз будут там в назначенное время. Где-то на полпути Олег остановился. Он встретил старого приятеля, работника Центризбиркома Виталия Беленького, с которым в прежние времена работал в аппарате Совета Федерации, а еще до этого знал по Верховному Совету, где тот издавал малопопулярный, но нужный журнал под названием «Ведомости». Борисыч, как меж собой знакомые звали Беленького, как выяснилось, также направился вместе с женой посидеть в том самом ресторанчике, из которого троица только что вышла. Он был как всегда восторжен, улыбался и при этом, сильно жестикулируя, что-то очень живо рассказывал Олегу. Жена Беленького Наталья — прекрасный врач-офтальмолог, недовольно стояла в стороне, прикуривая одну от другой тонкие сигареты «Вок». А Ольга с Людмилой остановились чуть впереди на фоне наполовину разобранных и непонятно в какой связи здесь, на улице, метрах в двадцати от пешеходной дорожки воздвигнутых когда-то нелепых многоугольных конструкций с витражами. Видно, деть было и в те времена эти архитектурные сооружения некуда, вот и нашли им местные власти местечко на маленькой травяной полянке с бесчисленными тропами перед входом в десятки раз переименованный за последние годы дешевый магазин «Пятерочка».

— Не удивляйся, для нас, как я уже говорила, такие встречи — обыденное, даже повседневное явление, — сказала Ольга, взглянув на слегка удивленную физиономию Люды. — Не бойся, это продлится недолго, не больше пятнадцати минут. Однако до универсама дойти уже не успеем, а будем, как сумасшедшие, торопиться назад, чтобы успеть на встречу с твоим мужем. Я это знаю заранее, у нас всегда так бывает.

— Да ладно, какая разница, все равно ведь гуляем. Ты лучше скажи, а ваши путешествия по монастырям Подмосковья что-нибудь дали в конечном итоге? Или надежда сейчас только на следствие частного сыщика господина Шувалова с его ребятами из сыскного бюро? Какие же вы молодцы, что ведете поиск в разных направлениях, не останавливаясь ни на день. И то, что решили семейную икону найти, впечатляет сильно всех моих знакомых, а меня особенно. И еще то, что решили не только найти ее, но и, как рассказывал Олег, самому Патриарху Святейшему вручить, когда найдете. Наслышана… Наслышана… Правда, никто пока не знает толком, да и вы в том числе, где вы ее обнаружите… Но, что обнаружите, сомнений нет никаких. — И она вопросительно посмотрела на Ольгу, сделавшую вид, что не совсем ясно понимает красноречивые взгляды Люды, сопровождавшие ее вопросы. Поэтому Людмила уже с меньшим, чем прежде, энтузиазмом продолжила: — Уму просто, дорогая моя, непостижимо, сколько времени ты на все это потратила. Тебе не жаль? Давно могла бы, учитывая особенно, что твой Олег зарабатывает совсем немало, купить такую же икону где-нибудь на аукционе или в антикварном магазине. Думаю, это стоило бы вам намного дешевле. Или, может, вам двоим такой нескончаемый поиск доставляет истинное наслаждение. Все время при деле, в бесконечных поездках. Постоянные встречи с интересными людьми. Многие мои подруги в последнее время не знают, как и чем себя занять, мучаются даже от этого. А у вас все о’кей, причем на многие годы вперед. Ну, допустим, не найдете вы Спаса своего, что тогда? Ничего же страшного не произойдет, правда? Зато как интересно все, загадочно, таинственно, я сама даже с огромным удовольствием увлеклась этим после рассказа Олега, честно скажу. Жаль, что никому рассказывать нельзя, как мы и договорились, а то бы я, как поручик Ржевский, могла блеснуть перед своими друзьями на очередной вечеринке… История супер. Да еще и с какими древними корнями, уходящими во времена Пугачева, Екатерины Великой, Суворова… Надо же! Если б не знала, в жизни бы не поверила.

— Понимаешь, дорогая Людочка, все это не плод нашего воображения, а реальность. Поэтому никакой суррогат, никакая другая икона не заменит мне нашу родовую, семейную икону, найти которую мне завещала моя родная бабушка. Так что твой совет для нас никак не приемлем. Найти мы должны именно ее. Спас Нерукотворный, который, как ты правильно сказала, достался моему пращуру от самого бунтаря Емельки, должен быть у нас и нигде больше. И я чувствую, что найдем мы то, что ищем, обязательно, причем в самое ближайшее время. Скажу тебе больше, как только найдем и получим в руки святой образ, мы с Олегом его вернем Православной церкви, как он правильно тебе рассказал о нашем далеко идущем замысле, а если получится, то самому Алексию вручим. Впрочем, Олег со своими бесчисленными связями клянется, что он сделает это довольно легко и быстро. Дело, как ты понимаешь, осталось за малым: нужно найти саму икону, а все остальное приложится.

А что касается наших путешествий, то тут ты права как никогда. Бесконечные поездки по монастырям, встречи и беседы со священнослужителями, которыми я увлеклась еще студенткой первого курса истфака МГУ, когда вместе со своим сокурсником, известным теперь на Западе искусствоведом, давным-давно выехавшим в Германию, были незабываемы. Но пока ничего путного нам они не дали. Однако такие поездки, которые мы и поныне, как ты знаешь, совершаем довольно часто с Олегом, наполняют нас с ним глубоким внутренним содержанием и просвещают заодно, что, согласись, совсем неплохо. Недавно, например, мы с друзьями прекрасно съездили в Суздаль. А на прошлой неделе вдвоем смотались на полдня в Можайский район в деревню Колоцкое, где испокон века находится и сейчас действует Успенский Колоцкий женский монастырь. Он известен еще и тем, а может, прежде всего, тем, что в нем находится чудотворная икона Колочской Божией Матери. Ты не смейся, она на самом деле чудотворная. Икона хранилась в этом монастыре до 20-х годов, как нам рассказали, а в 60-е годы следы ее самым невероятным образом, прям как у нас, потерялись. Украл, возможно, кто-то из алчных атеистов-партийцев, да и «толкнул», как это часто бывало, на Западе или обменял на «жигуль». Но не в этом дело. Это, как говорится, противно, конечно, но не наш вопрос. А дело в том, представляешь, что сейчас в обители находится копия, или список образа, также чудотворный. Благодаря ему, как нам рассказала монахиня Амвросия, только с конца прошлого, двадцатого, столетия, где-то с 1998–1999 годов, произошло несколько десятков чудесных исцелений. Особенно, по ее словам, образ помогает бесплодным парам. Был даже случай, сказала нам Амвросия, когда в чреве матери, представляешь, воскрес уже мертвый ребенок. А еще икона исцеляла местных мужиков от довольно широко распространенного в этих местах пьянства.

— И ты, профессиональный историк, профессор, преподаватель, веришь в эти чудеса? Я даже диву даюсь, извини, конечно. А если твои студенты, к примеру, узнают или коллеги-педагоги, ректор? Как ты к этому отнесешься, что они тебе скажут?

— Да пусть что хотят, то и говорят. Знаешь, мне теперь все равно. Не то что в прошлые времена, когда от этого работа, аспирантура, пребывание в партии зависело. В одну минуту тебя могли тогда изгоем общества сделать. Так, собственно, со многими и случилось, которые отчалили потом с большими трудностями за «бугор» и теперь там преспокойно живут и здравствуют на зависть многим нашим соотечественникам, коллегам и друзьям. Ты же, насколько я знаю, веришь всяким магистрам белой или черной магии. Даже гадалок посещала. Ты думаешь, так лучше, что ли?

— Нет, конечно, но тогда у меня очень сложные времена были. Дочь уехала за кордон, с мужем ругались часто. А потом все как по мановению палочки-выручалочки прошло. А верить, я в общем-то никому и никогда не верила, кроме как в собственные силы. И других по сей день призываю к тому же самому. Откуда, кстати, ты взяла, что икона, которую вы с Олегом лицезрели в этой деревне, о которой ты говоришь, святая или чудотворная? Со слов монахини?

— В том числе. К тому же с этой иконой связана и довольно любопытная историческая легенда аж пятнадцатого века. Именно тогда крестьянину Луке, который жил близ реки Колочи, впервые был явлен этот образ. Он, как рассказывают предания, возвращался домой и увидел в ветвях дерева эту икону. Хитрый Лука не растерялся, влез на дерево, снял святой образ и отнес его к себе домой, где в это время находился его парализованный родственник. Так вот, этот безнадежно больной человек стал с того дня усердно молиться перед этой иконой и вскоре поправился. После чего образ прославился на всю страну. С крестным ходом, как гласит историческое предание, икону отвезли в Можайск, а потом и в Москву, где благодаря ему люди стали исцеляться от язв и бушевавшей тогда холеры.

Что касается самого Луки, то он, согласно тому же преданию, счел все эти чудотворные явления иконы собственной заслугой и безмерно в результате возгордился. На пожертвования людей построил себе в этих краях настоящие хоромы и стал в результате почитать себя чуть ли не удельным князем. Во всяком случае, равным удельным князьям. Видишь, что деньги и тогда, дорогая, делали с людьми! Так вот, однажды, как гласит легенда, охотники поймали для своего князя медведя. Лука же, благодаря найденной им иконе Божией Матери получивший в этих местах невиданную популярность, потребовал, чтобы они выпустили пойманного зверя к нему во двор. Так вот, медведь бросился на него и едва не разорвал Луку на куски. Тогда-то истерзанный крестьянин понял, что это и есть Божье вразумление. В результате он постригся в монахи и основал тот самый монастырь, в который мы ездили. Вот такая история Луки вразумленного. А может, и того самого, о котором поэт Барков, безумно популярный в свое время, написал свою поэму, и по сей день имеющую хождение в среде интеллигенции. Тот самый Лука, дед которого самым невероятным образом «порой смешил царя до слез».

Скажи, история Луки тебе ничего не напоминает в нашей теперешней жизни? Нет? А мне, например, напоминает. По-моему и сегодня кто-то, кто находится рядом с нами, и был, несомненно, связан с Дедом, то бишь бандитским авторитетом Вогезом, о котором ты хорошо информирована и знаешь теперь все его дела, ждет, подобно Луке, вразумления Божьего. Причем кто-то из тех, скорей всего «новых русских», кто благодаря «нахапанному» за время перестройки и реформ богатству, возомнил себя таким же «удельным князем», как тот крестьянин Лука. А вот кто этот человек, нам предстоит выяснить в самое ближайшее время, и ты, как я поняла, нам в этом поможешь, если потребуется. Так ведь?

— Не сомневайся ни на минуту. Твои проекты, Ольга, конечно, мне, как юристу и бывшему следователю, очень интересны. И я с большим интересом отношусь к твоему былинному рассказу, но скажи мне по совести, ты на самом деле веришь во все эти церковные сказки, рассчитанные на малограмотных или вовсе безграмотных крестьян средневековья? Не кажется тебе, что все это настоящая, как раньше говорили, поповская пропаганда? В то же время, мне все это так же безумно интересно, как и тебе. Какие-то противоречивые чувства во мне борются. Скажу больше, я бы с огромным удовольствием съездила с вами вместе в одно из таких путешествий по храмам Подмосковья и иной раз сама также люблю смотаться по воскресным дням куда-нибудь в подобный круиз, особенно недалеко. Но верить во все эти чудеса… Упаси Боже! Потом для нашего поиска, расследования да и для Фемиды нужны, дорогая, факты, только факты. Без всяких легенд и домыслов. А с этим пока еще у нас с вами не все в полном порядке.

— Как ты догадываешься, я не собираюсь выдавать легенды за действительность. А что касается посещения храмов и окружающих их тайн, поверий и тех же сказок, то ты не забывай все же, что я сейчас читаю курс отечественной истории и культуры. А разве все это не часть нашей истории? Одним моим знакомым помогает жить увлечение эзотерикой, другим — соционикой, третьим — дианетикой, как, например, стародавнему приятелю моего Олега полковнику МВД Тыквину с женой. Они теперь, видишь ли, в хаббардисты подались, проповедуют их идеи и даже книжки на эти темы пишут. Мне, например, все это чуждо. А вот такие экскурсии, думаю, во много раз более полезны и познавательны. Я даже часто со студентами на такие экскурсии езжу и по Москве, и по Подмосковью. Недавно, например, мы совершили интересную поездку по старообрядческим храмам Москвы и даже на старообрядческом кладбище побывали с моими студентами. Олега даже с нами взяла, и он, бросив все дела, с удовольствием с нами весь день провел. Эта поездка на него большое впечатление произвела. В следующий раз и тебя приглашу обязательно, если хочешь. Думаю, тебе понравится.

А потом, знаешь, я же еще студенткой, в советские времена, в церковь частенько ходила. И даже когда историю КПСС преподавала — тоже. Мамаша с отцом ужас как за меня боялись. А я все равно ходила. Один раз даже вместе с Олегом на Пасху в Новодевичьем монастыре весь день провели. Но он-то больше из чистого интереса, как в театр ходит. Так что, не удивляйся, в некоторые чудеса я все же верю, только всегда при этом пытаюсь перекинуть мостик в нынешнее время, определить и растолковать поверья прошлого с точки зрения современного опыта, и своего в том числе. Ну да ладно, вон и Олег уже заторопился. Он время точно сечет. Значит, пора бежать на встречу с твоим мужем.

Подошедший Олег действительно поглядывал на часы. Взяв женщин под руки, он развернул их в обратную сторону, и они поспешили к переходу на углу 26-ти Бакинских комиссаров и Ленинского. Туда, где уже пять минут Людмилу нетерпеливо ждал в своем серебристом джипе ее муж. По дороге Олег рассказал, что его приятель предложил им с Ольгой войти в состав редколлегии нового журнала чисто детективного направления, который он намерен начать выпускать в самое ближайшее время. Олег даже название ему тут же придумал — «Бубновый туз», помня о том, что когда-то каторжникам на спинах их черных одежд обязательно рисовали карточную символику, чтобы охранникам в случае побега заключенного было легко обнаружить и попасть в видную с любой точки цель — мишень. Содержанием нового журнала, по словам Олега, должны были стать в основном детективные рассказы, которых у него самого было немало. Поэтому он был воодушевлен предложением товарища и решил, не откладывая дела в долгий ящик, подобрать несколько рассказов, имевшихся под рукой, и уже вечером передать тому на дискете для первого номера. Кроме того, приятель Олега уже давно выпускал получивший достаточно широкую популярность в стране туристический журнал «Россия без границ» — его составляли описания туров по стране, особенно интересных для приезжающих в Российскую Федерацию иностранцев. Ольга это прекрасно знала и читала журналы эти не один раз. Поэтому ее заинтересовало то, что в ближайшие дни вместе с Олегом им предстоит описать свое путешествие в Успенский Колоцкий женский монастырь в Можайском районе Подмосковья, о котором она только что подробно рассказала Людмиле.

Попрощавшись с адвокатшей, впорхнувшей на высокое переднее сиденье машины, мгновенно тронувшейся с места, они неспешно перешли улицу, прошли через арку и молча добрели до пятого подъезда дома, на восьмом этаже которого жили родители Ольги.

— Знаешь, моя дорогая, я, пожалуй, сегодня уже к твоим не пойду. Посиди у них сама, тем более что вам и без меня есть о чем поговорить. Можешь не торопиться домой. Я часа два должен посидеть за компьютером. Есть я не хочу, как ты догадываешься. Завтра у меня времени не будет совсем. А сейчас мне нужно, как я уже тебе сказал, подобрать пару рассказов для нового журнала «Бубновый туз». Эта идея мне очень нравится. Кстати, когда придешь, не забудь мне напомнить, что вместе с дискетой я обещал для первого номера передать наши с тобой краткие биографии и один или два наших снимка, не таких как на паспорт, а вполне нормальных цветных — у нас их много. Еще хочу позвонить Андрею. И у него детективных рассказов немало, и он, надеюсь, тоже откликнется на такое заманчивое предложение. А отцу скажи, что в соответствии с нашей сегодняшней договоренностью я специально к нему зайду, что я об этом не забыл. Я даже специально подготовлюсь и постараюсь, кроме прочего, перечитать свои старые блокнотные записи. Тем более что в них мне нужно будет найти для него ряд имен и интересующих его фамилий, а может, и кличек людей, связанных в прошлом с басмачеством и басмачами, о которых он собрался писать. Сейчас эта тема, на мой взгляд, более чем актуальна. Особенно проблемы, связанные с формами и методами борьбы с басмаческим движением, позволившими, хоть и не быстро, но положить конец кровопролитию.

Когда Ольга пришла к родителям, она застала отца сидящим за тем же полированным обеденным столом с расшатанными ножками, заваленным бумагами, увлеченно работающим над второй книгой о своей боевой партизанской студенческой молодости. Первая, «Юность уходит в бой», давно вышла в свет. Вторую книгу, куда вошли не только воспоминания о боевых товарищах, но и собранные с большим трудом их фотографии, по совету бывшего сокурсника, подрывника из отряда «Быстрый» Феликса Курлата, предполагалось назвать «Ненависть, спрессованная в тол». Разговаривать с дочерью увлеченный своими воспоминаниями Александр Иванович не стал, а только кивнул головой и махнул высоко поднятой вверх правой рукой с зажатой в ней китайской авторучкой с золотым пером, которой он пользовался с незапамятных времен.

Ольга пошла с матерью на кухню. Татьяна Алексеевна заварила по привычке довольно крепкий чай в огромном заварном чайнике. Поставила его на маленький столик возле окна, принесла две пиалы, вазочку с сушками и уселась напротив дочери, явно желая ей рассказать что-то важное и интересное.

— Мне сегодня весь день вспоминается, как мы с твоим отцом когда-то пришли в гости к твоим бабушке и дедушке в Ташкенте на улицу Чехова, — начала в своей неторопливой манере Татьяна Алексеевна. — Ты была еще совсем маленькая и играла во дворе с соседскими детьми. Была замечательная осень, одно из самых лучших времен года в Узбекистане, поистине золотое время — фрукты в невероятном множестве, ведрами, помнится, вишню собирали в их садике и ели, виноград черный и белый — дамские пальчики его еще называли. А цветов везде — море, в том числе и на ухоженных клумбах твоего деда. Он очень цветы любил — ирисы, гладиолусы, анютины глазки, розы — белые, голубые, темно-красные и даже черные. Чего на его клумбах только не было. У бабушки всегда в доме в вазах свежие цветы стояли, как помню.

В тот замечательный сентябрьский день мы собрались у твоей бабы Нади по традиции отметить особо почитаемый на Руси день именин Веры, Надежды, Любови и матери их Софьи. Ты же знаешь, мы и сейчас каждый год отмечаем этот христианский праздник, для нашей семьи особенно знаменательный. Ты не улыбайся, к твоим делам мой рассказ тоже имеет некоторое отношение. Дослушай лучше до конца, тогда будешь комментировать. Твоя мама плохого тебе не расскажет и не посоветует. Утром того дня твой дед Алексей отправился раненько на базар, чтобы купить все необходимые продукты к встрече гостей. Я как сейчас помню весь в деталях его рассказ о том походе на рынок. Он всегда все рассказывал бабушке, ты же знаешь, и этот случай не был исключением. Только тогда я при его рассказе присутствовала, вот и все. А сегодня мне это приснилось со всеми подробностями. До твоего прихода все вспоминала, как будто это только что произошло. Представляешь? Вот и тебе хотела рассказать, а кому же еще. Кто меня так поймет, как ты? Отцу твоему всегда некогда, и к тому же он не любит такие рассказы.

«Ты что-то мне сегодня персики с гнильцой положила, да и мятых несколько подсунула, а, апа, нехорошо, замени, — начал свое повествование в тот день твой дед Алексей, отличавшийся некоторой привередливостью, особенно при покупке продуктов на рынке для своего дома, для семьи. Настоящее представление! В лицах мой отец, твой дедушка, пересказал свой вояж на ташкентский Алайский базар, пожалуй, самый крупный тогда и самый выгодный с точки зрения покупок.

— С какой такой гнильцой? Это что, хозяин, мятые, что ли? Самые сочные, самые спелые положила тебе как всегда, а ты обижаешься. Зачем так сказал? Зачем апу обидел? Хочешь, поменяю? — спрашивает его апа, у которой он постоянно покупал домой фрукты, тем более что в данном случае набрал он их целый таз. — Ты посмотри, хозяин, какие они спелые, сочные. Еще раз посмотри своим глазом. Сам знаешь, у меня свой огород: половина сахар, половина — мед. Не обижай апу, от души тебе все кладу и еще с походом, как всегда. Но если не нравится что-то, поменяю и еще лучше выберу. Ты только скажи, я все сделаю. — И пожилая красивая узбечка тут же проворно заменила товар. — Что еще, сосед, брать сегодня хочешь? Гости, наверное. Угости их как следует, и мне приятно будет. Черешню? Абрикос? Грушу? Урюк? Для тебя как всегда все лучшее. Только скажи, апа все подберет, все выберет.

Алексей Георгиевич и так набрал в этот день всего предостаточно, но тут все же не удержался и купил еще. Потом прошелся по рядам. Нужны были и горячие лепешки с тмином, и сыр, и брынза, и сметана… А как могло быть по-другому здесь, на знаменитом ташкентском Алайском базаре?! Да и не базар это был, в российском понимании, а просто сказка Шехерезады. Такого никто в Москве никогда не видел и не поверит, если рассказать.

— Если бы я был художником, — сказал тогда хлопотавшей в кухоньке жене Алексей, — то наверняка большой цикл своих картин посвятил бы только ташкентскому базару — Мекке восточной жизни. Да вот, к сожалению, Бог такого таланта не дал. Да и есть ли такой талант, который в состоянии воспроизвести все буйство красок Алайского рынка. Вряд ли! Ван Гога или Гогена для этого маловато. Европейский масштаб совсем не тот. Да и краски совсем не те, скупые по азиатским меркам».

Татьяна Алексеевна налила себе половину пиалы горячего зеленого чая и, отпив глоток, ненадолго замолчала. У нее перед глазами тут же встали знакомые ей с детства сочные, яркие краски, переливающиеся всеми цветами радуги горы фруктов, овощей, зелени… А колоритные, прокопченные на солнце лица продавцов в тюбетейках в трудновычисляемом возрасте… А покупатели всех наций и народностей, собравшиеся здесь. Какому художнику под силу передать все это, а, кроме всего прочего, еще и ту особую сладость здешнего азиатского торга, от которого одинаковое наслаждение получают обе стороны? Нет, такое, как здесь, вряд ли где увидишь. Как, впрочем, и многое другое, составляющее сам смысл восточного базара. То, ради чего здесь из века в век живут целые поколения людей. Не говоря уже о колорите самого рынка, описать который невозможно…

— Так вот, — дальше продолжила она… — Твой дед, долго проживший в Узбекистане, освоивший и перенявший многие местные традиции и обычаи, в этом плане оригинальностью не отличался. Ему нравилось по утрам «делать базар», получая от этого истинное удовольствие. И конечно же, совершив все необходимые покупки, заскочить на полчасика в заключение рыночного путешествия в манящую запахами бесчисленных пряностей чайхану.

В тот день, как рассказывал Алексей Беккер своей жене, накупив фруктов, овощей, зелени для предстоящего домашнего торжества, он со всеми своими многочисленными покупками, аккуратно разложенными на двух стульях с кривыми металлическими ножками, расположился за маленьким столиком, у деревянной решетки, ближе к выходу. Потом, подойдя к солидному, напоминающему японского сумоиста, чайханщику с лоснящимся от пота и жира мясистым лицом с маленькими хитрыми поросячьими глазками, из-под засаленной от времени и постоянно жирных рук черно-белой тюбетейки которого торчали уголки совершенно мокрого носового платка, и сделал заказ.

— Порцию плова, лепешку и зеленый чай, — сказал ему Алексей, указав при этом на занятый им столик.

Чайханщик понятливо мотнул головой, сказав лишь одно слово «яхши», и продолжил свою начатую, видно, много ранее беседу одновременно с двумя или даже с тремя посетителями.

Вдруг Алексей почувствовал спиной подходящего к нему из чайханной глубины человека и оглянулся.

— Алексей Георгиевич, вы ли это? Не представляете даже, как я рад вас видеть. Вы уже сделали свой заказ?

Алексей поднял глаза на склонившегося над ним человека и, увидев небритую, обрюзгшую физиономию подошедшего незнакомца, слегка опешил. Потом, внимательно приглядевшись, все же узнал его. Боже мой, да это же не кто иной, как Генрих, ахнул он про себя. Конечно, он, но как изменился. Как же жизнь его перетряхнула. Однако внешне виду не подал, а только ответил впрямую на заданный вопрос.

— Да, заказ сделал только что, — сказал он, а потом добавил: — Да вы не стесняйтесь, присаживайтесь ко мне, Генрих Оттович. Давненько мы с вами не виделись. Как дела, как семья, рассказали бы? Как вы сами?

Генрих сел на освобожденный от пакетов с покупками стул и только устало махнул рукой.

— Да что там говорить, вы, наверное, и сами все про меня знаете. Сейчас вот, спустя много лет после войны, пытаюсь приспособиться к мирной жизни. Но война для меня, понимаете ли, еще не окончилась, даже через столько лет. А когда закончится, даже не знаю. Может быть, никогда… — признался он.

— Мне тоже чаю принеси, — попросил Генрих подошедшего к столу чайханщика и с нескрываемой неохотой, постоянно ловя на себе пристальные взгляды Алексея, сквозь зубы продолжил: — На работу устроиться никак не могу, никуда меня теперь не берут, боятся. До войны, вы же знаете, я юрисконсультом на обувной фабрике, что на Богдана Хмельницкого, недалеко от Комсомольского озера, работал. Вы, наверное, помните? А теперь вот туда не берут. Да что там, даже разнорабочим на фабрику, где меня каждая собака знает, не устроиться. Клеймо на мне, Алексей Георгиевич, понимаете, на всю оставшуюся жизнь. Страшное клеймо. Военнопленный же я. В НКВД чуть что вызывают. Дома бесконечные скандалы, денег совсем нет… Ритка из дома от меня как от прокаженного бежит, замуж выскочила за бедного инвалида, с двумя детьми в придачу. Вот и вся моя история. Видите теперь, как я живу. Да никак не живу — существую и все… На рынке ошиваюсь. Жить-то надо. Там товар поднесу, тут мешки перетаскаю… То поесть дадут, то заплатят копейки, и на том спасибо…

Алексею в это время принесли полную косу янтарно-желтого, с большими кусками ароматной баранины горячего узбекского плова. Увидев, какими жадными глазами Генрих посмотрел на еду, Алексей молча придвинул ему свою порцию. Генрих тут же жадно набросился на нее. Сметя за несколько секунд все содержимое, собрал кусочком предложенной ему лепешки остатки жирного риса на дне, с нескрываемым удовольствием вытер затем грязной рукой масляные после плова губы.

— Спасибо вам, Алексей Георгиевич, огромное спасибо! — пролепетал он. — А вы сами-то, не хотите, что ли, кушать? Плов очень вкусный, я давно такого не ел.

— Да я уж что-то и расхотел. Вот чаек свой допью и домой, пожалуй, пойду.

— А меня домой вовсе не тянет. Да и есть ли он теперь у меня, мой дом? Сам не пойму. Ведь, не поверите, выжил же я в этом аду, в плену, только потому, что знал, что меня дома ждут. Мечтал, думал каждую минуту, как я дочку свою увижу, с женой встречусь. Тогда настоящая надежда у меня была, вера. А теперь что получается? Никому я здесь не нужен. Лишний я человек в этой жизни. Крепкий, здоровый, сильный мужик и — живой труп. Вот как бывает.

— Генрих Оттович, — проговорил Алексей, расплатившись с чайханщиком, — ты раньше времени не унывай, прошу, а главное — не распускайся. Попробую я тебе в ближайшее время помочь, поговорю насчет тебя с одним знакомым. Покумекаем, решим, не бойся. Найдем, в конце концов, что-нибудь приемлемое. Не один ты такой после войны вернулся. У других положение еще хуже. Ты адрес наш помнишь? Он не изменился. Так что заходи к нам через недельку, возможно, что-то к тому моменту уже и решится.

В это время к Генриху подошел довольно молодой человек и, нарочито небрежно поздоровавшись с Алексеем Георгиевичем, начал что-то быстро, вполголоса, чтобы не было слышно окружающим, причем довольно зло, говорить застывшему на своем стуле Соломонову. Тот лишь смиренно чуть ли не при каждом предложении незнакомца кивал ему в ответ.

«До чего же скользкий, даже мерзкий тип, — подумал Алексей Георгиевич, разглядывая парня исподтишка, боясь взглядом привлечь к себе внимание. — Довольно симпатичный издалека, при ближайшем рассмотрении он производит просто отталкивающее впечатление».

Белесый, верткий, с развязными манерами, со скользким взглядом колючих глаз, он неуловимо напоминал ему кого-то из прошлого времени.

Алексей напрягся, внутренне ахнул даже.

«Не моей ли это бывшей соседки Таньки Черновой сынок? — подумал вдруг он. — Надо же. Скорей всего, он и есть. Молокосос совсем еще, а Генрих-то его явно побаивается. Вон посерел весь. И глаза забегали».

В это время парень перевел свой взгляд на Беккера.

«Не взгляд даже, а острие кинжала, — вздрогнул, увидев прямо перед собой глаза белесого парня, Алексей Георгиевич. — Взглянул, как ужалил все равно». Не зря ведь поговаривали в городе, что известная на всю округу пропойца-блядушка Танька Чернова была когда-то знойной женщиной, красоткой. Родители ее долгое время находились в стане белогвардейцев, скрывавшихся в Туркестане от «красной кары». Сама же она в результате неимоверных похождений в поисках лучшей жизни, а то и приспосабливаясь к ней, чтобы просто прожить, заняла в результате не последнее место в большом гареме Ибрагим-бека, одного из самых крупных басмаческих предводителей. Один из ее вечно голодных, оборванных, босоногих детей — когда она уже жила по соседству с Беккерами на улице Чехова в своей развалюхе — был как раз от этого самого Бека.

«Ну, чего только люди не набрешут, — подумал тут же Алексей. — Кто его знает, как и отчего у нее такая судьба сложилась. С другой стороны, все может быть. Но точно Танькин это сын. Сердце не обманешь. Давненько я что-то его не видел. Вот и не признал поэтому сразу. И почему его Генрих так боится?»

Генрих, еще раз поблагодарив Алексея, по-узбекски прислонил правую руку к сердцу и нехотя пошел вглубь базара. Молодой человек последовал за ним.

«Однако засиделся я здесь, домой давно уж пора», — подумал Алексей, вставая из-за столика. День обещал быть особенно жарким. Дел впереди у него было невпроворот — ведь 30 сентября каждый год в их семье одновременно праздновали именины всей троицы. Трех именинниц, трех родных сестер, да еще и троюродной Софьи. И всех их Алексей знал еще по своему оренбургскому детству.

Его отца — Георга Фридриховича Беккера, купца 1-й гильдии, известного орского богатея, в те самые времена хорошо знали и в Оренбурге, где у него была суконная фабрика да самые модные чуть ли не на всем Урале магазины. И в самой Москве магазины купца Беккера пользовались не меньшей популярностью. Вот и приучал он своего старшего сына Алексея с ранних лет ко всем своим делам, в поездки частенько брал. На него, на Алексея, на продолжателя славного рода Беккеров, наследника большого дела купеческого, была у Георга Фридриховича, по сути, вся надежда. Остальные дети в семье — так получилось — родились девками. Восемь дочек было у Георга Фридриховича. Жена — чистокровная яицкая казачка, родом из знаменитой станицы Наследницкой. Сам он из обрусевших немцев, которые еще при Анне Иоанновне перебрались в Россию из саксонских земель. Немало немцев в те далекие времена приехали в поисках лучшей доли в Россию, да так здесь и остались навсегда. Обустроились, хозяйство завели, обжились, привыкли. Разъехались по необъятным просторам Государства Российского. Во благо его «не щадили живота своего». Но и, как водится, себя тоже не забывали. Трудились честно, были аккуратны, педантичны, надежны, работящи. В делах преуспевали и все трудом нажитое преумножали. «Арбайт! Арбайт! Арбайт!» Эту формулу с молоком матери впитал Георг Фридрихович, зная, что по-другому лучшей жизни не добьешься, и привил эту заповедь своим детям.

Прасковье Власьевне, жене Георга Фридриховича, наследницкие да орские казачки от души всегда завидовали:

— Ну и повезло ж тебе, Прасковья. Муж — работящий, удачливый в делах… Вон каким богачом стал за короткое время. Да вдобавок ко всему непьющий, семьянин хороший, тебя и детей любит, и собой хорош. А уж Алешка твой, не без его помощи и стараний, у вас растет разумный, степенный, смекалистый, умный и прилежный мальчишка, — не раз говорили соседки Прасковье. — И невесту, стало быть, вашему сыну, подыскивать надо под стать ему заранее. Вон сколько купеческих дочек, из наших, из казачьих, невестятся уже давно. Или Георг из немецких своему сынку приглядывает?

— Да рано ему еще, пусть погуляет, как следует, а жениться всегда успеет, — отмахивалась Прасковья. — У меня вон у самой девок полон дом. Их в первую очередь пристраивать надо. Или вы своих дочек для нашего Алексея готовите?

— Мы-то рады бы были. Да все в округе говорят, что Алексей ваш давно на подружку своих детских забав — Надежду Агапову — глаз положил.

— Да полно вам, утихомирьтесь. Язык у вас без костей. Росли ведь мы с Ольгой, знаете, небось, вместе. В станице наши дома рядом стояли. Алешка для них как сын родной. Любят его там, привечают всегда, — отвечала Прасковья.

— Алешка приехал! Алешка приехал! — с визгом, хохотом в гостиную большого оренбургского дома Агаповых, крича, влетали всегда Вера и Любочка, как только молодой Беккер появлялся на пороге их дома, и тут же просто повисали на молодом человеке.

— Надюрка, а ты чего там копошишься? Это она к твоему приезду все прихорашивается да принаряжается, — на ухо шептала Алексею обычно Люба.

Алексей отдавал девчонкам привезенные гостинцы. И тут-то в комнату павой вплывала Надежда. Хорошевшая день ото дня, высокая, статная, с кокетливо вздернутым носиком на милом лице, голубыми глазами, пышными светло-русыми волосами, убранными в затейливую прическу — в моменты приезда молодого человека девушка выглядела особо привлекательно.

— Алексей Георгиевич! Несказанно рада вас видеть, — мелодичным голосом обычно проговаривала она, подходя поближе к молодому Беккеру.

— Да какой я тебе Георгиевич, Надежда? — краснея, отвечал он. И добавлял: — Помнится, не далее как в прошлый раз ты меня просто Алексеем звала. Да и разница в годах у нас с тобой всего пять лет. Ты же знаешь, что мне всего двадцать стукнуло, — обижался молодой купец.

— Надолго ли к нам пожаловали? — как-то спросила она.

— В Москву завтра уезжаю, попрощаться зашел. Отец там уже. Мы свой магазин новый большой открываем.

— Вот здорово! Ты даже не знаешь — мне родители обещали, что я дальше учиться в Москве буду.

— Неужели они тебя туда одну отпустят?

— Одну, конечно, ни в коем случае не отпустят. Но у тетушки, маминой сестры Марии, дом приличный на набережной Москвы-реки есть, и кто-нибудь из наших, наследницких, там всегда живет. Да, к тому же и отцова родня в Москву недавно перебралась.

— Я тоже теперь в Москве по делам частенько буду бывать. Так что будем, думаю, там не реже, чем здесь, видеться, — успокоился после рассказа Надежды Алексей.

— Алеша! — немного помолчав, почему-то вдруг шепотом сказала ему тогда Надя. — Глаза закрой, дай руку, я хочу тебе сейчас показать что-то такое, о чем ты даже не догадываешься. Не бойся! Не укушу!

«Неужели поцелует», — затаившись и закрыв глаза, подумал тогда Алексей. Но не тут-то было. Надежда, крепко взяв его за вытянутую руку, вывела следом за собой из комнаты и потащила куда-то в глубь дома.

— А теперь открой глаза, — проговорила она, отпуская руку едва не оступившегося Алексея. Он испуганно огляделся по сторонам. Сколько лет бывал в этом доме, а вот в молельную комнату попал впервые.

«Зачем, интересно, она меня сюда привела?» — мысленно задал он себе вопрос. И сразу же понял, нашел, вздрогнув даже, ответ. Из угла полутемной небольшой комнаты на него смотрели черные угольки глаз Спасителя. Ему даже показалось, что, глядя на него, Спаситель своими — как вечность — глазами прожег его насквозь, увидев в нем все — явное и тайное, высокое и низкое.

— Это та самая икона? — почему-то еле произнося слова, шепотом спросил он.

— Да, — тоже шепотом ответила Надежда.

— Ведь все говорят, что она давным-давно пропала?

— Мало ли что говорят. Говорят, но ты же видишь, она здесь, в нашем доме. Вот она! — при этих словах Надежда трижды перекрестилась, потом аккуратно поправила горевшую лампадку. Помолилась и перед другими иконами молельной комнаты. Алексей последовал ее примеру. Вскоре они тихо, на цыпочках, вышли оттуда.

— Алеша! Только ты никому не говори о том, что видел у нас сегодня Спаса Нерукотворного, — попросила его уже в гостиной Надя. — Даже нашим никому не говори, ладно, что я тебя в молельню водила. Запомни: это наша семейная реликвия.

Алексею, конечно, безумно хотелось расспросить тогда Надежду об этой иконе. Его мать, землячка Ольги Писаревой, как и все наследницкие станичники и станичницы, не раз слышала всевозможные истории об их родовой иконе, с которой, как говаривали люди, было связано много таинственного, загадочного. Но саму икону в Наследницкой никогда и никто в жизни своей не видел. Поэтому и рассказывали друг другу о ней самое что ни на есть разное. И то, что икона эта, мол, чудотворная. Что она исцеляет и помогает праведникам и в то же время наказывает грешников, людей, преступивших Божьи и человечьи законы и представления. Что она может, например, внезапно исчезнуть и так же внезапно появиться. Сказывали даже, что Спаса пытались когда-то украсть, и не раз, да ничего из этого в конечном счете не выходило: погибали все эти лихие люди, да и только. И еще рассказывали, будто икона эта волшебство творит: богатство, например, может кому-то принести и так же внезапно у него же и отобрать… А некоторых, например, лишить всего добра, накопленного не одним поколением…

Кто-то поговаривал даже, вспомнил Алексей, что у Писаревых и не было никогда Спаса. Что придумали, мол, они всю эту историю с чудотворной иконой сами давным-давно, чтобы силу своему роду придать. Или чтобы оправдать как-то добро свое, якобы незаконным путем нажитое. Вот и все.

Проходя анфиладу комнат, молодые люди молчали. Когда же они вышли в залу, Надежда первой нарушила тишину.

— Дядю Степана, мужа нашей тети Маши, ты помнишь? Так вот, говорят, что перед тем, как умереть, он все время повторял в бреду горячечном одни и те же фразы: «Свет вижу. Глаза он мне жжет. Больно даже. Уберите этот яркий свет».

А потом перед самым концом своим еще несколько раз произнес: «Спас, Спас, Спас меня не простит… Что я наделал, дурак?» Потом, рассказывают, будто он начал вдруг кричать дико, истошно даже, да вскоре и помер, хрипя, пока кровью не захлебнулся.

— Ты-то сама откуда все это знаешь? От тети?

— Вовсе и нет. Тетушка на эту тему вообще говорить не любит. Это няне нашей старенькой, Аграфене, ее внук Никитка, старатель, рассказал. А она мне, само собой, передала. Никитка еще ей рассказывал в подробностях, как он и другие старатели Степана нашли полумертвым недалеко от прииска. Но живого его до дома они не донесли.

— А я слышал, что Степан ваш после того, как золото нашел, слишком уж неправедную жизнь повел, людей стал обижать и что грешником он был великим. Получается, если верить твоей истории, — задумчиво произнес Алексей, — то можно сказать, что Степан получил по заслугам. Так ведь?

— Да вроде того.

— Но, как ты думаешь, связано это каким-то образом именно с вашей иконой Спаса Нерукотворного?

Надежда на этот вопрос ничего не ответила, лишь едва заметно кивнула головой.

— Та давняя история, — сказал тогда жене, вернувшись с Алайского рынка, Алексей, — отнюдь не случайно мне вспомнилась. Встреча с Генрихом, понимаешь, навеяла эти воспоминания. Вот думаю теперь, можно ли верить его рассказам о плене в Германии, об иконе, похожей на нашу, которую он там видел? А может, все плод его больного воображения? Может быть, он выдумал? Может, это пьяный бред? Ведь глядя на него, видно даже невооруженным взглядом, что сломался бывший весельчак, балагур, любимец женщин Генрих Соломонов. Теперь он далеко не тот мужик-жизнелюб, наш сосед, каким ты его помнишь. На мой взгляд, он сейчас явно пьющий, помятый, потрепанный, побитый жизнью человек. Думаю, нужно нам что-то сделать, чтобы он дальше не покатился вниз по наклонной плоскости…

А ты помнишь, кстати, Надюша, старшего сына Татьяны Черновой, нашей бывшей соседки?

— А его-то ты вдруг что вспомнил? Непутевый он парень вроде вырос. Как, впрочем, и все ее дети. Говорили люди, что куда-то на заработки он подался…

— Да, понимаешь ли, встретил я его, по-моему, сегодня на базаре с Соломоновым…

— Странно, — протянула Надежда Васильевна. — С плохой компанией этот парень был связан, я точно помню. Житья никому не давал. Сидел даже — чуть ли не за разбой… Да Бог с ним, зачем он тебе сдался… Алеша! Ты что-то мне сегодня не нравишься. После встречи с Соломоновым совсем загрустил. Скоро уже гости придут, а у нас с тобой еще дел невпроворот.

— Не волнуйся, Наденька. Успеем. Все будет в лучшем виде. В саду стол накроем?

— Конечно, в саду, а где же. Детей ведь, сам знаешь, долго в комнатах не удержишь, все равно на улицу потянет. В саду у них самые игры.

— На сколько человек накрывать?

— Сейчас посчитаем. Сестры мои с Натуськой, потом Танюшка с Сашей и с детьми, Софья с Григорием и Алиной. Да нас с тобой двое. Вот и все. Посмотри, кстати, холодец-то застыл, наконец?

— А в чуде это у тебя что? Пирог твой фирменный ореховый, да?

— Да, подойдет скоро. Хворост надо уже вынимать. Я тебя попрошу, посыпь его сахарной пудрой, не забудь, пожалуйста.

— Все сейчас сделаю, не волнуйся только. У нас ведь с тобой так всегда, все в самый последний момент доделываем. Так что иди-ка ты, отдохни пока немного, а я сам управлюсь, — и Алексей, нежно поцеловав жену, пошел проверять холодец.

— Дети, за стол, чай пить! Потом доиграете, — громко кричала Надежда Васильевна уже через час, когда все гости собрались за накрытым в их уютном садике столом. Детей, перед тем как они помчались играть в прятки, Алексей сам сытно накормил, чтобы не утруждать лишний раз жену, активно хлопотавшую возле шумной компании родственников Беккеров, пришедших отметить именины Веры, Надежды, Любови и матери их Софии.

— Ты думаешь, Ольга, я спроста сегодня вспомнила в деталях всю эту историю? — сказала Татьяна Алексеевна. — Нет, отнюдь неспроста. Просто так, моя любимая девочка, ты знаешь, со мной такое не бывает. Это к чему-то очень серьезному, очень важному для всей нашей семьи. Не иначе. Причем всей нашей семьи касающемуся.

Я же тебе говорила, ты тогда была совсем маленькая и в момент обсуждения этих вопросов играла в прятки во дворе перед домом твоих дедушки и бабушки на улице Чехова в Ташкенте вместе с Алиной. Дедушка вас покормил, потом вы попили чай с фирменным бабушкиным хворостом. А я помогала бабушке собирать на стол, который также накрыли в садике перед домом, когда дедушка рассказывал ей о своем походе на Алайский базар, о встрече там с Генрихом Соломоновым, о том, что, находясь в плену в Германии, тот видел нашу семейную икону Спаса Нерукотворного. Так вот, это, думаю, сигнал, знак, который нам подан свыше, не иначе, так и знай. Это не просто воспоминание о прошлом, зачастую свидетельствующее о наступлении старости. Нет. Скорее — память сердца. И хотя я к твоим поискам относилась и отношусь не слишком-то серьезно, а отец, ты же знаешь, со своими коммунистическими и посткоммунистическими убеждениями вообще в такие дела никогда не верил и не поверит, в данном случае я всегда на твоей стороне. А сейчас особенно. И могу тебе сегодня сказать уверенно: продолжай, ты на верном пути. Спас где-то совсем рядом.

— Понимаешь, мама, что касается Германии и твоих воспоминаний о ташкентском соседе Соломонове, о котором ты мне не раз рассказывала, то все это правда. Судя по моим встречам недавним и в Баварии с коллекционером, недалеко от Гармиш-Партенкирхена, куда я ездила к брату, и в Австрии, куда я смоталась с одним известным искусствоведом специально по этому поводу, икона на самом деле была там. И ваш Соломонов, по всей вероятности, мог, конечно, видеть именно нашего Спаса как раз вскоре после войны. Так что ты видела по-настоящему вещий сон. Так, скорей всего, все и было на самом деле. Но с того времени много воды утекло, и по моим нынешним сведениям, икону давным-давно вывезли в Россию. У нас с Олегом имеются данные, о которых пока не хочу тебе рассказывать, что Нерукотворный находится сейчас где-то совсем близко от нас. Думаю, что его обнаружение и все остальные отгадки таинственных исчезновений — это вопрос самого ближайшего времени. Не хочу тебя пока посвящать, но скоро сама узнаешь. Я тебе обещаю. А за рассказ твой огромное спасибо! Некоторые подробности, воспроизведенные тобой сегодня, нам тоже помогут, только уже не в поиске, а во многом другом… если, конечно, это потребуется. Ты не переживай так сильно. Ведь вещие сны у нас в семье к каким-то крупным переменам всегда снятся. Дай Бог бы к хорошим! Ладно. Мне пора домой собираться. Олег, наверное, заждался. Так что я пойду, хорошо? А отец-то, видно, очень увлекся своей книгой. Даже признаков жизни не подает, не кричит тебе, как всегда, из гостиной, чтобы ты принесла ему чаю.

Зашедший в этот момент на кухню Александр Иванович предложил вместе поужинать. Но Ольга, напомнив ему, что они совсем недавно плотно поели в узбекском ресторане, о чем он, видно, запамятовал, отказалась. Она быстро сменила стоптанные тапки на свои новомодные красные туфельки, купленные еще в Австрии, и поспешила к себе домой. Хотелось отдохнуть да и рассказать Олегу все то, о чем поведала ей сегодня мама.

Проходя через тенистый скверик возле школы напротив родительского дома, в которой учился в свое время брат Станислав, она вспомнила вдруг отрывок из стихотворения, довольно часто повторяемый другим братом, Геннадием, который сегодня так и не подъехал. Впрочем, это было в его манере. Видно, подвернулось ему более важное дело, и он не счел нужным даже предупредить об этом.

«…Перед Богом посмотрю прямо, Пусть он слышит. Каждый о любви скажет, У любви нет лишних», — произнесла Ольга запомнившееся ей четверостишие. Остальные слова стихотворения неизвестного ей автора в памяти у нее не отложились. И как она ни пыталась их вспомнить, проходя довольно быстро по привычной для нее дороге домой, так и не смогла. А потом и вовсе забыла о них, как только нажала на кнопку звонка.

После двух или трех продолжительных трелей, Олег в своем любимом шелковом китайском халате с павлинами на голубом фоне, что свидетельствовало о том, что он на самом деле работал, а не пил пиво и не болтал по телефону, открыл дверь. Он был в отличном настроении. Напевал собственный перифраз популярной песенки, повторяя уже в какой раз: «Фарш невозможно провернуть назад…» — и был готов выслушать внимательно любой рассказ жены, даже если бы он был произнесен ею на китайском языке или на неведомом суахили.

Глава третья УКУС ГЮРЗЫ

Начало июня в Ташкенте было невыносимо жарким. Так бы все ничего, пережить можно и не такое, тем более местным жителям. Однако ежедневно, а то и по два раза в день тренировавшимся молотометателям, готовившимся на центральном ташкентском стадионе «Пахтакор» к предстоящему в Минске — родине выдающихся метателей — первенству Союза, такой солнцепек был просто в тягость. Особенно для приехавших на спортивные сборы в Среднюю Азию россиян, украинцев и белорусов — основных фаворитов предстоящего первенства. Да, в общем-то не только для них, но и для спортсменов республиканской сборной команды, активно стремившихся использовать неожиданный приезд звезд отечественной и мировой легкой атлетики в столицу Узбекистана для совместных тренировок, изучения опыта и многого другого. Только в кадрах кинохроники и на экране телевизора могли они раньше наблюдать за техникой и мастерством своих кумиров.

Тренировки в эти дни начинались, как правило, в девять — десять утра. Потому что к двенадцати солнце пекло так яростно, что продолжать любые физические упражнения под его палящими лучами было просто невмочь. А тем более выносить такие нагрузки, когда за одну интенсивную тренировку спортсмен сбрасывал два, а то и три килограмма собственного веса. Не спасала даже намоченная в холодной воде и завязанная как женский платок на голове спортивная майка. Может быть, таким нехитрым способом, принятым неизвестно когда на вооружение местными легкоатлетами, солнечного удара избегать и удавалось, но от этого настроение нисколько не улучшалось, а усталость все больше накапливалась, и избавиться от нее не было уже никаких сил. Кроме того, мокрая майка на голове в качестве холодного компресса оставалась спасительным от жары средством совсем недолго. Она моментально высыхала, метатели даже не успевали донести с поля свой поблескивающий на солнце спортивный снаряд до огороженного мощной, непробиваемой металлической сеткой бетонного круга, чтобы сделать очередной тренировочный бросок. В результате сил особо никто тратить не хотел, а тренировки проходили довольно вяло и даже лениво, без особого напряга, а так, лишь бы поддержать форму.

Наркас Мулладжанов — киргиз по национальности, лидер и руководитель местных «молотобойцев», как их называли в народе, и вообще интересный, живой, увлекающийся человек, большой знаток спортивной психологии и восточной медицины, привил любовь к этому совершенно до него не популярному в республике виду спорта немалому числу молодых людей. Он превратил многие годы возглавляемую им спортивную секцию метателей в настоящий воскресный клуб. И теперь он больше всех гордился приездом в республику выдающихся спортсменов страны. Для него это был настоящий праздник. Тем более что лучшие среди первых метателей страны, возглавляемые старейшим поклонником этого вида спорта и тренером сборной Леонидом Митропольским, в годы войны вместе со студентами-ифлийцами воевавшим в знаменитом партизанском отряде Медведева в лесах Белоруссии, с большим интересом приходили по воскресным дням в наркасовский клуб. Тем самым, что было ему особенно приятно, не только поддерживая его идею, но и рассказывая постоянным членам такого еженедельного добровольного собрания любителей метания крутящегося семикилограммового шарика — школьникам и студентам — самые невероятные истории из своей интересной и содержательной жизни. Вместе с пацанами они здесь в душном, пропахшем едким потом зале часами обсуждали с неподдельным интересом последние олимпийские и мировые рекорды метателей, рассказывали, как они были достигнуты, рассуждали о перспективах отечественного молотометания, просматривали вместе на небольшом раздвижном экранчике снятые ими во время крупных состязаний на любительскую восьми— или шестнадцатимиллиметровую камеру кадры из выступлений на крупных соревнованиях выдающихся метателей мира. Причем не только просматривали, но и профессионально, с глубоким знанием дела комментировали и весьма глубоко анализировали происходящее на экране. И каждая такая клубная встреча была предметом обсуждения чуть ли не всю неделю в секции Мулладжанова, вызывая неподдельную зависть окружающих.

В этот день, хотя он и не был воскресным, Наркас Мулладжанов ждал коллег-спортсменов для продолжения незавершенной вчера в кабачке на набережной беседы, что не помешало ему до этого пару часов кряду довольно удачно потренироваться в одиночку. Однако уже к одиннадцати утра, устав основательно от невыносимой жары и почувствовав от потерянных с потом нескольких килограммов своего веса настоящее расслабление, он, взяв в последний раз нервы в кулак, рассвирепев в круге для метаний, с вырвавшимся из глубины его души звериным криком, метнул вольфрамовый шар метров за шестьдесят в давно выгоревшее от солнца и зноя тренировочное поле, еще месяц назад покрытое сочной подстриженной травкой. Он настолько утомился, что даже не стал, как обычно, глядя из огороженного круга в поле и балансируя на одной ноге у самого металлического обода, дожидаться результата, провожая взором летящий по своей траектории металлический шар с извивающейся вокруг него ручкой на длинном тросе. И не пошел, как всегда, в знойное поле забирать спортивный снаряд. Отойдя в сторонку и засучив до колена штанины теплых спортивных брюк, он вытер скомканной в кулаке форменной майкой сборной республики красное от напряжения лицо, коротко постриженную, с легкой сединой, совершенно мокрую голову. Потом побрел в тенек и уселся за столик под зонтиком в расположенном рядом летнем кафе со спортивным названием «Финиш» и призывным плакатом над окошечком для раздачи нехитрого меню «Хуш келибсиз!», что означало «Добро пожаловать!»

Усевшись поудобнее и почувствовав вскоре себя в своей тарелке, о чем свидетельствовала появившаяся на лице Наркаса привычная улыбка, означавшая предвкушение очередной встречи с выдающимися легкоатлетами страны, он огляделся и увидел стоящих у перил на парапете рядом с главным зданием стадиона ребят из своей секции, которые давно успели размяться не только на запасном поле, но и на главной арене. Теперь, стоя на плавящемся под солнцем асфальте, они внимательно наблюдали сверху за тренировкой и прекрасно видели последний мастерский бросок своего наставника. Потому, когда он опустился в кресло, зааплодировали шефу. Немного подумав, он жестом правой руки пригласил их всех к себе за столик, решив вместе с ними окончательно расслабиться после напряжения, поболтать в теньке, а заодно попить пивка и поесть шашлычку. Тренер пришел к выводу, что сегодня ребята, вопреки всем его установкам, вполне заслужили такое право. Они живо откликнулись на его приглашение и через минуту сидели рядом с ним, развернув столик еще дальше в глубь кабачка, где хоть и не было ожидаемой прохлады, зато тени от крыши оказалось гораздо больше. Он же, в свою очередь, уверенно пообещал ученикам, что максимум часа через два сюда же подойдут и члены сборной Союза, и он с удовольствием представит им своих верных и любимых учеников, естественно, познакомив их с ведущими мастерами.

Все ребята, как по команде, сняли пропитанные потом спортивные майки и к тому моменту, когда проворный официант в светло-грязной рубашонке принес каждому по заказанной Наркасом запотевшей кружечке «Жигулевского» (другой марки этого напитка ни в Ташкенте, ни в Узбекистане попросту не существовало, да и эта была огромной редкостью, но неизвестно чьей милостью постоянно присутствовавшей в незатейливом меню кабачка стадиона «Пахтакор»), яростно кряхтя, стали обтирать ими свои мокрые от жары лица и головы…

— Все-таки, ребята, не очень хорошо получается, — сдув шапку пены и отпив из своей кружки глоток прохладного и всегда почему-то кислого напитка прервал воцарившуюся тишину, набычившись перед вторым серьезным глотком, Наркас. — Я даже не заметил вначале, что вы, размявшись до моего прихода, побросали на поле свои снаряды, пошли бегать на большую спортивную арену, а теперь и я добавил несколько «молотков» к вашим. Мы сидим здесь, прохлаждаемся. Это, конечно, очень приятно, так ведь? А убирать за нас опять должен старый Урман. Не дело, каждый раз старику такую работенку подкидывать. Вы здоровые, как бугаи, а он же худосочный, слабосильный, да к тому же, судя по его виду, вчерашний алкоголь у него еще не выветрился.

Думаю, что надо будет так сделать, орлы. Один из вас, ребята, думаю, вполне справится с почетной ролью. Пока принесут шашлычок, да пока поднесут еще пивка — время есть… Пока пена в ваших кружках еще не осела и сами вы от разминки не остыли, стоит сходить в поле, собрать все снаряды и дотащить до «избушки», сдать их на склад. Эту миссию вполне можно выполнить минут за десять, правда? Вон, видите, как хорошо, что и кладовщик наш, а заодно и наш постоянный и самый активный болельщик Урман-ака тут как тут, на своем привычном месте, на стульчике перед складом в теньке отдыхает. Негоже срывать его с привычного места. А потом, он все-таки не пацан какой-то, он же пожилой человек, весь седой, как лунь. Ну что я вам рассказываю, сами знаете. Стыдно заставлять старика каждый раз ходить по полю в такую жарищу и собирать наши тяжелые металлические шарики. Это не копья какие-нибудь, не диски и не шесты. Все-таки каждый по семь килограмм двести пятьдесят семь грамм. Для него это будет тяжелая работа, а с похмелья особенно. Так что давайте, решайтесь. Я правильно говорю, как думаешь, Боб?

— Ну и дела, Наркас Саматович. Как что, всегда у вас Боб да Боб. У нас что, в секции кроме Боба никого нет? Вон Иванов, например, сидит давно, скучает, к тому же он не большой любитель пива, все знают. Не то что я. Потом помладше меня намного будет, да и всех остальных, пожалуй, тоже. Армейский закон все знают: молодым, как говорится, везде у нас дорога. А то всегда почему-то только я крайний. Это надо же, чтобы всегда меня выбирали в таких случаях. Рожей, что ли, я не вышел? — возмутился Борис.

— Ты чего это, Неразов, так раскипятился? Я разве сказал, что идти ты должен, Борис?

При его последних словах ребята приподнялись, напряглись и буквально через минуту выбросили перед собой пальцы. Воодушевленный таким исходом дела Боб стал считать. «Раз, два, пять, семь, тринадцать», — показывая своим указательным пальцем то на одного, то на другого. При слове «тринадцать» Борис остановился, указывая на молча сидящего рядом с ним Глодова — долговязого, длиннорукого студента театрального института.

— Извини, Славик, но сегодня крайним будешь ты, — довольный своим подсчетом, констатировал он. — Фортуну, старик, не обманешь, хотя Иванову это бы, считаю, больше подошло.

Глодов согласно кивнул головой. Потом поправил двумя руками шевелюру, вытер со лба правой рукой пот, потом еще раз обтер лицо и без того мокрой майкой, не торопясь отпил глоток пива из своей граненой кружки. Также молча встал, всем видом демонстрируя полное безразличие к выпавшей на его долю сегодня почетной миссии по сбору снарядов на поле. Он швырнул мокрую майку фирмы «Адидас», подаренную ему кем-то из участников матча Узбекистан — Венгрия, в котором ему довелось недавно участвовать, и нехотя побрел в сторону сектора для метаний в левом углу футбольного поля. В этот момент его взгляд привлек подошедший к окошечку для раздачи пива, шашлыка и другого нехитрого меню спортивного кабачка, в глубине которого призывно шкварчали кипевшие в раскаленном масле большие узбекские беляши, сухощавый черноволосый парень в выпущенной поверх темных джинсовых брюк расстегнутой до конца рубашке в тонкую фиолетовую полоску на белом фоне, с закатанными до плеч и без того короткими рукавами. Внизу, у самой ширинки, уголки его рубашки были на провинциальный залихватский манер завязаны маленьким двойным узлом, на ногах были красно-белые новомодные кроссовки чешского производства на желтой пластиковой подошве под каучук, которые местная молодежь, мечтавшая приобрести такие, по неведомой всем причине почему-то называла «бутасы». Лица парня Вячеслав не видел. Зато заметил под закатанным правым рукавом большую синюю наколку. Длинный, чуть не до локтя, кинжал, который от рукоятки до острия обвивала пышногрудая и пышноволосая русалка с выпученными глазами.

«Смагин», — молнией мелькнула в голове Вячеслава мысль, заставившая его вздрогнуть, мигом забыть свою полусонную расслабленность, внутренне собраться и даже не на шутку насторожиться.

«Интересно, что он может здесь делать? Пивка, что ли, зашел попить? Вероятнее всего, ведь в городе пива днем с огнем не найдешь, а здесь всегда есть, причем свежее», — иного объяснения появлению Смагина близ выгоревшего на солнце запасного поля стадиона «Пахтакор» Глодов для себя найти в этот момент не мог. Известный в городе бандит, участник и заводила бесчисленных драк на вечерах в школах и институтах и даже некоторых грандиозных побоищ в различных районах города — что еще он мог делать здесь?

«Нужно будет обязательно сказать об этом Наркасу, тот все сразу поймет и разберется, — подумал он. — А то, не ровен час, все наше пивопитие с шашлыком, беляшами, а тем более вместе со спортсменами сборной страны, может накрыться медным тазом, — решил он. — Кто знает, может, Смагин и не за пивком сюда пожаловал. Всего можно ждать от этого мерзавца».

Подходя к полю и стараясь не привлекать к себе внимания, Глодов осторожно оглянулся в сторону окошечка, к которому прилип Смагин, оставив за спиной загорелые жилистые руки с приличной мускулатурой и большой голубой наколкой на плече. Именно в этот момент он поймал на себе взгляд пронзительных, колючих водянистого цвета глаз нежданно-негаданно обернувшегося в его сторону Смагина, увидел через распахнутую рубашку его довольно узкую, выступающую вперед «грудь сапожника» и свисающее над поясом брюк маленькое брюшко. От всего этого Глодова просто взяла оторопь, стало даже как-то не по себе.

Со Смагиным Вячеслав сталкивался несколько раз. Однажды на вечере в своем институте, когда вышел во двор с ребятами покурить, тот в окружении нескольких отъявленных бандитов выяснял с кем-то с помощью кулаков отношения. Да еще в аэропорту, в ожидании рейса на Москву — Смагин, стоя в длиннющей очереди на оформление багажа, провожал невысокого, явно в возрасте, но достаточно молодо выглядевшего белесого мужика с каким-то змеиным взглядом колючих глаз. С виду то ли грек, то ли бухарский еврей, в кожаном пальто и до блеска начищенных черных туфлях. Издалека он выглядел достаточно импозантно, даже красиво, а при более близком рассмотрении произвел на Глодова просто отталкивающее впечатление. Сильно жестикулируя, он объяснял что-то Смагину в невероятно развязной манере, а тот держал в руках его желтый настоящей кожи чемодан и слушал внимательнейшим образом. И еще мельком Вячеслав видел Смагина где-то в самом центре города, во время излюбленных Глодовым вечерних прогулок с девушками по бульвару Карла Маркса. Вот, пожалуй, и все. Но каждый раз при виде этого человека его по какой-то непонятной ему причине охватывал такой страх, что коленки начинали дрожать. Вячеслав, ощущая от этого полный дискомфорт, всегда возвращался домой в преотвратном настроении. Сам он был высоким и крепким во всех смыслах молодым человеком с солидной мускулатурой и недюжинной физической силой, в немалой степени приобретенной благодаря спортивным занятиям. В зале штанги начинал разминку с рывка в девяносто килограмм, а жи-мовую тягу, излюбленное упражнение метателей, заканчивал весом двести тридцать — двести сорок килограмм. Но субтильного Смагина при этом серьезно боялся и здоровался с ним, издалека приветствуя и слегка склоняя при этом голову, хотя лично даже не был знаком.

Шурка Смагин был родом из семьи военнослужащего и жил на «полкушке», как называли в Ташкенте большой военный городок, выстроенный после войны пленными немцами, японцами и другими интернированными солдатами Второй мировой, воевавшими против СССР и стран антигитлеровской коалиции. Но известен он был в городе отлично. Его фамилию и отчество прекрасно знали и в милиции, и даже в КГБ, но далеко не потому, что отец Смагина, в прошлом боевой офицер, служил полковником штаба Туркестанского военного округа, а мать была завучем престижной школы № 25 по улице Шота Руставели и одна из немногих жителей республики имела звание заслуженного работника образования. Сын же их стал известен исключительно тем, что, как пелось в одной песенке, он «с детства был испорченный ребенок, на маму и на папу не похож». «Отрывным парнем», сотканным будто бы из противоречий, с резким и буйным нравом и «нордическим» характером, от которого можно было ожидать всего, что угодно, но только не нормальных поступков, обычно присущих детям, воспитанным в таких семьях. Где появлялся Смагин, там всегда ждали чего-то из ряда вон выходящего: то ли погрома, то ли серьезной драки, то ли поножовщины и даже убийства.

Поговаривали даже, что за ним тянутся куда более серьезные дела, из-за которых неминуемой для других на его месте тюремной решетки Шурке удалось избежать только благодаря своему папаше и его бесчисленным еще со времен войны связям во властных и силовых структурах республики и даже страны. Считалось также между мужиками и «серьезными» людьми чуть постарше, что за спиной Смагина стоит не кто-нибудь, а известный своим буйным нравом и неслыханной дерзостью воровской авторитет Вогез Хачатрян по кличке Дед. Поговаривали, что главная «крыша» его была даже покруче Деда, а именно некий Папа — гроза всех тогдашних предпринимателей и цеховиков, ни имени, ни отчества, ни фамилии которого Глодов не знал. И даже никогда не слышал. Знал только от знакомых ребят, что величали этого человека то ли Гюрза, то ли Старая гюрза. И то, что родился он в этих местах, был похож на русского или грека и происходил чуть ли не из старинного басмаческого рода беков, а может, и ханов, манапов, баев или кого другого. Хотя мать его была русской женщиной, истинно христианской душой, «свалившей» когда-то от «красного террора» в Среднюю Азию и умершей здесь в полнейшей бедности. Рассказывали Глодову и другие версии, которым, честно говоря, он слабо верил, поскольку был полностью убежден, что никто из этих рассказчиков всей правды не знал, да и, можно сказать, даже боялся знать. Поэтому и плел всякие догадки, выдавая их за чистую монету.

С такими мыслями Вячеслав лениво и уныло добрел до тренировочного поля, оглядел его из бетонного круга сектора для метаний и, обнаружив на выжженной солнцем траве хаотично разбросанные в разных местах и на разном расстоянии от круга семь спортивных снарядов, нехотя поплелся собирать их. Минут через двадцать он, как запряженная плугом лошадь-бомбовоз или как бурлак на Волге с известной картины Репина, натужно тянул своими длиннющими руками с вздувшимися от напряжения венами, ухватив за ручки на металлических тросах, почти пятидесятикилограммовую металлическую массу поблескивающих на солнце крутящихся шаров. Он сильно наклонился вперед своим долговязым, жилистым телом и большой кудрявой головой. Причем пять снарядов он тянул левой рукой, с пальцев которой так и не снял аккуратно намотанный и обильно наканифоленный эластичный бинт, а два — свой и тренера — в правой, также накрепко ухватившей «замком» металлические ручки молотов.

Он уже завершал свой нудный, малоприятный и изнурительный поход на жаркое поле. До маленького дощатого домика синего цвета — склада спортинвентаря, к которому он направлялся, Глодову оставалось перейти только красноватую гаревую дорожку для бега, а потом метров тридцать — сорок по горячему от солнца бетону. Тут Вячеслав, наконец, приподнял голову. То, что он увидел, было выше его понимания.

Прямо у входа в синенький дощатый домик спортинвентаря стоял еще совсем недавно виденный им перед окошечком раздачи в кафе сам Шурка Смагин и о чем-то очень живо, активно жестикулируя одновременно обеими руками, приняв чуть ли не угрожающую позу, беседовал со старым стадионным сторожем. Урман-ака стоял перед ним навытяжку, как солдат перед офицером, лишь время от времени позволяя себе вытереть длинным рукавом халата, бывшего когда-то цветным, но за долгие годы ставшего замызганным и засаленным, мокрые от пота лицо и голову, покрытую неизменной и старой — судя по узорам скорее всего таджикской — тюбетейкой.

Решив для себя не встревать на всякий случай в их довольно громкий и даже, как показалось Вячеславу, нервный, напряженный разговор, некоторые слова которого произносились на узбекском языке, Глодов остановился. Сел на самую кромку беговой дорожки и, время от времени поглядывая в сторону непонятных его разуму собеседников, намеренно снял кроссовки и высокие светлые с характерной эмблемой носки фирмы «Адидас» и стал вытряхивать из них набившийся за последние тренировки песок. Наконец, дождавшись момента, когда оба спорщика зашли в дощатый домик, Глодов схватил в обе руки вместе с молотами свои пожитки и, босой, быстро пошел к входу в синий домик, миновав старый колченогий стул, на котором пару минут назад в гордом одиночестве в теньке сидел Урман-ака. Он решил оставить снаряды прямо перед входом.

Так бы, видимо, он и поступил, если б не любопытство, почему-то с огромной силой овладевшее начинающим искусствоведом и заставившее его сделать все с точностью до наоборот. Поэтому, прокравшись тихонько, как кошка, к входу в склад спортинвентаря, Вячеслав осторожно положил все семь молотов рядом со стулом старого Урмана и, держа в руках свои кроссовки и скомканные мокрые носки, он тихонько заглянул внутрь помещения, решив, в случае чего, сказать, что ищет сторожа. А потом уже на цыпочках прокрался внутрь прохладного помещения, пахнувшего мокрыми досками и застарелой плесенью, где на полках, на свежевымытом полу с давно облезшей краской и бесчисленных завернутых в стенки крюках лежали, висели, стояли и валялись спортивные снаряды, пропитанные потом старые шиповки и прочий спортивный инвентарь и стадионная атрибутика. Зайдя в длинный коридор, он услышал в самой дальней комнате, видимо, не прерывавшийся ни на минуту разговор тех же людей, но уже не на повышенных тонах, а полушепотом обсуждавших какие-то серьезные проблемы. Он решил подойти поближе, к самой двери, чтобы получше слышать то, что собеседники обсуждали с глазу на глаз.

Когда, поборов страх, Глодов через широкую щель в стене заглянул внутрь той комнаты, он увидел, как Смагин в подтверждение каких-то сказанных им ранее слов, как одноногий Сильвер «черную метку» в любимой им с детства книге «Остров сокровищ», вдруг резко достал из-за спины вложенный за пояс довольно широкий узбекский нож в расшитых каким-то восточным узором лаковых черных ножнах с завязками для крепления к седлу лошади или ишака. Потом, не торопясь, молча вынул его из ножен, держа за украшенную драгоценными камнями ручку слоновой кости. Блеснуло в луче солнца, пробивавшегося сюда через небольшое, затянутое паутиной окошко, широкое лезвие, на серебре металла которого прямо над лункой для крови Вячеслав смог разглядеть золотой полумесяц и выбитые золотом латинские буквы: «Гюрза». Потом Смагин осторожно протянул лезвие старику Урману, оставив нож в его руках, и тот стал самым внимательным образом разглядывать клинок, потирая его время от времени своими грязными, скрюченными пальцами.

— Ну что, теперь веришь? — спросил сквозь зубы Смагин.

В ответ старик не сказал ничего, только испуганно покачал головой из стороны в сторону.

— Да ладно, отец, ты не юли, не ври и мозги не крути. Не смотри, что я молодой, я свое дело знаю, и просто так меня к тебе бы не прислали. Ты сам знаешь, что теперь должен выполнить Урман-ака, так ведь? И без меня ведь знаешь, только дурочку крутишь, старая лиса. Мне известно, кем ты в молодости был и сколько земли напоил кровью наших ребят, да и своих тоже, но не хочу говорить. Тебе что, этого знака недостаточно, что ли? Может, ты другой захотел? Так сразу скажи, не тяни, не пудри мне мозги, разойдемся, пока я добрый. Думаешь, я сам этот финак сделал, чтобы тебя на старости лет напугать? Меня что, по-твоему, танк в голову ранил, что ли? Пошевели своими мозгами, если они у тебя еще остались, старый анашист, — добавил Смагин, глядя маленькими жесткими глазками прямо в испуганные глаза старика Урмана.

Старик опять ничего не сказал в ответ, только по-прежнему держал блестевшее в лучике солнца лезвие в ладонях дрожащих рук и глядел насмерть испуганными глазами на Шурку Смагина.

— Я правильно тебя понял, да, старик? — добавил тот и протянул Урман-ака лакированные черные ножны. — Ты, думаю, все понял и сам. Короче, знаешь, что тебе дальше делать нужно, так ведь? И прекрасно знаешь, кто тебе это передал и кому ты должен передать дальше. А остальное, как я понимаю, тебя уже не касается. Хватит, хрен старый, свои грязные брюки протирать, да небо здесь на стадионе анашой коптить. Совсем, наверное, засиделся за столько лет? — смеясь уже в полный голос, добавил он. — Ну что ж, Урман-ака, вот и твое время пришло. Пора, наконец, и тебе свою верность Аллаху подтвердить, так ведь? Настоящим мужским делом заняться. А то зря, что ль, всю жизнь тебя из рук, как голубя или перепелку, кормили почтенные люди?

— Да, чуть не забыл, прости засранца, — криво усмехнувшись уголками губ, сказал, поворачиваясь к выходу, Смагин и засунул руку в глубокий карман своих брюк. Порывшись, достал из него засаленный маленький то ли матерчатый, то ли кожаный мешочек, плотно завязанный вверху узелком торчащей с двух сторон такой же темной от грязи или от времени бечевкой, в каких обычно в старом городе старики продавали особо ценившуюся анашу, которую в кругах местных наркоманов называли «пластилином», и протянул его Урману.

— Это тебе для храбрости передали, если чересчур страшно станет. Повеселись, старина, от души, отойди от мирских забот на время, а потом действуй, как тебя в детстве учили.

Урман-ака дрожащей рукой взял то, что вдобавок к острому, видно, как бритва, узбекскому ножу передал ему Шурка. Постоял так еще несколько минут, потом, сунув мешочек в карман своих никогда не глаженных, засаленных, в едва видимую полоску брюк, вновь вынул тесак с украшенной драгоценными камнями ручкой слоновой кости из лакированных черных ножен, погладил его широченное, в пол-ладони, серебристое лезвие. Провел пальцем по острию, судя по всему, которым вполне можно было бы побриться. Потом, поднеся совсем близко к слезящимся глазам, внимательно посмотрел на выбитый золотом довольно большой полумесяц и надпись, сверкавшую золотом прямо над лункой для крови — «Гюрза».

— Да, теперь верю. Это тот самый нож, который я когда-то в детстве видел в руках курбаши Ибрагима. Та самая метка, которую он обещал передать мне, если потребуется, через своего сына.

Не ожидал я, что это произойдет, не верил даже. Да, та самая, которую я видел у него незадолго до его смерти с замполитом Суховым в горах. Теперь все понял. Хоп, майли! Джуда яхши! Урман знает теперь, что ему делать дальше, так и передай тому, кто тебя ко мне послал, парень, — сказал он тихо-тихо, и при этом, присосавшись своими сухими, потрескавшимися губами к клинку, поцеловал его с громким чмоком ближе к рукоятке слоновой кости, украшенной красными, зелеными, темно-синими и прозрачно-белыми, переливающимися всеми цветами радуги камнями. Сунул лезвие обратно в ножны и спрятал где-то далеко в закромах своего старого потертого и пропотевшего за долгие годы халата.

Затаив дыхание, с не унимавшейся дрожью в коленках наблюдавший всю сцену от начала до конца, оторопевший от всего виденного и слышанного за эти несколько минут Глодов с ужасом понял, что только что он прикоснулся к какой-то страшной тайне. Тайне, которая, узнай собеседники, что рядом с ними кто-то есть, наверняка стоила бы ему жизни.

Урман же, подумав еще немножко, вновь вытащил переданный ему Смагиным нож из глубинного тайника халата, надетого прямо на тщедушное голое тело, еще раз посмотрел на него с грустью и тоской в слезящихся глазах и затолкал драгоценную реликвию подальше от глаз. Туда, где его, по мнению Урман-ака, вряд ли кто стал бы искать — поглубже на покрытую паутиной полку, заваленную давно вышедшими из спортивного оборота дисками, ядрами, старыми беговыми шиповками и другим инвентарем.

— А ты не боишься, старый хрен, — спросил его тут же с некоторым страхом в голосе Смагин, довольно резко развернувшись вполоборота к выходу, — что это кто-нибудь из твоих архаровцев случайно найдет? Знаешь, если такое случится, пропадет священный пичок (нож), например, тогда всем нам хана будет, не только тебе одному, а?

При этих словах Глодов тихонько, по-прежнему держа в обеих руках мокрые от пота, вывернутые наизнанку носки и пыльные кроссовки, отстранился от щели в стене и, слегка согнувшись, попятился назад, ближе к выходу. Что происходило дальше, он уже не видел, но слышал все прекрасно.

— А-а! Не волнуйся ты, брат! Урман-ака дело свое знает. Хорошо знает солдат Аллаха, сам, наверное, догадался? Жив, значит, Гюрза? А я думал, что его давно нет на свете. Хотя он, в общем-то, еще не старый. Значит, в отца своего пошел. У того много жен и детей было. Сильный человек, не чета многим нынешним.

А знаешь, брат, я давно почувствовал, что что-то такое должно произойти, но думать даже боялся. И тут ты и пришел, навестил Урмана. Гюрза просто так не жалит, у него смертельное жало, но пользуется он им не так, как другие, когда их спугнут или на них наступят, а сам нападает. Это уж старый Урман знает точно. Значит, Ибрагим-старик этого захотел или завещал ему так поступить. А он все ждал своего момента для броска. У них в роду другого и не бывает. Я это знаю. А сейчас, значит, самое время пришло, смилостивился наконец Аллах, простил наши прегрешения, нас простил, своих воинов преданных. Ты знаешь, сынок, о ком я говорю? А? О том, кто в давние годы все время твердил нам, что мы своих врагов вначале утопим в сахаре, а когда они чуть прикроют глазки, тут-то и начнем действовать. Целую жизнь, считай, ждали. А вот теперь пора. Догадываешься, кто мне такой знак подал?

— Нет, Урман-ака, не знаю я ничего такого и даже не хочу знать, — с явным испугом в голосе вновь ответил ему Смагин, перейдя на едва слышный шепот, от которого у Глодова по всему телу побежал холодок и вновь затряслись коленки. — И ты меня, Урман-ака, теперь тоже не знаешь и никогда в глаза не видел. И я тебя тоже не знаю и не видел. Вот так-то, и никак иначе. У тебя своя компания, старик, а у меня своя, понял? И в свои дела меня не вмешивай. Сам решай. Это не по моей части, старик. Я человек другой группы крови. И знамена у нас с тобой разные, Урман-ака. У тебя свое, у меня совсем другое. Не забывай, к тому же, что я какой ни есть, а русский человек. И отец мой всю войну с первого до последнего дня на фронте провел. И сюда, запомни, я пришел пивка попить, вон моя кружка на столе стоит. К тебе же зашел узнать, где тут пиво на стадионе можно найти. Понял? Свою задачу я выполнил. Привет тебе теперь горячий от Шурки Смагина!

— Напрасно обижаешь старика Урмана. Напрасно грубишь мне, брат. Ты не знаешь, какую я жизнь прожил. Не знаешь, каким Урман был в молодости джигитом. А-а-а, что с тобой неверным тогда говорить. Не поймешь ты ничего и не догадаешься даже никогда. Все у меня Советы забрали, все отняли, все испоганили в моей жизни, собаки неверные. Ничего теперь у Урмана нет, кроме этого стадиона, где меня приютили, лепешку, чай дали. Ни жены нет, ни детей, ни дома. Живу здесь, как старая конопля на обочине. На войну я тоже чуть не попал. Солдатом. Надели форму, винтовку дали. Отправили в товарняке на фронт. Но старый Урман хитрый. Около Куйбышева, где нас с земляками высадили, я пошел кипятку взять и тихонько намешал в стакан припасенный большой кусок насвоя. Перемешал все это и выпил. Подумал, лучше умру от поноса, но воевать не буду. Ох. Как же мне было плохо потом. Госпиталь лежал две недели. А потом, также товарняком, отправили Урмана домой. В родной Ташкент. У меня даже медаль есть, на которой Сталин: «За победу над Германией». Это когда вспомнили, что Урман солдатом был, после войны дали в военкомате.

— А че ж ты мне врал все? Че ж прикидывался шлангом? Ты не такой простой, Урман-ака, как я вначале подумал. Ох, не простой! Театр мне настоящий устроил зачем? А я уж было и впрямь поверил. Я уж на самом деле подумал было, что ты не тот, к кому я должен был прийти. Что совсем не тому человеку передал драгоценную метку. Испугался даже слегка. А потом прикинул: не может такого быть, чтобы Вогез так легко прокололся. Нет, решил, глядя на тебя, старый Урман, Дед такую ошибку, за которую можно вмиг головы лишиться, совершить никак не мог. Не тот он человек. А с Советами ты сам разбирайся по своему усмотрению. Не знаю, чем тебе они плохи и каким баем ты хотел быть, а тебе не дали. У меня своя дорога, у тебя — своя. Я от них ничего плохого не видел.

Сделав еще несколько шагов и стоя почти в проеме двери, Смагин вновь повернул голову в сторону стоявшего не шелохнувшись на прежнем месте кладовщика Урмана.

— А что у тебя за бомбовозы такие? — кивнул он головой в сторону кабачка, где за столиком, заждавшись отправившегося собирать на поле разбросанные спортивные снаряды Глодова, под зонтиком сидела с кружками пива группа спортсменов-метателей, громко смеявшихся над очередной шуткой своего тренера Наркаса Мулладжанова. — Думаешь, не найдут? Не догадаются? А вдруг слышали? Смотри, старик, а то, может, с ними тоже разобраться нужно, может, убрать их к чертям собачьим для профилактики? Это мы разом, сам знаешь. От греха подальше. Ведь знаешь, если что не так, то не только тебе, всем нам хана будет, да и не только нам. Серьезных людей можем подставить. Так что, смотри сам.

— Да нет, что ты. Свои ребята. Хорошие. Всегда Урману помогают. Брось ты. Молодой еще учить меня, старика. Ребята, что надо. Да и кроме своего молотка они ничем не интересуются и никуда свой нос не суют. Я их давно-давно знаю. Им только спорт и нужен. Даже баба не нужна. Утром спорт. Вечером спорт. В субботу спорт, в воскресенье — тоже спорт. И так каждый день с утра и до вечера.

— Ну, что ж, тебе видней, Урман-ака. Не ошибись только, старик. Смотри, не ошибись! Пойду, пора уже. И так с тобой провел времени больше, чем нужно. Пора пивко свое допить, и «по коням». Мне еще на Комсомольское озеро заехать нужно. Там меня давно уже ждут пацаны, — сказал в заключение Смагин и направился к выходу.

Последних слов Глодов уже не слышал. Почувствовав нужный для ухода момент, он выбрался на солнцепек перед избушкой. Взял в обе руки ручки молотов и, тихонько приподняв их вверх на уровень вытянутой руки, напряг струны, ведущие к тяжелым металлическим шарам. Так что, когда Смагин вышел из двери склада, у того создалось впечатление, что спортсмен только-только подходил с поля к прибежищу кладовщика Урмана. Потому он спокойно пошел к своему столику, на котором давно томилась кружка со ставшим горячим на таком солнцепеке «Жигулевским». Следом за Смагиным в проеме двери показался и сам Урман-ака.

— А, Славка, молодец какой ты. Помочь мне решил. Спасибо! Выручил старого Урмана, — невозмутимо сказал он, громко поцокав при этом языком.

— Да не за что, Урман-ака. Мы всегда готовы вам помочь. А сегодня меня Наркас послал, сказал, что вам тяжело будет, да и жарко по солнцу бродить. Скажите лучше, куда мне повесить наши снаряды. На щит, как всегда, или в другое место? А то украдут, боюсь. Вы же знаете, Урман-ака, что среди этих молотов два очень дорогие в прямом и переносном смысле — ртутный мой и вольфрамовый Наркаса.

— Да бросай, Славка, прямо здесь. Это уже моя забота. Я сам занесу и повешу в лучшем виде. Да не пропадут — не бойся. Они, кроме ваших метателей, поверь мне, никому совсем не нужны. Их ни продать никому нельзя и приспособить некуда, да еще и тяжесть какая. Кроме как швырять, как все вы, в поле, они ни для чего больше не годятся.

А насчет ценности я тебе лучше вот что расскажу. Наркас говорил, наверное, не раз, что здесь у меня на складе аж с 1946 года, или с конца 1945, не помню точно, когда наши с войны по домам вернулись, хранился бронзовый молот немца. Чемпиона мира, понимаешь. Ребята ваши рассказывали, что этого чемпиона сам Гитлер наградил и медаль ему дал. Это не твой ртутник. А самого чемпиона мира. Его сюда грек один привез из Германии, на Олимпийском стадионе там забрал. Он в музее с табличкой висел. Спроси Наркаса, он тебе точно скажет, чей это был снаряд. Хороший молот, бронзовый. Да еще и со свинцом. Таких тогда в нашей стране и не видели. А грек этот, метатель, как ваш Наркас, и тоже чемпионом республики был. Но тогда никаких секций еще не существовало, ребят таких, как вы, тоже не было. Он один тренировался. А молот его в моей избушке, как повесил он его, так и висел до последнего времени. В прошлом году здесь у нас также сборы проходили. Со всей страны спортсмены приехали. Так я этот молот подарил самому главному чемпиону страны Ромуальду Климу. Он им, говорят, тогда новый рекорд мира здесь установил. Швырнул этот шар в самый конец поля. Сам видел. Не веришь? Спроси своего Наркаса. Он тебе все подробно расскажет. Он тоже был. Урман-ака все помнит. А куда он его потом дел, даже не знаю. Помню, погода плохая была. Дождь шел мелкий, как пыль, и ужасно холодный. Помню еще, что после этого Клим плов большой заказал, базар перед этим сделал дорогой, и Урмана старого на плов пригласил. Вот какой человек Урман-ака, Славка. Хоть и в старом халате рваном ходит, но его большие люди на плов приглашают. Понял теперь? А вот куда этот грек делся, который с войны бронзовый молот привез, не помню. Исчез куда-то, может, в Грецию свою уехал. Он все время об этом говорил. Очень на родину свою, которую никогда не видел, вернуться хотел. Говорил, что родня там у него есть, а здесь никого. Спроси у Наркаса, он его очень хорошо знал, дружил даже когда-то с ним. Интересный он парень, Наркас ваш. И много друзей у него.

— Эх, Урман-ака, Урман-ака. Ты тоже хороший мужик, как в России говорят. Хоть с виду и старый, а интересный. Закончил бы ты в свое время институт, цены бы тебе не было, — процедил сквозь зубы Глодов. Рассказ старого кладовщика про метателей молота хоть и заинтриговал его, и в другое время он, конечно, стал бы выяснять все до малейших деталей, имея склонность к расследованию подобных исторических версий, но сейчас Вячеслава больше интересовал его шкурный вопрос. Из головы не выходило то, что он видел и слышал до этого. Потому, попрощавшись с ним за руку, он взял свои мокрые от пота носки и пыльные кроссовки, и как был, босиком, понурив голову, побрел к столику, где сидели ребята из его секции. В данном случае рассказ старого Урмана не тронул Славку. Коленки его по-прежнему дрожали от страха, горло сдавил давно не ведомый ему спазм, тело ощущало невероятное напряжение, сковавшее все его натренированные мышцы, лицо залила краска, оно просто горело, как при очень высоком давлении. Буквально оторопев от виденного и слышанного, как в детстве от прочитанной матерью перед сном жуткой сказки, Вячеслав Глодов понял, что только что он прикоснулся к какой-то страшной тайне. А спокойный, доброжелательный разговор с Урман-ака лишь убедил его в этом окончательно и бесповоротно.

Волнение его усилилось, когда, подходя к столику, за которым сидели его товарищи во главе с по-прежнему грохочущим от смеха тренером, он вновь столкнулся глазами со Смагиным, устроившимся за столиком невдалеке. Ему стало еще страшнее, когда всем нутром своим по его колючим водянистым глазам, исподлобья внимательно смотревшим на всю метательскую компанию, по напряженным мышцам шеи понял, что он не просто сидел и потягивал пиво, а внимательно слушал, о чем говорили его друзья-спортсмены. Поэтому Глодов отбросил свою первоначальную идею сразу же рассказать Наркасу обо всем, что несколько минут назад видел и слышал на складе спортинвентаря. Решил отложить до лучших времен.

Он молча подошел к синему пластмассовому креслу под зонтиком, швырнул рядом прямо на землю мокрые носки и кроссовки, аккуратно смотал бинт с пальцев левой руки и неспешно той же грязной от пыли и канифоли рукой, что было для него несвойственно, взял палочку давно остывшего шашлычка и запил с трудом пережевываемый кусочек бараньего мяса глотком разогретого жарким солнцем хмельного напитка.

— Ну, Слава, ты даешь стране угля, — сказал, глядя на него в упор, тренер. — Буду теперь знать, что именно тебя нужно будет за смертью посылать. Никогда не наступит. Ты где же, дорогой мой, так долго сумел проторчать? — смеясь, добавил он. — Со старым Урманом, что ль, поговорить захотелось? Так у тебя для этого времени хоть отбавляй будет и дальше. Приходи завтра на тренировку пораньше и беседуй с ним часами. Он тебе такого понарасскажет, вовек не забудешь. Ну, поведай нам, что он сегодня тебе нового, о чем ты никогда не знал, сообщил?

— Да есть кое-что. Вот, например, Урман-ака сказал мне, что какой-то грек, которого вы хорошо знаете, привез сюда в Ташкент с войны бронзовый молот, которым когда-то установили чуть ли не мировой рекорд в Германии в довоенное время.

— Да, это правда. Я даже знаю два таких случая, ребята. Вам известно, что все метатели — фанаты. По-другому в нашем виде спорта никак нельзя. Чтобы добиться успеха, нужно не просто тренироваться, как ты, Слава, нужно жить всем этим, вот, скажем, как Иванов, ваш друг и товарищ. Прошу любить и жаловать, — показал он рукой на молча сидевшего с кружкой такого же теплого пива молодого метателя.

— А что касается грека, о котором тебе рассказал Урман-ака, то он как раз и был отцом-основателем школы метателей молота нашей республики. Звали его Эгон, а вот фамилия у него была то ли Амарилис, то ли Америдис, то ли Андреас. Что-то в этом духе. Урман сильно преувеличил, что я дружил с этим человеком. Ты прикинь, у нас же разница в возрасте была сумасшедшая. Я студентом тогда был. А он войну прошел. Но видеть, конечно, видел. Мне его техника, чисто силовая, совершенно не нравилась. Но не в этом, как говорится, дело. Так вот, он привез в рюкзаке с войны бронзовый молот, которым когда-то в далеком 1936 году немец, нацист даже говорили, некто Эрвин Бласк, установил не только мировой рекорд, но и выиграл состоявшиеся тогда же в Германии Олимпийские игры. Его имя известно в среде метателей и, естественно, историков спорта. Хотя в нашей стране никогда и нигде не упоминалось. Олимпийскую медаль этому выдающемуся метателю своего времени Гитлер, как говорят, самолично вручил и повесил на грудь.

Так вот этот грек по имени Эгон привез снаряд сюда. Кто из Германии часы швейцарские привозил, кто картины, кто камушки и золотишко, а он — спортивный снаряд. Ребята рассказывали, что его долго жена потом пилила, говорила, что бестолковый он и к жизни абсолютно не приспособленный. А снаряд классный был, конечно. Бронзовый, с ручкой из сплава никеля и меди. Отцентрованный, что надо. С подшипником внутри. Таких у нас в стране тогда и в помине не было. Эгон с ним тренировался в особо торжественных случаях. Несколько республиканских рекордов установил. Берег его, как зеницу ока. Он долго висел на складе Урмана. Старик даже как-то дал его Ромуальду Климу, чтоб тот метнул на пробу разок-другой. По моему, так и было то ли в прошлом, то ли в позапрошлом году. А снаряд, кстати, давно свой предельный срок отлетал, в настоящую грушу превратился. Видимо, и сейчас где-то на складе валяется. Скажу Урману, пусть поищет. Бутылку поставим, тогда обязательно найдет.

Второй случай, о котором хотел сказать, связан с именем известного всем вам старшего тренера сборной метателей страны Леонида Митропольского. В годы войны он вместе со студентами известного московского института философии, литературы и истории, ИФЛИ, и известного вам хорошо института физкультуры и спорта, где он учился, в первые дни 1941 года добровольцем ушел на фронт. Вернее даже, за линию фронта в составе переброшенного НКВД в белорусские леса для диверсионной и подрывной работы в тылу врага ОМСБОНА. Не буду вдаваться в подробности боевых дел студентов-добровольцев-комсомольцев, о них много и так написано, а только скажу, что Митропольский, которого вы скоро у нас за столиком сами увидите и сможете спросить, с собой на фронт также в рюкзаке взял свой личный именной молот. Огромный чугунный шар, на цепи вместо тонкого тросика, как у вас на снарядах. Сам видел. Он, скорей всего, как и весь советский народ, думал, что война быстро кончится, а потерять дорогой для него снаряд не хотелось. Вот Леонид и таскал его за спиной до того самого момента, пока война не кончилась, и вернулся с ним к себе в Москву. И, кстати, до сей поры хранит его на стадионе, думает, что когда-нибудь будет создан специальный музей, где этот прошедший войну спортивный снаряд займет достойное место. Вот так-то, ребята.

Не успел Наркас завершить свой рассказ, как к их столику гурьбой подошла группа спортсменов сборной страны. В красных одинаковых форменных майках с большими белыми буквами на груди «СССР» и чуть ли не во всю спину номерами, выведенными черной краской на белом фоне. С их приходом нервы Глодова успокоились. Он даже повеселел. А когда увидел, что Смагина после появления выдающихся спортсменов и след простыл, былое напряжение у него сменилось полной расслабухой. Вместе с этим вернулся и обычно присущий ему, особенно в присутствии новых собеседников, да еще именитых, известных всей стране и миру, дар красноречия.

— Мне только что наш кладовщик, Урман-ака, — мигом, стараясь успеть задать свой вопрос, пока кто-нибудь из присутствовавших не вклинился в разговор, спросил Вячеслав у Ромуальда Клима, — сказал, что один из своих рекордов вы установили на нашем стадионе молотом, который принадлежал олимпийскому чемпиону Эрвину Бласку?

— Был такой факт в моей биографии, — смеясь, ответил Ромуальд Клим. — В прошлом году. Наркас рассказал, что у вас на стадионе такой снаряд бережно хранится. Неплохой снаряд, но уже давно не чета тем, которые у нас сегодня на вооружении сборной. Я им тогда из принципа воспользовался, очень даже интересно стало. Даже результат помню: семьдесят один метр и два сантиметра. Он был ровно на два сантиметра выше предыдущего рекорда. Продержался только совсем недолго: всего лишь два дня. После того как в Германии прочли из сообщения ТАСС об этом достижении, мой многолетний соперник из сборной ФРГ превысил его также на пару сантиметров. Тоже, наверное, из принципа. Но сейчас все это уже история. Да и результаты вплотную приблизились к восьмидесяти метрам. Так ведь, Наркас, ты же лучше всех об этом знаешь? Кто у нас главный хранитель метательских легенд и былей? Не я же? Тебе бы нашим главным спортивным историографом и биографом быть, цены бы тебе не было. Так ведь, ребята?

— А где же Митропольский сегодня, а, Ромуальд? Почему его нет с нами за дастарханом? — тут же отреагировал Мулладжанов.

— Его сегодня не будет, он занят. Леонид пошел в гости к своему однополчанину, с которым они вместе в белорусских лесах партизанили в годы войны, фашистские эшелоны под откос пускали, даже гауляйтера Кубе ухитрились взорвать, подложив ему под подушку мину с часовым механизмом. Это их отважная санитарка сделала, которой звание Героя Советского Союза дали. Много людей из-за этой операции полегло. Белоруссия хорошо помнит об этом и сейчас. У нас же воевали все от мала до велика. Об этом даже художественный фильм снят, который все вы наверняка видели: «Часы остановились в полночь». Все это было делом некоего ОМСБОНА, в котором собрали в 41-м студентов-командос, обучили их диверсионной работе и перебросили через линию фронта в воюющую республику. Из них мало кто в живых остался. Так вот Леня Митропольский был среди этих отважных ребят. Так же как и известный ныне всей стране историк, профессор Александр Иванович Усольцев, который живет и здравствует в вашем городе и к которому наш тренер сборной сегодня направился в гости. Думаю, им есть, о чем поговорить. Все они, кто выбивал фашистских гадов с белорусской земли, сегодня как одна семья. Переписываются, помогают друг другу, как могут. Леня сам его нашел. Занимался поиском адреса Усольцева с первых дней, как мы приехали сюда на сборы. Он, кстати, любит о том боевом времени своей молодости вспоминать. Не раз рассказывал мне он о легендарном разведчике Кузнецове, с которым вместе в одном партизанском отряде были. Об известном вам Шелепине, в то время комсомольском вожаке, который всех их и направил по комсомольской линии в формировавшийся тогда НКВД отдельный мотострелковый батальон особого назначения, типа спецназа, действовавший в тылу врага, которым руководил из Москвы сам Судоплатов. Знаете такого? Наверняка нет. И я бы не знал, если б Митропольский не рассказал, что именно этот человек организовал ликвидацию Льва Троцкого. Недавно он же поведал, например, мне, когда мы с ним в гостинице жили в Мюнхене, что один из его друзей-омсбоновцев, выдающийся художник Борис Курлик, с которым они довольно часто встречаются, даже отобразил некоторые эпизоды, связанные с участием столичных студентов-добровольцев в обороне Москвы, в своих знаменитых полотнах. К сожалению, говорил Леня, этого художника не очень-то жалуют на родине, потом он еще и крепко пьющий, да бабник большой, еще и беспартийный, что большой минус для его карьеры и творчества. Хотя, судя по характеристике, настоящий мужик. Поэтому Леня все размышлял, как бы помочь этому Курлику встать на ноги, а то, не ровен час, и семья рухнет, и сам пропадет. Меня даже просил посодействовать, используя мой авторитет в нашей республике.

Разговор спортсменов в маленьком кабачке на стадионе «Пахтакор» продолжался еще довольно долго. Спорили, смеялись, комментировали последние достижения свои и своих соперников, обсуждали выдающиеся достижения в других видах спорта, да и многие события последнего времени в стране и мире. Разошлись только к вечеру, предварительно зайдя по дороге домой в кафе «Ветерок» на крыше ЦУМа в самом центре города и смолотив там не по одному куску жирного торта «Сказка» с несколькими чашками кофе каждый. Молотометатели всегда любили вкусно и сытно поесть и придавали этому немалое значение. Дальше спортсмены сборной страны побрели гурьбой в гостиницу «Ташкент», где они разместились, а ребята, кто трамваем, кто автобусом, разъехались по домам, веселые и довольные интересной и приятной во всех смыслах встречей.

Через несколько дней сборная страны улетела в Москву. А весь Ташкент потрясла трагическая весть: в своем особняке в Рабочем городке неизвестным преступником, забравшимся в дом через распахнутое настежь окно, был зверски зарезан посреди ночи ножом в сердце всесильный директор мясокомбината Таджибай Пулатов — Герой Соцтруда, богатейший человек республики. Убийцы ничего не взяли и даже не тронули в его доме. Все как было, так и осталось на своих местах. Обнаружила бездыханное тело Таджибая Пулатовича в пять утра в его кабинете в кресле за письменным столом его жена Гульнора-апа, когда занесла ему в это время, как всегда, стакан кислого молока. Ни отпечатков пальцев, ни каких-либо следов борьбы следователи, занимавшиеся расследованием этого дерзкого преступления, не нашли. Рана на теле Пулатова, по версии следствия, свидетельствовала о том, что сильный смертельный удар был нанесен профессионально, причем необычно широким лезвием узбекского ножа с глубокой лункой для крови. Оперативники еще утверждали, что это дело рук человека невысокого роста, обладающего недюжинной физической силой. Судя по всему, Пулатов знал или узнал этого человека и в момент нанесения удара не успел даже вскрикнуть. Однако по расширенным от ужаса зрачкам покойного и сохранившей выражение ужаса маске его лица, как посчитали некоторые криминалисты, он очень испугался своего убийцы. Смерть Пулатова, как сообщили судмедэксперты, наступила мгновенно, так что мучиться ему не пришлось ни секунды. Орудие убийства на месте преступления, вопреки всем правилам, обнаружено не было.

Согласно утверждениям одного из старых работников республиканского сыска, приглашенного для консультаций в расследовании этого громкого дела, рана была нанесена ножом, которые за последние несколько десятилетий вряд ли производились в республике. Скорей всего, по словам бывалого, опытного оперативника, орудие убийства было чуть ли не исторического происхождения. Такие ножи, тем более с таким широким лезвием, глубокой лункой для крови и заточенные не хуже опасной бритвы, сообщил он следствию, изготавливали по спецзаказам выдающиеся ремесленники-художники, скорей всего в эмирской Бухаре и ханской Хиве. Как правило, они украшались золотом и драгоценными камнями и считались царскими подарками. Да и сталь, использовавшаяся для таких ножей, была или дамасская, или шустовская. Но на версию старого сыскаря внимания никто не обратил, подумав, что в силу возраста он просто давно впал в маразм.

Наряду с этой потрясшей горожан вестью по Ташкенту поползли различные связанные со зверским убийством слухи и домыслы, распространяемые в основном в среде интеллигенции родственниками и близкими самого Пулатова. Одни «с полным знанием дела» рассказывали своим знакомым, что главной причиной убийства послужили большие деньги, якобы вырученные с помощью бандитов от продажи мяса, «уведенного» с мясокомбината и реализованного на рынках города. Потом заговорили о том, что будто бы Пулатов не вернул взятые на это дело из воровского «общака» средства. Утверждали даже, что один из шефов «крейсера Ворюг», как в народе назвали возведенное из стекла и бетона в районе Старого города здание всемогущей компании «Узбекберляшу», где располагался главный офис Пулатова, не отдал крупные «бабки», причитающиеся за многие совместные делишки и дела, его «крыше», состоявшей из высокопоставленных работников местных органов и воровских авторитетов.

Согласно другой версии, активно распространявшейся народной молвой, трагедия в доме Пулатовых произошла вследствие кровной мести некоего старого приятеля Таджибая по его бурной молодости, сестру которого Пулатов якобы изнасиловал и бросил, отказавшись жениться, а семью полностью разорил. Самого же товарища юности, подавшего громкий голос протеста, как утверждали злые языки, убиенный директор мясокомбината с помощью связей отца и своих собственных сумел на многие годы упрятать за решетку где-то в центре России. Выйдя через многие годы на свободу по амнистии, тот решил рассчитаться за себя и свою семью сполна.

Третьи же, как будто бы вхожие в дом Героя Соцтруда, предполагали и говорили своим знакомым о том, что причина жестокой трагедии кроется в предках самого Таджибая Пулатовича Пулатова, влиятельных то ли баях, то ли киргизских манапах, входивших в свое время во влиятельные басмаческие круги Туркестана. Ради серьезных денег, положения и званий, которые они получили в награду от власти Советов, они якобы переметнулись в лагерь красных и сдали им вместе с тайниками оружия и деньгами местонахождение зарубежных басмаческих лагерей и чуть ли не тайники с запрятанным золотом эмира Бухары, сумевшего уйти за кордон от конницы Фрунзе. Эти люди как раз и утверждали: все, что во многом способствовало головокружительной карьере папаши Пулатова и самого Таджибая, и стало причиной внезапной насильственной кончины их могущественного и влиятельного главы рода.

Спустя неделю Глодов совершенно случайно узнал и другую, потрясшую его не менее, а, может, и гораздо более, чем смерть Пулатова, криминальную новость, заставившую его просто сжаться в комок. После этой вести Слава даже перестал шляться по общежитиям, встречаться с девчонками и участвовать в коллективных вечеринках и прогулках в город. Он даже вообще стал стараться не выходить из дома, все больше посвящал себя занятиям, подготовке к экзаменам, ну и, конечно, тренировкам на стадионе «Пахтакор». Эту ошеломившую его до глубины души весть, которую никто в городе, кроме совсем уж узких кругов, не обсуждал и даже не узнал, сообщил ему бывший школьный товарищ, студент пятого курса журфака ТашГУ Толик Скоробогатов, довольно часто печатавшийся в газетах «Вечерний Ташкент» и «Правда Востока». Трагическое известие Скоробогатов, неплохо знакомый с некоторыми криминальными авторитетами города, поведал Вячеславу, когда они встретились неожиданно прямо возле ворот театрального института и решили съесть мороженое, посидев на скамеечке во дворе вуза.

В ужас повергло Славу сообщение о том, что в квартире своих родителей ударом узбекского ножа в самое сердце несколько дней назад был убит известный в городе бандитский авторитет Шурка Смагин. Убийство, по словам Толика, было совершено днем, когда родителей Шурки не было дома, и в квартире он оставался один. Особых подробностей он не знал. Знал только со слов своих знакомых, что смерть Смагина наступила мгновенно от сильного, скорее всего, профессионального удара и, судя по заключениям медэкспертов, он даже не успел вскрикнуть. Предполагалось также, что своего палача Шурка знал довольно близко или, скорей всего, узнал его, а может, и сам привел в дом. Но в квартире его родителей ничего не тронули. Еще ему сказали знающие люди, что хотя родителям Смагина соседи и друзья все эти дни выражают «искренние» соболезнования, но, в общем-то, с его, хоть и трагическим, уходом многие люди в городе облегченно вздохнули. Что же касается следствия по его делу, то оно, по мнению этих людей, будет вестись чисто формально и результатов никаких не даст. Своими бесчисленными выходками, бесконечными участиями в погромах и разбоях в городе Смагин до того надоел местным органам МВД, что хоть и такой страшный, но для них это был выход из запутанной криминальной ситуации, связанной с его пребыванием на воле.

Глодов просто содрогнулся от этого известия и еще от сообщенного вскользь Скоробогатовым факта о том, что орудием убийства Смагина, совершенного с особой жестокостью, скорей всего, был нож исторического происхождения с шириной лезвия чуть ли не в пол-ладони, судя по заточке и лунке для крови, дамасской или шустовской стали…

А когда утром следующего дня Вячеслав Глодов и другие спортсмены из секции метателей молота пришли на тренировку на стадион «Пахтакор», они никак не могли попасть на склад спортинвентаря. Прождали так битый час, пока не подошел сам Наркас Мулладжанов и еще двое метателей. Дверь склада была заперта снаружи на внушительный амбарный замок, да еще и на ключ внутреннего замка. Бессменного хранителя спортивных снарядов молотометателей старого сторожа Урман-ака, всегда бывшего на месте в это время, как ветром сдуло. Прождав некоторое время, дверь на склад по просьбе тренера вскрыли вахтеры из центрального административного здания стадиона, у которых на все случаи жизни имелись дубликаты ключей от всех замков. Когда же негодующие спортсмены большой оравой вместе со своим тренером, ругающим всеми возможными и невозможными словами бедного старика Урмана, вошли внутрь прохладного деревянного складского помещения, то в отдаленной комнате обнаружили его холодный труп. Урман-ака повесился на металлической струне, одним концом закрепленной на привинченном довольно высоко, почти у потолка, мощном крюке для тяжелых спортивных снарядов. Судя по сообщению милиционеров, вызванных администрацией стадиона, смерть старого кладовщика наступила еще вечером предыдущего дня, так что окаменелое тело его ребята-метатели с трудом смогли снять и даже помогли медикам погрузить на носилки «скорой помощи». Металлический трос же снять не смогли даже они, настолько глубоко он впился в шею, что любое непрофессиональное действие в этом направлении могло оставить мертвого Урман-ака еще и без головы. Был он все в той же, потерявшей от времени вид, узбекской тюбетейке, в своем любимом старом замызганном и потертом за долгие годы халате, надетом на худосочное голое тело, и остроконечных калошах на босу ногу с красным байковым подбоем внутри.

Когда карета «скорой помощи» с сиреной отъехала от стадиона, а ребята вместе с милиционерами обсуждали случившееся, шумно разговаривая перед дверью склада на улице, Глодов, сделав вид, что забыл что-то в помещении из своих вещей, заскочил в ту комнату, где он застал Урмана со Смагиным, когда тот передал от неизвестного старику ту самую «черную метку», с которой все и началось. Сунул руку в гору хаотично набросанных здесь старых спортивных снарядов, грудой лежащих на дальней полке. Место это он запомнил точно и даже во сне нашел бы его. Но там, к его удивлению, ничего не было.

В дальнейшем узнал он из рассказов не раз приходивших после этого случая поговорить с метателями оперативников местного отделения милиции, что фамилия Урман-ака, оказывается, была Исмаилов. И то, что до известного национально-государственного размежевания Туркестана 1924 года старого кладовщика звали не иначе как Исмаил-бей. Сопоставив все последние трагические «случайности», произошедшие в городе, с тем, что он видел и слышал на складе у Урман-ака, когда они вместе с метателями сборной страны пили пиво в кафе на стадионе, Глодов пришел к страшным для себя открытиям. Но, прежде всего, он решил окончательно и бесповоротно больше никогда и никому об этом не рассказывать и даже никогда не вспоминать. Вычеркнуть все из памяти. Стереть навсегда.

Единственно, о чем он вспомнил только, причем сразу же после того, как они с ребятами вышли возбужденные увиденным на складе Урман-ака на улицу, громко обсуждая трагическое происшествие и размышляя каждый по-своему о его возможных причинах, а тренер Наркас побежал вызывать «скорую» и милицию, это были слова, сказанные старым Урманом бандиту Смагину. Они снились ему после этого довольно долго, чуть ли не каждую ночь, а иной раз приходили на память и днем и никак не могли отцепиться. «Запомни, брат, — сказал тогда Урман-ака, с сильным акцентом и подчеркнуто выделяя каждое слово, — гюрза всегда жалит смертельно!»

Придя вечером домой, он не поленился, не лег как обычно смотреть сериал по телевизору, а достал с книжной полки в кабинете отца том «Большой советской энциклопедии» пятидесятых годов. Открыл его на букву «Г» и прочел емкое, лаконичное содержание интересующего его определения. «Гюрза — ядовитая змея семейства гадюк. Длина до 1,5 метра. В Северной Африке и Юго-Западной Азии; в СССР — в Закавказье и на юге Средней Азии. Укус может быть смертелен для человека». На этом, однако, Вячеслав не успокоился. Он позвонил своему товарищу — студенту мединститута Владимиру Богданову, подрабатывавшему врачом в баскетбольной команде и писавшему диплом как раз по проблемам использования змеиных ядов в лечебно-профилактических целях, и решил проверить у него данные, которые почерпнул только что из БСЭ.

— Понимаешь, старина, эта змея отличается от своих сородичей еще и тем, что она никогда не предупреждает предполагаемую жертву о своем нападении, — сходу ответил на его вопрос Богданов. — Она бросается на нее внезапно и жалит всегда насмерть. В энциклопедии насчет смертельного укуса сказано довольно осторожно, но я-то знаю, что влечет за собой нападение на человека гюрзы. Страшная змея, поверь моему опыту. Она даже внешне ужасна. Лучше с ней не встречаться. Даже самая ядовитая кобра, и та раздувает свой воротник перед броском, да еще и шипит громко. А эта — нет. Стоит ее как-то побеспокоить, например пройти рядом с ее убежищем, как немедленно последует смертельный бросок. У нас таких целый питомник, расположенный на острове посреди Амударьи, да и на Сырдарье такой есть тоже. Подплывешь, бывало, на лодке, а там длиннющие, жирные хвосты сверху с обрыва висят, греются, заразы, на солнышке. Жутко выглядит. Мы, работая с ними, в скафандры специальные, как космонавты, одеваемся. А потом, заходя в помещение лаборатории, где у них яд берут для медицинских целей, спецконтроль проходим: не дай бог, какая-нибудь маленькая гюрза в складки заберется, тогда конец. Вот так-то, старина. Не пойму только, зачем тебе это все. Ты что, решил профессию сменить, что ли? Или торгануть змеиным ядом намерен, скажем, за рубеж? Сейчас это модно и безумно выгодно, хотя преследуется по закону. Яд их, в крохотных дозах, конечно, эффективен при лечении многих болезней, используется активно в фармакологии для приготовления различных лекарств, растираний и т. д. и т. п. Считай, что это — национальное достояние. Так что не советую такой торговлей заниматься. Это со всех сторон для любителя опасно. Лучше продолжай изучать театроведение, искусствоведение и другие дисциплины, в которых ты дока. Выгодней, спокойней и не грозит ни жизни, ни здоровью, понял? Делай лучше свое дело и не лезь ни в какую коммерцию, чревато, — заподозрив товарища в предпринимательстве, подчеркнул он.

Дважды объяснять возможность смертельной опасности при встрече с этой разновидностью гадюки Глодову было не нужно. Он и так после слов Богданова все понял прекрасно и сделал для себя ошеломляющий вывод, что следующей жертвой убийцы почему-то обязательно должен стать он. Поэтому Вячеслав загрустил, с головой ушел в институтские предметы, особенно полюбив искусствоведение. Даже ухитрился пересдать те экзамены, по которым в его зачетке за предыдущие годы, насыщенные в основном спортивными тренировками, стоял «уд». А на следующий год, используя возможности, представившиеся студентам многих вузов Ташкента после разрушительного землетрясения, достав по блату справку от городских властей о том, что их квартира сильно пострадала от разбушевавшейся подземной стихии и восстановлению не подлежит, а также взяв соответствующие рекомендации студенческого добровольного спортивного общества «Буревестник», куда он предусмотрительно перешел из «Спартака», в котором ранее числился, перевелся курсом ниже на исторический факультет МГУ. Год потребовался Вячеславу, чтобы успешно досдать недостающие экзамены. Помогло ему и то, что к моменту перевода в столицу в его зачетке стояли только отличные оценки. И то, что спортивные достижения студента вполне годились для влиятельной кафедры физкультуры университета, сразу вписавшей Глодова в состав своей сборной команды.

Однако, успешно сдав недостающие экзамены и зачеты, он прекратил заниматься спортом, не ходил больше никогда на стадион, заметно набрал в весе, превысив с лихвой сотню килограммов, обрюзг, зато все свободное от занятий время посвящал картинам, выставкам, книгам, ленинке, историчке, в которых просиживал часами, изучая фолианты прошлого. Такое усердие за довольно короткий срок помогло ему приобрести определенный вес в искусствоведческой среде столицы. У него появились новые интересы, новые друзья. С ташкентскими знакомыми Вячеслав общался теперь не очень охотно и крайне редко. Их с лихвой заменили новые знакомые и друзья, в основном одногодки, которых он приобрел, будучи весьма общительным, в МГУ. Среди них его особым уважением пользовался студент пятого курса факультета журналистики, не чуждый, как и он, спорту Олег Потапов и его постоянная подруга — «комсомольская богиня» Ольга Усольцева, вскоре ставшая Потаповой, которая к тому же оказалась землячкой Глодова. Определенные товарищеские и деловые отношения связывали его и со светилом истфаковского искусствоведения Андреем Курликом и многими другими ребятами. В то же время, в ташкентском понимании, настоящей мужской дружбой их отношения назвать было нельзя. Да, в общем-то, Вячеслав в ней больше и не нуждался. В конце пятого курса он женился на своей сокурснице — искусствоведше, жгучей сексапильной брюнетке с выдающимися формами Эмме Прицкер, которая к тому же оказалась дочерью от первого брака известного маршала Советского Союза. Любви особой у них не было, зато брак их оказался достаточно счастливым. Вскоре у них родился сын, которого по обоюдному согласию они назвали Степан. Сам же Вячеслав спустя годы стал довольно известным специалистом по западноевропейскому искусству. К его услугам прибегали многие клиенты в стране и за рубежом, и потому к моменту горбачевской перестройки он уже жил совсем безбедно и, можно сказать, счастливо. С товарищами по факультету поддерживал в основном телефонные контакты, хотя иногда и встречался по случаю в ресторанах или на светских тусовках где-нибудь поближе к Рублевке. О том, что он когда-то видел и слышал на стадионе «Пахтакор» в Узбекистане жарким июньским днем, Вячеслав старался даже не вспоминать. Хотя иногда, особенно темными и холодными зимними вечерами, когда он любил прогуляться пешочком по улице после лекций, которые читал в родном МГУ, ему, правда, казалось, что чьи-то колючие водянистые глаза внимательно глядят ему в спину, что кто-то идет за ним по пятам и даже подслушивает время от времени его телефонные разговоры. В таком случае он непременно выпивал за ужином в кругу семьи ровно три рюмки действовавшего на него лучше снотворного шотландского вискаря «Джонни Вокер», смотрел в обязательном порядке десятичасовую информационную программу НТВ «Сегодня», после чего спал сном младенца до самого утра, даже не переворачиваясь ни разу на другой бок.

— Очень, конечно, интересно, но зачем ты мне все это рассказал? — спросил его Олег, когда они сидели вместе с Вячеславом в популярном итальянском ресторане «Анджело» и не торопясь доедали содержимое внушительных горшочков с мидиями, сваренными в сырном соусе, обильно запивая свою незатейливую трапезу белым сухим вином. — Ты хочешь, чтобы я сейчас, спустя годы, раскрутил эту историю? Или что?

— Упаси меня Господь, — ответил как-то лениво, выдавливая из себя одно слово за другим, Глодов. — Мне это совсем не нужно, да и нет в том никакого смысла. Во-первых, понимаешь, кроме тебя мне не с кем было поделиться, даже спустя столько лет. Среди моих знакомых, кроме тебя, у меня нет таких, кто бы всю эту историю внимательно выслушал и дал мне совет. Потом я знаю, что если тебе что-то рассказал, то дальше тебя это не пойдет, могила, и точка. Одни будут смеяться, другие размножат, растрезвонят по всем знакомым. Мне это вовсе не нужно, понимаешь? Ни звон не нужен, ни бесконечные вопросы и расспросы знакомых людей. Но главное не в этом, как ты, видимо, догадался. А в том, что вчера здесь же, в ресторане, я сидел вон за тем столиком с одним своим крупным клиентом, которого знаю еще по Ташкенту, Хайрулло Незаметдиновым. Мы сильно набрались, что, как ты знаешь, не в моих правилах, но тут речь шла о крутой сделке. Так вот, мы собрались было на выход, когда к нашему столику подошел невысокого роста и довольно крепкого телосложения мужчина в белом пиджаке и черных с блестками брюках. Лет ему, наверное, намного больше, чем он выглядит. А на вид так пятьдесят пять, может, ближе к шестидесяти. Ухоженный, гладкий, морщин почти нет. Волосы черные, кудрявые, с легкой сединой, которая его только красит. Лицо довольно напряженное, внимательное, чересчур серьезное. Глаза не улыбаются совсем, когда он улыбается уголками своих довольно противных узких губ. Манеры у него развязные, но не до такой степени, как у некоторых «новых русских», появившихся из самой глубинки. Сам он какой-то странно белесый. Взгляд скользящий, даже скользкий. Глаза жесткие, колючие, но очень внимательные. Издалека он кажется мужиком достаточно привлекательным, а при ближайшем рассмотрении производит просто отталкивающее впечатление. Энергичный, довольно шустрый. Он с виду приветливо поздоровался за руку с Хайрулло и достаточно небрежно со мной и чересчур пристально посмотрел мне в глаза, как будто бы узнал меня. А потом ушел в дальний конец ресторана и сел за столик с какой-то великовозрастной полногрудой женщиной. Больше я его не видел. Однако спросил у Хайрулло, когда мы прощались: кто это такой? Так представляешь, Олег, когда я уже садился в машину, он сказал мне почти шепотом, что это известный в очень узких кругах авторитет из Узбекистана, давно живущий за рубежом, то ли в Греции, то ли на Кипре, Хайрулло не знал. Но известен он с давних времен по кличке Старая Гюрза. Вот в чем дело, понял? Таким я себе его всегда и представлял, только намного моложе. Вот почему я и вспомнил эту историю, старик. Теперь ясно?

— С тобой все ясно. Выбрось всю эту историческую шелуху из головы. Спокойно иди домой. И больше не занимай себя подобной белибердой. Вот мой тебе совет. Даже если это и есть тот самый Гюрза, в наше время он уже давно не герой твоей повести. А теперь пора домой. Теперь я понял, наконец, почему ты так настойчиво приглашал меня сегодня поужинать именно в этом ресторане, хотя он считается довольно дорогим. По этой самой причине, так ведь? Ну ладно, спасибо, что не забываешь старых друзей, встретимся еще в самое ближайшее время, идет? А кличку эту я, кстати, когда-то в давние времена слышал. Скорей всего, когда приезжал в командировку в Ташкент. Посмотрю свои старые записные книжки, проверю. Потом тебе обязательно позвоню. Это будет, конечно, не сегодня, а через пару-тройку дней. Так и порешим. А дальше покумекаем, как быть и что делать. Все, Слава, мне пора.

На этом они расстались. По дороге домой Олег еще раз вспомнил рассказ Глодова со всеми подробностями и на самом деле, как и обещал несколько дней назад тестю, решил прошерстить свои старые записные книжки поближе к воскресенью, чтобы можно было читать записи, не торопясь и не ограничивая себя временными рамками, хоть до утра, что совершенно невозможно, если торопишься к девяти на работу.

«Гюрза, гюрза, гюрза… На сто процентов убежден, что слышал эту противную и страшную кликуху. Но в связи с чем и когда, хоть убей, не помню. Не связано ли это с Великим князем Николаем Константиновичем Романовым? Возможно, ниточки ведут аж туда. Хотя стоп. Глодов упомянул мимоходом Вогеза. Вот это уже теплее. Ладно, почитаю, разберусь», — решил он, подъезжая к своему дому на юго-западе.

Глава четвертая НАХОДКА ШТУКАТУРА ХОДЖАЕВА

Олег получил приглашение на торжественную церемонию в Патриаршие палаты Московского Кремля недели две назад и серьезно готовился к этому важному мероприятию. Во-первых, на нем должны были присутствовать, судя по информации в печати, самые важные чиновники и даже высшее руководство государства. Во-вторых, ему самому такие события, связанные с отечественной историей и ее современным продолжением, всегда нравились. А уж это, на которое его пригласил старый приятель и друг их семьи Дмитрий Десятов, учившийся когда-то даже в аспирантуре под руководством его тестя, историк от Бога, профессионал высшей пробы, всю свою сознательную жизнь проработавший в Кремле и знавший там каждый камень, он игнорировать просто не мог ни в коем случае. К тому же, судя по списку приглашенных и регламенту церемонии, все должно было быть чрезвычайно интересно и познавательно во всех смыслах. Немало приятных неожиданностей и даже предложений он ожидал и от заключительного фуршета, на котором Десятов, которого в их доме всегда ласково звали Викторович, обещал его познакомить со многими видными историками страны — архивистами, геральдистами и представителями других достаточно редких направлений в изучении наследия Клио.

Вечером, поговорив по телефону с Десятовым и пообещав ему не опаздывать, Олег тут же, не откладывая на утро, повесил на кресло свой черный в двухцветную полоску костюм, нагладил черную фирменную рубашку и приготовил желто-черный галстук «Босс». В таком виде он выглядел современно и строго, как раз вполне подходяще для такого торжественного мероприятия.

Собрался он довольно быстро. Наспех перекусил тремя тоненькими блинчиками с красной икрой и чашкой кофе. Потом разбудил жену и, сказав ей, что сегодня будет поздно, помчался вначале на работу, а уж оттуда, к полудню, в Кремль.

— Ты только не забудь, если представится такая возможность, спросить и о Спасе. Кто знает, возможно, какие-то дополнительные данные, для нас очень важные, можно будет узнать и там? Во всяком случае, не забывай об этом и не увлекайся разговорами на фуршете, а то точно все на свете забудешь. А еще лучше посоветуйся с Десятовым, он-то уж точно что-нибудь да знает об этом, — успела сказать Ольга, протирая глаза и закрывая за Олегом входную дверь.

— Будь спок, я-то уж не забуду, — ответил скороговоркой Олег и махнул на прощание жене уже чуть ли не от лифта.

Мероприятие в Кремле организовала к этому времени ставшая довольно широко известной и популярной в стране и за рубежом Гильдия поставщиков Кремля, к которой Десятов имел некоторое отношение и в силу своей исторической специальности, и как энтузиаст, всегда с большим интересом относившийся к возрождению вековых традиций. Вместе с другими исследователями и знатоками он несколько лет назад вошел в инициативную группу патриотов из самых разных сфер деятельности, которым была небезразлична судьба Отечества. Благодаря их усилиям и начала возрождаться традиция поддержки российских производителей и поставщиков товаров и услуг — ее итогом и стало создание этой гильдии. Их стараниями она стала, по сути, правопреемницей и даже продолжательницей существовавшего когда-то в императорской России объединения «Поставщиков Двора Его Величества», брэнд которого со временем ничуть не потерял своей мировой цены. Дело в том, что входившие в объединение предприятия и фирмы не только получали в те годы уникальное право изображать на своих фирменных этикетках, упаковках, визитках, лейблах, вывесках и прочей атрибутике стилизованный государственный герб России — двуглавого орла со скипетром и державой, но и получали выгодные государственные заказы, а также поддержку в ведении всех экономических дел, в том числе и вне пределов России. Эту-то замечательную традицию и решили возродить объединившиеся в гильдию кремлевские энтузиасты, в рядах которых Десятов, хотя и отошел от этого дела в силу занимаемой им важной государственной должности, играл далеко не последнюю роль. Во всяком случае продолжал живо интересоваться их деятельностью и при случае всегда помогал товарищам, занявшимся далеко не безуспешным и даже процветающим на ниве всевозможных экономических реформ государственно-коммерческим делом. А о несомненных успехах дела и свидетельствовала торжественная нынешняя церемония в Патриарших палатах Московского Кремля, на которую пригласили Олега. Она как раз и была посвящена третьей годовщине создания гильдии.

Церемония потрясла даже видавшего виды Олега своей помпезностью и респектабельностью. Прапорщики из охраны Кремля, переодетые в парадные одежды времен императорской России, в напудренных париках и стилизованных башмаках с огромными пряжками смотрелись в таком одеянии весьма внушительно. А уж на фоне блещущего красотой и богатством интерьера кремлевских палат внушали, как и задумывал Николай Первый, построивший Большой Кремлевский дворец в качестве парадной резиденции Императора России в Первопрестольной, мощь и величие Третьего Рима.

В таком же ключе были выдержаны и высокопарные, напыщенные речи участников и организаторов торжественного мероприятия. Затем от имени Совета Федерации участникам были вручены возрожденные два века спустя почетные знаки званий гильдии. А вслед за этим стали торжественно зачитывать поздравления первым номинантам этих званий. Их прислали и Председатель Совета Федерации, и заместители Председателя Правительства РФ, и руководство Федеральной службы по надзору в сфере защиты прав потребителей и благополучия человека, незадолго до этого запретившей, заботясь о здоровье россиян, продавать грузинские вина и минералку «Боржоми», и многие другие, как принято говорить, официальные лица.

Список обладателей почетного звания Олегу показался достаточно внушительным. Он внимательно слушал, пытаясь запомнить хотя бы названия тех организаций новой России, которые только за последнее время пополнили гильдию. Среди них он отметил крупнейший в России Калининградский комбинат «Союз», комбинат «Объединенные кондитеры», Императорский, в недавнем прошлом Ломоносовский фарфоровый завод, фабрика известного стране предпринимателя Коркунова, конфеты с именем которого красовались на прилавках чуть ли не всех магазинов.

Торжественная процедура длилась недолго. После нее, до того, как пойти на фуршет, он все же решил принять предложение Викторовича и зайти к нему в кабинет, чтобы выпить чашечку кофе и узнать некоторые подробности, связанные с «Поставщиками Двора Его Императорского Величества», которые уж больно заинтересовали сегодня Олега. Уж лучше аспиранта и докторанта Александра Ивановича, считал Олег, этот вопрос для него не прояснит никто. Викторович на самом деле был блестящим знатоком и крупным исследователем истории Московского Кремля и кремлевских обычаев и традиций еще задолго до того, как стал доктором исторических наук, профессором.

— Умненький, талантливый, высокопрофессиональный мальчик, — всегда говорил о нем Ольгин отец, показывая при этом с гордостью книги, подаренные его учеником, некоторые из которых стали даже государственными подарками.

Прежде чем подняться на третий этаж, в просторную резиденцию возглавляемого Десятовым управления кремлевской администрации, Олег решил прогуляться по длиннющему холлу первого этажа, чтобы взглянуть на развешанные по обеим стенам картины постоянно действующей здесь выставки известных художников. На этот раз их украшали картины талантливого художника Андрияки. Его участие в выставке явно свидетельствовало о близости к руководству страны или, по крайней мере, к кому-либо из самых высокопоставленных чиновников, что, в общем-то, нисколько не умаляло заслуг мастера, а скорее, наоборот, усиливало, как и в прошлые времена, его авторитет в художественной среде.

Выставка Олегу понравилась. Внимательно рассмотрев картины, он подошел к расположенному в самом конце холла сувенирному киоску, где с интересом обнаружил продающиеся здесь же по весьма сносным ценам некоторые стеклянные и фарфоровые изделия нынешних кремлевских поставщиков, украшенные стилизованным гербом России и вполне годящиеся, на его взгляд, для подарков на все случаи жизни. Потом, достав из кармана мобильник, решил позвонить Ольге, чтобы, как всегда, поделиться первыми впечатлениями. Она оказалась дома, и даже телефон не был, как обычно в таких случаях, занят ее разговором с подругами с кафедры.

— Ну как ты? Интересно? Знаешь, отец очень доволен, что вы подружились с Викторовичем и тем, что ты сегодня принял его предложение побывать на этом торжественном мероприятии. Я уже сама жалею, что не пошла с тобой. Не забудь, пожалуйста, о чем я тебя просила. Может, что-нибудь узнаешь? И не увлекайся разговорами за фуршетом, а то все выпустишь из головы, как часто бывает. Лучше побыстрей приходи домой. Помни, что я тебя очень жду, — не успев даже дослушать до конца его рассказ, скороговоркой проговорила она, явно расстроившись своему отсутствию на сегодняшней церемонии, приглашение на которую Викторович направил и ей.

Выслушав обычные наставления жены, к которым за долгие годы совместной жизни Олег привык, как к утреннему завтраку, он прошествовал мимо картин Андрияки в центр холла, где находились лифты, поднимающие прямо к резиденции доктора Десятова.

В довольно большой комнате, где обычно размещались все сотрудники управления, было шумно и многолюдно. Некоторые из сегодняшних номинантов, историки, экономисты, журналисты, телеведущие, участвовавшие в только что завершившейся торжественной церемонии, судя по всему, плавно перекочевали вскоре именно сюда. А большой, желтого цвета полированный рабочий стол, обычно заваленный бумагами, газетами, папками с документами, в данном случае украшали вазочки с маленькими пирожками с различными начинками, бутербродами с рыбой, икрой, колбаской, крошечными канапе на шпажках и несколькими внушительными бутылками с виски и коньяком. За столом, как и подобает, царил сам хозяин кабинета, явно чувствовавший себя сегодня в результате удачно проведенного мероприятия чуть ли не юбиляром. Он улыбался, держа в одной руке фужер, наполовину наполненный виски, в котором время от времени, неприкрыто восхищаясь ароматом напитка, мочил свои подстриженные густые усы, а в другой — тонкую длинную сигарету.

— Сейчас, видимо, мало найдется в нашей стране людей, особенно после триумфального возвращения на Родину ценностей императорской фамилии, которые бы вовсе не знали или хотя бы не слышали о таких всемирно известных российских фирмах, как «Фаберже», «Смирнов», «Шустов и сыновья», «Трехгорная мануфактура», «Феррейн», «Павел Буре», «Мозер», «Гамбс» и другие, — громко и достаточно высокопарно вещал без запинки Викторович, — которые не только принесли славу России своими высококачественными изделиями, но и, представляете, были к тому же поставщиками Двора. Многие из них, кстати, как были, так и остались, как сейчас говорят, «раскрученными брэндами» мирового уровня. На мой взгляд, также интересно, — продолжил он в установившейся после его первых слов тишине, — что произошло это несмотря на долгие годы коммунистического режима, казалось бы, напрочь истреблявшего все, связанные с прошлым, названия многих фирм. Они всегда с благоговением произносились людьми в знак особого, высочайшего даже, уважения к выпускавшейся когда-то продукции. Да и к их владельцам, пожалуй, тоже.

— Полностью согласен, — вступил в разговор Олег. — Я, например, хорошо помню, как во время одной из моих давнишних журналистских поездок по Московской области первый секретарь тогдашнего Талдомского райкома, член бюро обкома партии, настоятельно советовал мне приобрести хотя бы одно фарфоровое изделие из неизвестного мне в то время города Вербилки. «Это тебе не хухры-мухры, — говорил он, — здесь был завод самого Франца Гарднера — обосновавшегося в России английского купца и еще в восемнадцатом столетии организовавшего в подмосковном селе выпуск недорогого и высокохудожественного фарфора, получившего признанное в мире название „гарднеровский фарфор“. Понимаешь?» И этих слов было вполне достаточно, чтобы у меня в доме появился небольшой чайный сервиз на три персоны с огромным чайником в экзотических яблоках. Он и сегодня, несмотря на все многообразие таких изделий в магазинах, не потерял своей ценности и красуется в витрине стенки в моем кабинете.

— Да, — поддержал разговор один из старых и уважаемых кремлевских работников Александр Николаевич, — Франц Гарднер как раз и был одним из «Поставщиков Двора», которых мы сегодня вспоминали. Нам еще многие имена из того времени предстоит возродить, так ведь, Дмитрий Викторович? Я предлагаю поднять эти бокалы, — сказал он, завершая свою немногословную речь, — за замечательного ученого и организатора, моего нынешнего начальника, всеми нами уважаемого Викторовича. — Он поднял свой бокал с виски и, отпив из него небольшой глоток, серьезно принялся за бутерброд с семгой, украшенный веточкой то ли укропа, то ли петрушки.

— Скажите, — воспользовавшись неожиданно наступившей паузой, спросил Олег, — а что, собственно, означало, если исходить из нынешних рыночных реалий, звание «Поставщик Двора»? Что оно давало, в конце концов?

Услышав вопрос, слово немедленно взял сам Дмитрий Викторович, который в отличие от всех других присутствовавших, в общем-то, не пил и не ел, а напряженно работал — он хотел приобщить собравшихся в его офисе людей к развитию этой темы, явно показывая профессионализм специалиста по общественным связям.

— В императорской России, понимаешь ли, Олег, почетное звание «Поставщик Двора Его Величества» — это был не только всемирно известный по сей день своего рода знак качества производимой и поставляемой Россией на мировой рынок продукции. Сегодня это, дорогой мой, означало бы к тому же широко раскрученный государственный брэнд. Ведь ни для кого не секрет, я думаю, особенно из присутствующих, что торговые предприятия, получавшие право стать Поставщиками Двора Его Императорского Величества, были на самом деле самыми уважаемыми в России, высочайшее качество продукции которых ни на йоту не подвергалось в то время сомнению. И, кстати, не подвергается и сейчас.

— Судя по всему, — развил тему, задавая хозяину кабинета свой вопрос, известный телеведущий Андрей Погоржельский, — заказчиком этой продукции был, конечно, сам Двор. То есть госзаказ здесь присутствует с полной силой. А потребитель? Кто покупал такую продукцию высокого качества, ведь она, я думаю, стоила тогда немалых денег? И потом, кто в данном случае осуществлял контроль, скажем так, качества этой продукции?

— Конечно же заказчиком и одновременно потребителем всех этих товаров становился, прежде всего, сам царский Двор, — ответил, оторвавшись от очередного бутерброда с рыбкой, Александр Николаевич, который, судя по всему, был не только наставником Викторовича, но и инициатором возрождения с его помощью исторической традиции, получившей второе дыхание в новых исторических условиях. — При этом, можете себе представить, что все, изготовляемое для императорской семьи, и для протокольного церемониала, и для дипломатических приемов, естественно, проходило самый жесточайший отбор. Существовали даже специальные комиссии, куда входили как ведущие в стране специалисты различных областей знания, так и представители Двора, императорской охраны и т. д. и т. п. Тем самым подобный заказ уже, как нам видится с позиции сегодняшнего дня, был поставлен под самый что ни на есть «контроль качества», а заодно и под контроль государства. Оно в дальнейшем активно содействовало продвижению такого заказа на внутренний и внешние рынки, правильно, как видится с сугубо современной позиции, например, полагая, что качественный товар — это, прежде всего, престиж и гордость великой России, в честь которой я и предлагаю свой очередной тост.

Под аплодисменты собравшихся Александр Николаевич поднял свой хрустальный бокал и осушил его до дна. Потом поклоном поблагодарил всех за столь внимательное и признательное отношение к своей историко-познавательной речи и вновь принялся за бутерброд.

— Дмитрий, как историк, посвятивший Кремлю немало своих книг, фундаментальных трудов, научных монографий и исследований, иллюстрированных и подарочных альбомов, — обратился Олег к Викторовичу, — скажи мне, пожалуйста, а откуда, собственно, пошла такая традиция, в возрождении которой все вы сегодня активно участвуете? Что говорят об этом архивы, в частности кремлевские? Ты знаешь, я просто завидую тому, что ты делаешь. От всей души завидую белой завистью.

— Я, конечно, не Александр Николаевич, который, скажу тебе, еще при Сталине был известен своими энциклопедическими знаниями. Но все же кое-что известно и мне. Так вот, традицию, например, фирменных знаков, свидетельствующих о высоком качестве российской продукции, заложил еще сам император Петр I. Именно во времена его правления, насколько мне известно, впервые на зарубежные рынки стала поступать продукция знаменитых уральских заводов Демидовых. Будучи, как тебе известно, величайшим реформатором российской жизни, он уделял самое пристальное внимание качеству выпускаемой в стране продукции. А поставляемой Россией за рубеж — особо. Именно в этой связи железо, выпускаемое первыми российскими предприятиями — теми же уральскими заводами, к примеру, Нижнего Тагила — по велению императора заводчик Демидов стал клеймить так называемым «знаком соболя», что означало самое высокое качество мирового уровня. С этого все, собственно, и пошло. В дальнейшем, в девятнадцатом веке с подобной целью был изобретен уже специальный этикет, которым, собственно, и определялась принадлежность к «Поставщикам Двора Его Императорского Величества». А почему все-таки тебя это так заинтересовало? Насколько мне известно, ты же в последнее время не занимаешься историческими исследованиями и сюжетами. Давай колись. Ну, в чем там у тебя дело? Если что-нибудь как всегда интересное, то имей в виду, что я готов принять участие. Фильм, наверное, задумал снимать, не меньше? Что от меня требуется? Сценарий? Обзор документов? Аннотации? Синопсис? Или что-то другое? Не томи.

— У меня, дорогой мой, к тебе пока что два вопроса. Ты наверняка знаешь, что мы с Ольгой давным-давно ищем их семейную реликвию — икону четырнадцатого века Спас Нерукотворный. Так вот, нет ли у вас в архивах документов, проливающих свет на ее появление в России? Очень хотелось бы знать историю этого, по моим сведениям, еще византийского произведения. А потом, может, именно в архивах будет указание или намек на то, где эта икона могла оказаться после революции. Она же не иголка, сам понимаешь, а исчезла когда-то, будто иголка в стогу сена. И вот уже сколько лет мы не можем ее найти.

Викторович удивленно уставился на Олега.

— Так вы, что же, разве до сих пор не нашли ее? У меня на этот счет были совершенно иные данные. Не помню кто, но кто-то из наших общих знакомых мне недавно сказал, что Спаса Нерукотворного вы совсем недавно обнаружили при каких-то совершенно загадочных обстоятельствах. Я даже обиделся, что ты мне ничего об этом не сказал, толком ничего не объяснил и даже не позвал отметить такое грандиозное событие, — и он действительно при этих словах обиженно надул губы.

— Нет, понимаешь ли, так до сих пор и не нашли. Близки, конечно, были к этому очень. Думали, вот-вот и икона у нас. Ан, нет. Не тут-то было. Неужели ты думаешь, что я бы тебе ничего не сказал. Обижаешь, старина. Поэта легко обидеть, сам знаешь, — мрачновато-грустно ответил ему Олег. — Понимаешь ли, у нас и по сегодняшний день вопросов больше, чем ответов… А уж после двух убийств — жены брата Ольги Геннадия, ты его хорошо знаешь, Аллы, и некоего бандитского авторитета Вогеза, о котором я тебе рассказывал, их стало великое множество. По нашим данным, и Алла, и Вогез в какой-то мере были связаны, конечно, с тайной Спаса Нерукотворного. Ольга сейчас разные версии прорабатывает. Ты же ее раньше, чем меня, знаешь, причем хорошо знаешь. Ей же, если что в голову втемяшится, каленым железом никто не выбьет… Просто мисс Марпл и Эркюль Пуаро, я бы сказал, отдыхают по сравнению с моей женой.

Потом, кроме нас с Ольгой, этими вопросами, я имею в виду два убийства, о которых я тебе сказал, сейчас занимается официальное следствие. Есть у нас и частный детектив, человек известный в правоохранительных органах, совсем недавно работавший следователем по особо важным делам в Генпрокуратуре. Возможно, и ты его знаешь. Нам еще адвокатша наша знакомая, Людмила Романюк, помогает. Так что расследование ведем по всем направлениям.

— Ну, а второй вопрос у тебя какой? — понимающе кивнув, спросил Дмитрий, тихонько наливая при этом себе в бокал виски.

— Второй? — переспросил Олег, прервав неожиданно образовавшуюся паузу. — Второй вопрос как раз касается того, что сегодня мне здесь у тебя удалось услышать, будто к поставщикам Двора относились не только владельцы предприятий, купцы, промышленники императорской России. Среди них были художники, флористы, даже фотографы, включая вовремя оторвавшегося в Прибалтику известного Буллу. Так вот, как ты думаешь, художник Беллоли, которого двоюродный дядя последнего царя привез из Италии и который его стараниями стал даже членом Академии художеств, был ли он среди поставщиков или нет? Меня это интересует постольку, поскольку в одной из своих поездок в Узбекистан, ты же знаешь, как я любил в свое время, до крушения Союза, ездить в командировки, я соприкоснулся с его именем, окруженным многими тайнами. Тогда же впервые узнал я о высланном вначале в Оренбург, а потом в Ташкент, город, бывший когда-то самым дальним уголком Империи, Николае Константиновиче Романове, вместе с генералом Скобелевым завоевывавшим Туркестан.

— Ну что я тебе могу сказать? — задумавшись и закурив длинную тонкую сигарету, а потом снова макнув густую щеточку усов в виски и глубоко вдохнув явно приятный для него запах напитка, ответил Викторович. — Вопросы твои, конечно, интересные, но очень трудно решаемые. Особенно первый. Архивы тебе здесь, в общем-то, ничего не дадут. Хотя некоторые вопросы прояснить чисто в историческом плане могут. Я постараюсь отыскать все, что только возможно. А еще попрошу знакомого мне митрополита, которого ты не раз видел на экране телевизора, чтобы и он посодействовал вам. Когда-то от твоей жены я слышал о вашем поиске подробно, но почему-то думал, что эта тема давно закрыта и икону вы давно нашли. Оказывается, поиски тянутся по сей день.

— Понимаешь, она все время ускользает от нас. Просто феноменальное явление, да и только. Сам не пойму, в чем тут дело. Только-только найдем след, а там ее уже и нет. Просто фантастика какая-то. Тут недолго и фаталистом стать или верующим фанатиком. А сколько все это времени забирает. Работать даже некогда. Представляю, как, когда мы найдем эту икону, Ольгина родня вся обрадуется… — туманно произнес Олег, закуривая свою любимую сигарету «Кэмэл».

И еще. Если будешь разговаривать с митрополитом, я догадываюсь, кто этот человек, и действительно видел его не раз на экране телевизора, и хорошо помню его густую черную бороду и умные глаза, то можешь ему с полной определенностью сказать, что мы с Ольгой не просто хотим найти реликвию семьи, но и, согласно завещанию Ольгиных предков и неким предсказаниям, на которые она не устает ссылаться, вернуть священную икону Православной церкви. Так что, имей в виду, если найдем Спаса Нерукотворного, то обратимся к тебе вновь за помощью в поиске контактов и переговоров с первыми лицами, включая Патриарха Московского и Всея Руси или того же митрополита. Только им мы можем доверить такую ценность. Я имею в виду, понимаешь, не только материальную, но и духовную.

— Очень хорошо, что ты мне все это сказал. Буду иметь в виду и помогу, насколько в моих силах. А уж потом мы с тобой выпустим и про историю, и про ваш с Ольгой поиск, обещаю тебе, великолепную книгу, настоящий бестселлер. А какой второй вопрос? Он тоже как-то связан с первым? При чем здесь поставщики Двора Его Императорского Величества? Разве про этого итальянского художника, о котором я и не слышал, нельзя узнать и без кремлевских архивов?

— Наверное, можно. Но мне кажется, что если Беллоли входил в объединение поставщиков, некоторые вопросы, в том числе касающиеся Николая Константиновича Романова и его жизни в Узбекистане, прояснить будет гораздо легче. Тем более с твоей помощью.

— Темнишь ты что-то, старина. Скрываешь свой главный замысел. Ну да ладно. Постараюсь тебе помочь и в этом деле. Только меня потом не забудь. Тема, конечно, очень интересная и с нашим вопросом реанимации имен поставщиков связана. Так что вперед на мины, как говорит наш общий приятель. Имей в виду и то, что мы с Юрой Сигаевым не одну серию под общим названием «Кремль-9» уже выпустили. Так что эта тема нас также будет интересовать и в творческом плане.

Ну да ладно. Приходи как-нибудь на днях. Поговорим, посоветуемся, решим. А сейчас на нас уже обращают внимание. Извини, Олег, не могу больше сегодня времени тебе уделить. Если только на фуршете, и то весьма сомнительно, там ведь все мое начальство будет. Нужно работать. А тебе я советую подойти к Александру Николаевичу и задать свои вопросы. Он с огромной радостью отзовется, посоветует, да столько тебе расскажет всевозможных историй, что за уши потом тебя не оттянешь от него. Он ведь пенсионер, одинокий притом. Так что говорить ему дома не с кем. А слушателей он просто обожает. Воспользуйся моим советом и действуй. Только не подливай ему больше, а то он уснет и не расскажет тебе замечательных историй. Пользуйся моей добротой, пока я жив. — С этими словами, заливисто рассмеявшись, Викторович взял свой бокал виски и пошел обходить весь стол, обмениваясь на ходу репликами то с одним, то с другим из своих сегодняшних гостей.

Олег же, воспользовавшись советом приятеля, подошел к Александру Николаевичу, жевавшему очередной бутерброд с копченой колбаской. В этот момент отворилась мощная входная дверь, и в комнату чинно вошли несколько человек в темных костюмах и при галстуках, явно официального вида. Впереди шествовал заместитель Председателя Совета Федерации Виктор Борщов, часто мелькающий на экранах телевизоров — невысокий молодой человек в очках, в светло-сером, как будто только что выглаженном костюме и белой рубашке с ярко-красным галстуком в большой синий горох. Олег был знаком с ним еще со времен начала «горбачевской» перестройки, когда тот активно занимался в стенах Центрального Комитета партии социологическими исследованиями, связанными с происходящими в меняющейся на глазах стране процессами национального и националистического плана. За это время он, конечно, заметно возмужал, посерьезнел, приобрел даже некий официальный лоск. Но во многом остался тем же энергичным, отзывчивым, небезразличным — с ним всегда было приятно и интересно беседовать.

Следом за Борщовым в комнату вошли еще человек пять из тех, кого вместе с другими официальными лицами он поздравлял еще полчаса назад в связи с получением ими званий членов Гильдии поставщиков Кремля. Судя по тому, что все эти люди были одеты в одинаковые черные костюмы, белые рубашки и черные же галстуки, Олег мгновенно понял, что они представляли российскую глубинку.

Вся группа вместе с Борщовым бесцеремонно подошла к столу. Мигом были наполнены бокалы прозрачным коричневатым напитком, и тут же молча опорожнены.

— Как вы думаете, — спросил Борщов, закусывая выпитое маленьким пирожком с капустой, стоявшего прямо напротив него за столом молодого человека в форме генерал-лейтенанта, — нынешняя Гильдия поставщиков Кремля будет в дальнейшем стремиться возродить незаслуженно забытые традиции всех прошлых поколений своих предшественников? В том числе и высочайшее утверждение этого сугубо современного звания, что ли?

— Отнюдь нет, — неторопливо забрасывая в рот одну канапушку с красной икрой за другой, как будто поставил перед собой цель уничтожить все содержимое вазы, ответил молодцевато генерал, также имевший нескрываемый интерес к этому вопросу. — Дело совсем не в этом. В настоящее время речь идет абсолютно о другом. О том, прежде всего, что в нынешних условиях жизни страны возрождение этой забытой исторической традиции есть не что иное, как возвращение к одной из важных форм утраченной государственной поддержки лучших производителей продукции и поставщиков услуг. На мой взгляд, весьма немаловажно и то, что почти 200 лет эта традиция служила одним из мощнейших инструментов стимулирования производства высококачественной продукции. И в нынешних условиях, когда российская экономика должна получить прочный фундамент и серьезный импульс для дальнейшего роста, основанного, прежде всего, на внутреннем спросе и не зависящего от сырьевой конъюнктуры, она, как мне кажется, приобретает особую актуальность и значимость. Так ведь, Дмитрий Викторович?

— Я думаю, для сотрудничающих с нами средств массовой информации, прежде всего партнеров Федеральной службы охраны Российской Федерации, — огромное поле творческой деятельности и самого широкого освещения вопросов качества российской продукции и проверки правильности и эффективности расходования казенных средств. А уж этот вопрос, насколько мне известно, всегда успешно решал хозяин данного кабинета, за которого сейчас и предлагаю выпить.

— Хочу добавить от себя несколько слов, как говорится, алаверды, — сказал, почему-то несказанно обрадовавшись словам генерала, зампред Совета Федерации, решивший продемонстрировать окружающим свою государственническую позицию. — Прежде всего, конечно, очень хорошо, что сегодня, усилиями наших друзей, возрождается замечательная дореволюционная традиция поддержки лучших российских производителей и поставщиков товаров и услуг. На мой взгляд, это и есть именно тот случай, когда использование старых, веками испытанных традиций может на деле стать серьезным стимулятором экономического роста, на что нам всем постоянно указывает Президент нашей страны.

— Ты что на часы все время поглядываешь, спешишь, что ли? — спросил он тут же Олега. — Сейчас пора на фуршет собираться, в зале наверняка уже сейчас много людей. Поэтому предлагаю всем, что называется, на посошок, и вперед. Нехорошо опаздывать, так ведь нас учили комсомол и партия?

«Так-то это так, но поговорить мне, а тем более выяснить что-либо по нашим делам сегодня вряд ли удастся, — подумал Олег. — Придется все же приходить по своим делам отдельно. А сейчас мне не мешало бы оторваться и отчалить домой».

Он распрощался со всеми и вскоре вышел на улицу через проходную близ храма Василия Блаженного. Олег не стал ждать свою машину, а, быстро спустившись вниз вдоль Кремлевской стены по мощеному покрытию, в зазорах между камнями которого постоянно застревали острые носки башмаков, не говоря уж о каблуках женских туфель, к набережной, поймал первую остановившуюся «тачку», через полчаса домчавшую его до самого конца проспекта Вернадского к дому. Чертовски захотелось поработать. Почему-то именно на такой лад его настроила сегодняшняя встреча, а тем более — короткий разговор с Викторовичем. Олег решил сегодня же вечером посмотреть свои давнишние записи, сделанные во время его поездки на выездную сессию Академии наук в Узбекистан. Особенно касающиеся его долгой беседы с бывшим в те годы заместителем Председателя КГБ республики генералом Окунем — интереснейшим человеком, который произвел на него тогда большое впечатление быстротой реакции и поистине глубокими знаниями всех подробностей и даже деталей всего, что было, в частности, связано с Ташкентом. Писать об этом он и не писал, но сейчас вдруг показалось, что что-то такое очень важное, перелистывая дома после командировки свои блокноты, он пропустил. Какую-то страшную тайну, с которой он тогда случайно соприкоснулся, но не придал ей должного значения, и которая сейчас, на нынешнем этапе их совместного с Ольгой поиска семейной реликвии ее рода — иконы Спаса Нерукотворного, могла пролить свет на планы их дальнейшего историко-познавательного и даже почти криминального расследования. А, может быть, и помочь понять, кто и почему убил Вогеза, и, вполне вероятно, Аллу.

Подспудно сформировавшись, эта мысль не давала ему покоя с того самого момента, как он покинул Спасские ворота Кремля. Всю дорогу до дома, выкуривая одну сигарету за другой, Олег, сидя в машине, перебирал в памяти записи тех лет. До мельчайших деталей мозг воспроизвел все вплоть до цвета чернил, которыми эти записи были сделаны, не говоря уж о сценках, интонациях и картинках в кабинете генерала Окуня в громадном сером здании с колоннами в центре узбекской столицы, где их встреча и происходила. А уж место, где он сложил блокноты со своими бесчисленными записями и заметками, — тем более. Поэтому едва только «жигуль» остановился на дороге близ перехода, он, поспешно захлопнув за собой дверцу, чуть ли не бегом через тенистый скверик перед домом направился к своему подъезду. На полпути его кто-то окликнул. Олег обернулся и увидел чуть поодаль на детской площадке, метрах в пятидесяти от того места, где он проходил, скучающего на скамейке в тени яблонь своего приятеля Ковуна. Рядом стояла «батарея» любимого им пива «Козел». Судя по сугубо домашнему одеянию — Ковун был в шортах бутылочного цвета, клетчатой рубашке, белых спортивных гетрах чуть ли не до колен фирмы «Адидас», желтых сабо на толстой подошве — и умиротворенному виду, приятель находился на детской площадке уже давно. Это Олег понял, как только подсел к нему на лавочку. И хотя в его планы пивные посиделки с Ковуном сегодня явно не входили, все же решил не отказывать себе в удовольствии пообщаться с товарищем, а заодно и опорожнить пару бутылочек запотевшего «Козела».

Поговорив с Ковуном полчасика, он все же заспешил домой, решив, что все же дело есть дело. Ковун не возражал. Тем более что, судя по всему, он уже достиг за время своего сидения во дворике состояния нирваны и намеревался сам отправиться восвояси смотреть гонки «Формулы-1», репортаж с которых он не пропустил, пожалуй, ни разу в своей сознательной жизни. Пивная подготовка к зрелищу была уже в своей завершающей фазе. Так что приятели на этот раз расстались, вопреки своему обычному правилу, довольно быстро. И Олег поспешил домой с полным осознанием того, что все сделал сегодня правильно и никакое пиво не помешает ему вплотную заняться всем, намеченным на нынешний вечер.

Открыв дверь, Ольга крайне удивилась неожиданно раннему появлению мужа. А еще больше тому, что после мероприятия с фуршетом и встречей друзей, а может, и его продолжением, как это часто бывало, он явился в состоянии, что называется, «ни в одном глазу». И уж совсем была потрясена до глубины души, когда узнала, что по дороге домой муж ухитрился пообщаться еще и с Ковуном, что также не внесло видимых изменений в его состояние. Олег сегодня был в полной форме.

— Как прошла церемония? Кто был? Что это за гильдия? Насколько верно, что они собираются чуть ли не восстановить исторические брэнды поставщиков Двора, о которых ты мне не раз рассказывал? Почему так быстро все закончилось? — прямо с порога обрушила она на мужа шквал вопросов.

— Все в порядке, все было очень пристойно. Сейчас переоденусь и все расскажу.

— Знаешь, после твоего звонка я даже пожалела, что не пошла вместе с тобой. А по нашему вопросу ты что-нибудь узнал? Или опять забыл? — не унималась Ольга, явно переполненная эмоциями.

— То, что не пошла, пожалуй, верно. Кроме сотрудниц Викторовича, там собралась сугубо мужская, причем вовсе не знакомая тебе компания. Что касается нашего вопроса, то Дмитрий обещал кое-что для нас выяснить. И Александр Николаевич, старый кремлевский работник, который еще Сталина помнит живым, также окажет некоторое содействие. Но сегодня всем, как ты догадываешься, было совсем не до этого. Хорошо еще, что с Дмитрием пообщаться умудрился. Но разговор с ним надоумил меня почитать старые записи, сохранившиеся еще со времени моей давнишней ташкентской командировки. Помнишь, когда я вместе с приятелем твоего отца академиком Поляковым туда летал?

— А ты что, его там тоже встретил? Ну и дела…

— Да нет, его я не встретил, хотя мог бы. Тут дело в том, что художник Беллоли, который, я тебе много о нем рассказывал после возвращения из Узбекистана, написал по просьбе своего мецената Николая Константиновича Романова — двоюродного дяди российского императора, портрет неизвестной, чертовски привлекательной купальщицы с кувшинкой в волосах, вполне мог оказаться не только академиком Российской Академии художеств, но и поставщиком Двора Его Императорского Величества. Вот что.

— Но нам-то с тобой что это дает? При чем здесь наша семейная реликвия?

— Кто знает? Как любил повторять мой отец, не говори «гоп». У меня такое сегодня чувство, что во всем этом и для нас есть немало существенной информации.

— Ладно, дерзай. Ищи. Найдешь, расскажешь, — надув губы, произнесла она. — А пока лучше скажи, есть будешь? Я тут тебе блинчики с красной икрой приготовила. Еще рыбка вареная есть. Ну говори, что будешь? Или ты там поел, а?

— Честно говоря, там я просто перекусил, а поесть малость хочется. Давай блинчики.

Ольга накрыла на стол и ушла смотреть очередной телесериал. Олег, поужинав, заперся в своем кабинете, включил настольную лампу и открыл нижнюю дверцу стенки, где хранились все его бумаги. Разметав их по полу, он стал искать блокноты с записями, сделанными во время командировки в Узбекистан. Наконец, немного помучавшись, нашел аккуратно сложенную стопочку из трех одинаковых, размером в четверть обычного машинописного листа не совсем презентабельных тетрадок в клеточку с грубой картонной обложкой.

От находки его просто прошиб пот — не ожидал найти так быстро. Потом взял блокнот, который лежал сверху и был помечен как часть 3, положил его на стол, а остальные вместе с раскиданными по полу бумагами просто затолкал на полки, где они лежали раньше. Потом, удобно расположившись за письменным столом, стал внимательно изучать стародавние записи.

«Да, так и есть, это они, — понял он, едва открыв помятый блокнот, в котором расшифровки с диктофона перемежались с беглыми, чуть ли не стенографическими записями, восстановить которые ему не составляло труда. — Я делал эти записи тогда совсем по свежим следам, придя в гостиницу после длительной и интересной беседы с генералом. Вполне может быть, что никого из этих людей уже нет. А может быть, после развала Союза они разъехались по стране, кто куда. Хотя не исключено, что некоторые остались жить там, под жарким азиатским солнцем, не имея на переезд ни денег, ни желания заново строить свою жизнь и искать призрачного счастья на российских просторах, заведомо зная, что его там нет».

Записи, сделанные шариковой ручкой в блокноте Олега, начинались с цитаты. Отрывка из письма опального Великого князя Николая Константиновича Романова, направленного им в свое время тогдашнему главе романовского семейства. Судя по всему, эта историческая записка была сделана еще во время пребывания Николая Константиновича в Питере. В ней Великий князь, возмущаясь полицейским расследованием, предпринятым всемогущим родственником в отношении него, и даже неким «медицинским освидетельствованием», сделанным явно с его подачи, с одной стороны, по сути, признаваясь в содеянном, а с другой — негодуя по этому поводу, подчеркивал: «То, что вы делаете, — жестоко и бесчеловечно!» Заканчивалось гневное обращение внука Павла и одного из самых богатых людей Российской империи словами: «Если я преступник, судите и осудите меня. Если я безумен — то лечите меня. Но только дайте мне луч надежды на то, что я снова увижу когда-нибудь жизнь и свободу», — прочел Олег вслух, даже с выражением, пытаясь впечатлить самого себя и понимая прекрасно, что вновь, спустя годы, неожиданно прикоснулся к какой-то страшной тайне.

Остальное, как говорится, было уже до деталей известно. Он вспомнил все это в момент, стоило прочесть ему текст записки, переписанной им когда-то из оригинала.

«Хитрый Окунь не стал сразу рассказывать мне об этом все, что знал, ждал, конечно, когда я все прочитаю, — вспомнил Олег, воссоздав всю картину своей беседы с зампредом органов безопасности республики. — Однако к нашему с Ольгой поиску Спаса Нерукотворного, — еще раз мысленно для себя констатировал он, — к сожалению, это не имеет все же никакого отношения. Права, наверное, Ольга, тысячу раз права. Не стоило, видимо, в очередной раз ворошить прошлое, пусть даже и очень интересное».

Однако он все же не отбросил блокнот, а стал читать с огромным интересом свои давнишние записи дальше, по ходу детально восстанавливая в памяти события, встречи, беседы, наблюдения, картинки. Он даже, порывшись, правда, немножко, достал из ящика письменного стола один из старых еженедельников, которые чуть ли не со студенческих лет бережно хранил и беглый просмотр которых всегда позволял ему воссоздать некоторые картинки прошлых лет доподлинно, даже по дням, неделям и месяцам. Поняв, в конце концов, что это сейчас то, что нужно, стал просматривать сделанные своей рукой короткие чернильные записи и пометки.

«Да, вот это я записал тогда, ожидая в гостинице „Ташкент“ приезда нашего собкора Георгия, или просто Жорки. Готовился к этому, складывал, помню, разбросанные по комнате вещи и бумаги в свой желтого цвета широченный и объемный дорожный кейс с цифровыми замками сверху, около самой ручки. Этому кейсу, купленному, как помнится, в Ростове, завидовали многие коллеги».

«Потом, помнится, я соответственно местному климату оделся, включил телевизор, заварил кофе и, отпив глоток, закурил наконец-то свою любимую сигарету „Кэмэл“», — картинка за картинкой воссоздавал для себя Олег те дни.

…Жорка открыл дверь без стука. В руках он держал два аккуратных фанерных ящичка со специальной деревянной перекладиной сверху в качестве ручки и несколькими круглыми небольшими отверстиями в боковинах, а также наполненную доверху ранними дарами благодатной узбекской земли плетеную корзину с огромной, сделанной из тростника пуговицей-застежкой.

— Здесь все сложено так, как надо, — сказал он. — Не стоит это перекладывать… Довезти до самолета ящики и корзину, так же как и все твои вещи, я тебе сам помогу, отвечаю. А вот в Москве, как ты доберешься домой со всем своим скарбом, не знаю и даже не догадываюсь. Мне часто приходится летать к вам и с большим грузом, и каждый раз довезти его — очень сложная, поверь мне, задача. На мой взгляд, ты лучше заранее попроси кого-нибудь из вашей группы, вас же много сюда прилетело, так ведь, помогут, думаю, тебе наверняка. Не такие уж все черствые москвичи, как их рисуют провинциалы, я-то знаю. А вообще-то ужас какой-то, да и только, такая богатая страна, а поставку несчастных фруктов или овощей из региона в регион организовать не могут. Так же, как и шмоток. Безобразие, да и только. Или, может, это вообще никому не нужно. Ничего, как выясняется, никому в этой стране не нужно. Да и люди, наверное, которые носятся с поклажей и бесконечными проблемами по всему СССРу, тоже, видно, не нужны. Живем, понимаешь ли, по какому-то смердящему сталинскому принципу — «нет человека — и нет проблем», в ужас приводя все европейские, да и другие страны. Смотрят, наверное, на нас как на дикарей.

— Да ладно тебе, не ворчи, старик. Успокойся. Конечно, не переживай и не беспокойся, — ответил Олег, хлопоча с чашкой кофе для гостя. — Уж как-нибудь решим и этот вопрос. Пережили голод, как говорит небезызвестный тебе наш коллега Золотарик, переживем и изобилие. А уж с доставкой моего багажа до дома разберусь я сам. Спасибо, впрочем, за подсказку, скорей всего, я именно так и поступлю. Может, махнешь грамм пятьдесят с утра для храбрости, а, Жор? — спросил он, глядя в упор на коллегу, явно чувствуя, что после вчерашней вечеринки тот был совсем не против начать с того же свой день.

— Ты лучше вначале вещи все свои положи в одном месте, — посоветовал многоопытный Георгий. — Понимаешь, если будешь опаздывать, мой водитель и без твоего участия заедет в гостиницу, зайдет сюда, заберет все и в лучшем виде доставит в аэропорт.

— Жорка, ты гигант мысли. Я сейчас именно так и сделаю. Да и вещей-то у меня практически нет. Портфель вот этот, да то, что ты привез. Ну что, как насчет коньячка, голова не болит после вчерашнего?

— Да нет, старик, я привычный. Ты, скорей всего, даже не догадываешься, что мы здесь не столько журналистикой занимаемся, сколько бесконечными встречами, приемами и проводами гостей. Такая наша жизнь. От одного застолья плавно переходим к другому. Конца не видно. Ведь в хлебосольный Узбекистан многие сейчас стремятся съездить. А заодно и на исторические ценности поглядеть. Самарканд, Хива, Бухара… Тут много такого есть, о чем даже история умалчивает. Ну, ладно, уговорил, давай, прямо в кофе налей рюмку-другую. Чтоб запаха не чувствовалось, в музей ведь идем, не куда-нибудь, а как культурные люди, так ведь? Или я не прав?

— Прав, прав как всегда, — улыбнувшись, сказал Олег, отлив в его чашку немного коричневато-пахучей жидкости, распространявшей аромат на всю комнату, прямо из откупоренной бутылки «Ани», и не забыв при этом плеснуть немного и в свою. Затем поставил на стол еще с предыдущего дня томящиеся на тарелке заветренные кружочки казы, зачерствевшие с вечера пирожки слоеной самсы в вазочке и разорвал рукой на куски вчерашнюю лепешку. — Ну, все, считай, поехали.

— Под такую закусь, дорогой мой, можно было бы и отдельно выпить, — проговорил Георгий, пододвигая ближе к себе хрустальную рюмку.

— Ну, так за чем тогда дело стало, давай. Я лично совсем не против, — с ходу поддержал его Олег. — Кстати, Жора, скажи мне, ты не хотел бы сходить сегодня после музея со мной вместе в гости? Точнее, на званый обед. Окунь еще вчера приглашал куда-то на набережную Анхор. Знаешь, где это?

— Конечно, знаю. Это очень хорошее, старик, место. Получишь большое удовольствие. В Москве таких в помине нет. Я там бываю довольно часто с гостями нашей конторы и всех там знаю. Но, поверь мне, туда лучше тебе одному сегодня идти. А с генералом твоим я хоть и знаком, но особой тяги, пойми меня правильно, к встрече с ним, прямо тебе скажу, не испытываю. Это мероприятие, уверен, займет у тебя не так много времени. А я, пока ты будешь там отдыхать, лучше съезжу домой, выходной все-таки, с детьми пообщаюсь и, вполне может быть, посплю часик-другой, а то я, честно сказать, замудохался с вашей замечательной конференцией или сессией. Отдохнуть хочу. А ты, как только завершишь светский раут, позвони. Мы лучше сами с тобой встретимся, по городу поездим, покажу тебе Ташкент. Было бы время, на дачу бы сгоняли. Многое бы посмотрели. Ну ладно, в следующий раз. Вставай, пошли.

Выходя из гостиницы, Олег встретил водителя Сергея, которого Окунь на время пребывания его в столице солнечного Узбекистана прикрепил к нему. Поэтому они с Жоркой, подумав, решили ехать в музей на двух машинах, чтобы потом Георгий спокойно отправился, как и хотел, отдохнуть домой. А Олег поехал бы на набережную Анхор, где намечалась его сегодняшняя встреча с генералом и его друзьями. Так и поступили.

В музее их, по всей вероятности, давно ждали дежурившие в воскресенье работники. Вместе с ними Олег с Георгием неторопливым шагом обошли все здание. Внимательно осмотрели, само собой разумеется, полотна современных узбекских художников, восхищались и многими работами старых мастеров республики, затаив дыхание, слушали «для проформы» всевозможные истории и байки местного экскурсовода. А уж потом попросили директора предоставить им возможность самим походить по музею и спешно направились к увиденной в самом начале просмотра «Купальщице» работы, как сообщила им руководившая экскурсией кандидат искусствоведения Инесса Бертина, известного итальянского художника, уроженца Рима Андрея Беллоли.

По словам искусствоведа Инессы Бертиной, Андрей Беллоли приехал в Россию в конце пятидесятых годов девятнадцатого века и не только прославился своими работами по декоративной живописи, портретами, писанными пастелью и маслом, а также женскими и детскими головками, исполненными цветными карандашами, но и стал в результате действительным членом Академии художеств России. Таких «Купальщиц» его кисти, писанных маслом в стиле старых мастеров, было несколько, но самую большую известность приобрела «Купальщица после ванны». Все эти полотна, сообщила главный экскурсовод, на которых изображен образ одной и той же женщины, к сожалению, были рождены лишь в воображении художника и не имели, по данным искусствоведов, реального прототипа в жизни. Своими модными в те годы пышными формами они напоминали героинь полотен Рубенса. Скорее всего, по ее словам, картины были приобретены еще в Риме в конце сороковых — начале пятидесятых годов девятнадцатого века каким-то неизвестным российским меценатом, высоко оценившим художественный дар живописца.

— Имя мецената, — сказала Бертина, — так и осталось не известным истории, а одна из его выдающихся картин этой серии, на которую засматриваются практически все посетители музея и которую вы сейчас видите перед собой в специально изготовленной для нее золоченой уникальной раме, — подлинник, причем прекрасно сохранившийся. В первые годы Советской власти ее преподнес в дар только что созданному тогда республиканскому музею искусств местный коллекционер, по словам очевидцев, потомок того мецената. К сожалению, как рассказывают, вместе с эмигрантами первой волны он уехал за границу и больше о себе не напоминал. Возможно, это был чуть ли не дальний родственник крупных российских богачей-староверов типа Мамонтова или Морозова, занимавшийся преобразованиями в Средней Азии и связанный со стремившимися захватить в неразберихе революции хлопковую монополию англичанами, пытаясь сделать процветающую ныне советскую республику сырьевым придатком метрополии. Пока все это, к сожалению, не установлено. Известно другое, усилиями местных чекистов все попытки англичан во главе с резидентом полковником Бейли, бежавшим из-под ареста, переодевшись женщиной и скрывшись под паранджой, и их приспешников из местной интеллигенции и феодально-байских кругов были в корне пресечены. В своей книге, изданной в Англии в шестидесятых годах, полковник Бейли рассказал об этом. Что же касается картины, то благодаря стечению целого ряда обстоятельств, она, как вы видите, прекрасно сохранилась и не потеряла своей прелести и художественной ценности за эти годы, прежде всего, благодаря заботе и стараниям талантливых узбекских реставраторов. Сейчас, обратите внимание, — это одна из главных ценностей музея искусств.

К великому сожалению, этот замечательный мастер рано ушел из жизни, покончив самоубийством в Санкт-Петербурге в 1881 году, — добавила искусствовед. — После себя художник — я занималась этим вопросом специально — оставил большое, по достоинству пока неоцененное художественное наследие, которое по сей день ждет своих исследователей, а также ряд запоминающихся скульптурных изображений, в основном женщин. Они во многом копируют известные произведения прошлого, хранящиеся в музеях Рима и Парижа. В этом вы можете легко убедиться, побывав там или почитав мои книги, одну из которых я вам сегодня подарю. — С этими словами искусствовед удалилась, оставив Олега с Георгием по их просьбе на некоторое время вдвоем.

Теперь, когда чрезмерно говорливой Инессы рядом с ними не было и у них появилась возможность самим внимательно рассмотреть полотно, сомнений больше не возникало. Как будто испугавшись чего-то или кого-то, повернув слегка в сторону головку с пышной прической сложенных в пучок черных волос с вплетенным в них небольшим цветком лотоса и придерживая правой рукой прозрачно-белую накидку или покрывало, а левой — опираясь на застеленное такой же тканью ложе — место отдыха у воды, перед ними предстала Фанни Лир. Вплетенный в волосы цветок лотоса или кувшинки свидетельствовал, по всем канонам того времени, о том, что в тот период, когда Беллоли запечатлел ее на своем выдающемся полотне, она была женщиной незамужней. Своими пышными формами она, конечно, сильно отличалась от современных фотомоделей с ногами «от ушей» и популярных «кишочек в джинсах». Была она хороша и красива, но по взгляду холодна и надменна и прекрасно знала себе цену. Да, это была та самая Фанни, которая еще сегодня утром смотрела на Олега в номере его гостиницы, с чудом сохранившейся полустертой старинной фотографии, найденной где-то на архивных полках. Только в отличие от исторического фото, на картине она была обнаженной, осторожно дотягивающейся маленькими пухлыми пальчиками своей полненькой изящной ножки до, видимо, холодной воды купальни, скорей всего, судя по распустившейся в воде кувшинке, где-нибудь в центре России — в Подмосковье или близ Питера. Такие места вряд ли где еще найдешь.

Картина знакомой незнакомки Фанни впечатляла, конечно, даже людей, совсем далеких от искусства. К тому же, несмотря на изображенные художником пышные формы и, скорее всего, небольшой рост и аккуратно выступающий животик, натурщица была, как принято сейчас говорить, сексуально привлекательна.

— Одно непонятно, — подумал Олег вслух, — как эта женщина, скажи мне, могла быть танцовщицей кабаре? Ты думаешь, можно плясать канкан с такими формами? Я, например, не уверен. Хотя кто его знает. Может, раньше именно такие женщины и плясали. Уму непостижимо. Знаешь, я был в Париже, ужинал с женой в ночном кабаре, но там сейчас всех местных танцовщиц здоровые девки с Украины да из Белоруссии вытеснили. Их выгодно нанимать. Без особых претензий, да и жалованье им скорей всего платят во много раз меньше. Хотя тот же канкан танцуют — просто загляденье. А ты что по этому поводу думаешь, а, Георгий?

— Кто тебе сказал, дружище, что эта женщина, которая смотрит на нас с картины, была танцовщицей в кабаре? Вообще откуда твои сведения? Всю жизнь здесь живу, а вот то, о чем ты сейчас рассказал, слышу, старик, впервые.

— Ладно, Жора, не удивляйся. Ты же специально не занимался этим вопросом. Нет. Ну и чего ж ты тогда хочешь? А я вчера специально занимался. И до того я кое-что выяснял, как ты догадываешься. Многое мне Окунь рассказал во время нашей встречи в его кабинете, а он, я думаю, всегда знает, о чем говорит, и напрасно слов не тратит. Я ему верю. Пойдем теперь дальше, по намеченному нами плану, — сказал Олег, при этом энергично направившись прямо к выходу. Однако так быстро покинуть музей им не удалось. У самых дверей их ждала Инесса Бертина, от имени руководства вручившая на память журналистам изданный под ее редакцией красочный альбом собраний полотен республиканского музея. Потом от себя лично — обещанную книгу о музеях Лувра с дарственной надписью. Отдельно — от директора, не дождавшегося субботним днем приезжих журналистов — уникальное академическое издание миниатюр к произведениям Алишера Навои пятнадцатого — шестнадцатого веков на узбекском, русском и английском языках. А уж потом, после этой торжественной церемонии и обмена московскими телефонами и адресами, простилась с ними окончательно.

Через десять минут они уже были у здания бывшего Дворца пионеров, ставшего в новых исторических условиях Дворцом приемов республиканского МИДа, где их, как и предполагал Георгий, давно ждали. Приветливая, одетая в серый брючный костюм в полоску, красивая светловолосая женщина, назвавшая себя Холимой Улукбековной, давно, как выяснилось, дежурила возле ворот. Она провела друзей в здание, не забыв упомянуть при этом, что когда-то оно принадлежало самому туркестанскому генерал-губернатору, руководившему завоеванием Средней Азии Константину Кауфману. А после революции и триумфального шествия Советской власти по Средней Азии дворец был передан большевиками в дар детям — пионерам солнечного Узбекистана. В нынешние времена детям и молодежи выделили новый современный дворец, а этот стал достоянием МИДа.

Холима Улугбековна, довольная тем, что произвела на столичных журналистов должное впечатление, провела их по всему зданию, попутно рассказывая все, что знала о его истории. Олег с Георгием вместе с ней осмотрели даже подвалы дворца, где, по рассказам их спутницы, после революции были якобы обнаружены тайные камеры пыток, использовавшиеся генерал-губернаторской администрацией для усмирения непокорных рабочих, дехкан и представителей творческой интеллигенции. Сюда, сообщила с негодованием Холима, людей заключали даже за малые провинности. «Некоторые из них, — почему-то шепотом добавила она, — затем бесследно исчезали». Говорят даже, что в здешних подвалах нередко держали женщин, не соглашавшихся вступать в интимные отношения с распоясавшимися чиновниками местной администрации, да и, скорей всего, бюрократической верхушки, о разнузданном поведении которой не подозревали тогда даже в Питере. Особенно, по словам Холимы, местные чиновники предпочитали для своих постоянных оргий красивых узбечек, мужей которых намеренно ссылали или наказывали. Для солдат же, отметила Улугбековна, были предусмотрены карцеры в крепости, развалины некогда мощных глинобитных стен которой и сейчас при желании вы можете увидеть чуть ли не в самом центре города. Здесь же, подчеркнула она, происходили события, описанные замечательным писателем Дмитрием Фурмановым в его произведении «Мятеж» и связанные с расстрелянным по приказу Сталина главкомом войсками Туркестанской республики командармом Иваном Беловым. Его честное имя удалось восстановить, по словам Холимы, благодаря огромной работе историков республики, в частности, когда-то работавшего здесь доктора исторических наук, профессора Александра Ивановича Усольцева, в настоящее время живущего и работающего в Москве. Сыграло важную роль в посмертной реабелитации командарма и ходатайство руководства компартии и коммунистов республики.

В конце своего путешествия они спустились в просторный холл, ярко освещенный солнцем через огромные стеклянные окна и массивную, от пола до потолка, прозрачную парадную дверь. В центре холла находился мраморный фонтанчик, несколько ленивых струй которого ласкали небольшую полную фигурку прелестной танцующей девушки. Ее полуразвернутая вправо аккуратная головка со сложенными пучком мраморными волосами с прелестным нежным личиком как две капли воды копировала незабываемые черты той самой купальщицы, которую они только что видели в музее. От такого внезапного открытия, мигом осенившего коллег, у Олега с Георгием даже перехватило дыхание. Однако они не выдали словами своих эмоций, а только многозначительно, как по команде, посмотрели друг на друга.

«Так вот оно что, — подумал Олег, вспомнив рассказ генерала Окуня о том, что эту статую, в свое время в знак так и несостоявшегося примирения с опальным Николаем Константиновичем Романовым отправила с сопровождающим железной дорогой в Ташкент из Петербурга его родная мать. — Это же и есть творение того же Беллоли, выкупленное специально по такому поводу императорской родней для сосланного сюда представителя династии».

При виде фигурки в его памяти мгновенно сложились в систему многие, только сейчас ставшие понятными события и факты того времени, доставшиеся Олегу нежданно-негаданно. В частности, вложенная в посылку и оставшаяся лишь в местном историческом архиве ее беглая записка сыну, содержание которой, прочтенное Олегом еще утром в его гостиничном номере и до сей поры не связанное в его воображении ни с какими другими материалами подаренной вчера Окунем желтой папки с копиями интересовавших его документов той поры. Тут же перебрав в памяти все, что ему удалось прочесть, он мгновенно восстановил ее для себя практически дословно, задумав поделиться с Георгием после экскурсии по дворцу.

«Любуйся вдоволь на бесстыдные черты прелестницы, расчетливо сведшей тебя с ума и толкнувшей на бесчестье!» — писала в записке сосланному в Среднюю Азию Романову Великая княгиня Александра Иосифовна. Как теперь догадался Олег, все с одной стороны тогда поняла, разглядев в высокохудожественном мраморном произведении придворного живописца и скульптора черты той самой порочной, на ее взгляд, женщины, которая стала причиной страшного грехопадения ее горячо любимого, но одновременно несчастного блудного сына.

«С другой стороны, — думал Олег, проецируя события старины глубокой на нынешние дни, — самого Николая Константиновича его родная мать так и не сумела понять до конца своих дней. Но, судя по всему, она никогда и не знала, что такое любовь. А может быть, честь императорской семьи, которую из-за безумной, сжигавшей его страсти к танцовщице-купальщице Фанни, он презрел и даже не хотел внешне уберечь в глазах мирового общественного мнения, была для его матери намного выше, чем даже любовь и страдания ее сына, которые он в результате конфликта с великодержавной родней перенес. Кто знает?»

С такими мыслями Олег, вслед за Георгием, вышел на улицу в небольшой тенистый парк перед дворцом. Там, постояв и покурив, они на время попрощались, договорившись созвониться и встретиться, как и планировали, в условленное время. Георгий отправился домой отдохнуть. А Олег на ожидавшей его «Волге» отбыл в направлении набережной Анхор, в знаменитый элитный кабачок у водопада, где через полчаса ожидалась их встреча с семьей Окуня и его друзьями.

Ехали они не торопясь. По дороге водитель рассказывал все, что знал о местных достопримечательностях, обычаях и традициях, воспринятых русскоязычным населением с незапамятных времен. Проехав мимо высоких чугунных ворот стадиона «Пахтакор», водитель Сергей притормозил, видимо, точно зная о времени назначенной на сегодня встречи и предложил Олегу пройтись по тенистой аллее, вытянувшейся вдоль набережной быстрой горной реки Бозсу. Несмотря на еще не жаркое по местным масштабам время года, ее глинистые, поросшие уже пожухлой травой берега были, как пляж где-нибудь в Сочи или Ялте, усеяны отдыхающими людьми. Мимо них сновала, бегая среди расстеленных газет с провиантом, шумная ребятня. Некоторые девчонки в цветастых плавках и дрожащие от холода мальчишки в длиннющих черных сатиновых трусах, по всей вероятности, без удержу купались в течение всего дня. Их вид и цыпки на теле явно свидетельствовали о том, что желто-глиняная вода быстрой горной реки была холодной. Но здешние пацаны, не обращая на это практически никакого внимания, ныряли в ледяную речку с перил невысокого моста, прыгали, долетая чуть ли не до середины, с так называемых «тарзанок» — своего рода самодельных качелей, привязанных к нависавшим над водой веткам деревьев. Некоторые же, достаточно вольготно развалясь внутри накачанных автомобильных камер разного размера и предназначения, путешествовали по Бозсу, катясь по ее течению куда-то вдаль. Откуда брал начало этот нескончаемый детский караван продрогшей ребятни, мерно выплывавший из-под нависавшего прямо над водой моста, Олегу видно не было. Но, судя по тому, что время от времени прямо на аллее их с Сергеем обгонял кто-либо из покрытых крупными мурашками купальщиков, катя перед собой огромный надутый черный круг, иногда несусветных размеров, можно было предположить, что место спуска на воду располагалось где-то поблизости.

Пройдясь так несколько минут, выкурив как всегда сигарету на свежем воздухе и посмотрев издалека на ботанический сад, экзотические заросли деревьев которого подступили и даже наклонились над самой водой, они вновь сели в раскалившуюся на солнце машину и уже минут через пять были в нужном месте.

— Хорошо, что ты приехал пораньше, — сказал, издалека увидев его, Окунь, по всей вероятности давно хлопотавший здесь и по-военному четко отдававший приказания беспрекословно подчинявшимся его командам, как батраки баю, вышколенным официантам. Один за другим, они несли и бережно ставили на застеленный белой крахмальной скатертью широкий низкий стол у самой воды бесчисленные тарелки и блюда с самой разнообразной едой.

— Я, знаешь ли, пока все наши сюда дойдут своей неторопливой походкой, а живем мы все здесь совсем рядом, считай в десяти — пятнадцати минутах ходьбы, постараюсь ответить заодно и на некоторые твои вопросы. Потом, если будет что-то неясно, расскажу тебе при следующей встрече. Тем более что в Москве я бываю довольно часто. Так что увидимся обязательно. А сегодня не очень хочется грузить всех присутствующих нашими историко-политическими проблемами. Так ведь? Я думаю, что и ты не слишком расположен слушать все время о событиях старины глубокой. Пора и современными проблемами заняться. Не одной же работой заполнять свое время. Она может и подождать. Работа, как говорят здесь, не мужской орган, может и подольше постоять. Потом учти, у нас — не Россия и не Москва. Местные жители, наверно, в силу географических условий, ленивы, все делают не спеша, пытаясь получить при этом от каждого дня, предоставленного им Богом или Аллахом, удовольствие. Потом, что, на мой взгляд, совсем неплохо, основная масса проживающих в Азии людей — неважно, узбеков, русских, татар, армян, евреев — это, считай, гедонисты и даже чревоугодники, если хочешь. Едят у нас постоянно, куда бы ты ни пришел и в какой дом хоть на минуту бы ни заглянул, тебя в любом случае пригласят поесть, как следует угостят, а чаем уж напоят всегда. Оглянись вокруг и увидишь, что здесь много полных, даже толстых людей. Почему? Да потому, что едят очень много мучной пищи: манты, самса, лагман, чучвара… Все очень вкусно, но жирно и вредно. Один плов только, если задуматься, чего стоит, а особенно если его есть ежедневно. А если к плову добавить еще шашлык, армянский хаш, хашламу и т. д., то можно легко догадаться, почему столько выходцев из республики предпочитают проводить отпуск на водах. Кисловодск, Железноводск, Пятигорск — любимые места отдыха ташкентцев, особенно зажиточных. Желудок, печень, почки — у большинства от такой жирной и тяжелой пищи после сорока лет ни к черту. Потом еще воды пьют люди мало. Жарко все время, дискомфортно. Но и спиртного здесь употребляют, в отличие от России, совсем немного. Не принято, да и климат не располагает. В основном поэтому лучше всего идет чай, чаще зеленый. Впрочем, я что-то разговорился. Пора вернуться к нашим баранам, пока есть немножко времени, — дав очередные указания официантам, оборвал свой рассказ, который он мог продолжать бесконечно, Окунь.

— Да, кстати, ты видел в нашем музее, как я тебе посоветовал, «Купальщицу»? — резко остановившись на полпути на кухню, вдруг спросил он.

— Ну, естественно, видел, как я мог проигнорировать такой замечательный совет, — ответил ему Олег, не ожидавший такого внезапного перехода к другой теме. — Совсем недавно видел. Буквально пару часов назад. Меня при этом откровенно удивило, что, в отличие от вас, проводившая нашу экскурсию в музее симпатичная искусствоведша, оказывается, вообще не знает историю этой картины, которую вы мне рассказали. Хотя, откровенно, я и не спрашивал ее об этом. Но удивлен, что ее рассказ был, что называется, совсем не в ту степь. Какие-то идеологически выдержанные, как в «Большой советской энциклопедии», сведения о заботе руководства республики и партийных лидеров о музейных ценностях и тому подобная демагогия.

— Да ни хрена они вообще не знают. Ни в жизни, ни в искусстве. Заучили по паре цитат классиков, а так в основном эта публика только своими делами занималась всегда, причем исключительно денежными. А все остальное — от лукавого. Да это не только в искусстве, оглянитесь и увидите, что подобное кругом, сплошь и рядом.

Понимаете, — немного задумавшись и почесав седой затылок, добавил Окунь, глядя своими жесткими, пронзительными глазами в лицо Олега, — я давно убедился, еще когда совсем молодым человеком у генерал-лейтенанта НКВД Павла Судоплатова, выдающегося советского разведчика, главного организатора ликвидации за рубежом Льва Давидовича Троцкого, пятнадцать лет находившегося, вплоть до последнего времени, чуть ли не в камере смертников в заключении, что жизнь у каждого человека такова, каков он сам. И она абсолютно не зависит от того места и того положения, которые он занимает по разным на то причинам в нашем замечательном обществе. Как часто повторяет мой приятель Илья Крючков, тоже наш работник, у нас в стране, чтобы добиться успеха, не нужно казаться шлангом, нужно им быть. Вот в этом-то все дело. Интересный человек — интересная у него жизнь. Пустой — пустая, как кувшин. Мерзавец — мерзкая, ужасная. Трус — страшная. И так далее, и тому подобное.

А этим горе-интеллигентам, вы уж извините, лишь бы гонорар свой за все про все покруче сорвать, да еще обскакать в должностях тех, кто поближе, а все остальное побоку, пропади оно пропадом. Ничего больше не интересует, кроме денег. Тоже мне, творческая интеллигенция называется. Не ведают в основном, что творят. В том-то и беда, что у нас настоящей интеллигенции нет или почти нет. А может, и впрямь, как сейчас многие говорят, ее до основания выбили после революции. А нынешние сплошь и рядом одни конъюнктурщики, приспособленцы, особенно прославленные идеологи-гуманитарии, только щеки и умеют надувать. Еще и космополиты настоящие, как их Сталин называл. Да и ваш брат журналист совсем измельчал. С серьезным публицистом нынче в обществе напряг пошел. В данном случае, Олег, я тебя не имею в виду. Судя по публикациям, ты глубоко копаешь, серьезно к своему делу относишься, поэтому, видно, и нет у тебя хором каменных и дачи в ближайшем Подмосковье.

Эх, не везет нашей стране. Совсем не везет. Появился было на ее политическом Олимпе один приличный, интеллигентный, грамотный человек, который много знал и многое мог бы поправить в нашей жизни. Я имею в виду Юрия Владимировича Андропова. Да и тому не довелось прожить в качестве нашего кормчего хотя бы самую малость. Он уж наверняка не хуже любого Дэна китайского вырулил бы. Ан, нет. Не суждено было.

Ну да ладно, — скомандовал он вновь сам себе, прервав свои размышления о жизни и повторив свое любимое высказывание еще раз, — вернемся, наконец, все же к нашим баранам. Так вот, касаясь твоей иконы Спаса Нерукотворного, которую ты с женой ищешь, как ты говорил, и которая по чьей-то версии и твоим предположениям после революции из Оренбурга перекочевала в знаменитую коллекцию прожившего еще некоторое время в Ташкенте Великого князя Николая Константиновича Романова, сосланного августейшей семейкой в Среднюю Азию и пережившего здесь своих родственников. Скажу тебе сразу: я навел некоторые справки и теперь практически уверен в том, что ваша семейная реликвия к семье Романовых не имеет ровным счетом никакого отношения. И никогда, повторяю — никогда, его законная жена Надежда фон Дрейер не привозила ему ничего подобного. Рассказанная тебе версия, думаю, под собой имела лишь то основание, что пару раз за время их жизни в Туркестане она все же ездила в Оренбург к своим родителям, по всей вероятности, заодно навещала друзей и знакомых, возможно, была в гостях и у прабабки твоей неугомонной жены. Однако сведений о том, что из этих поездок жена Николая «Ташкентского» привозила ему что-либо, представляющее историческую или художественную ценность, в природе не существует. Муженек-то ее большой знаток и любитель всего этого был, как известно. К тому же все свои ценности он перечислил в дневнике, который вел очень аккуратно. У него в доме были, конечно, дорогостоящие иконы, старинные, украшенные драгоценными камнями, все в золоте, но Спас Нерукотворный четырнадцатого века среди них не назван, это уж точно. И потом, сам подумай, какой смысл этой Надежде фон Дрейер, дочке оренбургского полицмейстера, во время приезда к родителям брать с собой в Ташкент у подруги ее семейную реликвию, пусть даже очень дорогую. Она что, за много лет угадала, что в октябре 1917 года в России будет кровавый переворот, и решила от красных спрятать не что-нибудь, не семейные ценности, а драгоценную икону своей знакомой, которая, предположим, также предвидела великие перемены. Представляешь себе? Эта Надежда в Оренбург ведь до революции ездила. Так что если придерживаться твоей версии, дорогой Олег, ты уж извини, то тогда можно предположить, что эти обе оренбургские подруги были сумасшедшими. А мы знаем, что это далеко не так. Остается вывод. Угадай с трех раз какой?

При этих словах Окунь от души заливисто рассмеялся, сам довольный своей шуткой и ироничной логикой, с помощью которой ему удалось окончательно разубедить Олега в ложном направлении предпринятого ими с Ольгой поиска. Быстро сбегав на кухню, где полным ходом шли приготовления к организованному сегодня генералом застолью, осмотрев томившиеся в ожидании подачи к столу блюда, заглянул в шкварчавший пловный котел, откуда быстрым, проворным движением знатока извлек с помощью шумовки несколько золотистых кусочков баранины. Ловко подбросив их в воздухе, он ссыпал зажаренное мясо на маленькую тарелочку и с дегустаторской тщательностью съел один за другим.

— О, хош! Джуда яхши! Майли! Хоп, май-ли! — сказал Окунь, обращаясь к стоявшему рядом с ним повару Юлдашу, пожилому человеку в белом переднике и крахмальном колпаке, одетом так опрятно исключительно по случаю ожидания почетных гостей. — Молодец твой отец! То, что доктор прописал!

— Стараемся, худжаин, — ответил, глядя с подобострастием на генерала на чисто узбекский манер Юлдаш-ака. — Не волнуйся, Дмитрий-ака, все будет как надо. Угостишь своих гостей, пальчики оближут. Старый Юлдаш свое дело знает. Тебя никогда не подведет.

Ответ повара, по всей вероятности, полностью удовлетворил суетливого Окуня. Поэтому, небрежно проведя салфеткой по сальным после баранины губам, он поспешил выйти из душного и жаркого кухонного помещения на воздух, туда, где рядом с накрываемым столиком близ воды в тени лип и ореховых деревьев стоял в ожидании его Олег.

— Давай посидим немножко, в ногах правды, как мы знаем, нет, — сказал он, пододвинул журналисту видавший виды деревянный стул на металлических ножках и, взяв такой же точно себе, продолжил беседу. — Знаешь, тот, кто тебе в голову вложил версию насчет того, что после революции ваша семейная икона якобы находилась в коллекции Великого князя, видно, слышал звон, но до конца в этом не разобрался. Дело в том, что похожая икона некоторое время действительно находилась в руках Николая Константиновича. Он даже ухитрился назло своей венценосной семье распотрошить ее как обыкновенный грабитель. Понимаешь, взял попросту и вытащил из серебряно-золотого оклада, украшавшего икону, драгоценнейшие камни: сапфиры, алмазы, рубины, изумруды, бриллианты… Причем каждый, судя по всему, не меньше голубиного яйца. Ценности невероятной. Но сделал он это совершенно по другой причине и совсем не потому, что хотел иметь их в своей коллекции. Хотя он-то, хорошо и далеко не понаслышке знавший свою романовскую родню, в отличие от своей жены и прабабки жены твоей, мог, конечно, предвидеть крах династии и, соответственно, крушение империи. Интересный мужик был, судя по всему, с настоящим мужским характером, со стержнем от макушки до копчика. Себя уважал непомерно. Честолюбив был.

Так вот, если тебе это интересно и тема не надоела, то скажу абсолютно точно, что Великий князь Николай «Ташкентский», как я его называю, потрошил как жулик с «тезиковки» (у нас здесь есть в городе такой рынок, отцом-основателем которого Николай Константинович-то как раз и был), желая по-настоящему сбыть за рубежом добытые из своей семейной реликвии таким варварским путем драгоценные камни. Но икона та была не ваша, как я уже говорил, а совсем-совсем другая. Правда, тоже семейная. Вот за это кощунственное деяние: домашнее воровство и многое другое, связанное с этой семейной иконой, Великий князь — внук императора Павла и двоюродный дядя последнего самодержца российского Николая Второго и был, как выясняется, изгнан августейшей семьей, сослан вначале в Оренбург, а потом и в Ташкент и даже объявлен клептоманом, психически больным человеком. Хвор был, как говорили и писали тогда, на голову. Вот такая, дорогой мой, история получается.

Скажу тебе больше. Этот Романов вовсе не умер от лихорадки или скоротечной чахотки, как все, согласно официальной версии, по сей день думают. Так было, видимо, в то время нужно новой власти. Судя по всему, на самом деле его, как и всех порфирородных его родственников, только заметно позже, действительно расстреляли — поговаривали, по приказу туркестанских комиссаров. Даже несмотря на то, что он выделялся из своей родни демократическими взглядами, приветствовал революцию, особенно февральскую, и пользовался лояльным к себе отношением со стороны местных вождей пролетариата и дехканства. Ведь некоторое время Николай Константинович выдавал себя то за рьяного анархиста, то за левого эсера. Однако при всем при том ни с басмаческими главарями, ни с представителями английских спецслужб, наводнивших в те годы Среднюю Азию с целью превратить ее в сырьевой придаток Британской империи, ни даже с белым офицерством, пошедшим в услужение к тем же англичанам и исламистам-моджахедам, он не якшался. Был, как всегда, сам по себе, ни от кого не зависимым человеком. Да и с красными также не сотрудничал, хотя относился к ним, можно сказать, снисходительно. Такой он был человек. Но когда встал вопрос о передаче им молодой власти Советов в Туркестане собрания картин из его дворца, он моментально поменял свои взгляды, а потом и вовсе откровенно послал представителя комиссаров, что называется, на все четыре стороны. При этом одно из полотен своей богатой коллекции Романов, видимо, заранее предчувствуя такой поворот событий, много раньше ухитрился спрятать так, что найти особо дорогую ему картину смогли чуть ли не через полвека. Догадываешься, что это была за картина? Конечно, та самая «Купальщица» Беллоли, которую ты сегодня лицезрел в нашем музее искусств. Шуму тогда в республике было столько, что даже я хорошо все помню. Эта находка и заставила вспомнить о том времени и заодно помянуть незлым, тихим словом невинно убиенного Великого князя Николая Константиновича Романова, волею судьбы заброшенного на окраину империи.

О внезапном исчезновении этой картины знали и раньше. Ведь у проводивших обыск в его дворце красноармейцев, милиционеров и местных чекистов, да еще их помощников — «красных палочников», была обстоятельная опись всех собранных во дворце Романова произведений и ценностей. Они хватали тогда далеко не все, что попадалось им на глаза. К этому делу и тогда подходили серьезно. К тому же у самого Николая «Ташкентского» было в городе немало «доброжелателей», которые давно положили глаз на собранные им ценности. В то революционное время настроение у людей преобладало восторженно-романтическое, многие из них искренне верили, что вот поделят они все, что угнетателями было нажито и накоплено с помощью их непосильного, рабского труда, и заживут, как в сказке. А «паразитов-захребетников» — к стенке или отправят куда подальше. Время, конечно, расставило все по своим местам, но не так быстро. А во время обыска эту картину нигде обнаружить не удалось.

Кстати, пока не забыл, подробности, если тебя, Олег, конечно, заинтересует эта проблема, ты можешь узнать у одного московского историка, который долгие годы работал в республике. Я имею в виду профессора Александра Ивановича Усольцева. Найдешь его легко в Институте иностранных языков имени Мориса Тореза, где он, думаю, и сейчас преподает. Он немало научных работ посвятил тому периоду. Одна из его монографий, по-моему, так и называется, если память не изменяет, «Из истории гражданской войны в Узбекистане». А еще популярная у нас здесь его работа «Басмачество: правда истории и вымысел фальсификаторов». Он еще доклады партийному руководству республики частенько писал, ну и, конечно, доступ к архивам имел. Писал много и интересно. Захочешь — встретишься. Захочешь — почитаешь. А нет, так на нет и суда нет.

Олег с большим удивлением услышав упоминание имени тестя, хотел было вставить слово, но не тут-то было. Остановить Окуня было совсем нелегко.

— Что же касается остального, — продолжал с увлечением старый чекист, — мне, во всяком случае, известного, то практически все в доме Николая Романова было реквизировано. Способствовало этому, конечно, и то, что бесчисленная челядь его великолепного дворца в немалой степени помогала изъятию его многочисленного имущества — золота, драгоценных камней, денег и художественных ценностей. Когда-то обласканные Великим князем садовники, горничные, поварихи, конюхи и т. д. и т. п. с огромным удовольствием писали доносы, сообщали все, что знали о своем хозяине, и безграмотным милиционерам, и в ЧК. Думали, видно, что его богатство им достанется. Ан, нет. Жестоко просчитались, у них в результате у самих забрали все, что возможно. И не только им, но и их детям досталась далеко не сладкая доля. Их же все окружающие ненавидели больше, чем их хозяев. Это сейчас их потомки — выжившие из ума проститутки, алкаши, «стовосьмые», бродяги, некоторых из которых вы, вероятно, уже видели, когда ездили на местное кладбище, строят из себя пострадавших за любовь и преданность царственной особе и орут об этом во все горло на каждом перекрестке, требуя к тому же от государства возмещения за нанесенный им огромный моральный и материальный ущерб. А уж родители их, те и вовсе, как показала жизнь, далеко не были его приверженцами и защитниками. Завидовали, само собой, безмерно и бесконечно. Вот Бог и наказал их. Мало кому из этих людей удалось за рубеж скрыться, да и возможности такой у них, скорей всего, не было.

Только его жена, урожденная Надежда фон Дрейер, которая многие годы потом нищенствовала и которую, насколько я знаю, бандит один местный, зверюга настоящий, тоже, видно, чего-то у нее искал или выяснить хотел, — не знаю, порешил в конечном итоге прямо на кладбище. Только его жена, действительно, могла что-то знать и рассказать, но унесла тайны с собой в могилу. Несмотря на все унижения, кошмары и страдания, которые прошла и перенесла после смерти мужа в ходе бесконечных чисток, она сохранила ему верность и преданность до конца дней. Могла бы, например, думаю, выложить бандитской своре, которой заправлял в те годы сынок бека — одного из прошлых басмаческих главарей по фамилии Чернов, а по кличке то ли Гюрза, то ли Старая Гюрза, не помню, все, что знала, про ту же картину, хранившуюся в тайнике Николая Романова во дворце. Ее б точно тогда не тронули, да еще бы и денег немало дали, и дожила бы она «божьим одуванчиком» свой век спокойно. Так нет же, достоинство имела, честь врожденную. Вот и порешил ее бандюга прямо на кладбище И в ЧК в свое время ничего не рассказала. А ведь многое знала. У него ведь, у Романова, и вклады были за рубежом, которые и по сей день в швейцарских банках лежат, да и недвижимость. Он же богатейший человек в России тогдашней был. А она и сама всем этим не воспользовалась, да и дети ее не смогли к папашиному сокровищу даже прикоснуться и, скорее всего, даже не знали, как это сделать. Так что, имея в заначке неслыханные капиталы, ушла на покой обыкновенной нищенкой. Почему? Истории это неизвестно.

Что касается молодого бандита, головореза, порешившего жену Великого князя, то его звали, кажется, Вогез? Он-то как раз и был приспешником этого басмаческого потомка со змеиной кличкой. Мне как-то сообщили, по-моему, министр внутренних дел, не помню, что после тех событий он не раз сидел — кражи, похищения людей, вымогательства, бандитизм и все такое прочее. Министр Яхъяев мне еще рассказывал, что вскоре после убийства жены Великого князя его во всесоюзный розыск объявили. И что, по данным оперативников, этот тип скрывается у родственников где-то в Армении. То ли в Ленинакане, то ли в Кировакане, но не в столице. В Ташкент ему путь заказан навсегда по многим причинам, и он это прекрасно знает. Так же как его главарю, басмаческому последышу с русской фамилией. Надо же, склероз замучил, забыл его имя.

Так вот, Олег, я неспроста вспомнил всю эту историю. И не для того, чтобы развлечь тебя перед нашим пикником. Я думаю, что все это и к вашей семейной истории с иконой имеет какое-то отношение. Во всяком случае, та это или нет, но икону именно с таким названием, то есть Спас Нерукотворный, этот бандит Вогез искал, как выясняется, много лет. Нашел или нет, не знаю. Но знаю, что прослышал про нее и о том, что она драгоценная, он от одного человека по фамилии Соломонов, который в свое время общался и с той же Дрейер, да и, судя по всему, с твоей родственницей. Скорей всего, это была или мать твоей Ольги, или ее бабушка.

Скажу тебе больше, — подливая чай в небольшие пиалы, продолжил Окунь. — Соломонов после войны вернулся в Ташкент из немецкого плена, теперь алкаш законченный, был завербован нашими контрразведчиками еще во время своего пребывания в фильтрационном лагере в Австрии. Задачей его было следить и докладывать куда следует не только о тех, с кем вместе возвратился в Среднюю Азию, но и о военнопленных, а их здесь в послевоенные годы было совсем немало — немцев, австрийцев, японцев, румын, итальянцев… Они, например, строили тогда нынешнюю гордость республики — театр имени Алишера Навои, возведенный по проекту академика Щусева, комплекс домов на улице Шота Руставели — военный городок, осваивали Голодную степь, реконструировали проведенный на свои собственные средства еще тем же Великим князем Николаем «Ташкентским» обводнительный канал, названный им именем Романова — сейчас это канал имени Калинина, и многое, многое другое. Я неплохо знаю их семью. У его дочери, Ритки Соломоновой, скорей всего из-за отца, семейная жизнь не сложилась, наперекосяк пошла, хотя сама она получила высшее образование, стеснялась отца, молвы соседской боялась и вышла замуж за инвалида Отечественной войны, потерявшего ногу где-то на фронте. А сын этого Соломонова — ныне полковник медицинской службы, заведующий кожно-венерологическим отделением в военном госпитале, известный, уважаемый в республике человек, а уж его дочери, красивые женщины — Тина и Дина, прямо как «Зита и Гита» в безумно популярном здесь индийском фильме, толковые, как говорят, инженеры-строители. Я не раз бывал у них в гостях, очень гостеприимные, хлебосольные люди. Да и сам этот Соломонов, бывший пленный, думаю, мог бы быть вполне на уровне, но жизнь его сломала. В семье не ждали. Потом на работу с огромным трудом устраивался. Да еще, пытаясь скорей всего заработать, заигрался с бандитами. Вел двойную, если не тройную жизнь и игру. И конец его был, соответственно, предрешен.

В Узбекистан еще во время войны и тем более в первые послевоенные годы много всякой швали набежало. Здесь даже одно время поговорка ходила, что ворье сдало немцам в войну Одессу, а оккупировало Ташкент. Соломонов при нашем Музее искусств отирался, работал там даже в каком-то качестве. Вот в поисках денег и связался он, скорей всего, с этим Вогезом. Давал ему на реализацию краденое, в том числе, думаю, и из того же музея. Скупал у людей, с которыми общался, камешки разные, золотишко, для «баловавшихся» им в работе зубных врачей. У менял что-то доставал, которые в оккупированных районах страны, когда нормальные люди кровь на фронтах проливали, используя бедственное положение людей, за хлеб выторговывали себе целые состояния. У тех же мародеров, обшаривавших трупы немецких солдат на фронте после сражений и ухитрившихся набрать гирлянды фирменных часов — «Павел Буре», «Докса» и других известных еще с царских времен швейцарских и других европейских фирм, в том числе и золотых, и со светящимся циферблатом и фосфорными стрелками. А уж Вогез и его подельники, соответственно, платили ему. Может, немного, но на жизнь бедолаге хватало вполне.

С ним-то как раз, судя по всему, Соломонов тоже заигрался, как и с нашими органами, связь с которыми он стал афишировать с целью шантажа тех же бывших пленных, вымогал у них деньги, ценности. Так что и с этой стороны его бы ждал примерно похожий конец. Но бандит оказался более быстр на расправу, чем государственная машина. Причиной же окончательной стала, думаю, та же «Купальщица», которую Соломонов обещал добыть во что бы то ни стало, но слова своего так и не сдержал. Не смог, несмотря на все свои старания, выяснить, где находится тайник Великого князя. Обещал, обещал. Тянул из года в год. Но так и не узнал. А уж когда во дворце Николая Романова начался капитальный ремонт и за работу взялись реставраторы, штукатуры, маляры, каменщики, столяры и плотники, один из которых случайно обнаружил эту картину аккуратно завернутой в холст и замурованной в ложном окне дворца. Кто знает, может, там еще какие тайники по сей день существуют? Ведь он был великим мистификатором, а уж мастером на такие дела тем более.

Вот и все, что я хотел рассказать тебе, Олег. Если тебе будет интересна эта тема, займешься. Материала у тебя будет пруд пруди. А если моя помощь потребуется, то с удовольствием помогу, чем могу. Что касается вашей семейной иконы, то думаю, при таком усердии вы с женой обязательно ее найдете. Флаг вам, как говорится, в руки. Только, мне кажется, здесь ее искать больше не стоит. Даже если этому уркагану Вогезу довелось напасть на ее след, то скорей всего он ее за рубеж сбыл или какому-нибудь коллекционеру за безумные деньги уступил. Ценность-то, судя по всему, совсем немалая. А вам бы я посоветовал продолжить свои поиски, связавшись с известным коллекционером, лучше западным, а еще лучше — с именитым искусствоведом, знатоком русской иконописи. Он-то вам и укажет ниточку, ухватившись за которую и выйдете на настоящий след Спаса Нерукотворного.

С этими словами Окунь, энергично встал со стула и, резко развернувшись, направился к ступенькам, ведущим с тротуара вниз прямо в заведение, где компания собиралась пообедать. Олег пошел вслед за ним. И поравнявшись с генералом, задал ему еще один вопрос.

— А как же все-таки обнаружилось это ложное окно во дворце?

— Чистая случайность. В бригаде строителей-греков из ремонтно-строительного управления Главташкентстроя, которая занималась реставрационными работами в тогдашнем Дворце пионеров, был наблюдательный, дотошный штукатур — узбек Бахтияр Ходжаев. Так вот он, сдирая старые слои, простучал стенку своим видавшим виды шпателем, а потом молотком. И понял, что там за старыми слоями краски какая-то пустота находится. А поняв это, не успокоился, стал расследовать дальше. Остался даже после работы. Когда все остальные члены бригады ушли домой, ободрал этот кусок штукатурки, маскировавшей ложное окно, аж до самой кирпичной кладки. Увидев кладку, тут же понял, что ее следует непременно разобрать: несколько рядов кирпичей были положены друг на друга даже без всякого цемента. Надеялся, видно, клад найти. И нашел, но не тот, который искал, а, в некотором роде, покруче. Потому что вскоре, разобрав сложенные на скорую руку полстолетия назад кирпичи, некоторые из которых были даже саманными, штукатур неожиданно для себя и всех других увидел в просвет холщовую ткань. Ну, уж после этого Ходжаев развалил, естественно, все окно до подоконника и достал из этого исторического тайника припрятанную в восемнадцатом году Николаем Константиновичем от глаза дурного «Купальщицу». Эта находка принесла штукатуру большие почести, карьерный рост и уважение. Его благодарил тогда первый секретарь ЦК республики товарищ Шараф Рашидов, о нем писали в газетах, говорили по радио и телевидению. После этого он больше не работал на стройке штукатуром, успешно закончил учебу в Политехническом институте, сейчас — заместитель директора самого крупного в Ташкенте пивного завода, что недалеко от Алайского рынка. Так-то вот бывает в жизни, дорогой мой!

Нина, ты не туда смотришь, мы давно здесь, — крикнул, стоя внизу у самых ступенек, Окунь, помахав при этом рукой тем, кто стоял наверху.

Олег, задрав голову, посмотрел наверх, где на тротуаре у спуска стояла группа солидных немолодых людей, в основном женщин. Они стали медленно, каждой ногой, тем более на высоком каблуке, будто бы пробуя на крепость узкие бетонные ступеньки, спускаться в экзотический кабачок у воды, под водительством жены Окуня Нины — дородной, красивой еще, несмотря на возраст, полноватой, породистой женщины. А Олег, в ожидании гостей стоявший внизу этого альпинистского пути возле генерала, вдруг неожиданно для себя, но абсолютно точно зная, что ответ будет безумно интересен его жене и ее матери, спросил его:

— Скажите, а как погиб этот Соломонов? Что-нибудь об этом известно или нет?

В принципе ответ на этот вопрос мало что значил для него самого и ничего не давал для совместного их с Ольгой поиска иконы, но вся история, рассказанная ему генералом, была настолько загадочна, таинственна и интересна, что над обычно присущим ему прагматизмом взяло верх обычное человеческое любопытство, а уж журналистское — тем более. Вдобавок ко всему, никогда не подводившее его ранее шестое чувство подсказывало, что во всем этом есть что-то такое, пройти мимо чего он не имел ни морального, ни профессионального и даже человеческого права. Это он понял точно.

Однако Окуню отвечать в этот момент на очередной вопрос столичного гостя было уже некогда. Он протянул вперед и вверх свои жилистые руки и поймал ими упавшую в его объятия с нижней ступеньки спуска жену. Потом, таким же почти образом, и всех остальных гостей, пробиравшихся вниз по неудобной, перекошенной в некоторых местах бетонной лестнице. Наконец эта достаточно сложная преграда была ими без потерь преодолена. Шумной кучкой все собрались на небольшом пятачке, чинно поздоровались. Не откладывая дела на потом, генерал познакомил всех с известным московским журналистом, заинтересовавшим, судя по всему, практически всю его светскую компанию. Потом все стали неторопливо, один за другим, усаживаться за давным-давно ожидавший их, уже накрытый низкий, но широкий стол, по просьбе генерала установленный чуть ли не у самой бурлящей воронками воды на специальном деревянном помосте. Олег тоже последовал их примеру. А потом и сам организатор пиршества, немного поговорив перед этим с официантами и, по всей вероятности, еще раз с уважаемым хозяином этого престижного в городе заведения, все передние зубы которого ослепительно блестели на солнце золотыми коронками, уверенно расположился на застеленной ярким плетеным ковриком довольно широкой скамейке с жесткой деревянной спинкой, рядом со своей женой — в торце красиво накрытого, блюдоносного дастархана. И тут же взял на себя роль тамады.

Поприветствовав, как полагается, всех присутствующих, пожелав им и их близким и родственникам здоровья и успехов во всех делах, ввернув для поддержания разговора в свои дежурные тосты пару-тройку, по-видимому, всем гостям известных шуток на узбекском языке, Окунь слегка наклонился к Олегу.

— Сейчас, старина, так ведь вы, журналисты, зовете друг друга, я еще один тост скажу, третий, как полагается, а когда все примутся за еду, отвечу на твой последний вопрос. Годится?

— Конечно, годится, — обрадовался Олег, быстро опрокинув рюмку неплохого узбекского коньяка и зажевав ее кружочком свежайшей конской колбасы — казы и отломленным от только что принесенной из тандыра горячей узбекской лепешки солидным куском, густо намазанным им таящим на глазах сливочным маслом и черной икрой.

Не успел он доесть свой узбекско-европей-ский бутерброд и замечательный ферганский салат из зеленой, совсем не горькой редьки с поджаренным золотистым лучком, как генерал уже произносил обещанный тост за родителей всех присутствующих за столом, пожелав при этом всем, кто из них жив, здоровья, а относительно тех, кого уже нет, — вечной памяти.

Выпив со всеми за третий тост тамады, прилично закусив его ароматным лагманом, Олег вдруг уловил почти невидимый жест генерала.

— Так вот, старик, хотя мне и неясно, зачем тебе этот покойник Соломонов сегодня сдался, я все же в двух словах скажу тебе о его бесславном конце, — наклонившись к Олегу, почти шепотом ответил на заданный вопрос генерал. — Извини, конечно, повторюсь, но я думал, что это тебе абсолютно неважно. Я уж так, заодно, как говорится, даже случайно его фамилию вспомнил. Так вот, его повесили около мастерской, где проходили уроки труда в школе № 25, что на улице Шота Руставели. По-моему, это было где-то в апреле, в тот год, когда обнаружили картину в загашнике Великого князя. Направляясь проверить отдельно стоящее помещение мастерских для уроков труда, где частенько после уроков оставались некоторые школьники-старшеклассники, чтобы выпить вина, в основном дешевый местный портвешок, типа «Бухори», или сухонькое «Хосилот» по семьдесят копеек бутылка, а то и покурить распространенную здесь травку, завуч школы Лидия Ивановна Сергеева — заслуженная учительница республики, известный в городе педагог-историк, воспитавшая не одно поколение уважаемых в республике людей (она и сейчас успешно работает, хотя и на пенсии), которая в то время была по совместительству нашим внештатным помощником, первой его обнаружила и сообщила об этом страшном происшествии куда следует. Наши работники вместе с милиционерами местного отделения быстро убрали все следы, чтобы не только избежать лишней огласки и совсем никому не нужных слухов в городе, но и заодно уберечь школьников от эмоционального стресса.

Подозрение с самого начала пало на молодого тогда дружка Соломонова, нынешнего вора в законе Вогеза, о котором я тебе уже говорил и который довольно часто в компании таких же головорезов, как и он, в этой школе на полянке за мастерскими курил анашу. Да еще на их общего бандитского предводителя с русской фамилией — сына одного из басмаческих главарей прошлого, по которому тоже веревка давно плачет, с весьма странной кличкой: то ли Гюрза, то ли Старая Гюрза. Хотя, может, он здесь и ни при чем. Как выяснилось позже, этот Гюрза вообще оказался ставленником чуть ли не исламских фундаменталистов, осевших после окончательного краха басмачества незадолго до войны вначале в Афганистане и Пакистане, а потом кто в Иране, а кто и в Ираке. А бандитствовал он так, думаю, для прикрытия своей истинной сути. Но долго с этим делом не разбирались, следствие во многом было формальным, и довольно скоро милиционеры повесили эту историю с Соломоновым вовсе не на него и не на Вогеза — не было у них соответствующих доказательств, — а на совершенно другого местного авторитета Артура. После соответствующей тому времени процедуры допросов с пристрастием он признался, в конце концов, в совершении и этого злодейского преступления. Ему, видно, все равно было, поэтому и взял грех своих друзей на душу. В воровских кругах Соломонов, если память не изменяет, его звали Генрих, был известен по какой-то неведомой причине под погонялой «Гена-коллекционер». У нас же в документах ходил под псевдонимом «Сальери». А где теперь скрывается Гюрза, внешне выглядевший тогда довольно презентабельно, даже интеллигентно, неизвестно. Светлое, малость белесое лицо, невысокого роста, симпатичный парень. Довольно красивый издалека, но при ближайшем рассмотрении производит, как мне рассказывали, просто отталкивающее впечатление. И, прежде всего, скользким своим змеиным взглядом и колючими водянистыми глазами. Жив ли он сейчас или отправился следом за Соломоновым, я, честно говоря, не знаю. Про его приспешника Вогеза я тебе уже сказал. А Соломонова, к тому времени окончательно опустившегося пьяницу, вскоре похоронили на старом Боткинском кладбище, недалеко от места, где похоронены Надежда фон Дрейер и ее супруг — член августейшей семьи Великий князь Николай Константинович Романов, да и теперь уже многие другие герои той далекой истории.

— Дима! Ты что-то совсем нас забыл, разговором увлекся, не развлекаешь гостей, да и функцию тамады оставил почему-то. Так нехорошо. Мы все ждем. Нам даже скучно стало без твоих шуток и анекдотов. Женщины просят, не оставляй нас без внимания, пожалуйста, — обратилась к Окуню с другой стороны стола красивая, энергичная, темноволосая, гладко причесанная женщина.

— Успокойся, Тамарочка, все успеем, а уж наговоримся вдоволь, обещаю, — мгновенно ответил ей генерал, явно почувствовав справедливость укора и даже слегка при этом смутившись. — Времени у нас сегодня хоть отбавляй, мы же никуда не спешим. Посидим столько, сколько захотим.

И Окунь вновь приступил к выполнению обязанностей тамады. Отпив для начала еще глоток коньку, он своим громким, энергичным, с железными нотками голосом и не терпящим никаких возражений тоном взял все в свои руки и вскоре представил друзьям уже более полно своего гостя — известного московского корреспондента, рассказав в невероятных подробностях присутствующим то, чего Олег о себе сам никогда не знал и даже не догадывался.

Потом генерал в таком же духе представил — специально для Олега — каждого сидящего за столом. Полные и подробные характеристики гостей, членов их семей были по-восточному цветистыми.

Впрочем, несколько по-настоящему интересных биографий и событий действительно стоили журналистского внимания.

Олег уже не знал, что ему и делать. То ли сразу начать писать, то ли уснуть здесь же за столом с открытыми глазами. А Окунь тем временем все продолжал и продолжал свою «песню»…

Последней, кого представил зампред КГБ Окунь, была его жена — Нина, красивая полная женщина, одетая в легкое платье с оранжевыми лилиями на черном фоне и явной претензией на светский шик. Она многие годы преподавала английский язык в университете, в свое время с отличием окончила Институт иностранных языков, где ее педагогом и даже наставницей, как понял Олег, ни при каких условиях решивший не выдавать здесь узбекских корней своей жены, была Ольгина бабушка. А историю партии преподавал известный в стране московский, в прошлом ташкентский историк Александр Усольцев, фамилию которого Олег уже не раз слышал и от того же Окуня, и в самолете от академика Полякова, с которым вместе прилетел в столицу солнечного Узбекистана на выездную сессию Академии наук СССР, да и от многих других ученых-историков, бывших в разные годы студентами, аспирантами и докторантами этого выдающегося исследователя, педагога и человека. Ученики его стали, по сути, цветом историко-партийной науки республики и работали в основном в высшей школе на бескрайних просторах страны, от Кушки до Магадана, «с южных гор, — как пелось в песне, — до северных морей».

«Да, — подумал Олег, — молодец все-таки мой тесть. Уважения и известности нашему „патриарху“, как его здесь еще называют, оказывается, не занимать. А чтят как. Я и представить себе не мог такого. Нужно будет обязательно по приезде рассказать ему сразу же. До чего же приятно это будет услышать старикам…»

После бурного и долгого представления разговор пошел в общем-то ни о чем. Каждый время от времени «клевал» в свою тарелку, беседуя попутно с соседом, обсуждая одним им известную проблему.

В довершение встречи, попив хорошо заваренного зеленого чая и закончив интересные разговоры и беседы, застолье благополучно подошло к своему логическому завершению. Разом встали все из-за еще недавно сверххлебосольного стола, о содержании которого остались одни воспоминания. Поднявшись по тем же высоким бетонным ступенькам, вся компания, приятно потирая руками наполненные до отказа животы, решила немного пройтись вдоль набережной Бозсу.

Дойдя по набережной вместе с компанией до шумной и залитой ярким солнцем улицы Навои, Олег за руку распрощался со всеми. Оставил свои московские телефоны. Выслушал несколько рекомендаций Окуня, договорившись с ним к тому же насчет продолжения истории Великого князя Николая Константиновича Романова или в следующий прилет в Ташкент, или по приезде генерала в Москву.

— Знаешь, хотел тебе напоследок рассказать какой-нибудь анекдот из своей копилки, — сказал Окунь, провожая Олега до машины и показывая при этом указательным пальцем на свою наполовину облысевшую седую голову, — но решил вместо этого прочитать гуляющий у нас стишок. Должен понравиться.

И он тут же продекламировал четверостишие и даже не продекламировал, а почти спел на мотив популярной песенки-хита:

«Мы все живем в эпоху гласности, Но ведь закончится она! А в Комитете безопасности Запомнят наши имена…»

Олег рассмеялся, моментально запомнив стишок. Потом помахал всем еще раз на прощание рукой и, хлопнув дверцей раскалившейся на солнце «Волги», давно дожидавшейся его в заранее условленном месте, помчался в свою гостиницу. В прохладном холле он никого из участников и гостей научного форума, к своему удивлению, не обнаружил. Вероятно, что в последний день, как и принято, все они носились как угорелые по местным рынкам. Проскочил по лестнице на свой этаж, зашел в душный и жаркий номер. Настроение было приподнятое. Он повторил про себя последнюю шутку Окуня, вспомнив при этом, что нечто подобное, только прозой, говорил ему перед командировкой в Ташкент его тесть, повторяя: «Поверь мне, я жизнь прожил. Вы все, а ваша компашка особенно, слишком сильно разговорились. Все это скоро закончится и хорошо будет, если никого не тронут. А то будете вместе с вашим дружком — молодым секретарем окружкома Чудиловым куковать до конца дней своих где-нибудь в заранее законсервированном сталинском лагере в Ханты-Мансийском округе, а то и до Березова доберетесь, куда князя Меньшикова сослали. После него там таких уважаемых персон было, наверное, немного».

Вспомнив тестя и его предупреждение, Олег решил заодно во время предстоящей экскурсии по городу заехать на улицу Чехова, чтобы посмотреть, где жили дедушка и бабушка Ольги. Попил немного холодного зеленого чая прямо из слегка надбитого носика небольшого красного с цветами хлопчатника заварного чайника, повалялся, не раздеваясь, полчасика на кровати, а уж потом, как и договаривались, набрал номер телефона Георгия. Тот давно ждал звонка и не заставил себя долго ждать: мигом примчался в гостиницу. Он помог Олегу окончательно собрать и упаковать все его вещи и заранее закупленные хозяйственным водителем Жорки фрукты, овощи, зелень для дома для семьи и уже через час с небольшим они вместе катили по городу, заново отстроенному после сильнейшего землетрясения 1966 года всей страной. Гидом Жорка был отменным, знал обо всем массу интересных подробностей и историй, да и писал он неплохо. Олег, знавший ташкентского собкора много лет, с удовольствием читал материалы Георгия Пономарева, зачастую выдвигая их в качестве лучших на всевозможные премии.

Впечатление от возрожденного из руин Ташкента у Олега было прекрасное — беломраморный красавец-город, восточная сказка. «Тысяча и одна ночь», да и только, — подумал он, проезжая по новым проспектам, проносясь мимо современных кварталов домов. — В таком бы снимать фильмы типа «Один день в Византии».

Для начала Жорка провез Олега по старым улицам центра. Показал улицу Гоголя, здание президиума Академии наук Узбекистана, маленькие одноэтажные дома напротив, в одном из которых до революции жил глава Временного правительства Александр Керенский с родителями. Отец его, по злой насмешке судьбы, переехал затем в Симбирск и работал там вместе с Ильей Ульяновым. Он даже поставил свою подпись в аттестате об успешном окончании гимназии прилежного мальчика, который часто бывал в их семье, а потом умудрился перевернуть мир. В соседнем доме, нынешние жильцы которого вряд ли даже догадывались, что в нем, до того как построить дворец в центральной части города, жил сосланный от греха подальше из Питера в Среднюю Азию Николай Константинович Романов — Великий князь, внук императора Павла и двоюродный дядя царя Николая Второго. На несколько минут остановились в сквере напротив старинных кирпичных зданий старого среднеазиатского госуниверситета, в центре которого на мраморном постаменте красовался Ильич, как и во всех городах страны показывавший вытянутой вперед правой рукой верную дорогу к коммунизму. По словам Георгия, именно на этом постаменте когда-то стоял бюст последнего российского императора.

По непонятной для Жорки просьбе Олега после прогулки по небольшому, тенистому скверу Революции, где они с огромным удовольствием поели леденистого фруктового мороженого в крошечной забегаловке, называемой «Холодок», они заехали на ту самую улицу Чехова, близ Саперной площади. Однако дома, в котором когда-то спокойно и счастливо жила переехавшая после революции в Ташкент из Оренбурга, подальше от красного террора, семья Беккеров — деда и бабушки Ольги, обнаружить им, несмотря на все старания, так и не удалось. Вместо маленького деревянного домика с садом и обвитой хмелем беседкой, в которой частенько собиралась, по рассказам Ольги, их дружная большая семья, давно высилось многоэтажное бетонное здание, каких и в Москве, и по всей стране за последние годы было возведено великое множество.

Отметившись, как и обещал, на этом чуть ли не ежедневно вспоминаемом женой историческом месте, друзья вновь рванули в центр. Большое впечатление здесь произвел на московского журналиста в первую очередь, конечно, возведенный из прекрасного светившегося на солнце белого и розового мрамора музей В. И. Ленина. Экспонатов, в отличие от мест, где каждый камень помнил вождя Октября, в нем было негусто. Да и откуда им было взяться в далеком Узбекистане. Однако само строение заслуживало того, чтоб на него взглянуть, выглядевшее на фоне других зданий чуть ли не как знаменитый Тадж-Махал.

После такой обстоятельной экскурсии по городу, занявшей не так много времени, Олег с Георгием решили пешочком прогуляться по центру. Осмотреться, подышать воздухом, посидеть на скамеечках, а заодно и поговорить о том о сем. Так и сделали, остановив свой выбор на площади возле построенного пленными немцами и японцами по проекту знаменитого архитектора Щусева театра оперы и балета имени Алишера Навои — сказочного, по восточному впечатляющего храма культуры, оформленного великолепными образцами архитектурно-дворцового искусства, в том числе неповторимой резьбой по дереву и по ганчу, которой обрамляли даже зеркала внутренних интерьеров театра. Здесь работал прославленный местный мастер Ширин, именем которого даже назвали одну из городских улиц.

Потом они спокойно посидели на скамейке у фонтана, вечером светившегося разноцветными огнями, сопровождаемыми музыкой, выкурив по сигарете и съев еще по одному пломбиру, в жестких, слегка подгоревших вафельных стаканчиках. Затем неторопливо прошлись по большой парадной центральной площади — Красной. Она завершалась длиннющим фонтаном-водопадом, в котором купалась ребятня. Устав гулять, вновь сели в машину и проехались по старому городу, зашли на восточный базар — огромный, пропахший с древнейших времен всевозможными пряностями, щекотавшим нос перцем разных цветов и крепости, бесчисленными, разложенными на прилавках в мешочках ароматными специями и услаждавший обоняние запахом плова и шашлычным дымом. И наконец, отправились на машине в столичный аэровокзал, такой же светлый и современный, как все новые здания Ташкента. Никого из участников научного форума там еще не было. Поэтому в ожидании всей группы московских гостей и сопровождающих их лиц вдвоем засели напоследок в аэропортовском ресторане. Ни тому ни другому есть не хотелось. Взяли как средство коммуникации бутылку наиболее почитаемого в городе трехзвездочного коньяка и немного закуски. И только приступили к заключительной нехитрой трапезе, как к ним стали неспешно подтягиваться прибывающие сюда же члены выездной сессии, занимая один столик за другим. К столику, за которым вольготно расположились Олег и Георгий, быстро подошел академик Юсупов. Присев и сделав пару глотков зеленого чая, он передал Олегу, помня его просьбу, небольшую книжку, изданную республиканским издательством имени Гафура Гулома, с популярным изложением научных, как выяснилось, разработок Великого князя Николая Константиновича Романова. Юсупов сильно торопился — его ждали московские коллеги по большой Академии. Поэтому, сказав Олегу несколько приятных для него слов и подчеркнув при этом, что на днях непременно будет по делам в Москве, где обязательно сумеет выделить время, чтобы встретиться с журналистом в традиционном для них месте — гостинице Академии наук Узбекистана на Рязанском проспекте, где с превеликим удовольствием прокомментирует все интересующие его факты и сведения и даже детали, связанные с пребыванием в Средней Азии сосланного сюда Великого князя.

Вскоре после ухода Юсупова к ним подсел появившийся как из-под земли академик Юрий Поляков, с которым вместе, даже в соседних креслах в самолете, Олег несколько дней назад летел в Ташкент. Большой любитель и знаток этих мест, не раз бывавший в Узбекистане ранее в качестве корреспондента «Комсомолки», а до этого после войны писавший здесь кандидатскую диссертацию, он мигом бесцеремонно развалился на предложенном стуле. Не прекращая попутно рассказывать о событиях последнего дня, также бесцеремонно, не ожидая приглашения, налил себе рюмку коньяка и выпил. Потом — вторую. Первую — за удачный взлет. Вторую — за не менее удачное приземление. Для прощания с гостеприимным городом ему потребовалась третья, которая под фрукты — дыню и виноград — прошла ничуть не хуже двух предыдущих.

Поговорить и наметить планы на будущее Олегу с Георгием в результате так и не удалось: динамики на двух языках — русском и узбекском — женским голосом с явным акцентом громко объявили о регистрации пассажиров и оформлении багажа на московский рейс. Вытащив из багажника машины Георгия свои нехитрые пожитки и аккуратно уложенные в специальную камышовую корзинку и фанерную коробку с дырками по бокам закупленные на богатом ташкентском базаре фрукты и овощи, Олег вскоре вместе со всей группой в сопровождении дежурной бодро и весело проследовал на летное поле, где участников выездной сессии Академии наук давно дожидался аэробус, чартерным рейсом отправившийся через некоторое время в Москву. Через четыре часа довольно приятного полета, сплошь занятого обсуждением докладов, сообщений, путешествий и конечно же многочисленных приемов и застолий, самолет «Аэрофлота» плавно приземлился в аэропорту «Домодедово». Время полета, на которое так рассчитывал Олег, надеясь полистать некоторые свои записи, прошло, по его представлению, абсолютно бездарно. Поляков, по привычке занявший место у окна рядом с ним, крепко уснул, едва его голова коснулась подголовника глубокого кресла. Глядя на него, Олег поступил так же. Очнулся он уже во время посадки, когда пилот выруливал свой лайнер ближе к стеклобетонному зданию аэровокзала.

…Олег закрыл свой потрепанный временем ташкентский дневник уже под утро. Было, правда, совсем темно за окном, но спать он не хотел. В голове кружились мысли, воспоминания. «Как жаль, что раньше не почитал внимательно все, что записал тогда в Ташкенте, возможно, многих ошибок бы не сделали. Ну да ладно, еще, к счастью, не поздно все поправить», — решил он, забираясь под теплое легкое одеяло. «Сколько интересных встреч было, оказывается… А сколько судеб? Только и пиши, не уставай, твори. Не на один бестселлер тянет… Не зря же великий мэтр Пьер Карден говорил, что интересных фактов и историй в жизни великое множество. Мало людей, способных их обобщить и сделать достоянием широкой общественности. Поистине правда…»

Вспомнил он и свое возвращение домой в то раннее утро.

Выйдя из вместительного жерла отечественного «боинга» вместе с Поляковым, он забрался на заднее сиденье стоявшей прямо у трапа служебной «Волги», встречавшей академика, который жил совсем неподалеку от Олега — на Ленинском проспекте. Посему он без хлопот благополучно добрался до дома на проспект Вернадского уже в семь утра. Жена, считавшая себя совой, еще спала.

Ранний звонок в дверь, конечно, оторвал ее от самого сладкого утреннего сна, но окончательно не пробудил Ольгу. И хотя она, судя по загадочной улыбке и постоянно протираемым рукой глазам, обрадовалась возвращению мужа и приятно удивилась дарам Азии, привезенным из Узбекистана, из объятий Морфея она освободиться в такую рань никак не могла. Она начала бродить, как сомнамбула, по комнатам в легком шелковом халате, задавая, порой невпопад, бесконечные вопросы, одновременно раскладывая фрукты по полкам холодильника.

Олег быстро выложил содержимое своего видавшего виды командировочного портфеля: материалы засунул в ящик письменного стола, а пропахшие потом рубашки — в пластмассовый тазик для грязного белья, который всегда находился в «мойдодыре» в ванной. Затем, слегка сполоснувшись под душем, немедленно последовал примеру Ольги, давно посапывавшей, накрывшись одеялом чуть не с головой. Последнее, что он услышал сквозь сон, был вопрос жены, прозвучавший тихо-тихо из-под одеяла:

— Ну что, узнал что-нибудь? Не без толку, в конце концов, съездил в такую даль? Я не имею в виду твои рабочие дела и чисто журналистские встречи. Ты ж понимаешь?

— Пусто-пусто, — ответил Олег, слегка недовольный уже во сне продолжающимися вопросами и тем, что ему явно не светило выспаться. — Проснемся, расскажу подробно. В общем, все было полезно и интересно, но, как говорится, «не в ту степь». Хотя кое-что есть и для тебя. Например, узнал, как закончил жизнь тот самый Соломонов, знакомый твоих родителей, о котором ты мне не раз рассказывала, да и отец твой его частенько вспоминал. Во-вторых, по всем данным, которые имеются у компетентных людей, это все-таки, как ты справедливо считала раньше, Вогез — тот самый ташкентский уркаган. Так что направление поисков было выбрано точно. Как мне сообщили, он неведомо сколько времени гоняется за вашей семейной иконой и, судя по всему, нашел ее концы. Кровищи, думаю, было пролито за время поисков Спаса им и его сообщниками просто немеряно. Но у него ли драгоценная во всех смыслах реликвия или нет, неизвестно. Ему покровительствует, кстати, какой-то басмаческий отпрыск с русской фамилией, который в свое время был чуть ли не соседом твоих бабушки и деда по улице Чехова. Имени его я не запомнил, а может, никто и не произносил. Ну, а кое-какие приметы назвали. И хотя к делу это особого отношения и не имеет, нужно, думаю, будет обязательно расспросить твоих родителей. Скорей всего, они тоже что-то об этом знают. Наверняка знают. Сейчас он хоть и не молодой уже, но в принципе отъявленный головорез, даже не чета жулику Вогезу. Кличка у него, дай вспомнить, какая-то не совсем обычная, жутковатая даже, но запоминающаяся. Вспомнил. Его называют в определенных кругах не иначе, как Старая Гюрза. Это змея такая страшная в Средней Азии водится. Что-то типа нашей гадюки, но намного серьезней. Укус ее для человека смертелен. И что самое ужасное, о своем нападении гюрза, единственная, пожалуй, из всех, никак не предупреждает свою жертву. Представляешь, с такой встретиться?

Еще вот что. На улице Чехова, где твои предки жили, как ты и просила, был. Но дома их там давно нет. Улица крохотная по московским меркам. Выходит на Саперную площадь, где делают кольцо многие трамваи, в том числе идущие на вокзал. Это все сохранилось, а дома нет. Вместо него бетонная многоэтажка, типа нашей, только окрашенная как соседний с нами дом, в котором товарищ твоего брата Володя Грингауз живет, в зеленый цвет. Еще был на могиле твоих предков на Боткинском кладбище. И хотя твоя мать мне в деталях объяснила, как найти их могилу, нашел, честно говоря, с большим трудом. Помогло то, что в нескольких метрах от их надгробия стоит довольно большой мраморный бюст какому-то ученому по фамилии Былбас. Не знай я этого, никогда бы не нашел. Там все заросло кустарником, какими-то колючками, многолетним ворохом из веток и травы завалено. Я договорился с кладбищенскими работягами, заплатил им как следует, да еще пару бутылок «Столичной» дал для верности. Потом проверил на всякий случай. Они там вычистили, убрали, облагородили, памятник отмыли и надписи бронзовой краской покрыли. Так что теперь все тип-топ. Я потом пришел, цветы положил, как полагается, и даже с администрацией кладбища договорился, чтобы за могилой и дальше ухаживали. Теперь можешь смело успокоить свою нетерпеливую мамашу. Есть повод.

Ну что еще. Еще узнал потрясающую историю о жизни в Узбекистане Великого князя Николая Константиновича Романова, царева дядьки двоюродного, о котором твоя мать не раз говорила. Авантюрист редчайший был. А жена его Надежда фон Дрейер, судя по всему, конечно, к твоей прабабке, да и деду по немецкой линии какое-то отношение имела. Однако драгоценности семьи Великого князя — вовсе не ваша икона, которую мы с тобой ищем. Он был спецом больше по части не иконописной живописи, хотя одну икону в своей жизни распотрошил, а исключительно по женской.

Посоветовали мне в наших поисках не связываться ни с какими Вогезами, Албанцами, людьми со странными змеиными кличками и т. д. А вести дело исключительно с крупными коллекционерами да с искусствоведами, занимающимися проблематикой иконописной живописи примерно того времени, которым, как ты говорила, датируется ваш Спас Нерукотворный. Поинтересней, поспокойней, почище все будет. Я даже вспомнил, что у тебя ведь немало знакомых осталось со времени учебы на истфаке, которые за эти годы по-настоящему стали крупными искусствоведами. Так свяжись с ними, и продолжим дело, завещанное тебе предками, не по старинке, как во времена совка, а цивильно. Да ты, видно, и сама это прекрасно представляешь, и давно поняла, в отличие от меня. Да и твои поездки в Австрию, в Зальцбург, в Инсбрук, в баварский Гармиш-Партенкирхен к твоему брату, в Аугсбург к какому-то коллекционеру были совсем не лишними тогда. Так что давай дерзай и сейчас, а я помогу с превеликим удовольствием. Без коллекционеров и искусствоведов, как я теперь думаю, все равно дело не обойдется. У меня также есть один хороший знакомый искусствовед, которого ты прекрасно знаешь, — Вячеслав Глодов. Попробую с ним связаться в самое ближайшее время.

Вспоминая то утро после ташкентской командировки, Олег накрылся с головой, и что было дальше, о чем еще спрашивала его тогда жена — все ушло далеко-далеко, он заснул.

А когда проснулся, дома уже никого не было. Лишь на кухне в кастрюле плавали давно остывшие сосиски и на сковородке ожидала гречневая каша, бывшая горячей, по всей видимости, часа два-три назад. Не одеваясь, босиком, он промчался на кухню в майке и трусах, и, не пытаясь даже разогреть оставленный ему завтрак, уплел буквально за минуту все то, что заботливо готовила еще недавно его жена, а потом вновь залез под одеяло продолжать смотреть свои цветные сны, в которых, как в калейдоскопе, мелькали навеянные чтением старых записей лица, обрывки разговоров, сцены его встреч с разными людьми в Ташкенте и даже невероятные исторические подробности и факты, которые он нежданно-негаданно узнал там и мог, чуть ли не наяву, представить, прокручивая все это, как в немом черно-белом кино.

Потом на смену персонажам прошлого перед ним, как наяву, предстала вся Ольгина семья: два брата, отец и мать. Следом за ними, будто бы из-под земли выросли одетые как на вечерний прием к президенту дочь Галина вместе с ее противным мужем Иннокентием, не торопясь считающим золотые монеты, сидя за столом своего кабинета на рублевской даче-дворце. Здесь же застенчиво стоял следователь Шувалов, с которым Ольга постоянно вела тайные переговоры, адвокатша Людмила, почему-то в предбаннике кабинета Ряжцева строчила ручкой с золотым пером судебный иск, время от времени задавая вопросы всем окружающим. Поодаль от нее одиноко стояла, как манекен в витрине магазина, немного вытянув вперед правую ногу в ажурном чулке и опершись левой рукой о дверной косяк, его смазливая сотрудница Нелли Петровна Бараева, а за ней еще какие-то люди, лиц которых он как ни пытался, представить себе не мог. Потом почему-то страшная, огромная змея гюрза, выползающая из-под огромного камня, на котором он сидел где-то далеко в горах, позируя перед объективом фотоаппарата своего приятеля Глодова. Олег даже на минуту проснулся, озадаченный таким сновидением. Вспомнил, что сегодня пятница, под пятницу, как с детства ему говорила мать, сновидения всегда сбываются, и еще, что если снится золото, то это к какому-то дерьму, и наоборот.

Успокоившись от такого осознания своего видения и не поняв, к чему бы это, Олег вновь сунул голову под одеяло, разок-другой перевернулся и стал досматривать остальные серии своего цветного фильма.

Телефонный звонок разом прервал сладкие воспоминания Олега, вернув его к реальности. Звонила Ольга.

— Ты что, до сих пор спишь, что ли? — недовольно спросила она. — Собирайся, сегодня поедем к Галке, причем в обязательном порядке. В темпе одевайся, думать некогда. Все давно в сборе. Подробности при встрече. Я буду минут через двадцать, чтоб ты был готов.

— А что, мне на работу, ты считаешь, уже не надо даже ходить, что ли? — раздраженно ответил он. — Ах, извини, совсем забыл, сегодня же не понедельник, а суббота или воскресенье. Всю ночь не спал, работал не покладая рук. Хотел немного пописать сегодня, думал, пока ты пробудешь в институте, я успею хоть что-то намеченное выполнить. Всегда у тебя все неожиданно, все планы мои перекорежила. Не считаешься с моими делами вообще.

— Ты же сам говорил, что идти тебе никуда не нужно, что сегодня ты будешь дома писать очередной опус, так ведь? Знаю я твои планы. Решил с приятелем Ковуном пива попить в вашем излюбленном «Колизее», так ведь? Ничего с Ковуном не случится, обойдется, успеете попить завтра, даю тебе слово. Тем более что завтра как раз воскресенье, а сейчас собирайся. Очень нужно твое присутствие. Пойми, очень нужно. Дело не терпит отлагательства. Собирайся и не морочь голову.

Олег нехотя встал, заскочил в душ, побрился, высушил волосы феном и через двадцать минут был в полной форме.

«Ну, началось, — подумал он, — хорошо еще, если сегодняшним днем все закончится. Все равно позвоню мужикам с работы, чтобы предупредить, что в понедельник меня тоже не будет, что буду писать дома. Не зря же такой сон в ночь хотя и не на пятницу, а с пятницы на субботу приснился. Наверняка раз снилось золото, будет что-то ужасное, желтое и вонючее, чем придется обмазаться. Может, даже по уши. Хотя в моем сне были и позитивные с точки зрения разгадки сновидений моменты. Рубиновый крест, например, который мне почему-то мой дед Филимон на шею повесил. Это, говорят, к добру. Хотя хорошего мало, видимо, предстоит сегодня увидеть, судя по Ольгиному тону. Да еще и с этим Иннокентием, Галкиным мужем, вдобавок ко всему нужно будет встретиться. Лучше бы на самом деле с Ковуном посидели в „Колизее“ и попили „Козела“ по паре-тройке кружек. Да еще и по паре порций люля-кебаба съесть бы не мешало вдобавок. Ну ладно, делать нечего, нужно ехать. Видно, на самом деле что-то из ряда вон выходящее должно сегодня произойти…»

Глава пятая КЛЮЧ ОТ БРОНИРОВАННОЙ КОМНАТЫ

Олег еще спал без задних ног, и было еще совсем темно, когда Ольга вскочила с постели в холодном поту. Страшно хотелось пить. Голову одолевали путаные мысли. Пробежав в кухню и выпив несколько глотков кипяченой воды, она вновь вернулась в кровать и закрылась одеялом с головой. Пролежав так почти неподвижно, одолеваемая вертевшимися в голове всю ночь своими бесконечными сомнениями и планами, связанными с событиями последнего времени, в конце концов, решила изменить своему извечному правилу и не стала будить Олега.

Когда она позвонила второй раз, чтобы проверить его готовность к выезду к Галке, он был в полном сборе.

— Что все же случилось? К чему такая горячка? Неужели за ночь что-то произошло? Неужели нельзя было меня предупредить заранее? — испуганно спросил он.

— Всю ночь, представляешь, провела в холодном поту. И знаешь, из-за чего? Мне вновь приснился сегодня наш школьный учитель математики Максим Петрович Хван. Причем не как всегда в эпизоде, а настолько четко, ясно, как живой. Явился откуда-то из темноты и всю ночь напролет мучил меня своими противными бесконечными вопросами. Извел просто, аж сил никаких нет. Все говорил и говорил, заглядывая мне прямо в глаза своими большими желтыми глазами с красными прожилками, и сквозь тонкие синие губы все шептал отвратительно скрипучим голосом: «И как же ты будешь дальше жить? Как дальше решать будешь, покажи? Как ошибки свои бесконечные исправишь? Все у тебя неправильно, понимаешь? На родителей надеешься, что ли, бестолковая? Я тебе сейчас такую задачку дам по алгебре, которую ни ты, ни твои родители не решат. Что будешь делать тогда?»

Причем не просто говорил, а отвратительно громко, заглядывая через плечо прямо в мой ежедневник, где наши с тобой планы по поиску Спаса Нерукотворного по неделям расписаны. Вот в чем дело. Я думаю, что это неспроста. Ты же знаешь, он всегда является мне во сне, когда нам предстоит узнать или сделать что-то чрезвычайно важное. Так ведь, Олег? Ну не молчи ты, скажи, что ты думаешь. Только не молчи.

— И ты мне позвонила специально, чтобы все это рассказать? Сегодня, ты что, забыла, моя дорогая, суббота. Возможно, ты за неделю просто устала, работала же, как муравей. Людмилу свою потом, не забудь, заменяла. Да еще мысли у тебя в последнее время просто роятся. Я хоть и крепко всегда сплю, но не до такой же степени, чтобы не почувствовать, что ты теперь каждое утро просыпаешься чуть свет, ворочаешься часа, наверное, два, не меньше, а то и больше. Только под самое утро засыпаешь. Так дело не пойдет. Доведешь себя до нервного срыва или сердечного приступа. Спокойней нужно быть, сдержанней, в конце концов. Я бы на твоем месте перед сном или когда ночью проснешься, знаешь, валокординчику или капли Зеленина попил. Спокойней стала бы, во всяком случае.

А сегодня я вот что тебе предлагаю. Ты уточни. Если мы не едем к Галине, то я могу тебе предложить другую программу. Можно поехать с тобой в Пушкинский район, в известную усадьбу Мураново. Насколько мне известно от знающих людей, там как раз в храме Спаса Нерукотворного есть чудотворная икона Божией Матери «Умиление». Так вот, она — точный список с образа, перед которым в течение многих лет молился сам Серафим Саровский. До революции эта святыня пребывала в Серафимо-Дивеевском монастыре. А после революции обитель вандалы разрушили, но нескольким монахиням удалось все же уберечь от них благодатный образ Божией Матери, сохранить часть кельи преподобного Серафима и даже частицу камня, подумать только, на котором он молился тысячу дней и ночей. Так вот, в середине пятидесятых годов все это они передали иеромонаху Феофану, нынешнему настоятелю храма Спаса Нерукотворного. Тебе эта история ничего не напоминает, а, Ольга? Мне так очень сильно напоминает. Поэтому считаю, что нужно нам с тобой обязательно съездить сегодня в Мураново. Особенно раз тебя так стал донимать этот Хван по ночам. Во всяком случае, ты хотя бы успокоишься. А потом я слышал, что именно Божью Матерь можно просить о заступничестве по многим вопросам. Ты же знаешь, я человек не слишком-то верующий, но в данном случае считаю, что так поступить было бы неплохо. Кто его знает, может, этого-то как раз в нашем поиске и недостает? Согласна?

Ладно, давай быстрей приходи домой, а там решим. Я готов.

— Ну, ты и молодец, ничего не скажешь. Олежек, ты просто гений, — продолжила она, придя после лекций домой, пытаясь дозвониться дочери и в темпе перекусывая. — Да еще ты так здорово подготовился, я просто диву даюсь. Удивлена — слов нет. А почему ты все это время молчал? Сказать не мог, что ли? Откуда ты все узнал? Надо же. Если на самом деле мы сегодня не поедем к Галчонку, то твой план подходит больше всего. Согласна с ним на все сто. Еще как согласна.

— Жаль только, что ты меня из-за своего Хвана напугала. Я бы с удовольствием поспал еще пару часиков. Зачем мне надо было собираться в таком темпе, ума не приложу? Ну ладно, раз собрались, пора ехать.

До музея-усадьбы Мураново по Ярославке добрались достаточно быстро. А к двенадцати были уже в обители. День стоял хоть и прохладный, но ясный и солнечный. Народу в храме собралось немного. Купили себе в церковном киоске свечки: Олег — всего три, а Ольга столько, что еле уместились в ее небольшой ладони. Икону Божьей Матери нашли сразу же, даже спрашивать никого не пришлось: она вся было буквально увешана драгоценностями. Ольга зажгла свою свечу и, поставив ее перед чудотворным образом, встала перед ним, как вкопанная. А Олег, поставив свечки традиционно, то есть за здравие, за упокой и той же Божией Матери, решил кое-что поузнавать на всякий случай и здесь. И как выяснилось, не напрасно. Судьба, что называется, благоволила ему. Порасспросив нескольких священников, он встретился с тем самым отцом Феофаном, настоятелем храма, которому в свое время и передали из рук в руки сбереженную икону «Умиление» — гордость мурановского храма Спаса Нерукотворного.

— Чудеса после того, как мне передали благодатный образ, — рассказал Олегу батюшка, когда они уединились для беседы в палисадничке недалеко от входа в обитель, — стали происходить прямо на моих глазах. Ну, например, для перевозки святыни мне тогда пришлось нанять таксиста. Денег было маловато, а таксист назначил довольно высокую цену. Однако после того, как я рассказал ему причину своего путешествия и он воочию увидел чудотворную икону, то отказался брать деньги за свой труд.

Во время крестного хода из деревни Артемово в Мураново я своими глазами видел, как и сотни верующих, — путь иконы Божьей Матери на небе отмечался светящейся линией.

Но самое интересное, что в первые же дни водворения святыни в нашем храме произошло самое настоящее исцеление: выздоровел трехлетний ребенок, о котором усердно молилась его мать. Вот такие чудеса, — подытожил свой недолгий рассказ отец Феофан.

Олег аккуратно записал все в свой маленький блокнотик. Потом, поделившись впечатлениями с интеллигентным старцем обо всем, что от него неожиданно услышал, спросил между делом:

— Скажите, батюшка, а драгоценности, которые украшают святой образ, тоже вам передали монахини, или это потом они появились?

— Конечно, потом. Их, знаете ли, люди в благодарность за исцеление принесли. Ведь эта чудотворная икона, почитай, помогла и в продолжении потомства супружеским парам, у которых не было детей по десять—пятнадцать лет, случалось исцеление даже от рака. Припоминаю, что некоторым прихожанам светлый образ помог, к примеру, в решении жилищных проблем, даже в поисках работы. А вообще-то, просить Божью Матерь о заступничестве можно по всем вопросам, так и знайте.

Надолго сюда, нет? А, ищете реликвию — понятно. В вашем-то благородном деле обязательно поможет, так и знайте. В самое ближайшее время поможет, — заключил он, выслушав от Олега историю, которая привела их с женой в этот день в Мураново.

Домой ехали довольные, ощущая важность и полезность сделанного. Ольга всю дорогу молчала, но по ее одухотворенному, спокойному наконец-то лицу Олег прекрасно понимал, что она уже, не в пример сегодняшнему утру, находится в ладах сама с собой. Поэтому рассказал в машине жене о своей беседе с отцом Феофаном и его предсказании, хотя думал это сделать гораздо позже, после приезда домой.

Рассказ его потряс Ольгу до глубины души.

— Что ж ты раньше-то молчал. Скрытный какой-то стал за последнее время, сил моих нет. Не мог сказать, что ли? Я бы тоже хотела с батюшкой поговорить. Какой же все-таки ты бываешь вредный порой, просто диву иногда даюсь. Непонятно только, зачем ты так поступаешь? Ну что ты можешь от меня скрывать? Я же не враг тебе. А наоборот, первый твой помощник, знаешь же. Ну да ладно, Бог с тобой. Поступай, как хочешь и как знаешь. А сегодня, конечно, с твоей помощью мы огромное дело сделали. Я, как и этот Феофан, тоже теперь уверена. Мы стоим на пороге больших событий в нашей жизни. И начнутся они, думаю, очень и очень скоро. Готовься. Нам с тобой потребуется большое напряжение сил.

Сейчас придем домой, — сказала Ольга, — и я обязательно сразу же перезвоню брату. Очень почему-то мне хочется именно ему первому рассказать о нашем с тобой сегодняшнем путешествии. Не знаю почему, но именно ему хочу рассказать.

— Тебе не кажется, что нас с тобой с некоторых пор окружает мистика какая-то? Вот и сон твой сегодняшний. И икона Божьей Матери, причем в храме Спаса Нерукотворного. Да и рассказ отца Феофана. Даже предполагаемый звонок Геннадию, смысл которого ты не можешь почему-то совсем объяснить. Ладно, поживем — увидим. Но на твоем месте я бы давно взял в руки, скажем, сонник, чтобы для себя растолковать смысл ночных явлений твоего корейца. Или есть еще такая книга, которая называется «Явления умерших», которую в прежние, советские времена называли не иначе, как оголтелой поповской пропагандой. Тоже, наверное, не помешала бы в разгадке тайны ночных тирад Максима Петровича Хвана, а?

А, кстати, историк, знаешь ли ты, кому принадлежала усадьба Мураново, в которой мы сегодня с тобой так и не побывали? — спросил Олег, забегая на кухню, чтобы включить чайник. И через минуту, не дожидаясь ответа жены, ответил на свой вопрос сам. — Замечательному русскому поэту Федору Ивановичу Тютчеву. Его духовно-напряженная, глубоко философская поэзия, к слову, чтоб ты знала, сродни нашему с тобой сегодняшнему настроению. Если верить исследователям, то она передает трагическое ощущение противоречий социальной истории и судьбы человека. Как у тебя с вашей семейной иконой. Вот видишь, опять мистика вокруг нас с тобой. А что касается усадьбы Тютчева, то, вероятней всего, где-то с двадцатых годов она стала его литературно-художественным музеем, а заодно и близкого к Пушкину известного поэта Евгения Баратынского, чьи философские поэмы также отмечены психологической глубиной и напряженностью. Вот так-то. А ты все Хван да Хван. Видно, на самом деле этот педагог был грозой всех учеников вашей школы с первого по десятый класс, что даже спустя двадцать лет после своей смерти, являясь тебе во снах, внушает одним видом своим страх и ужас.

— Слушай, хватит глумиться над бедным Хваном. Иди лучше попей чайку и смотри свою любимую программу «Сегодня» по НТВ или программу «Максимум», которая тебе нравится. А мне не мешай поговорить с братом. А еще лучше, ложись-ка пораньше спать. — С этими словами Ольга умчалась в гостиную с телефонной трубкой.

Она настолько увлеклась разговором с Геннадием, что не услышала и даже не заметила, как Олег, не торопясь, расстелил постель, разогрел на плите несколько тонких блинчиков и, намазав их достаточно толсто маслом и красной икрой, за милую душу смолотил, запив из своей большой чашки непременным чаем «Липтон». Потом отправился в спальню, где, включив телевизор, позевывая, забрался под одеяло. Когда Ольга вошла, то с удивлением увидела, что субботний обзор скандалов, интриг и расследований, гремевший с экрана, он уже не смотрел, а едва слушал сквозь дрему.

У Геннадия жизнь постепенно стала налаживаться. После бандитского разгрома фитнес-клуб привели наконец-то в полный порядок. В него постепенно вернулись все постоянные посетители. Эвелина, с которой у него сложились за это короткое время достаточно теплые отношения, вела дело совсем неплохо, во всяком случае, ничуть не хуже его покойной жены Аллы, только намного спокойней и уверенней, чем та. Кстати, главная менеджерша вполне устраивала его и как женщина. Изобретательна, изощренна, страстна, порочна и одновременно нежна и щедра на ласку. А главное, как казалось ему, очень дорожила их отношениями. О большем Геннадий, уже достаточно сильно побитый жизнью, и не думал. В меру своих сил он также старался проявлять о ней видимую заботу и внимание. В угоду ее в чем-то сентиментальной натуре выучил даже несколько стихотворений любимой Эвелиной молодой московской поэтессы:

«…Наесться твоей юности Глазами всегда удивленными. Счастьем твоим утренним Чувством искренним…», — которые не уставал цитировать исключительно ей, причем, что называется, к месту и не к месту.

Геннадий рано начал заниматься бизнесом, еще студентом университета, в девяностые.

Как и большинство его сверстников, он начал с того, что называлось «купи-продай». И, в общем-то, ему это нравилось. Но закончилось тем, что попал в руки мошенников и пострадал серьезно: год в «Бутырке» — тяжелое испытание.

Тогда же пришлось ему убедиться и в том, что стражи закона не всегда справедливо и честно блюдут этот самый закон.

И тогда тесть, как потом узнал Геннадий, потеряв окончательно веру в правовые средства защиты ни в чем не повинных зятя и его друзей, обратился с просьбой о помощи к известному всей стране вору в законе Вогезу Хачатряну. Дед, уважаемый не только во всех тюрьмах и зонах, но и в кругах силовиков, давний и надежный знакомец тестя, просить себя долго не заставил, взялся за решение этой проблемы, что называется, комплексно.

Тогда-то и узнал Геннадий впервые о Деде, который не только их жизнь в «Бутырке» сделал сносной, но и освобождение — триумфальным.

Все это, хоть и вспоминалось ему достаточно часто, но все же прошло, «как с белых яблонь дым». Жизнь постепенно вошла в обычную колею. Работа, дом, семья, друзья, женщины.

Гибель Аллы на светском рауте в доме Иннокентия — мужа его племянницы Галины стала новым, чересчур серьезным испытанием для Геннадия. У него состоялся тогда неожиданный разговор с ее отцом. Они никогда не были особенно близки, и поэтому его предложение не только целиком взять на себя руководство фитнес-клубом, но и еще несколькими ресторанами в центре Москвы, элитным клубом в Раздорах было для Геннадия довольно странным.

— Сдал я, понимаешь, после убийства дочки, — сказал тесть без обиняков. — Меня сейчас одно в жизни держит — убийцу найти и наказать. На милицию, сам понимаешь, надежды никакой. На все, как ты догадываешься, меня не хватит. Да и силы не те у меня, что были раньше. А бизнес без присмотра может пропасть. Зря, что ль, все это затевали. Да и кому-то дарить я свое дело не собираюсь. Я, ты знаешь, благотворительностью не занимаюсь с детства. А тебе я доверяю. Шебутной, конечно, девкой, признаю, моя дочка была. Гульнуть любила, что называется, по полной программе. Но любила тебя одного, так и знай. Ты уж мне, старику, поверь. Я жизнь свою прожил и знаю, что говорю.

Этот очередной серьезный стресс, заставивший Геннадия вспомнить не только все события своей жизни с Алкой, но и многие предшествовавшие ее трагической гибели в доме Иннокентия. А уж потом и последовавшие за этим. В том числе погром в фитнесе, после которого Геннадий нервно ждал «наезда» братков. Мучился, не спал ночами, все думал, что вот-вот, кроме того, появится еще и Серега-Албанец и в своей нагло-хамской манере начнет требовать, например, увеличить его долю, а может, и многого другого… Но время шло, и все было пока тихо.

Звонок бывшего «следака», а ныне частного детектива для него неожиданностью не был. Тем более после их ночной встречи в фитнесе после произошедшего там ужаса и кошмара. Шувалов, в общем-то, как и обещал, позвонил и попросил о встрече. Геннадий не удивился. Тем более что тесть, сам постоянно болевший и лечившийся в ЦКБ, а всего неделю назад отправивший жену в Швейцарию на лечение, попросил его, если понадобится, оказывать Шувалову всяческое содействие.

На следующий день, как и договорились, Геннадий ждал без четверти семь Ивана Петровича у входа в престижный ресторан «Спецбуфет № 7», который находился в знаменитом «Доме на набережной».

Шувалов появился минута в минуту. Спустившись вниз по лестнице, они оказались в приятном сумраке небольшого ресторанного зала, стилизованного под советский «рай». Милый еще и сегодня многим пожилым россиянам, дизайн ресторана воспринимался как экзотическая диковинка. Машинки фирмы «Ремингтон» в нишах, телеграфные аппараты, пионерский горн… Плакаты 30-х годов, типа «Враг подслушивает», «Свет в окне — помощь врагу», «Кончил дело — уходи!», речевки 50-х, фарфоровые слоники на стойке бара, посуда и многие другие милые мелочи советской поры.

Пока ждали сделанного заказа, Иван Петрович поинтересовался, как идет официальное расследование погрома в фитнесе.

— Как идет, честно говоря, не знаю, — спокойно ответил Гена, — знаю только, что результат пока нулевой. Со мной почему-то лишь один раз следователь, молодой мальчишка, недавний выпускник Московского университета МВД России беседовал, вот и все. Стандартные, даже в чем-то примитивные вопросы задавал… Больше ничего в этом плане я, Иван Петрович, не знаю. Инициативы никакой сам не проявляю. При этом почти уверен на все сто, что никто ничего не найдет, а может, и не хочет найти. Думаю, дело закроют — и концы в воду.

— Да, прав ты, — медленно выговаривая, слово за словом, поддержал его Шувалов, перейдя на «ты». — Интересная картинка, понимаешь ли, получается с этим расследованием. Почти все мои товарищи в настоящее время, опытнейшие «спецы», к сожалению, давно убежали из МВД и Генпрокуратуры. По разным причинам. Кто сам не ушел, так того «ушли». Новая поросль, знаешь, сама себе на уме, за «просто так» дело в лучшем случае откроет. А если убедится, что оно ничем, кроме неприятностей, не светит, также вскоре и закроет, как правило, «за отсутствием состава преступления»… Посадят кого-нибудь или по заказу, или за бытовуху на почве пьянки. И отрапортуют, как положено. Вот и все достижения. Реформой МВД нас уж сколько лет лишь пугают. Ну и что? Что она даст, эта реформа, одной пусть и очень важной государственной структуры, когда системы нет. Когда в обществе давным-давно все срослось, переплелось посильней, чем щупальца спрута. Помнишь, шел когда-то очень популярный сериал «Спрут»? — спросил он Геннадия.

— Да что-то вспоминаю, но не очень хорошо. Итальянский фильм, что ли?

— Тогда вся наша страна от мала до велика все вечера у телевизора проводила. Ты, наверное, еще мультики по утрам в те годы смотрел: «Бременских музыкантов» или «Красную Шапочку»? Что тебе больше нравилось? — улыбнулся Иван Петрович.

Официант принес заказ, и собеседники прервали разговор. Спустя некоторое время, за кофе, Шувалов, наконец, приступил к главному, ради чего он, собственно, и назначил Геннадию встречу в «Спецбуфете № 7».

— Тесть твой, понимаешь ли, попросил меня повнимательней к вашему Иннокентию Викторовичу присмотреться, понаблюдать за его домом, окружение его пощупать, — начал он, затягиваясь очередной сигаретой.

«Пачки две в день выкуривает, не меньше», — подумал Гена, приглядываясь к Шувалову. С недавних пор, не без воздействия Эвелины, он сам стал регулярно пользоваться всеми благами своего фитнеса: бассейном, сауной, тренажерами, солярием… Поэтому стал более тщательно следить за такими привычными для него раньше атрибутами любого застолья, как курение и выпивка.

Курить он вообще бросил, не пил, позволяя лишь изредка немного хорошего вина. Как говорила Эвелина: «Помни, не забывай, что ты — лицо нашего фитнеса, и твое лицо, как и твое тело, должны соответствовать статусу элитного центра на Рублевке». Он же, когда его старые друзья, немало удивляясь по этому поводу, задавали вопросы, отвечал на них давно перефразированным отрывком из популярной песенки Бубы Кикабидзе: «Давно не пью и не курю, и уж совсем мне не до блядства… Чего же тот чудак поет: „Мои года — мое богатство…“»

— Любопытные вещи, понимаешь ли, открылись передо мной, — продолжал между тем Иван Петрович. — Как ты понимаешь, Дом правительства мы исключили в нашем расследовании сразу. Во-первых, чтобы там работать, нам нужно будет особые структуры привлекать, так ведь? Может, и надо, но уж очень накладно получится, поверь мне. Во-вторых, думаю, мы там мало интересного сможем найти. Дом, квартира московская — другое дело. Живет ваш родственник, скажу я тебе, в основном в своем загородном доме, так что «наружку» круглосуточную поэтому именно там мы и разместили, да и в доме, что смогли, без внимания, конечно, не оставили.

«Сколько же мой тесть денег в это дело вбухал, если сыскари в святые святых Иннокентия пробрались — в его хоромы рублевские проникли, жучков, наверное, понаставили и понатыкали везде, где только можно и нельзя. Интересно бы узнать потом, спальню и туалет его хлопцы тоже оприходовали?» — прокралась к Геннадию после слов Шувалова шальная мысль.

— Прелюбопытнейшие вещи, смею тебе доложить, — продолжал Иван Петрович, — обнаружили в результате мои люди. Думаю, Геннадий, тебе будет небезынтересно узнать какие. Так ведь? Ну, например, о чем-нибудь говорит тебе имя Сергея Скандербековича Цекова, а?

— Первый раз о таком слышу, — искренне удивившись, ответил Гена.

— А о Сереге-Албанце слышал, конечно, наверняка, и, думаю, не один десяток раз? Так ведь?

— Кто же Албанца-то не знает…

— Это одно и то же лицо. Албанец по паспорту и есть не кто иной, как Сергей Скандербекович Цеков, — чересчур серьезно сказал Шувалов. — Это все не так просто. После убийства небезызвестного вам Вогеза Хачатряна именно он, по сути, занял его место и в армянской ОПГ, и в воровском сообществе столицы, и во всех бизнес-делах Деда, и даже, не смейся, в постели вдовы покойного. Авторитета такого, как у Деда, у него, как мне известно, конечно, нет. При этом недовольных таким быстрым поворотом событий среди братков и, главное, среди «солидных» людей тоже предостаточно. Следует иметь в виду и то, что, как ты догадываешься, на империю Вогеза, как только его не стало, многие рот, само собой, тут же широко разинули, да «каравай» мимо них сразу к Албанцу попал. Вот ведь как бывает.

— Слухами, как говорится, земля полнится. Нужны же еще и доказательства, — вставил удивленный Геннадий. — А с другой стороны, ну занял его место пронырливый Албанец. Мы-то здесь при чем? Нам до него семь верст и все лесом, так ведь?

— Сейчас узнаешь при чем. Сейчас самое интересное я расскажу. С этого момента оно и начинается. Кто самый частый гость в доме Иннокентия Викторовича Ряжцева в последнее время? А особенно после всех этих событий? Догадайся с трех раз.

— Ну, во всяком случае, я, например, без особой надобности к ним вообще никогда не езжу. А если и встречаюсь с племянницей Галкой, женой Иннокентия, то чаще не у них в доме, а в квартире у своей сестры или, на худой конец, у меня в фитнес-центре… Да это, к сожалению, совсем не так уж часто и бывает.

— Так вот, — продолжал Шувалов, — Серега, то бишь Албанец, последнее время навещает нашего господина Ряжцева едва ли не каждый день. Понимаешь, к чему я клоню?

— Удивительно! Я и представить себе не мог, что они вообще знакомы, — удивился Геннадий.

— Скажу больше, они не только хорошо знакомы, но и совместный бизнес имеют. Ты, конечно, в курсе того, что у Иннокентия Викторовича, на подставных лиц, разумеется, оформленный, довольно крупный винно-водочный завод приватизирован?

Геннадий молча кивнул.

— Да, ничего не скажешь, хитер, брат. К тому же безмерно тщеславен господин Ряжцев, — продолжал Шувалов, затягиваясь очередной сигаретой. — Немало денег, как я выяснил, он и в раскрутку нового брэнда своей марки «Иннокентьевки», названной им так новой «Кремлевки», вбухал. Уверяет всех, в том числе через СМИ, что эта водка чистая, мол, как слеза младенца. Что она по особым старинным, как все и подумали с его, конечно, слов, давно утраченным рецептам чуть ли не самого Дмитрия Менделеева или академика Зелинского приготовлена и на особой колодезной или даже святой воде настояна… Вот так-то вот. Однако имей в виду то, что только водку эту, «самую чистую в мире», в Москве, например, никто из них и не собирался продавать… Все, что они выпускают, в регионы идет. Почему? Да потому что водка — «самопальная». А поскольку у них в регионах все схвачено, от бесчисленных проверяющих и контролирующих органов и организаций до стражей порядка, то с этим делом все, как они считают, в глубинке российской будет тип-топ. Что же касается распространения этой отравы, подарка дьявола, как еще говорят о таком продукте, то это как раз и есть — дело людей Сереги. Они же контролируют и финансовые потоки от реализации своей контрафактной продукции. Причем порядок в созданной системе Ряжцев — Албанец наистрожайший. Барыши, соответственно, баснословные эта «сладкая парочка» гребет, а затраты у них — минимальные. Хотя, понятно, что их административно-бандитско-милицейские «крыши», которые функционируют бесперебойно в центре и на местах, также немалые средства поедают… В настоящее время у этих, с позволенья сказать, господ к тому же новые совместные проекты многомиллионные намечаются. Их реализация, на мой взгляд, должна принести невиданную мощь и чуть ли не монопольные возможности бизнесу Иннокентия Викторовича и Сергея Скандербековича. Господин Ряжцев к тому же через Албанца, а при его посредничестве и через других бандитских авторитетов, в том числе армянских, совсем немалые денежки армянской оппозиции в последнее время подкидывает. Не просто так, конечно, не из альтруистических соображений, от которых эти люди далеки, как Земля от Луны, а с расчетом на будущие неслыханные дивиденды, которые они намерены из такой «спонсорской» помощи извлечь.

Скажу больше. Этих двоих бизнесменов, как удалось выяснить, связывают не только денежные дела. Албанец оказывает Иннокентию Викторовичу услуги и иного рода. Например, именно Серега поставляет ему мальчиков молоденьких…

— Не понял? — испуганно спросил Геннадий, неловко толкнув при этом задрожавшей рукой стоявшую перед ним на столе чашечку с кофе, остатки которого пролились на его светло-серые кашемировые брюки. Но он и не заметил этого. Настолько ошеломляющее впечатление произвел на него рассказ Шувалова.

— Господин Ряжцев, знайте, придерживается совсем не традиционной сексуальной ориентации.

— «Голубой» он, значит? — обалдело спросил Геннадий. — А как же тогда моя племяшка?

— Перед собой задачу так детально выяснить подобные вопросы мы не ставили. Хотя, по опыту расследований подобных дел могу сказать вполне определенно, что некоторые мужчины, занимающие довольно высокие посты и придерживающиеся сексуальной нетрадиционной ориентации, как правило, имеют привлекательных молодых жен лишь для представительства, да и попросту, чтобы особо не выделяться, не внушать лишний раз никаких подозрений. Хотя бывает, что и бисексуалы среди них изредка попадаются.

— А что, вам и подобные дела вести приходилось? Вы, я смотрю, просто спец в таких вопросах.

— Бывало, конечно, и такое, — уклончиво ответил Шувалов. — Но не об этом сейчас речь. Дело в том, что перед самым отъездом в Швейцарию тесть твой, Сергей Николаевич, просил, что если у меня возникнут какие-нибудь затруднения, обращаться только к тебе. И хотя особых сложностей в нашем поиске мы пока не встретили, некоторые новые моменты все же появились и здесь. Недавно выяснилось, что за Иннокентием Викторовичем, оказывается, не одни мы следим. Нас и взяли за «пятую точку». Объяснили доходчиво мне и моим людям, что это, мол, не наша территория, что ее давно другие структуры окучивают. И просили поделиться собранной нами информацией. А если мы не остановимся, не прекратим свои расследования, то для начала пригрозили отобрать лицензию. Остальное, как догадываешься, я и без дальнейшего выяснения отношений с ними сам понял.

Еще хочу добавить. Деньги, которые Сергей Николаевич заплатил, я отработал сполна. Но кто отравил твою жену, к сожалению, узнать пока так и не смог. Мне казалось, я даже был уверен, что вот-вот мы найдем доказательства и подойдем, наконец, к разгадке тайны убийства Аллы Сергеевны… Но, видите, непредвиденные обстоятельства оказались выше. Что делать. Всякое бывает в нашей практике. Однако я не отказываюсь совсем от дальнейшего расследования этого чрезвычайно запутанного и сложного дела. Но вести его в дальнейшем мы будем, наверное, совместными усилиями. Нужно обдумать как, все тщательно взвесить, а тогда встретимся и решим. Кроме всего прочего, наши материалы, включая довольно пухлое досье на Иннокентия Викторовича Ряжцева, я конечно же передам тебе. Если на примете есть к тому же серьезный адвокат, это будет в случае необходимости для него заметным подспорьем для подачи грамотного, аргументированного искового заявления в суд. И хотя я не очень-то верю в справедливость нынешних судов, возможен, в конце концов, и такой путь решения нашей проблемы. А на меня можешь всегда рассчитывать.

— Вы сказали, доказательства? Я не ослышался? Доказательства чего? Вы кого-то подозреваете, так ведь? Ну, уж колитесь до конца. Будем вместе решать, как быть дальше. Спасибо вам за все, что вы сделали, и за ваше предложение. Думаю, мы им воспользуемся.

— Геннадий! Как-то не очень хорошо получается. Нехорошо получается! — вновь затянувшись сигаретой, глубокомысленно констатировал Шувалов. — Я тебя на «ты», а ты все «выкаешь».

— Да, в общем-то, неловко как-то мне сразу…

— Понял. Прекрасно тебя понял. Старый я, тебе чуть ли не в отцы гожусь, да? Но это ничего, поверь мне. А что касается моих догадок и доказательств, это отдельная песня. Так вот, пойми меня, не здесь и не сейчас мне о моих подозрениях говорить… Ситуация, как ты, видимо, уже догадался, так складывается, что я вашим делом некоторое время заниматься не буду. Так всем нам лучше будет. Пойми правильно. Временно уеду ненадолго по своим делам. А то получается, что под ногами я сейчас путаюсь у людей самой закрытой службы нашей страны. Ферштейн?

— Да что-то я пока не очень-то ферштейн…

— Тебе и не надо очень… Главное, что от тебя сейчас требуется, передай, как запомнишь, весь наш с тобой разговор Сергею Николаевичу, когда он вернется. По телефону только ничего не говори… Идет?

— Просто шпионские страсти или игры какие-то. Только вот никак не пойму, кто здесь из нас с вами Джеймс Бонд?

— И еще, Геннадий! Вот тебе ключик, — и Иван Петрович, вынув незаметно из своего кармана маленький ключик, аккуратно положил его в карман Геннадию, — его просто передашь Сергею Николаевичу, он сам все поймет.

Достав из портмоне тысячную купюру, Шувалов, не дожидаясь счета, положил ее на стол, придавив пустым фужером от воды.

— Я сейчас уйду первым. А ты посиди еще немного. Ну, все. До свидания, Гена, — и Шувалов поспешил к выходу.

«Ну и дела пошли, прямо сцена встречи Штирлица и связного в кафе из „Семнадцати мгновений весны“, не больше и не меньше. А следак наш, оказывается, еще тот любитель эффектов и спецэффектов. Что-то на сегодня больно многовато для меня информации, аж голова кругом идет. Кого же, интересно, так сильно испугался Шувалов, что даже решил деру дать? То ли фээсбэшников, пасущих Иннокентия, то ли охраны Иннокентия, где тоже бывших комитетчиков хватает?.. А может, людей Албанца, среди которых, прямо скажем, и менты бывшие, и бывшие разведчики встречаются?.. Многие у него сейчас кормятся… А этот-то „мастер игры в четыре руки“ сколько всего нагородил. Ужас просто. Вот же туману напустил, Штирлиц хренов. С Ольгой надо будет обязательно встретиться завтра, — подумал Геннадий, — она баба умная. Обязательно подскажет, что делать дальше. Всего ей, конечно, говорить не стоит, но вместе подумаем и решим, как дальше быть и что предпринять. Хотя почему, собственно, завтра? Вполне возможно и сегодня».

Набрав номер телефона Ольги и услышав в трубке родной голос, Геннадий сказал, что хочет к ней заехать. Ольга была дома одна.

— Генусик! Приезжай, конечно, Олег ушел по делам, а я тебя с нетерпением жду. Заодно и заночуешь у меня. Целую! Жду!

Не хотел, конечно, Геннадий рассказывать Ольге в подробностях все то, что «нарыл» за последнее время бывший следователь Генпрокуратуры по особо важным делам Иван Петрович Шувалов, да все же, приехав к ней, не сдержался, выложил все, что знал. К его большому удивлению, Ольга новости эти восприняла, в отличие от него, довольно спокойно.

— К тому, дорогой мой, что хорек этот с вкрадчивым голосом и женоподобными манерами «голубой» или «би», я, знаешь ли, давно была готова. Признаться, не раз его сальные взгляды на тебе и на Олеге ловила. Но все же надеялась, что мне это показалось… Хотя сейчас думаю, что он, конечно, бисексуал. Бр-бр… Аж мурашки по коже. Какая гадость… Какая мерзость… Понятно теперь, почему Галина наша сразу в драгоценности, шмотки, машины и прочую дребедень так с головой погрузилась. Сублимирует. А что же ей еще остается делать, с таким-то вонючкой мужем?

— Бросила бы. Ушла от него к чертям собачьим, вот и все. Другого бы легко нашла.

— Я ее нисколько не оправдываю, но не забывай в то же время, чьей она породы. Сам прекрасно знаешь, что у нас у всех на первом месте гордость, достоинство. И вот она, моя девочка, точно такая же. Уж я-то ее знаю. Сама в свое время дров столько наломала…

— Это ты о чем вдруг? — насторожился брат. — Неужели Андрея своего вспомнила?

— Да, вспомнила. А что, нельзя?

Геннадий при ее словах встал со светлого кожаного дивана со множеством небольших подушечек в тон занавесям и стал быстро ходить по комнате.

— Хочешь, моя дорогая, дам тебе совет номер один?

— Давай, — удивленно протянула Ольга, наблюдая за нервными шагами брата по комнате.

— Никогда не давай призракам вторгаться в твою душу. Понятно?

— Что, может, у тебя и совет номер два есть?

— А как же. Если призраки прорвали твою танковую броню, то любыми путями изгони их.

— А совет номер три каков тогда?

— Совет номер три — выбрось ты лучше Андрея из головы. И вообще при чем здесь Андрей, в конце концов?

— Вы что, Гена, со Стасиком договорились, что ли, в одну трубу дудеть? — рассердившись, спросила его Ольга.

— А, значит, Станислав тебе то же самое говорил? — обрадовался Геннадий, перестал бегать по комнате и, улыбнувшись, сел на ковер у ног сестры. — Оля! Ладно. Давай пока оставим Андрея в покое. Он не есть наша главная головная боль на сегодняшний день. Давай лучше думать, что мы будем делать, как Галку спасать, как всю нашу ситуацию «разруливать». Ясно, как божий день, что ей надо уходить от Иннокентия. И чем быстрей, тем лучше. Кто бы его ни пас, в конечном итоге это не наше дело, а вот игры с Албанцем, чует мое сердце, до добра не доведут. Думаю, ты разделяешь мое мнение? Но нам-то с тобой ясно, а ясно ли ей и насколько ясно, не знаю и даже боюсь предсказывать. И потом, как ей все преподнести? Ты знаешь, Олюська? Если знаешь, скажи. А я вот, например, пока не знаю.

— Надо покумекать, — призналась Оля. — Олег еще, как назло, уехал и только через неделю вернется. Да и родителей волновать мы с тобой не должны. Так что на сегодняшний день нас с тобой только двое бойцов невидимого фронта. Не густо, прямо скажем. А против нас — целая рать супостатов…

— Ничего, выдюжим, родная, не дрейфь. Мы с тобой в свое время и не такие запутанные головоломки решали, — проговорил Геннадий, целуя сестру. — Может быть, кофе выпьем, и спать?

— Еще этого не хватало. Никакого тебе кофе на ночь. Идем, я тебе на диване в кабинете Олега постелю. Утро вечера мудренее. Если хочешь, то я тебе в постель стакан кефира принесу.

— Как тебе такое четверостишие нравится, — спросил Геннадий сестру, вспомнив при этом Эвелину:

«Тебя ждут любовь и покой
Не грубость
Не ненависть
Плесенью
А капли воды морской…»

— Не морочь себе голову. Вот лучше выпей кефирчику и спи спокойно до утра. И не буди меня раньше времени. У меня завтра занятий нет, так что я хочу поспать хотя бы часиков до десяти, — ответила сестра, протягивая устроившемуся поудобней Геннадию фарфоровую английской работы чашку с однопроцентным биокефиром «Домик в деревне». — Хотя стихи твои во многом могут оказаться пророческими. Где ты только находишь такие, мало кому известные? Никогда раньше не замечала у тебя любви к поэзии.

На ее последнюю реплику Геннадий уже ответить не мог. Едва коснувшись головой мягкой подушки, брат уже через секунду крепко спал. Ольга же села, забравшись с ногами в кожаное кресло в гостиной, и взяла в руки зеленый старинный томик Нового Завета, подаренный еще ее бабушке, Надежде Васильевне, выпускнице Оренбургской частной женской гимназии с дарственной надписью Дионисия, епископа Челябинского, начальницы гимназии М. Комаровой-Калмаковой и учителя протоиерея Петра Сысуева, успешно окончившей курс «июня 3 дня 1914 года». Ольга открывала любимые страницы. Сначала — 154-ю, озаглавленную: «Отъ Иоанна святое Благовествование». Потом — заложенную давным-давно маленькими фотографиями бабушки и двух ее сестер главу 8, стих 43, прочла шепотом: «Почему вы не понимаете речи Моей? Потому что не можете слышать слова Моего». На предыдущей странице почти на память, изредка заглядывая в текст, повторила вслед за стихом 34: «Иисусъ отвечалъ имъ: истинно, истинно говорю вамъ: всякий, дълающий грехъ, есть рабъ греха». Задумалась немного, мысленно повторив про себя прочтенные строки, а затем быстро перелистнула вперед с десяток-другой страниц, чтобы заглянуть в страницу, загнутую не ей когда-то уголком, видимо, в силу особой важности ее содержания. «Что это? Ага, как раз то, по всей вероятности, что мне сейчас нужно. „Второе соборное послание святаго апостола Петра“». «Скорей всего, так оно и есть». Вот, например, стих 14. «Глаза у нихъ исполнены любострастия и непрестаннаго греха; они прельщаютъ неутвержденныя души; сердце ихъ приучено къ любостяжанию: это сыны проклятия». «Господи, — подумала Ольга, закрывая томик, — как же все это происходит, как же повторяется все и в нашей жизни. Какую страницу ни открой, все будет не в бровь, а в глаз. Все по существу, по делу, как будто с нашего посткоммунистического общества весь его психологический опыт списан и не тысячи лет назад, а прямо сегодня. Вот, открываю, к примеру, любую страницу Писания, и тут же нахожу ответы на вопросы, которые меня сейчас волнуют, трогают, тревожат ежеминутно».

С этими мыслями она вновь раскрыла зелененькую книжицу с золотым крестом на обложке — потрепанную временем и руками читавших ее. Начала читать полушепотом чуть дальше, стих 15: «Оставивъ прямой путь, они заблудились, идя по следамъ Валаама, сына Восорова, который возлюбилъ мзду неправедную». Следом за этим 16: «Но былъ обличенъ въ своемъ беззаконнии. Безсловесная ослица, проговоривъ человеческимъ голосомъ, остановила безумие пророка (Числ. 22, 23–24)».

«Это надо еще суметь понять, осмыслить все», — решила Ольга, вновь закрыв драгоценный томик Нового Завета. Потом, нажав пальцем правой ноги на кнопку, выключила торшер и в темноте встала перед своей любимой иконой, тоже наследством бабушки Надежды Васильевны, с изображением Христа маленьким ясноглазым мальчиком с кудрявой головкой, и трижды истово перекрестилась, произнося слова выученной ею когда-то «Молитвы последних оптинских старцев», подаренной ей еще в студенческие годы монашкой во время посещения истфаковцами одного из монастырей то ли Подмосковья, то ли близлежащей к Москве области, наверное, Калужской. Лица ее она не запомнила совсем, а вот сложенный вчетверо листок бумаги, к которому в последнее время она стала обращаться довольно часто, навсегда остался у нее.

«Господи, дай мне силу перенести утомление наступающего дня и все события в течение дня. Руководи моею волею и научи меня молиться, верить, надеяться, прощать и любить. Аминь», — она громко, вслух, с выражением прочла последний абзац молитвы, каждое слово которой вспоминала чуть ли не каждый день, а почему, и сама не знала, да и не пыталась себе это объяснить.

После этого ежевечернего ритуала с чувством исполненного долга Ольга отправилась в спальню и еще долго ворочалась с боку на бок, вспоминая нынешний вечер и восстанавливая в памяти все прочитанные сегодня строки Священного Писания и молитвы. Только под утро, немного успокоившись после капель Зеленина, она провалилась в глубокий сон. Незадолго до этого, уже в полудреме, почему-то вспомнила пару строчек из прочитанного братом перед сном отрывка новомодного стихотворения: «Он в любви / Она готовит ужин…» — и подумала, что такие строки, как эти, нынешние молодые люди пишут, возможно, очень сознательно. Причем отталкиваясь от канонов классической поэзии, которая, как им кажется, абсолютно никак не передает современного настроения.

Глава шестая НЕОЖИДАННАЯ НАХОДКА ИСКУССТВОВЕДА АНДРЕЯ КУРЛИКА

Андрей Курлик скучал в просторном Мюнхенском аэропорту. Он ожидал уже второй час запаздывающего из-за непогоды самолета «Люфтганзы» рейсом в Бонн и уже ухитрился третий раз выпить кофе в небольшом бистро в центре зала с большими горячими круассанами с сыром и раз пятый, наверное, вышел покурить на улицу. Из-за противного чувства ожидания он никак не мог, как ни старался, что было ему абсолютно не свойственно, настроиться на привычный для себя рабочий лад. Дел за это время у него накопилось великое множество, можно сказать, просто по горло. Эйфория, овладевшая им после встречи с Ольгой в Германии, возобновления их почти забытых отношений, грозила похоронить многие безумно выгодные для него контракты. С одной стороны, ему было в таком состоянии наплевать на все дела. С другой — как человек болезненно обязательный, Андрей переживал, что многим знакомым ему людям пришлось по его вине перестраивать свои планы и графики, переносить рейсы, сдавать билеты на самолеты, отказываться от забронированных номеров в гостиницах и многое-многое другое, что в его кругах в общем-то делать было не принято. А если уж и делать, то только в чрезвычайных случаях.

«Да провались, в конце концов, все к чертовой матери. Разве чисто человеческие отношения не стоят того, чтобы хоть на время забыть о деловых. Разве не это самое главное? А вовсе не деньги, которым здесь, в Европе, молятся больше, чем Богу. В России, пережившей в своей истории столько драматических событий, люди это прекрасно понимают. Без денег, конечно, тоже плоховато, но не они определяют меру счастья человека. Прав был отец, конечно, прав во всем. Талант даже пропить невозможно. А вот человеческие качества — способность любить, переживать, дружить… Вот это на самом деле серьезно. Серьезней не бывает, все остальное шелуха, мусор. И деньги в том числе», — подумал он, выбросив в пепельницу перед входом в зал вылета очередную сигарету и направившись на свое насиженное место в ожидании рейса. По пути вновь заскочил в буфет в центре зала, взял небольшую бутылочку воды «Перье» и почему-то купил в киоске малоизвестную ему, чуть ли не месячной давности газету на русском языке.

Читать ее ему не хотелось, настроение было совсем другое. Однако все же решил от скуки и непонятной доселе тоски по прошлому перелистать страницы, просматривая по привычке не совсем броские, а скорей даже несколько загадочные заголовки. На предпоследней полосе натолкнулся на попавшее на глаза стихотворение какой-то новомодной молодой поэтессы — москвички, имя которой ему мало что говорило. Посмотрев, прочел даже не про себя, а как в детстве полушепотом, шевеля губами:

«…И в вагоне
очнувшись ночью
Я закрою глаза телу
человека
в сиденье вколоченному,
А свое положу
в теплый, резкий
любовный запах.
Мы теперь
поплывем вместе
Мы утонем с тобой залпом».

«Надо же, в этом что-то есть. По крайней мере, в данном случае, — решил Андрей, — у меня есть все, причем самые серьезные, самые веские основания считать подобный взгляд полностью соответствующим моему сегодняшнему настроению. Эти строчки в моем случае как нельзя лучше подходят к той ситуации, которая сложилась у нас с Ольгой во время нашего короткого турне по Германии. Всякое в моей жизни бывало, это факт, но такие совпадения как сегодня, в эмоциональном хотя бы плане, почти никогда раньше не встречались. Мистика какая-то меня стала сопровождать везде и во всем с того момента, как мы с ней встретились. А может, Ольга права, всему виной Спас Нерукотворный, которого мы так активно искали в молодости и на след которого она уж в который раз сейчас вышла. Очень хорошо, конечно, что вновь без моей помощи, как и в студенческие годы, ей не обойтись. Как мне теперь все это понимать? Как к такому повороту в моей жизни относиться? Хорошо это или плохо? Не знаю. Но думаю, что хорошо. Господи, — прервал он свою мысль, — я, как Ольга, в сплошные „размышлизмы“ ударился. К чему это?» — Но остановиться ему было уже трудно. Слишком неуправляемой становилась ситуация.

«Ведь здесь, однако, не только нерастраченные за столько лет чувства. Во всем этом с Ольгиной стороны прагматизма не меньше, чем у тех же „колбасников“, среди которых уже столько лет я живу и которые, не в пример моим соотечественникам, с раннего детства приучают малышей не только донашивать лоснящиеся дедушкины шорты, но и, не уставая, твердить себе ежедневно и ежечасно под нос: „Арбайт, арбайт, арбайт…“»

«А она, надо же, какая целеустремленная и цельная натура, — продолжал рассуждать он. — Не зря немецкие корни в ее роду есть. Еще со студенческих лет этим поиском серьезно занимается и, уверен, своего обязательно добьется. Выиграет этот бесконечный поединок с прошлым. А ночь с ней, конечно, неповторима. В моей жизни такого, надо себе честно признаться, не случалось никогда. Надо отдать ей должное, даже если это был своего рода театр и Ольга устроила его только ради достижения своей цели. Она же прагматик до мозга костей, нельзя это сбрасывать со счетов, хотя и здоровая капля романтизма есть. Что ж, так и быть, продолжим наши совместные поиски дальше. Цель должна быть где-то близко, и она, не в пример историческому опыту, в данном случае полностью оправдывает средства. Во всяком случае для меня уж точно».

Нахлынувшие размышления и чувства прервал неожиданный звонок по мобильнику, мигом вернувший Андрея к привычному для него деловому состоянию и к его обычной жизни. Он тут же вспомнил и о своих обязательствах, и о том, что кроме чисто деловых вопросов ждала его очень большая, поистине творческая работа — книга о его отце. Это был его долг перед его памятью и перед самим собой, как он считал.

В своем труде Андрей хотел рассказать не только о большой и красивой жизни Бориса Курлика, но и о его многогранном художественном творчестве, невостребованном при Советах. Воскресить, используя имеющиеся в его распоряжении воспоминания друзей и близких отца, в том числе тех его соратников-партизан, с которыми он отстаивал честь и независимость своей страны совсем мальчишкой, после первого курса ИФЛИ уйдя на войну с фашистскими оккупантами в партизанский отряд в белорусские леса. К изданию книги Андрей задумал приурочить и выставки в лучших художественных галереях Европы наиболее известных авангардистских произведений Бориса Курлика, очень модного ныне художника. Неожиданно для всех — как знавших, так и не знавших его — он стал одним из классиков двадцатого века, которые, в том числе и благодаря усилиям Андрея, особо ценились теперь на Западе. Момент самый подходящий. Но нужно спешить. Времени, как всегда, оставалось в обрез.

К его удивлению, мать, к которой Андрей обратился за помощью, практически почти не надеясь ее получить, с радостью согласилась. Маргарита Павловна с удивившем его энтузиазмом взялась за написание воспоминаний о своем муже. Мнение о нем и его творчестве за прошедшие годы у нее диаметрально изменилось. По всей вероятности, потому, что за это время из той безалаберной, замотанной жизнью, пьянчугой мужем и вечным безденежьем рано состарившейся районной врачихи, какой она была в Москве, за годы сытой, спокойной жизни у сына в Германии превратилась в ухоженную, интересную даму элегантного возраста и благородного вида с явным выражением достатка на лице.

Маргарита Павловна следила за прислугой в доме не хуже скрупулезных немок, снимая с работниц в случае необходимости «три шкуры» за малейшую соринку и пылинку, за неправильно установленный температурный режим в их домашней картинной галерее, за минутное опоздание с обедом, да и вообще за любую мало-маль-скую с ее точки зрения провинность. Причем в эту роль она вошла довольно быстро и с полным знанием дела. Золотые денечки для прислуги Курликов настали лишь тогда, когда мать Андрея, засучив рукава, засела за воспоминания. Каждое утро чуть ли не по часам, наскоро проглотив поданную экономкой Мартой еду, она спешно скрывалась в своей просторной комнате и погружалась в воспоминания. Спустя некоторое время, смущаясь, как гимназистка на первом свидании, она отдала сыну как-то вечером толстую пачку бумаги, исписанную ее мелким, убористым почерком и озаглавленную: «Жизнь с гением. (Штрихи к портрету Бориса Курлика)». Получив в руки фолиант, Андрей удивленно уставился на мать.

— Думаю, что ничего в жизни твоего отца я не упустила из виду. Включая даже разные мелочи. Читай, сынок, думаю, любая мелочь о твоем отце, которую знала я и только я, будет интересна и тебе, и потомкам, — произнесла довольно патетически мать, явно подражая какой-то актрисе прошлых времен…

Еще больше удивился Андрей, когда, уединившись, стал в тот же вечер читать материнские откровения. Он и не знал, и даже не догадывался, что, как оказалось, отец — Борис Курлик — был просто ангелом. Маргарита Павловна, с первых дней их знакомства понявшая и глубоко почувствовавшая тонкую, творческую, чувствительную и ранимую душу гениального художника современности, как выяснилось, холила и лелеяла, берегла его талант. Жили Маргарита Павловна и Борис Нахманович как влюбленные голубки всю свою жизнь. Никаких женщин, никакой выпивки, гулянок, кутежей, мужских посиделок. Как, спрашивается, при такой пасторальной идиллии не возникнуть гениальным полотнам? Это был бы просто нонсенс.

Когда Андрей, на одном дыхании прочтя мемуары своей матери, мягко, чтобы случайно не обидеть и не задеть ее, напомнил Маргарите Павловне, что всю свою сознательную жизнь он знал и слышал совершенно другую историю об их совместной жизни с отцом, резко отличающуюся от описанной в «Жизни с гением», мать заплакала.

— Да кому, Андрюша дорогой, наша правда жизни, скажи, пожалуйста, нужна? Мы с тобой ее знаем? Знаем. И хватит. А знаешь, я пока все это писала, сама поверила, что так все и было. Пока мы с Борисом встречались, женихались да целовались, обнимались, твой отец был красивым, чистым, умным парнем. Фронтовик, партизан, герой — вся грудь в орденах… Мне даже казалось порой, что весь мир у наших ног. Не пил, не курил, только на меня одну смотрел… Жизнь его, сынуля, сломала… Сначала ведь выставлялся он пару раз. А статьи о его творчестве публиковали разгромные в центральных газетах. «Формализм, безыдейность, тлетворное буржуазное влияние…» И т. д., и т. п… Но он писал и писал как одержимый. А его картины никуда не брали, прежние друзья отворачивались, как от прокаженного. И пошли тогда пьянки, гулянки, ругань, ссоры, денег нет… Я тоже, наверное, виновата, — мать подняла на Андрея сразу запавшие глаза. — Любила ведь я его одного всю свою жизнь, а пилила да изводила, как никто другой… Вот и скажи, зачем же я о таком Борисе Курлике буду писать? И кому это интересно?

Тогда Андрей даже не нашелся, что ответить, что сказать матери. Работа над книгой застопорилась. Заманчивый договор с крупнейшим немецким издательством он долго не подписывал, тянул, по существу, время. Ждал, что придет как-нибудь в голову сама по себе мысль о «золотой середине» — как правду об отце написать и память о нем не испачкать.

«Вот так и с Ольгой, — подумалось ему вдруг. — Должна быть, в конце концов, спасительная идея о том, как быть и что делать дальше. Поддаваться тому, что у нас с ней было, изредка вспоминая об этом с чувством отмщенного самолюбия, или плюнуть в конечном итоге на свое „эго“ и биться до конца, осознавая, что не я, скорее всего, буду победителем».

Объявили наконец-то посадку на его рейс. Андрей быстрым шагом тут же пошел к стойке с загоревшимся табло.

Как он и предполагал, все накопившиеся дела дома навалились сразу. Мать к тому же болела, хватил сильнейший радикулит, да и сердце у нее все время пошаливало, давление скакало — возраст.

Прислуга потом без должного присмотра с его и ее стороны совсем распустилась. Марта, его любовница и помощница одновременно, теперь всю дорогу дулась и до себя не допускала. Прокол на проколе возникали и в делах… Он позволил себе только немного отпустить вожжи и получил за это полный раздрай во всем…

Неожиданно ему позвонил давно не дававший о себе знать «богатенький Буратино» — клиент из Москвы. Ох, и не любил же Андрей таких нуворишей, мало что смыслящих в искусстве, интересующихся, прежде всего, только тем, как в геометрической прогрессии может вырасти цена на ту или другую понравившуюся им «вещицу»… Вот и все. Причем под вещицей они могли подразумевать и зачастую подразумевали все, что угодно — от полотен Моне и Ренуара до икон XII века, от дворцовой мебели времен Бурбонов до любой «безделушки» из скифских курганов или коллекции Шлимана… Вещь стоящая, особенно если у всех, что называется, на слуху, а еще если и в цене будет расти, тогда в обязательном порядке берем, заплатим столько, сколько надо. Сколько попросят. Чай, не последний бутерброд доедаем, можем себе позволить…

Андрей очень хорошо изучил породу таких людей. Хотел бы, конечно, не иметь с ними никаких дел. Но, увы, приходилось. Платили такие люди очень хорошо, не скупясь.

К подобному кругу принадлежал и звонивший ему старинный московский клиент. Этот «любитель прекрасного» был особенно противен ему. Даже его внешний облик вызывал отвращение, почти гадливость. Познакомились они еще до отъезда Андрея в Германию. Именно тогда, когда совсем неожиданно пришла ему в голову мысль, перевернувшая впоследствии всю его жизнь. Навязчивая, не дававшая покоя ни ночью, ни днем идея о том, что талантливые, он знал это абсолютно точно, работы отца могут стать для него самым лучшим пропуском в новую, западную безбедную жизнь. Он тогда и представить себе даже не мог, какой бум впоследствии они вызовут у любителей живописи. И их денежный эквивалент ему был тем более непонятен и неизвестен. Маринке, жене, первой показал он буквально выкопанные из дачного хлама Сходни пыльные работы, которые он смог привезти тогда не без труда в Москву. Она моментально оценила их, причем очень высоко. Она же вскоре и привела к Андрею Кешу — невысокого, щупленького, малоприятного блондина, с бегающими крысиными глазками и потными ладонями — инструктора Краснопресненского райкома комсомола.

Кеша особых эмоций при виде отцовских картин никак не проявил. Однако не торговался и назавтра же принес солидную, завернутую в газету, пачку денег в сумме, которую потребовала за картины Маринка. После того как торг был завершен, он вынул из пузатого портфеля с бронзовой застежкой принесенные с собой дефицитные поллитра «Столичной», сырокопченую колбасу «Московскую» с крупными кусочками жира, кусок свежайшего швейцарского сыра и маленькую стеклянную баночку черной икры с синеватой металлической крышкой. За разговорами выяснилось, что этот Кеша совсем неплохо разбирается в современной живописи, прекрасно знает конъюнктуру цен и многое другое, до той поры ни Андрею, ни Маринке неизвестное. На процедуре обмывания сделки за маленьким кухонным столом их квартиры он очень осторожно выспрашивал тогда, не остались ли еще в «заначке» у ребят какие-нибудь полотна, наброски, эскизы Курлика-старшего, что не прошло мимо внимательного взгляда Маринки и немало насторожило Андрея. Что-то чуть ли не на уровне подсознания остановило его тогда, несмотря на выпитую бутылку. Во всяком случае, откровенничать с Кешей он не стал. Поэтому вскоре, не дожидаясь конца застолья и потеряв к паре видимый интерес, Кеша откланялся и ушел. Денег на отъезд теперь вполне хватало, дальнейший разговор о купле-продаже отцовских полотен был уже не нужен, а вскоре нашелся и покупатель на их квартиру. Поэтому, надежно спрятав полотна отца в том же тайнике на даче в Сходне и прихватив с собой самые интересные работы, вывезти которые им помогла синагога, Андрей с Мариной, принявшей в этом самое деятельное участие, полные радужных надежд, уехали в Германию.

Прошло не так мало лет, когда неожиданно, в Париже, на открытии выставки отца, к Андрею тихо подошел невысокий, лысоватый человек с бегающими красноватыми крысиными глазками, одетый в дорогой синий в полоску костюм и голубоватую рубашку с большой бордовой бабочкой, и, как будто они расстались только вчера, проговорил своим вкрадчивым, скрипучим голосом:

— М-да, Андрей Борисович, нехорошо получается. Обманули вы меня тогда вместе со своей женой в Москве, господин Курлик. Скрыли, что работ у вашего батюшки, оказывается, ого-го еще сколько было, — и он широким взмахом руки обвел просторный зал арт-галереи. — Но не бойтесь, не переживайте, я на вас не в обиде совсем. А даже наоборот. Мне ведь первому по чистой случайности, почитай, перепало с вашего барского плеча. За эти годы, что те полотна, которые я приобрел благодаря вам и вашей жене, хранились в моей коллекции, цена-то их, как вы знаете, на столько нулей поднялась! Подумать даже трудно, — противно захихикал он…

Не без труда, вглядываясь пристально в лоснящуюся физиономию господина в синем костюме в полоску, Андрей узнал в нем бывшего комсомольского функционера по имени Кеша. Как позже выяснилось, ставшего в новой, демократической России видным и достаточно влиятельным государственным чиновником. Парижская выставка тем самым стала продолжением их чисто деловых отношений. С той поры Андрей не раз сводил Кешу, небескорыстно, конечно, с нужными ему художниками, бизнесменами, да и частенько сам выполнял Кешины заказы, пополняя и без того богатую его коллекцию живописи, в которой господствовала тотальная эклектика. Про себя Андрей даже иной раз удивлялся, как можно было с одинаковым пылом тратить огромные деньги, к примеру, на явную подделку, а гоняясь за настоящим произведением искусства, не жалея сил и средств на его поиски, упустить его на самой финишной прямой из-за элементарной жадности. С другой стороны, Кеша был очень выгодным клиентом. Приглашая, скажем, приехать Андрея в Москву на экспертизу очередной приобретенной им, как он любил говорить «по случаю», работы, Кеша всегда без слов оплачивал дорогу в оба конца, проживание в первоклассных московских отелях, выдавал солидный даже по самым высоким европейским меркам гонорар за такую работу. Несколько раз Андрей приобретал для него действительно уникальные вещи и на «Сотбис».

На этот раз Иннокентий экстренно приглашал Андрея посетить Москву за очень солидное вознаграждение. Ему нужна была срочная экспертиза.

У Андрея после Кешиного звонка было двойственное чувство. С одной стороны, конечно, хотелось поехать в Москву, чтобы опять увидеть Ольгу, а заодно и заработать большие деньги. Приглашение было очень заманчивым. С другой стороны, пусть не таких выгодных, но заказов у Андрея в данный момент хватало и без Кеши с его таинственными картинами. А вот что касается Ольги… Он прекрасно понимал, что с ней начинает уже вязнуть в топком болоте, как когда-то в студенческой молодости, выбраться из которого будет теперь намного сложней. Иными словами, взвесив все за и против, проанализировав все детали их последней встречи, он совершенно не видел будущего в своих новых отношениях с Ольгой. Будет ли он приезжать для этого специально в Москву или Ольга прилетать для встречи с ним в Германию. А как это станет выглядеть — поспешные, в чем-то даже унизительные встречи в гостиничных номерах, ее торопливые, испуганные разговоры с мужем и родственниками, а еще, не дай бог, и выяснение семейных отношений… Подумав об этом, Андрей в ужасе хватался за голову, представляя воочию последствия таких отношений, прежде всего для нее, конечно.

«Самое большое, на что я могу надеяться, — так это тайный приезд Ольги ко мне „в гости“, в промышленный Гамбург, а то и еще куда-нибудь подальше от чужих глаз. Вот и все. Выльется такой скрытый от всех приезд в результате в пошлый, банальный адюльтер. Рассчитывать больше не на что. Да скажи она хоть одно слово, я бы хоть завтра женился на ней, если бы, конечно, она захотела. Бросил бы немедленно к чертовой матери и Германию с ее лужайками, и свой особняк, и связи, и даже свою коллекцию… Однако все это голая абстракция, не имеющая никакого отношения к реальной жизни. Самое главное сейчас — мои размышлизмы никому не нужны, Ольге в том числе. Знать бы лучше на самом деле, чего же она от меня все-таки хочет?..»

С такой окончательно укрепившейся в его голове мыслью Андрей достал заветную записную книжку, набрал московский номер телефона и связался с Иннокентием — Кешей, решив, что несмотря ни на что откликнется на его настойчивое предложение приехать, и сказал всего одно слово: «Согласен».

«Шестисотый» с мигалкой на крыше и с понятным каждому гаишнику номером с российским флажком, оснащенный спецсигналом «Мерседес» начальника департамента Белого дома Иннокентия Викторовича Ряжцева уже следующим ранним утром мчал Андрея, минуя многочисленные пробки, а где и по встречной полосе, по донельзя забитой Рублевке. Воспитанный в советской России, Андрей прекрасно понимал, что значит для бывших совковых мальчиков и девочек, выросших в условиях активно насаждавшейся усредненности, вечного дефицита, продуктовой ограниченности и бесконечных очередей, которые и стали массовым «агитатором, пропагандистом и организатором масс», на фоне жесткого идеологического прессинга и ханжеского отношения к жизни, нежданно-негаданно получить мало ограниченные возможности позволить себе все то, о чем они даже и не мечтали многие годы, боясь в этом признаться даже самим себе. Вот и позволяли многие из них себе в новых исторических условиях в полном соответствии, конечно, с количеством нахапанных миллионов, все, что только душа пожелает. Иннокентий Викторович в данном случае не был исключением, а даже больше многих преуспел в новом всеохватном «социалистическом соревновании» за деньги, власть, недвижимость…

Дом Иннокентия в престижной Жуковке представлял собой некое подобие средневековой крепости. Мрачноватый, с узкими готическими окнами-бойницами, с витражными стеклами, башенками, он был окружен по периметру затейливым высоким забором, а по площади равнялся или даже слегка превосходил Колонный зал Дома союзов. Господин Ряжцев еще хотел обнести свое новомодное творение наподобие старых крепостей заполненным водой рвом, но затея не удалась не потому, что на ее осуществление не хватило средств, а из-за боязни привлечь к себе повышенное внимание таких же, как он, нуворишей рублевского разлива.

Подобное Кешиному архитектурное творение, только миниатюрнее, Андрей видел и раньше. На той же причем Рублевке, в Уборах, возведенное рядом с чудной старинной церковью Спаса Нерукотворного. Дом-крепость принадлежал модному в новой России живописцу Александру Шилову, чьей кисти парадные портреты хозяев новой жизни, их детей, внуков и правнуков, на манер настоящих английских лордов, украшали не один рублевский особняк. Его работы были представлены и в его галерее, «за заслуги перед Отечеством» выделенной художнику столичным мэром. Шиловской работы портрет Иннокентия в полный рост красовался на самом видном месте и в кабинете Кеши. По правую сторону от громадного инкрустированного лазуритом с золотыми прожилками камина. По левую — Андрей обратил внимание на такого же размера портрет молодой, привлекательной женщины, смутно напомнившей ему кого-то.

Сколько раз Андрей бывал в этом загородном доме и удивлялся, что хозяйку так ни разу и не видел. Встречал его всегда один и тот же мужчина — средних лет, накачанный, угрюмый, с цепким взглядом колючих глаз. Как правило, он проводил его в кабинет, где, судя по всему, его уже давно ожидал сам хозяин особняка. То есть Кеша — Иннокентий Викторович, которого, глядя на него, ни у кого язык бы не повернулся называть прошлым комсомольским прозвищем. Возникало даже впечатление, что по имени и отчеству Кешу звали, скорей всего, с самого рождения.

Без всяких предисловий он поздоровался с Андреем и протянул ему пухлый пакет с половиной гонорара за предстоящую работу, через пластиковое окошечко которого просвечивал портрет президента Франклина. Иннокентий, в привычной для него деловой манере, сразу перешел к делу. Полотно неизвестного итальянского художника, чье авторство и должен был определить специально прилетевший в Москву из Гамбурга Андрей, находилось тут же в кабинете хозяина. Изложив задачу, Иннокентий Викторович внимательно посмотрел своими крысиными глазками на Андрея. По его реакции на данное предложение он хотел понять, понравилась ему эта затея или нет. Хотя заранее конечно же знал, что вряд ли сможет что-то прочесть на спокойном, бесстрастном лице известного искусствоведа, видевшего в своей жизни и не такое.

«Ну что же, — подумал Иннокентий, — будем ждать вынесения окончательного вердикта. Ничего больше не остается».

Настойчивая трель мобильного телефона прервала его мысли. Дело, видно, не терпело отлагательства. Поэтому тут же после звонка и короткого разговора, извинившись и сославшись на неожиданный визит своего старинного приятеля, Иннокентий Викторович стремительно вышел из своего кабинета. Андрей отодвинул зеленую полупрозрачную шторку и машинально взглянул в узкое как бойница окно. К дому подъезжали два мощных черного цвета джипа. Из первого, с визгом тормознувшего прямо у крыльца, бодро выскочили трое здоровенных черноволосых амбалов, по виду явно «лиц кавказского происхождения», одетых, как братья-близнецы, в короткие черные кожаные куртки и черные брюки и рубашки. Из второго, остановившегося чуть поодаль, ближе к расположенному в центре двора фонтану, вышли двое мужчин, один средних лет, а другой — невысокий, какой-то белесый, лет шестидесяти, а может, и больше, но прекрасно сохранившийся. Оба в длинных кашемировых пальто, в шляпах с большими полями. Перед глазами Андрея тут же встала похожая сцена из «Крестного отца».

«Странные, однако, „старинные приятели“ у господина Ряжцева», — подумал Андрей, запахнув шторку. Потом подошел поближе к большому полотну в золоченой раме в углу Кешиного кабинета, прислоненному к красного дерева журнальному столику со стоящими на нем довольно большого размера шахматами с фигурками из малахита с золотым основанием. Внимательно присмотрелся. Сомнений не было. Авторство картины принадлежало уроженцу Рима, прибывшему в Россию вместе с Николаем Константиновичем Романовым — двоюродным дядей царя Николая Второго в конце пятидесятых годов девятнадцатого века, академику Российской академии художеств Андрею Фран-цевичу Беллоли, по неизвестным причинам окончившему свою жизнь самоубийством в 1881 году. И скорей всего, была одной из нескольких копий, выполненных в свое время по просьбе своего покровителя — члена императорской фамилии. Картина, в свое время получившая сумасшедшую скандальную популярность, насколько помнилось Андрею, называлась «Купальщица после ванны». Ее оригинал, он это знал абсолютно точно, хранился в академическом музее Санкт-Петербурга, а вот несколько выполненных самим автором копий были разбросаны по ряду коллекций известных собирателей живописи в мире. Он даже прекрасно знал имя женщины, изображенной кистью Беллоли, поскольку не раз читал опубликованные в Штатах мемуары о получившей мировую известность ее трагической любви к Великому князю Николаю Константиновичу Романову. Женщину на огромном холсте в рублевском кабинете Иннокентия Ряжцева звали Фанни Лир. Деталей этой нашумевшей в свои годы истории Андрей, конечно, не знал, но все остальное вспомнил и определил, что называется, с ходу. Дело оставалось за малым. Предстояло еще выяснить, кисти ли самого Беллоли, появившегося в России, где он и получил известность своими работами, принадлежит эта копия, или она представляет собой хорошую подделку работы замечательного мастера, из тех, что заполнили в свое время, используя конъюнктуру, многие артгалереи Запада. Внимательно рассмотрев картину русского итальянца вблизи, и чтобы получше рассмотреть ее еще и издали, приглядевшись к хорошо известным ему деталям письма мастера, он отступил в самый конец кабинета, ближе к деревянной панели стены. Проникавший через окно довольно яркий луч солнца, падавший прямо в центр полотна, сильно мешал восприятию. Поэтому Андрей плотно прислонился к стенной панели, чуть ли не у самого окна-бойницы. Прислонился к ней, как бы пытаясь войти в стену. И (о ужас!) на самом деле, как в сказке, стал медленно проваливаться в нее — уходить, даже падать или сползать куда-то за стену. Еле устояв на ногах, Андрей понял, что находится теперь не в кабинете, а внутри большого, квадратного, почти сейфового помещения за этой, отделанной скорей всего орехом, стеной. Однотонные беловато-серые стены этого потайного сейфа-комнаты украшали развешанные довольно хаотично бесчисленные картины. Андрей удивился бы, наверное, гораздо меньше, если б обнаружил здесь нежданно-негаданно библиотеку Ивана Грозного, сокровища с острова Монте Кристо или Нибелунгов. Но то, что он неожиданно узрел в Кешиной потайной комнате, предвосхищало, по его представлению, любую, даже самую буйную фантазию помешанного на художественном творчестве человека. И хотя он сам себя к таким не причислял, но и его в том числе.

Вначале он просто ахнул от восторга. Потом, придя немного в себя, пригляделся внимательно, осмотревшись по сторонам. Сразу же Андрей узнал здесь несколько замечательных произведений кисти выдающихся мастеров, давно значившихся в списке Интерпола. Напряжение росло с каждой секундой. Давление явно скакнуло, лицо горело каким-то нестерпимым внутренним жаром. Сердце колотилось, как у воробышка, и готово было просто выпрыгнуть из груди. Вдобавок ко всему его обуял невероятный страх всей кожей реально ощущаемой возможности просто не выйти никогда из этого художественного потайного сейфа Кеши — Иннокентия. Кроме того, вдруг стало еще нестерпимо ломить затылок, его словно прожигал чей-то пристальный, прямо на него направленный взгляд. Андрей резко обернулся. И на противоположной стене в самом центре ее сразу увидел черные — как вечность — угольки глаз лика Спаса Нерукотворного. Узнал и понял, что это и есть та самая святая икона, многолетние поиски которой вместе с Ольгой были лучшим временем его жизни.

Опомнился он довольно быстро. К тому же он понимал, что вот-вот вернется хозяин дома. Поэтому пребывание в тайнике, хоть и показалось Андрею вечностью, но длилось лишь несколько минут. Взяв себя в руки, он вскоре уверенно вышел из бронированного тайника через ту же панель и стал искать «ключ» от него, внимательно разглядывая кусок панели орехового дерева, через который он неожиданно оказался в Кешиной сокровищнице. Довольно долго Андрей водил пальцами по панели, нажимая на нее и пытаясь нащупать хотя бы небольшой выступ. Внезапно, так же, как и открылась, панель начала резко захлопываться.

«Запомнить бы, черт возьми, где я нажал? — подумал Андрей, вновь начав, теперь уже неторопливо, шарить по выступам панели. — Надо же, прямо как в сказке про Али-бабу и сорок разбойников: „Сим-сим, откройся!“ И Али-баба есть. И разбойники давно подкатили. Не хватает еще с ними встретиться. Точно была бы старая сказка на новый лад. Покруче, чем „Тысяча и одна ночь“. Ладно, была не была, сейчас что-нибудь придумаем», — с этой мыслью он достал из кармана пиджака «Паркер» с золотым пером и поставил крестик на панели в том месте, куда, прислонившись плечом, он провалился в подпольное хранилище великого наследия.

— Авось не заметит никто. Хоть один-то раз мне должно повезти в жизни. Так ведь? Тогда помоги мне, Господь! Спаси и сохрани! — проговорил он шепотом и подошел вновь к картине купальщицы, стал разглядывать мазки краски через большое увеличительное стекло.

За этим занятием и застал его хмурый Иннокентий, вернувшись в свой шикарный и таинственный кабинет.

— Старик, что это за картина, мне известно, и художника я тебе сейчас же назову: Андрей Францевич Беллоли — выдающийся художник второй половины позапрошлого века, действительно итальянский художник, но получивший известность в России. Скажу тебе, что если все так, как я думаю, то приобретение на самом деле серьезное. Хотя это не сам оригинал, а, скорей всего, авторская копия, что ценность картины не уменьшает. Однако пока окончательно тебя порадовать не могу, — сказал он изумленному хозяину особняка, решив потянуть время. — Мне нужно еще кое в чем удостовериться. Подожди еще немного. Сомнения у меня в этом плане кое-какие все же есть. И их нужно развеять, — признался он.

— Ты уж извини, ладно, а то мне надо сейчас срочно уехать в Москву. Государевы дела, понимаешь ли, ждать не могут. Давай-ка я тебя, если хочешь, в город сейчас подброшу, развеешься, отдохнешь с дороги. А вечером я тебе позвоню, договоримся на завтра, встретимся и продолжим наши дела, пойдет?

В Москву ехали молча, развалившись на заднем сиденье. Каждый был погружен в свои мысли. У Дома правительства на Краснопресненской набережной Андрей, выйдя из машины перед самым въездом в решетчатые ворота у проходной, ближе к восьмому подъезду, простился до вечера с Иннокентием. Проводив взглядом подкативший прямо к подъезду Белого дома «Мерседес» Иннокентия с синим маячком на крыше, он немного постоял, слегка замешкавшись, потом закурил сигарету и, оглядевшись по сторонам, с удивлением обнаружил, что следовавшая за ними в хвосте еще по Рублевке черная «Волга» с затемненными стеклами, на которую он обратил внимание, как только они отъехали от дома Ряжцева, также подъехала к проходной, причем остановилась несколько поодаль от нее. Однако из этой машины никто почему-то не выходил.

— Уж не следят ли за господином Ряжцевым, — мелькнула мысль. — Глюки после такого видения у меня начинаются, шпиономания какая-то, да и только. Но того, что сегодня видел в Кешином кабинете, на сюжет неплохого детектива хватит, — решил он.

Андрей быстрым шагом направился по Новому Арбату, бывшему в его бытность в Москве Калининским проспектом. Все шло кругом, в голове был полный хаос. То, что крупный государственный чиновник, работавший в Белом доме, частенько мелькающий к тому же на телеэкране и произносящий гладкие слова о необходимости помощи государства «сирым и убогим» — пенсионерам, врачам, учителям, построил себе дворец на элитной Рублевке, его нисколько не удивило. Отнюдь, это слишком тривиально для современной российской жизни. Скорей правило, чем исключение. Как, в общем-то, и то, что такие, как Иннокентий, сегодня боятся, презирают, ненавидят народ своей страны и в конечном итоге нещадно лгут, эксплуатируют и обкрадывают его. Все это Андрей понял достаточно ясно и давно.

«Ну кого сегодня этим удивишь? Не пойман, в конце концов, не вор, — думал он. — Правда, — добавил чуть ли не вслух, — до поры до времени».

Но то, что Андрей сегодня увидел в Кешином особняке, было совсем из другой оперы. Да и привкус у всей этой «оперы» был уж слишком другой, что ли. Он, конечно, хорошо знал о существовании так называемых черных дилеров, которые ищут и скупают краденые произведения искусства, делают это по заказу богатых клиентов, а зачастую и сами выступают организаторами краж. Заказчиков, подпольных коллекционеров он считал больными людьми, это, по меньшей мере, — настоящие отморозки, и никогда не имел с ними дел. Но, чтобы в их рядах не последнее место занял Иннокентий… Этого Андрей даже представить себе не мог.

Когда Андрей входил в свой номер в гостинице «Мариотт Аврора», у него сформировался достаточно четкий план того, что он должен предпринять.

Проснулся утром следующего дня Андрей от холода, забыл закрыть вечером окно в номере. Поеживаясь, подбежал к фрамуге и повернул ручку пластикового окна. Уже светало, мягко падал снег, по улице мчались редкие в это время машины. Захлопывая окно, он машинально взглянул вниз и увидел внизу ту же черную «Волгу» с затемненными стеклами, которая стояла у Белого дома. Сердце неприятно кольнуло.

— Мало ли в Москве таких черных «Волг» с затемненными стеклами, — подумал он, пытаясь успокоить себя. — Надо было, дураку, номер той «Волги» у Белого дома записать. Хотя, стоп-стоп, цифры его я, кажется, помню? Помню, конечно: 521 и, по-моему, буквы «ХХ»… А может, и нет. Ладно, буду выходить из гостиницы, посмотрю внимательно, и сам заодно себя проверю. Проверю, обязательно!

Много лет подряд каждое утро Андрей начинал со сложного спортивно-тренингового комплекса с элементами йоги. Он давал ему многое, в том числе настраивал на продуктивный рабочий день. Знал, что после такого комплекса упражнений можно выдержать сверхнасыщенный день, голова будет ясной, внимание — сконцентрированным на поставленной задаче. В этот раз не успел он сделать и половины привычных упражнений, как зазвонил мобильный телефон. Иннокентий Викторович Ряжцев сообщил, что планы его на сегодня несколько поменялись, послезавтра он уезжает в срочную командировку на важное мероприятие. А сегодня у себя в Жуковке он будет только после пяти часов, завтра — целый день дома придется работать с документами, готовясь в поездку. Посему попросил Андрея исходить из его графика и прибыть на Рублевку лучше часов в шесть.

— Надо же: «Посему прибыть, мой график, важное мероприятие», — смеясь, повторил Андрей сказанные Иннокентием канцеляризмы, выключив трубку. — Где только он нахватался таких сугубо бюрократических выражений? Еще и произносит их Кеша с таким пафосом, как будто открывает мне глаза на мир. Ничего не поделаешь, комсомольско-цековский стиль с замашками самого настоящего саудовского шейха…

Йогу тут же делать расхотелось, настрой стал уже явно не тот. Заказав завтрак в номер, он вдруг вспомнил, что вчера практически целый день ничего толком не ел. Вскоре раздался стук в дверь, и вышколенный, наглаженный официант вкатил в комнату его номера красиво сервированный столик с едой. Утолив голод, Андрей подумал, что раз есть время, то лучше не оттягивать, а стоит уже звонить Ольге. Возможно надо и встретиться с ней в этот промежуток, неожиданно предоставленный ему судьбой.

Ровно в шесть часов вечера Андрей Курлик в полном согласии с договоренностью входил в кабинет Иннокентия Викторовича Ряжцева.

— Вы что, болеете, что ли, господин Ряжцев? — не удержался Андрей от вопроса, увидев Кешино, на сей раз необычно серое, землистое, с отеками и темными мешками под глазами лицо, какое бывает у серьезно больных людей. Всего за один день с ним произошли разительные перемены. Иннокентий сейчас выглядел старым, безнадежно больным человеком.

«Ну и ну, — подумал он. — Мужику слегка за пятьдесят, а выглядит на все семьдесят. И ради чего, спрашивается, тогда вся его суета, весь этот вечный страх, бессонные ночи, криминал… В могилу, что ли, с собой он свои миллионы да коллекции собрался взять?.. Не случайно, видно, к нему вчера эти бандюганы приходили? Эх, и его история учит, что она никого ничему не учит. Все то же самое, что и у других, таких, как он».

Мысли Андрея прервал тонкий вкрадчивый голос Кеши:

— Вы мне лучше скажите, что насчет вчерашней картины итальянского художника удалось разузнать? Ваши догадки подтвердились? Что-нибудь надумали? Не забудьте, завтра ведь у нас с вами контрольное время к вечеру истекает… Я не спешу, я просто напоминаю. Мне же, я вам говорил, решать надо будет: беру я ее или возвращаю? Стоит это полотно того или нет? В данном случае я не только о его художественной ценности говорю, но и о сугубо материальной.

— Вот завтра вечером и решите, как договорились, а пока я должен еще поработать, если вы не возражаете и конечно же если в моих услугах еще нуждаетесь, — спокойно прервал его Андрей, просто не терпящий такого нетерпеливого забегания вперед. При этом он выжидательно-внимательно посмотрел в лицо хозяина особняка.

Ничего не ответив, а что-то бубня себе под нос, по-стариковски шаркая желтыми замшевыми тапочками по ковру, Ряжцев, тяжело переставляя ноги, вышел из кабинета, чуть не прищемив свой толстый бархатный халат с шалевым воротником тяжелой кабинетной дверью. Андрей внимательно прислушался. Когда шаги удалились по лестнице, он тут же метнулся к стене и с облегчением вздохнул только тогда, когда нашел, наконец, на деревянной панели свою вчерашнюю отметину. Нажал на нее. Панель бесшумно подалась внутрь. Тогда, не заходя, как в прошлый раз, в бронированное нутро, заглянул туда. На первый взгляд, ничего здесь за сутки не изменилось. Удостоверившись в этом, он легким движением поспешил закрыть потайную комнату тем же способом, только теперь гораздо уверенней. Теперь еще нужно было успеть, пока не вернулся хозяин, сделать срочный звонок по мобильнику, что он и сделал. А потом, сбросив пиджак, приступил к незаконченному вчера осмотру полотна в углу кабинета.

Когда Иннокентий вернулся, Андрей увлеченно работал. То, что эта картина была прекрасно выполненной скорей всего современным художником подделкой, сомнений у него не вызывало. Он разобрался в этом достаточно быстро, но по-прежнему тянул время. После разговора с Ольгой он понял многое. В том числе и то, почему шиловский портрет хозяйки этого дома особо притягивал к себе его взгляд и будил многие воспоминания. Изображенная на нем рукой мастера Галина, это теперь он знал точно, была бледной копией своей матери в молодости, только с одним «но», резко отличавшим ее от Ольги: в глазах дочери не было ее огня и присущего им обычно блеска.

В этот момент откуда-то снизу раздались довольно громкие голоса оживленно беседующих между собой людей. А вскоре послышались и приближающиеся к кабинету Иннокентия шаги… По искреннему удивлению на Кешином лице было ясно видно, что в это время он явно никого к себе не ждал и даже не догадывался, кто бы это мог быть. Он заторопился, но не успел даже дойти до двери, как она чуть ли не перед его носом широко распахнулась. В залитую солнцем комнату вошла целая процессия. Впереди — молодая, статная, холеная женщина, как будто только что сошедшая с висевшего здесь портрета. Следом за ней уверенной походкой шествовала Ольга. Потом двое мужчин, которые прошли в кабинет и встали у двери позади них.

— Галина! Ольга Александровна! Вы как здесь? И, собственно, почему? С какой стати?.. Мы же не договаривались… Я никого сегодня не жду. Да и вообще, что-то случилось, что ли? — Обычно самоуверенный, даже в чем-то хамоватый Ряжцев был явно смущен и обескуражен неожиданным появлением незваных гостей. Однако он довольно быстро сумел собраться, овладел собой, взяв ситуацию под контроль, и укоризненно обратился к своей жене:

— Галочка! Солнышко! Вот так, без всякого предупреждения, ты решила сегодня семейный визит к нам устроить? Сюрприз мне перед ответственной командировкой преподнести? Ну что же, молодец, ты как всегда в своем репертуаре, — добавил он, подходя к жене и нежно целуя ее. — Мы все же, в конце концов, не кто-нибудь, а родня, одна большая семья… И правильно, без всяких церемоний, по-простому, так и надо всегда… Только ты почему-то на минутку забыла, как я сегодня занят и что предупреждал тебя, что не хотел бы никого поэтому видеть у себя. Ну да ладно, что теперь поделать? Теперь уж делать нечего. Нужно принимать дорогих гостей, так ведь?

Галина, не обращая никакого внимания на слова мужа и при этом кокетливо улыбаясь, подошла вплотную к Андрею.

— Мы, кажется, с вами еще не знакомы, но, думаю, это у нас еще впереди, — сказала она и замолчала, остановившись как вкопанная перед стоявшей в углу картиной «Купальщицы после ванны» в большой золоченой раме.

— Ого, папик, неужели ты Джотто уже приобрел, а?

— Нет, это еще не Джотто, пока это только хорошая копия пользовавшейся в свое время большой известностью картины академика портретной живописи Андрея Францевича Беллоли, — сказал, предвосхищая другие вопросы, Андрей, и отступил к стене. — Но будет вам и Джотто, и Писарро, и Нестеров, Филонов, Маковский и даже Ван Гог, могу заверить, — проговорил он, нажав плечом на уже знакомую ему панель. Потайная дверь медленно стала открываться внутрь бронированной комнаты, сопровождаемая звериным рыком Иннокентия, бросившегося, отталкивая всех присутствующих, к входу в тайник.

— Мое все, не отдам, не пущу никого! — орал он, расставив торчащие из бархатного халата свои небольшие пухлые ручонки. Его истошный, идущий изнутри крик, сменившийся хрипом, заставил всех отступить.

— Как сильно жжет глаза, — еле слышно шептал он уже через минуту, медленно оседая на пол и забрасывая под язык таблетку нитроглицерина… — Свет, да уберите вы ради бога этот свет, умоляю вас… Ни о чем больше не прошу, только уберите этот яркий, страшный свет…

Вместо эпилога БЛАГОСЛОВЕНИЕ ЧУДОТВОРНОЕ

Две последние недели, остающиеся до 19 декабря, — по традиции ежегодно отмечаемого на Руси большого религиозного праздника, посвященного особо почитаемому православным христианством святителю Николаю Чудотворцу — Николе Угоднику, чей иконописный образ, присутствующий во всех без исключения православных храмах, и который согласно древней традиции отличают высокий лоб, мягкие округлые линии лика и заботливый взгляд пастыря — прошли для Ольги и Олега в самых торжественных хлопотах. Именно этот морозный зимний день субботы был назначен самим Патриархом Московским и Всея Руси Алексием Вторым как день торжественного возвращения четой Потаповых в лоно православной церкви наконец-то после многолетних поисков и бесчисленных мытарств обнаруженной ими священной реликвии предков Ольги — священной византийской иконы XIV века Спас Нерукотворный. Процедура дарения была расписана, что называется, от и до. Происходить все, согласно организационному плану, подготовленному и выверенному протокольщиками из аппарата Патриарха, должно было в старинном, намоленном не за один десяток лет и самом, почитай, известном и крупном в Москве Богоявленском кафедральном соборе, именуемом в народе Елоховским. За пару дней до события они должны были, согласно договоренности, привезти драгоценную икону в небольшой флигелек, расположенный метрах в пятидесяти от центрального входа в собор на той же Елоховской площади. Двухэтажный флигелек в небольшом скверике рядом с памятником известному деятелю революционного российского движения, одному из руководителей московских большевиков, убитому черносотенцами еще в 1905 году Николаю Бауману, чье имя долгие советские годы носил прилегающий к Богоявленскому собору центральный район столицы, особо отличающийся повышенной коммунистической активностью жителей, выбрали далеко не случайно. Он был наиболее удобным местом. Во-первых, для проведения соответствующей научно-художественной экспертизы иконы. И, во-вторых, для проверки торжественно даримого семейной парой Спаса на чистоту: выяснения исторических и многих других обстоятельств, в том числе, возможно, и криминальных, обнаружения священной иконы. А также ее художественной истинной ценности и даже возможной оценочной и аукционной стоимости, которую за эти дни должны были определить специалисты-эксперты из Третьяковки, Таможенного комитета, Министерства внутренних дел и даже ФСБ. Кроме того, патриаршему аппарату требовалось доподлинно удостовериться в правдивости загодя изложенных в соответствующей записке Потаповых на имя Алексия подробностей, касающихся нахождения Спаса Нерукотворного в семье Ольгиных предков в Оренбурге, таинственного исчезновения иконы из их дома после октябрьского переворота 1917 года, деталей, связанных с появлением и обнаружением Ольгой и Олегом священной иконы в тайнике Иннокентия Ряжцева в его особняке на Рублевке. В эти же дни специальные службы сверили списки приглашенных на торжественное вручение святого образа в Богоявленском соборе родственников, друзей и знакомых семьи Потаповых, их паспортные данные и т. д. и т. п. То есть все необходимое для соответствующего протоколу проведения неординарного даже для такого высокого уровня мероприятия, связанного с христианским и гражданским подвигом семейной четы, выполненным в полном соответствии с завещанием Ольгиной прабабки. Немаловажное значение для протокола имел и тот факт, что из флигеля, предварительно оставив там верхнюю одежду, икону Спаса Нерукотворного под охраной милиции Потаповы в сопровождении самых близких людей должны были высоко над головами пронести в храм через всю Елоховскую площадь, в день Святителя Николая Угодника обычно до отказа заполненную верующими и многими зеваками с улицы.

Все эти вопросы беспокойства у Ольги и Олега не вызывали. История Спаса Нерукотворного, который они должны были через две недели торжественно вручить Патриарху Московскому и Всея Руси, была известна им от самого момента владения святой иконой бунтовщиком Емельяном Пугачевым и затем его писарем, сохранившим ее ценой собственной жизни, продолжатели рода которого как раз и стали Писаревыми. Так же, собственно, как и все, что касалось таинственного исчезновения чудотворной иконы после обыска, произведенного большевистским комиссаром Назаром Шуваловым в доме царского генерала, начальника канцелярии Оренбургского губернатора Василия Агапова. Они знали все связанные с этим факты, которые теперь были и доподлинно, письменно подтверждены — их дочь Галина нашла документы в том же тайнике Ряжцева. Там находился и таинственно исчезнувший с дачи в Сходне дневник Ольгиной бабушки. Вместе с всевозможными кухонными рецептами дневник хранил и драгоценные исторические записи. Что же касается бесчисленных подробностей многолетнего поиска семейной реликвии, то о них в записке Патриарху указано, конечно, не было. Ольга с Олегом отметили лишь самые главные, с их точки зрения, моменты, которые могли интересовать Православную церковь.

Для Ольги, Олега, их родных и друзей все события тех многих лет, что связаны с поисками Спаса и завершившиеся торжественным моментом передачи иконы Церкви, навсегда останутся в памяти как очень важная в их жизни веха, незабываемая история, соединившая прошлое и настоящее.

История, в которой действующими лицами были люди разных поколений, убеждений, национальностей.

Дед — Вогез, которого ранее подозревали Олег и Ольга в том, что он хранит икону Спаса Нерукотворного в своем доме в Жуковке, был давно на том свете. Да и причастен ли он к этому делу, точно так и не знает никто. Следствие по делу о его убийстве в ресторане «Кольцо», по мнению Олега, перспектив не имело. Убийц не обнаружили, даже несмотря на большое количество свидетелей. Во-первых, потому, считал Олег, что это уже никому не было нужно. Во-вторых, потому, что, скорей всего, причиной зверского расстрела крупного уголовного авторитета стала вовсе не семейная икона Ольгиных предков, а коммерческие вопросы, которыми Дед занимался с самого начала перестройки и в которых добился весьма зримых успехов, построив свою собственную криминальную империю Вогеза, бороться за которую, отхватив хотя бы часть его солидного пирога, в новых историко-экономических условиях могли многие. Подобная картина сложилась и с делом Сереги-Албанца. По слухам, вскоре после погрома в Алкином фитнес-центре он скрывался где-то то ли в Сербии, то ли в Болгарии. Не суть важно. Важно, с точки зрения частного сыщика Шувалова, бывшего следователя по особо важным делам Генпрокуратуры Союза и по случайному, а может, и нет, совпадению однофамильца оренбургского комиссара, нанятого тестем Ольгиного брата для расследования дела об отравлении Аллы на светском рауте в особняке Ряжцевых, было совсем другое. Несмотря на то, что досье на Албанца пухло с каждым днем и уже составляло несколько увесистых томов с конкретными фактами, изобличающими Серегу в совершении именно этого преступления, как и в том, что именно он стал по наущению и с подачи Галкиного мужа Иннокентия заказчиком убийства Вогеза, Шувалов не располагал. Не нашел пока он и подтверждений своей версии по делу ограбления и убийства священника в храме на Яузе, согласно которой исполнителем и этого преступления был не кто иной, как Албанец. Официальное же следствие не продвинулось дальше констатации самого факта. К тому же майор Геннадий Морозов, назначенный МУРом для расследования этого дерзкого преступления, по непонятной для Шувалова и невозможной в бытность его работником Генпрокуратуры причине умудрился потерять само дело, доселе бережно хранившееся в несгораемом старорежимном сейфе в его кабинете с обшарпанными стенами и потолком с желтыми пятнами протечек. Своей властью начальник следственного управления закатил майору строгача и успокоился. Шувалов понимал, конечно, как и почему открываются такие несгораемые сейфы и куда деваются хранящиеся в них документы, и здесь также грешил на Серегу, но доказать этого не мог. Поэтому-то он решил для себя оставить тему, тем более что она для него была лишь косвенным подтверждением преступной деятельности криминального авторитета, давно перешедшего в сферу легального бизнеса.

Других эпизодов преступной деятельности бывшего спортсмена он накопил множество и вполне мог передать данные официальным правоохранительным органам и даже Интерполу, но в его задачу такая благотворительная деятельность явно не входила. Поэтому Шувалов продолжал истово, как крот, рыть в этом направлении, будучи совершенно уверен в том, что не сегодня-завтра все будет «тип-топ».

Олег прекрасно понимал, что большие надежды Шувалов возлагал на главного свидетеля, а скорей всего, и главного виновника всех криминальных историй и бед, преследовавших их с Ольгой в последнее время на пути поиска священной иконы Спаса Нерукотворного. Но после внезапного обнаружения семейной реликвии в тайной комнате кабинета Иннокентия Ряжцева посвященным в детали их семейного поиска искусствоведом Андреем Курликом мужа их дочери Галины с обширным инфарктом увезли в Центральную клиническую больницу. И вот уже два месяца он находился в реанимации. Так что перспектив и надежд на его выздоровление не было никаких. Соответственно, не стоило даже рассчитывать на то, что Иннокентий когда-либо заговорит и, возможно, в силу своей природной и выработанной с годами чиновно-холопской боязливости, прольет свет на историю пропажи иконы. В отличие от Шувалова, который умел, если нужно, ждать хоть вечность, продолжая надеяться на фортуну, следователи Федеральной службы безопасности, вплотную занявшиеся делом и личностью коррумпированного крупного чиновника-бизнесмена Ряжцева, достаточно быстро сообразили, что в ближайшие месяцы никакого света ни на что пролить он никак не сможет, даже если очень сильно захочет. Потому и отложили его дело в долгий ящик. С одной стороны, решили они, если Бог даст и Иннокентий выздоровеет, то все связанные с ним проблемы можно будет раскрутить на полную катушку. А с другой — как учил когда-то «великий вождь и учитель»: «нет человека — и нет проблем».

Что касается старого институтского друга Ольги Андрея Курлика, то он вскоре после обнаружения им тайной комнаты с сейфовой дверью в кабинете загородного особняка Ряжцева и публичного изобличения своего многолетнего клиента-нувориша семьей Потаповых-Усольцевых и их друзей, закончившегося обширным инфарктом чиновника-оборотня, благополучно отбыл к себе в Германию. На торжество, хотя Ольга настоятельно приглашала его принять в нем участие, Андрей не остался. Да и какой ему в этом был прок. Свой солидный гонорар за экспертизу полотен, хранившихся в доме Иннокентия, он получил от него сполна. Дальнейшая судьба украденных из музеев картин и копий выдающихся произведений мастеров живописи, которые тот явно хотел или перепродать, или с той же целью переправить за рубеж, его не особенно-то и волновала. К тому же, учитывая складывающуюся вокруг события возню, вполне способную через какое-то время перейти в официальное расследование всей неблаговидной истории с художественными ценностями Ряжцева, он не хотел, чтобы громкое дело повлияло в какой-то мере и на его незапятнанную репутацию. Провести некоторое время вместе с Ольгой, как он безумно и страстно желал, вылетая в Москву, стало в связи со случившимся совершенно невозможно. Сидеть в столице несколько недель или прилетать сюда специально, чтобы побывать на торжестве передачи иконы Православной церкви, Андрей не хотел. Кроме того, он за долгие годы жизни за рубежом, особенно учитывая, что каждый час его стоил немалых денег, не привык терять времени даром. Помимо прочего, на драгоценную икону Спаса Нерукотворного, которую они, еще учась на истфаке МГУ, вместе искали по городам и весям и обнаруженную, в конце концов, через столько лет именно с его помощью, у Андрея были свои взгляды, диаметрально противоположные тем, которые имела Ольга. Что-что, а уж дарить церкви святой лик работы выдающегося безымянного византийского мастера, который на любом престижном аукционе за рубежом стоил бы целого состояния и ушел бы влет, Андрей знал это точно, вызвав при этом мировую сенсацию, он бы, конечно, никогда Ольге не посоветовал. Тем более в тех рыночных условиях, которые сложились в России за последние годы. Но он прекрасно знал и другое: в его советах она совсем не нуждалась. А переубедить ее сделать не так, как она для себя решила еще в студенческие годы, превратив завещание прабабки в закон своей жизни, у Андрея не хватило бы никаких сил, аргументов и призывов. Ему это также было доподлинно известно, таким уж человеком была его первая и последняя в жизни любовь. Поэтому, как только «скорая», включив все мигалки и сирены, умчала мужа Ольгиной дочери Галины в Центральную клиническую больницу, Курлик не стал дожидаться семейного чаепития, а, срочно собрав свою сумку, уехал в гостиницу. Через час с небольшим он, не попрощавшись даже по телефону, что для него было совсем не свойственно, был уже в аэропорту Шереметьево, с нетерпением ожидая рейса «Люфтганзы» на Гамбург.

Адвокат Людмила давным-давно составила грамотный, обстоятельный иск в суд, но подавать его, по совету Ольги и Олега, не торопилась. Сообща решили повременить, имея в руках исковое заявление на всякий случай, если потребуется как дополнительный инструмент давления на того же Иннокентия. Да в этом сейчас и не было особой необходимости. Ряжцев находился в коме и в сознание не приходил.

Икона осталась, как они и решили, под охраной в Галкином доме, ставшей в нем единственной хозяйкой. Претендовать на нее уже никто больше не мог. Ответных ходов Иннокентия, бесконечно расшифровывая и упреждая возможные варианты, ждать больше не приходилось. Поэтому вся семья готовилась к предстоящему торжеству дарения Спаса Нерукотворного Православной церкви в лице Святейшего Патриарха Московского и Всея Руси Алексия Второго. Оно было загодя назначено на девятнадцатое декабря в двенадцать часов дня в знаменитом Елоховском соборе сразу после завершения торжественной литургии, посвященной святителю Николаю Чудотворцу.

Олег был по-настоящему горд тем, что ему удалось достаточно быстро и четко договориться с аппаратом Патриарха не только о вручении ему Ольгиной семейной реликвии, но и составить соответствующие списки людей, участвующих в процедуре торжественного дарения иконы в Богоявленском кафедральном соборе, указав их паспортные и анкетные данные, требуемые охране. В том, что бесценный дар должен быть преподнесен именно Алексию Второму, его убедили не только Ольгины речи и просьбы, связанные с завещанием ее знаменитой оренбургской прабабки, в честь которой ее и назвали Ольгой. И совсем не пророчество никому не известной орской цыганки, нагадавшей когда-то на вокзале, что именно так все и свершится. В такие семейные легенды он отродясь не верил и даже не придавал, в отличие от жены, им никакого значения. Особенно если учесть, что поначалу, несмотря на возражения супруги, Олег решил, что не надо никому морочить голову, а торжественный акт вручения иконы для пущего удобства всей семьи и экономии времени совершить в достаточно популярном храме Архангела Михаила в Тропарево, расположенной прямо напротив их дома, в которой еще первый Президент России Борис Ельцин когда-то в самом начале бесконечно продолжающихся реформ крестил своего внука. Лучше места, по его мнению, не могло и быть. В пользу этого решения было и такое обстоятельство, что на юго-запад могли съехаться их многочисленные знакомые, которые хотели бы присутствовать на подобной, ни разу не виданной ими в жизни, столь торжественной церемонии.

Так бы, видно, все и вышло, не случись вскоре после окончательного решения Ольги о выполнении завещания ее прабабки нескольких его встреч и телефонных бесед, потребовавшихся для уточнения процедур, необходимых Олегу, не посвященному, как, в общем-то, и большинство их знакомых, в таинства церковных протоколов и мероприятий. Решающим оказался его разговор с соседом Юрием Перцевым, которого Олег знал как порядочного и не по годам умудренного опытом человека. Главная причина обращения к нему была в том, что недавно Перцев вручал в торжественной обстановке в храме Христа Спасителя хранившиеся у него неведомо с каких времен старинные издания Библии, Нового Завета и Псалтыря с золотым обрезом и с коваными металлическими застежками. Теперь он непременно демонстрировал детям, внукам специальную запись в открытой для всех посетителей солидной церковной книге главного храма столицы, свидетельствующую о его даре. Весь дом знал и о том, что вездесущий Юрий случайно обнаружил эти историко-религиозные несомненные ценности, с благодарностью принятые от него церковью, во время переезда из двух— в трехкомнатную квартиру, обмененную им по случаю с хорошей доплатой у совсем обнищавшего за годы реформ многодетного доцента-биолога, жившего в том же доме и том же подъезде, что и он, только двумя этажами выше.

Созвонившись с соседом и договорившись о встрече, Олег взял бутылочку армянского «Наири» и в ближайший вечер направился к Юре на посиделки, чтобы прояснить для себя целый ряд волновавших его процедурных вопросов.

И Перцев за «рюмочкой чайку» на кухне удивил его:

— Что ты, старина. Не узнаю тебя. Человек ты всегда был разумный, деловой и вдруг глупость решил сморозить. Такую ценность, как у вас, нужно вручать только первым лицам. Вы что, для галочки, что ли, собираетесь с Ольгой это сделать? Столько лет искали ее семейную реликвию, чудом, можно сказать, нашли, а теперь хотите от нее немедленно избавиться? Господи. Да не торопитесь вы, советую настоятельно. Свяжись с нужными людьми, обговори все детали. В противном случае, уйдет ценнейшая икона в никуда. Мне о таких делах ребята много рассказывали.

— Не может такого быть! — заметно насторожившись и даже немного загрустив от такой перспективы, нарисованной соседом, воскликнул Олег. — Я-то был уверен, что у них все не так, как в нашем насквозь коррумпированном обществе. А ты мне совсем другое проповедуешь. Ты в этом уверен?

— Больше, чем в самом себе, — долго не размышляя, отреагировал Юрий, махнув очередную рюмку «Наири». — Ты что же думаешь, церковнослужители не хотят хорошо одеваться, есть, пить и тому подобное, что ли? Ты думаешь, что, когда вся наша страна соревнуется за добычу «зелени», они остались в стороне? Нет, мой дорогой, никто в стороне не остался. Так что не морочь себе голову. Займись вашей проблемой серьезно. Расскажи Ольге, что я советую. Думаю, даже уверен, что она меня на все сто процентов поддержит. А потом, представляешь себе, какой пиар вокруг вас будет. Шутка сказать. Без единого рубля, такое пабли получите, о котором можно только мечтать.

— Так что давай действуй, — завершая последней рюмкой свои слова, сказал Перцев. — И прекрати заниматься благотворительностью. Сейчас она никому не нужна. Выбрось все это из головы. А что касается процедуры, то она совсем проста, не бери в голову. Там есть люди, они тебе все подробно расскажут, объяснят, что и как нужно будет сделать.

Рассказ соседа Перцева, знавшего толк в современных реалиях не понаслышке, немало насторожил и даже напугал Олега. Однако делиться впечатлениями с Ольгой он не стал. Решил, что посоветуется еще как минимум с двумя знакомыми, прежде чем принять окончательно решение в этом непростом, как он ясно теперь понял, вопросе.

— А что, если Юрий прав, и все может произойти именно так, как он сказал? — подумал Олег, возвращаясь домой. — Видимо, права Ольга, когда, вспоминая предсказания орской цыганки, повторяла мне множество раз, особенно просыпаясь по утрам после одолевавших ее мыслей по этому поводу, что вручить Спаса, как и было завещано, нужно лучше всего самому Патриарху Московскому? Мы же на самом деле, — как справедливо заметил Перцев, поймав самую суть вопроса, — не избавиться, конечно, после столь многолетних поисков и расследований хотим от драгоценной семейной реликвии, а вернуть ее Православной церкви? То есть туда, где и есть ее настоящее место. Ладно, поговорю еще с двумя-тремя знакомыми, а там ясно будет. Потом, по результатам этих бесед, примем вместе окончательное решение. А пока займусь выяснением, кто сможет помочь выйти на первых лиц православного духовенства. Наверняка у меня должны быть хорошие знакомые и в этой среде.

Следующий день он почти целиком посвятил бесконечным телефонным переговорам с возможными консультантами по основательно взволновавшему его вопросу. Достигнув к концу рабочего дня соответствующих договоренностей, практически целиком расписал на намеченные встречи предстоящую субботу, составив даже на бумажке довольно четкий график переговоров, что называется, по часам и минутам. Решил, дабы чего не вышло, действовать быстро и решительно.

Первым делом, как только план действий целиком сложился, в тот же вечер направился к обычно подолгу засиживающемуся на работе приятелю Сергею Десятову в Кремль. И не ошибся. Сергей — известный ученый, кремлевед, доктор исторических наук, профессор — оказался на месте и, как всегда, в запарке. В этот раз он был чрезвычайно сильно занят подготовкой солидного монографического издания, посвященного предстоящему юбилею гаража особого назначения, или ГОНа, как сокращенно именовали кремлевский гараж № 1. Работа эта была нешуточная. Требовалось прошерстить многие архивные документы, побеседовать с живыми свидетелями создания и развития этого уникального кремлевского подразделения, договориться с издательством, организовать коллектив авторов и многое другое. Это занимало, помимо основной работы, много времени и требовало немало сил и энергии. Поэтому Олег, зная безмерную занятость Десятова, решил долго не засиживаться у товарища.

Тот встретил его чрезвычайно радушно. Заварил кофейку, налил по рюмочке прекрасного французского коньяка. А уж потом, закурив тонкую сигарету, внимательно выслушал Олега, изложившего телеграфным стилем свою проблему. Уж что-что, а такие процедуры Десятов знал, как свои пять пальцев. Кроме прочего, он также некоторое время назад передал в дар храму Христа Спасителя ценный подарок, который, по его сведениям, хранился в свое время в музее взорванного при Сталине святилища и неведомо каким образом оказался в его доме — украшенную драгоценными камнями шпагу, принадлежавшую некогда чуть ли не Петру Первому. И хотя позже выяснилось, что к первому российскому императору это оружие не имеет никакого отношения, а принадлежало, скорей всего, одному из полководцев — героев Отечественной войны 1812 года, участвовавшему в Бородинском сражении, тем не менее своим ценным подарком Десятов гордился особо, не скрывая этого от окружающих, и будучи искренне убежден, что так на его месте должен поступать каждый, считающий себя истинным гражданином своей страны. Поэтому вопросы Олега никакого удивления у него не вызвали. Скорее, наоборот. Он даже был доволен, что за таким советом товарищ обратился именно к нему. Предостережений и опасений Перцева Десятов, как опытный чиновник, не разделял совсем. Однако предложение того вручить святой лик исключительно на самом высоком уровне ему искренне понравилось. Примерно рассказав Олегу схему его дальнейших действий в этом направлении, подсказав к тому же ряд имен людей, способных оказать содействие в решении этой проблемы, и номера их телефонов, он предложил и свою помощь в осуществлении благородного плана в случае, если у Олега и Ольги возникнет такая необходимость.

Советы товарища Олегу пришлись как нельзя кстати. Выслушав их внимательно, он перестал волноваться и даже повеселел, почувствовав за спиной мощную поддержку и убедившись окончательно в реальности скорого, как он понимал, претворения в жизнь намеченных ранее с женой планов. А тем более, когда в составленном Десятовым списке людей, с которыми он должен связаться по этому поводу, обнаружил и хорошо известных ему, чья репутация никакого, даже малейшего сомнения у него не вызывала.

Субботу Олег провел четко, в полном соответствии с составленным перед этим графиком и предложенной Десятовым схемой действий. Но начал все-таки со своих знакомых, при благоприятном стечении обстоятельств и встреч с которыми обширные связи Десятова, как они вместе с ним решили, могли и не понадобиться. Тем более что тот мог приступить к их обзвону не ранее второй половины дня понедельника, что серьезно затянуло бы весь процесс.

Вскочив на следующий день, как по тревоге, часов в шесть утра, он в темпе помылся, побрился, позавтракал на скорую руку и засел перво-наперво за изучение списка людей, выбранных им самим и подсказанных товарищем. Из двух листов испещренных мелким почерком фамилий на сегодня Олег выбрал только четыре. Александра Кузьмина, бывшего оборонщика, работавшего в Московской мэрии, своего давнего знакомого Николая Сидоровича Бабчука — управделами Елоховского собора. Петра Зырялова — члена попечительского совета русской Православной церкви. Крупный бизнесмен после серьезных неудач и полного банкротства ряда своих предприятий и банков, связанных с известным дефолтом 1998 года, он пережил сильный стресс и с головой окунулся в религию. Тогда он провел несколько месяцев паломником — монахом храма на священной горе Афон на северо-восточном полуострове греческих Халкидик, омываемых Эгейским морем. Еще Валерьяна Алешкина, когда-то в молодости партийного журналиста, работавшего в последние годы помощником крупного церковного чина. В резерве оставался Владимир Сухостоев, когда-то, как инструктор орготдела ЦК, курировавший бессменно возглавляемый товарищем Куроедовым Комитет по делам религий. Но звонить ему Олег не очень-то хотел, зная, что несмотря на довольно интеллигентную внешность, у того был совершенно отвратительный, зловредный, известный каждому, кто его знал не понаслышке, характер. Немаловажное значение имели также его далеко запенсионный возраст и посткоммунистические взгляды, особо проявившиеся в последние годы.

Встреча с Кузьминым была еще вчера днем назначена на двенадцать часов возле памятника Бауману, как раз возле Елоховского собора. Место назвал сам Кузьмин, так как нередко проводил время на своей старой квартире в пятиэтажке на Спартаковской улице, оставшейся ему после развода с первой женой, отвалившей со своим молодым любовником-бизнесменом в Париж. Александра Олег знал давно, еще по советским временам, когда тот после окончания Бауманского работал в Средмаше, занимаясь заказами оборонки. После крушения империи и сокращения многих министерств и ведомств, в том числе и среднего машиностроения, Кузьмину ничего не осталось, как плавно перетечь в столичную мэрию в качестве замначальника департамента — им руководил его бывший сокурсник по знаменитому техническому университету. Звезд он с неба не хватал, но человек был сугубо обязательный и надежный и слово свое умел держать. Олег прекрасно знал, что на кого-кого, а на Кузьмина положиться всегда можно в любом, даже самом щекотливом вопросе, с которым к некоторым знакомым и обратиться-то было неловко. Но в данном случае он интересовал Олега совершенно по другому поводу, напрямую связанному с намеченной процедурой дарения Спаса Нерукотворного первым лицам русского православного духовенства. К религии Кузьмин имел такое же отношение, как Земля к Луне. Иногда, конечно, по большим христианским праздникам, с удовольствием посещал находящийся поблизости от его дома на Спартаковской Богоявленский кафедральный собор. Мог иной раз просто зайти туда, прогуливаясь с женой в выходной день. Но не будь храм расположен так близко к его дому, он вряд ли когда-либо посетил бы его и поставил бы, как он делал, бывая там, большие свечи за здравие, за упокой, ну еще за нечаянные радости…

Но Александр не раз говорил ему, что хорошо знаком многие годы с управляющим делами кафедрального собора в Елохове Николаем Сидоровичем Бабчуком, известным огромными связями в православных церковных кругах страны и даже за рубежом. Сближала их страсть к преферансу и другим земным радостям. Обнадеживало Олега и то немаловажное обстоятельство, что дочь Кузьмина от первого брака — Настя — приятная, скромная и очень симпатичная девушка, была студенткой четвертого курса экономического факультета Ольгиного университета. Мало того, именно Ольга активно способствовала ее поступлению в свой вуз и серьезно опекала все годы учебы, так что Кузьмин при удобном случае всегда благодарил ее за такое деятельное внимание и патронаж и был им с женой за это безмерно благодарен.

«Уж кто-кто, а Николай Сидорович, — подумал Олег, пробираясь через бесконечные пробки по Спартаковской к Елоховской площади на встречу с Кузьминым, — быстрей и надежней гораздо, чем кто-либо другой, сможет, если его, конечно, Александр убедит, легко и просто решить нашу нынешнюю проблему. А он, раз вчера тут же пообещал, обязательно постарается помочь. Наверняка сходу созвонился с Бабчуком и, скорей всего, тут же договорился с ним, как только услышал мою просьбу. Иначе вряд ли бы назначил на сегодня встречу возле собора».

Он очень волновался перед этой встречей. Во-первых, потому, что хотя и находился уже минутах в десяти от назначенного места, мог опоздать. Тем более прекрасно знал, что больше двадцати минут Кузьмин ждать не будет: такой он был человек. А во-вторых, потому, что от этой встречи очень многое зависело. Еще он был уверен, что, наверняка созвонившись с Бабчуком, Александр договорился с ним и о времени, когда тот сможет спокойно принять и выслушать их. А это было уж весьма ответственно, ибо второй такой встречи могло и не быть. Так что, постоянно поглядывая на часы, ругая себя за то, что выехал под самую завязку, а не минут на тридцать раньше, Олег время от времени даже нажимал на сигнал, хотя смысла в этом не было никакого. При всем желании водители бесконечной череды автомобилей, заполнивших Спартаковскую, не смогли бы пропустить его вперед. Он даже решил для себя, что, возможно, будет лучше, если он припаркуется тут же, где сейчас стоит, и бегом помчится в скверик напротив собора. Но минуты за три длиннющий транспортный поток уверенно двинулся вперед и, с учетом не совсем удачной парковки, Олег опоздал всего лишь на пару-тройку минут. Когда он подошел к памятнику, Кузьмин нервно поглядывал на часы. Как всегда, он был одет, что называется, с иголочки. Темно-синий костюм от Пьера Кардена, до блеска начищенные туфли с длинными обрубленными носами, скорей всего, от Пазолини, белая в интеллигентную синенькую клетку фирменная французская рубашка, однотонный, со знанием дела небрежно повязанный розовато-фиолетовый голстук «Босс» прекрасно смотрелись на фоне распахнутого модного длинного пепельно-серого пальто и выглядывающего из-под него черного фирменного кашне. Олегу даже стало слегка неловко за свое сугубо субботнее одеяние: джинсы, толстый баварский шерстяной свитер и пуховик.

— Ты что опаздываешь, старина, мы так с тобой не договаривались? — спросил, в очередной раз взглянув на свои золотые часы с браслетом, нетерпеливый Кузьмин. — Нас же через минут десять уже ждут. Давай пойдем побыстрей, а то неровен час, Бабчук уедет по делам, тогда пиши пропало. Сам же просил договориться на сегодня. Я и договорился, как обещал, а тут не хватало, чтобы ты меня подвел. Я в такие игры, старина, с детства не играю, ты же знаешь.

— Знаю. Конечно, знаю. Ты уж извини. Пробки, понимаешь ли, на дорогах, несмотря на субботу. Вот я чуть было и не застрял. Уже звонить хотел тебе по мобиле. Да тут вдруг подфартило неожиданно. Хотя я и опоздал-то всего на пару минут, не больше, — только и промямлил в ответ, продолжая волноваться. Олег, стремглав помчавшись за Кузьминым через небольшую площадь к одноэтажной голубоватой, под цвет собора, пристройке слева за монументальными воротами въезда во двор храма.

Пожилая монахиня, отгороженная от посетителей стеклом, в небольшое окошечко выслушала Кузьмина, потом связалась с кем-то по телефону и пропустила их внутрь помещения к лифту со словами:

— Николай Сидорович давно ждет вас. Поднимайтесь на третий этаж. Потом направо до винтовой лестницы. Там увидите дверь его кабинета. Только учтите, что, кроме вас, там еще ждут два посетителя.

В приемной никаких секретарей не было. Достаточно, видно, было облаченной в черные одежды, чересчур серьезной на вид монахини в своеобразном бюро пропусков. Друзья сняли верхнюю одежду и сели в глубокие кресла для посетителей. Но ждали они недолго. Не успели даже переговорить между собой, как в двери показался невысокий с гладкой несовременной прической зачесанных назад тонких волос улыбающийся мужчина, одетый в черный светский костюм и белую рубашку с красновато-желтым атласным галстуком. По своему внешнему виду Бабчук напоминал Олегу не раз виденные им на фотографиях, особенно в расположенном в Баварских Альпах американо-немецком центре по вопросам безопасности и обороны, портрет известного военно-политического и государственного деятеля послевоенного времени, единственного военного, удостоенного Нобелевской премии мира Джорджа Кеттлета Маршалла, чье имя как раз и носил этот международный центр. А наследие, цели и идеалы, которые он исповедовал, нашли продолжение в образовательных программах и научно-просветительской деятельности Центра его имени. Невысокий рост, гладко зачесанные назад тонкие темно-каштановые волосы, уверенная, энергичная походка и излучающие свет живые, горящие, умные глаза — все в Николае Сидоровиче напоминало Олегу американского генерала, чье политическое видение, талант и умелое руководство в немалой степени определило развитие второй половины ХХ века и сыграло выдающуюся роль в возрождении послевоенной Европы и скорейшем выходе из кризиса аграрного сектора экономики США.

Бабчук приветливо пригласил Александра и Олега к себе в кабинет, предложив им разместиться в кожаных креслах за широким журнальным столиком со стеклянной столешницей, попросил по телефону принести всем по чашке кофе, сливки, сахар и пару бутылочек воды «Перье». Потом, открыв массивные створки старинного буфета орехового дерева, достал фужеры, рюмки, слегка начатую бутылку «Наполеона» и широченную хрустальную вазу с конфетами. Когда все было готово и на стекле дымились принесенные молоденьким светловолосым пареньком в сутане чашки с только что приготовленным кофе, Бабчук, сделав перед этим пару коротких телефонных звонков, сел напротив Олега и Александра. Пока Николай Сидорович суетился с приготовлениями к приему гостей, Олег осмотрел его внушительный большой кабинет. В глаза бросилась стеклянная витрина, за которой висел, видимо, парадный черный смокинг — весь в больших церковных орденах, приколотых к обоим бортам. А поверх него на широкой красной ленте, поблескивая в свете люстры серебром и золотом, камнями и эмалью, сиял похожий на старинные царские награды, как минимум типа «Владимира», или «Святого Станислава», какой-то также особый знак отличия или высокий церковный орден. Многие небольшие журнальные столики, расставленные по углам кабинета, были сплошь завалены газетно-журнальной продукцией далеко не духовного содержания. По стенам же стояли массивные дубовые или ореховые шкафы, витрины и буфеты, выдержанные в одном стиле.

— Так, ребята, слушаю вас внимательно. В чем вопрос или просьба? Не знаю пока, смогу ли вам помочь, но постараюсь обязательно. Итак, что вас ко мне привело? — торопливо сказал Николай Сидорович, наливая всем из матовой зеленой бутылки «Наполеона» по хрустальной рюмке.

— Ну что молчишь, давай в темпе излагай, — выпив свою рюмку и одной рукой мгновенно взяв полоску толстой лимонной вафли из хрустальной вазы, а локтем другой толкнув Олега в бок, отреагировал на эти слова Кузьмин. — Как я понимаю, Николай Сидорович, времени у нас с ним как всегда в обрез?

— Не то чтобы в обрез, но и не так много. В другой ситуации я бы с вами посидел с удовольствием подольше, но, надеюсь, это у нас еще впереди. Вы, кстати, Олег, не увлекаетесь преферансом? Жаль. А то бы я назначил вам для этого специально и другое время. Ничуть бы не пожалели, уверяю. Ну да ладно. Слушаю внимательно.

Отхлебнув из своей чашечки с золоченым ободком пару глотков настоящего, причем хорошо сваренного кофе, Олег посвятил Николая Сидоровича в историю не только иконы, но и их с Ольгой многолетнего поиска ее. Многих персонажей, типа Вогеза, Албанца и даже зятя Иннокентия, он, естественно, исключительно из соображений осторожности, боясь помешать предполагаемой процедуре дарения, в данном случае не указал. А вот все остальные исторические подробности изложил: с того самого момента, когда Спас Нерукотворный оказался в руках писаря Емельяна Пугачева, спрятавшего икону, которая стала семейной реликвией оренбургских казаков Писаревых, как исчезла она во время революции и что в результате многолетних поисков им с женой наконец-то недавно удалось ее найти. Сейчас драгоценная икона хранится у них дома, но, по их представлениям, настала пора вернуть ее туда, куда завещала легендарная прабабка Ольги. То есть в лоно Православной церкви, что они и хотят с помощью Николая Сидоровича осуществить в самое ближайшее время.

— Да, ребята, благородное дело вы надумали совершить. Не часто такое услышишь, а уж поучаствовать в этом, тем более мне, сам Бог велел. Хорошо, что вы пришли сегодня. Уверен, все, что вы задумали, мы с вами сделаем в лучшем виде. Сегодня же, обещаю, переговорю с Патриархом и позвоню уже завтра. Считайте, что проблему вашу мы уже решили. Больше не нужно ни к кому обращаться. Думаю, что процедуру дарения Патриарх назначит на девятнадцатое декабря. В этот день здесь у нас все иерархи русской Православной церкви соберутся. Из-за рубежа многие приедут. Отличный день для такого события и для вас. Так что будем держать ориентир на девятнадцатое, договорились? Готовьтесь морально. Не каждому дано такой великий поступок во имя веры совершить. Уверен, что после этого благодать Божья на вас снизойдет непременно. Да и Патриарх вас в обязательном порядке сам благословит. Да еще вскоре после этого все чудотворные качества этой священной иконы тоже проявятся. Как, пока не знаю. Знаю только, что наверняка проявятся. Иного просто не может быть.

— И ты, Саша, обязательно приходи девятнадцатого. Ты тоже очень большое дело сделал, что привел товарища с такой просьбой ко мне. Заслуживаешь за это немалой похвальбы и от меня, и от Святейшего Патриарха Алексия, милости и благодати Божьей. Вот так, дорогие друзья. Все понятно? Остальное узнаете завтра. Все скажу. А уж что касается процедуры, то вас посвятят в нее соответствующие работники незадолго до момента вручения. В ней не так много таинств. Поймете сразу. Только вот еще что. Дня за два, скорей всего, я также об этом предупрежу, придется икону привезти в домик напротив храма, что в скверике рядом с памятником. Мы вызовем экспертов, видимо, из Третьяковки, чтобы подобающим образом оценить ее художественные и исторические достоинства, а также прикинуть оценочную материальную стоимость, может, даже еще и аукционную. Посмотрим. Во флигельке охранник будет предупрежден. Но отдавать ему под охрану Спаса Нерукотворного нужно будет под расписку в обязательном порядке. Такое у нас сейчас правило. Ну, теперь, пожалуй, и все. Теперь можно и по рюмочке выпить на посошок. Я бы даже сказал, что это всенепременно даже нужно сделать, — сказал Николай Сидорович, троекратно перекрестив Олега и Александра и налив им в опустошенные рюмки замечательного французского напитка.

— Ну, может, еще есть какие вопросы? — обратившись к друзьям, сказал заметно повеселевший Бабчук, наливая в свой длинный хрустальный фужер шипящего напитка «Перье» с лаймом. — Пока есть немного времени, спрашивайте. А то минут через двадцать мне как раз к Святейшему нужно ехать по нашим церковным делам. Вот там заодно все вопросы и решу, как и обещал. Ну что, есть еще вопросы или проблемы?

— Я хотел посоветоваться, — быстро сказал Олег. — Когда я еще не знал, как вы отреагируете на мою просьбу, я закинул кое-какие удочки в этом направлении некоторым своим старым знакомым. Особенно не посвящал, конечно, их в курс дела, просто договорился о встречах и намекнул, о чем может пойти речь. Возможно, вы даже кое-кого из них знаете. Так вот один из них, Александр его тоже хорошо знает, известный предприниматель, член вашего Попечительского совета Петр Зырянов. Нужны ли, на ваш взгляд, в нашем деле его помощь, содействие или совет, как вы думаете?

— Я действительно хорошо знаю этого замечательного, отзывчивого человека. Что касается его помощи в нашем деле, то она пригодится, пожалуй, в вопросе экспертизы. Сам он большой любитель и знаток живописи, в том числе иконописи. Так что, думаю, ему будет небезынтересно поприсутствовать во время всесторонней оценки этого старинного художественного творения. Кроме того, учтите, кабинет Петра — некая общественная приемная, как раз и находится на втором этаже в том домике, куда вы загодя привезете и сдадите на временное хранение Спаса Нерукотворного. Возможно, он даже предложит, чтобы икона находилась в его оснащенной спецсигнализацией просторной комнате. Не исключено. Так что посвятить его, на мой взгляд, не только можно, но и нужно. Еще какие вопросы?

— На всякий случай я связывался с небезызвестным вам, думаю, помощником одного из иерархов Валерьяном Алешкиным. Он меня просто напугал, сказав, что готов сам вручить икону тому, кому нужно. Да, и еще вот что. По его словам, для оценки Спаса экспертами-искусствоведами нам нужно скинуться и вручить ему за их работу как минимум триста «баксов». Я вот что в этой связи думаю, а может, действительно стоит нам оплатить эту работу? Как вы думаете? — осторожно спросил Олег.

— Ну, дорогой мой, не стоит связываться с подобными авантюристами. Выбрось, советую, все это из головы. Мало того, что вы дарите церкви священную икону, еще не хватает вам же за это платить. У нас так не принято. Не та контора. Все решим мы сами. Все. Пора мчаться по делам. До завтра. А то, может, и сегодня, если успею, позвоню вечерком, — и Бабчук стал торопливо одеваться, накинул на плечи шарф и пальто и выскочил из кабинета.

Александр с Олегом вышли вслед за ним. На улице распрощались. Кузьмин, надеявшийся в глубине души на продолжение их общения в расположенном поблизости кафе, нехотя побрел домой. А Олег, положив в рот две пастилки жевательной резинки, на всякий случай, чтобы перебить запах коньяка, рванул со страшной силой домой. Никому, кроме Зырянова, он решил больше не звонить и не рассказывать о предстоящих планах. И конечно, ему не терпелось как можно скорей рассказать обо всем Ольге, которая обрадуется невероятно.

Так и случилось — как только узнала она о достигнутых мужем договоренностях, жена пришла в неописуемый восторг. Такого она даже предположить себе не могла. Села на телефон и стала обзванивать, прежде всего, свою родню, чтобы сообщить всем ошеломивший ее факт. Кроме прочего, ей предстояло также составить список из семи приглашенных, как сказал Бабчук, на намеченное на девятнадцатое декабря торжественное вручение иконы Патриарху Московскому и Всея Руси в Богоявленском кафедральном соборе в Елохове. Тех, кто не сможет присутствовать в храме, решили пригласить вечером того же дня на посвященный важному событию в жизни семьи ужин. На все про все у них было ровно две недели.

Тем временем Олег решил изучить причину, по которой вручение Спаса было намечено Бабчуком именно на девятнадцатое декабря. Залез в справочники, словари. Связался с приятелями, знавшими толк в таких вопросах, особенно с дотошным архивистом Юрием Сигаевым, который при любых обстоятельствах мог докопаться до самой сути дела за самое короткое время и о скрупулезности которого ходили легенды. Всевозможные словари и справочники, которыми располагал Олег, особой информации ему по этому поводу не дали. Он решил дождаться вечера, так как Сигаев проводил выходные на даче. В поселке «Здравница» еще в 50-е годы отец Юрия построил их прекрасный, только из дерева, большой комфортабельный дом.

Единственно, что ему удалось почерпнуть за время ожидания приезда Сигаева с дачи, так это сведения, содержащиеся в его морально устаревшем, изданном еще в 1980 году под руководством академика АН СССР, лауреата Ленинской и Нобелевской премий Александра Прохорова «Советском энциклопедическом словаре», которым он продолжал пользоваться и ныне. Чудотворцами, — согласно единственному определению этого понятия с позиции коммунистической идеологии в «СЭС», — были «реально существовавшие или мифические лица, признанные православной церковью святыми, которые совершали различные чудеса». Но этого Олегу было явно недостаточно. Поэтому, поразмыслив немного, валяясь на диване у экрана телевизора, он решил набрать номер телефона своей тетки Раисы. Известная богомолка, она умудрилась с помощью нехитрых приемов привести и окрестить в старинном, намоленном за несколько столетий иерусалимском подворье «Воскресение Славущего», что на старом Арбате, который она считала своим, чуть ли не домашним и даже семейным храмом, не только племянника, но и всех ее ближних и дальних внуков, правнуков, знакомых и близких, а также даже знакомых племянника Олега, надумавших по разным на то причинам совершить обряд своего крещения далеко за пятьдесят лет. А одному из своих любимых внуков — Антону — организовала здесь венчание по самому высшему церковному разряду, что, к сожалению, никак не помогло в его дальнейшей семейной жизни, но это была, как говорится, другая история. Что она могла, делала все истово, причем с большим энтузиазмом. Раиса когда-то успешно окончила Бауманский и всю сознательную жизнь, «не щадя живота своего», служила то ли техником, то ли инженером в «почтовом ящике» в Филях. Ударилась она в религию, в православную веру после смерти своего мужа, Александра Борисовича Винницкого — талантливого инженера-конструктора, известного миру «Востоками», «Союзами» «Буранами» и многими другими космическими кораблями завода имени Хруничева, где он работал чуть ли не со дня основания. По роду деятельности он занимался исключительно всевозможными летательными аппаратами. После распада Союза и он, и она получили крошечную пенсию, которой едва хватало, чтобы свести концы с концами. Тогда-то и стали они немало времени посвящать храму Господню на Арбате. А после трагической смерти мужа и обожаемой дочери Светланы, и отъезда внучки Машутки на постоянную работу программистом в американский научный центр в Остине в Техасе Раиса вообще забыла мирскую жизнь. Совершила даже, не без помощи внучки, трижды паломничество к святым местам в Иерусалим, куда в один из православных храмов перевели «на повышение» батюшку, грека по национальности, из московского «Воскресения Славущего». Один раз, по обыкновенному туру, чтобы своими глазами посмотреть священный центр и прикоснуться к «Гробу Господню». А дважды — уже настоящей паломницей — на Пасху и на Рождество Христово. Дома же после этих путешествий большую часть времени теперь проводила в церкви: помогала священникам, пела в хоре, беседовала с такими же, как и она, подружками, убирала и мыла после завершения вечерней литургии приход, в общем, занимала себя, как могла, и делала в храме все, что ее просили. Лишь бы не сидеть на месте, в своей квартире, сложа руки.

Застать Раису дома поэтому было не так-то просто. Но в этот раз Олегу повезло. Трубку тетка взяла мгновенно. А вопросу, который для других был бы полной неожиданностью, мигом обрадовалась, даже не узнав, зачем это вдруг Олегу понадобилось, и, сказав только, что перезвонит буквально через пару минут, как только найдет все, что связано с Николаем Угодником в своем православном справочнике.

— Слушай внимательно и записывай, — торопливо сказала она в трубку действительно спустя всего несколько минут. — Николай Угодник, — ты меня хорошо слышишь, а? — ну тогда продолжаю. Так вот, это, чтоб ты знал, особо почитаемый на Руси православными христианами архиепископ Мир Ликийских, понял? Святой чудотворец, понятно?

— Пока не совсем. Что значит Мир Ликийских, например, совсем не ясно.

— Сама не знаю. Читаю тебе дальше, а потом будешь разбираться, а когда выяснишь, то мне скажешь, хорошо? Ну, так вот, мощи святителя Николая, как у меня здесь сказано, находятся в городе Бара, что в Италии. Именно Николай Угодник был обличителем учения некоего Ария, по-своему трактовавшего Троицу. Понятно?

— Да не торопитесь вы, тетя Рая, в конце концов. Прочтите так, как у вас там, в книге написано. А то вовсе не понятно. Ну, например, кто такой Арий, чем он знаменит и почему по-своему трактовал Троицу? Вы сами-то это знаете? И почему именно на Руси этот чудотворец особо почитаем? Как вы думаете? И еще: что за город Бара и почему мощи некоего Николая Угодника, судя по тому, как называют этого святителя и по тому, что иконы его у нас в каждой церкви, почитай, есть, он явно российского происхождения, находятся не у нас, а в Италии? У вас есть ответы на эти вопросы?

— Отстань ты со своими бесконечными вопросами. Не знаю я больше, чем здесь написано. Надо же пристал как, — проговорила быстро в трубку очевидно обидевшаяся тетка. — Послушай лучше, что я тебе по-простому скажу, без всяких словарей, как люди у нас в храме говорят. Николай Угодник всегда отзывается на просьбы о помощи, с которыми к его образу святому обращаются прихожане. Причем каждый обращается к нему со своей печалью, горем и прочим. Вот это я знаю точно. Сама не раз обращалась. Да и дядя Саша, покойный, постоянно свечки именно Николаю Чудотворцу ставил. Помощи от него ждал во всех своих делах. И тебе советую: сходи сегодня же в храм и поставь свечку чудотворному Николаю, хуже не будет. Вспомнишь меня потом добрым словом. Тетя Рая, ты знаешь, плохого тебе не посоветует. И еще. Забыла тебе сказать. Жил чудотворец, это уже из книжки, в первой половине четвертого века нашей эры. Ну, вот теперь кажется все. Привет своим. До свидания. Когда узнаешь что-то новое, позвони и мне расскажи, ладно?

— Спасибо, тетя Раечка. Не обижайтесь, — сказал Олег на прощание, осознав, что теперь уже не понимает ничего.

«Ладно, — решил он для себя, — Юрка приедет, все прояснит. А пока неплохо бы действительно сходить в храм и поставить Угоднику свечку. Не помешает».

Сигаев, узнав от дочери, что днем еще звонил Олег, как только вернулся с дачи, тут же набрал его номер.

— Старина, что-то случилось? Нет? Ну ладно, выкладывай тогда, что нужно. Да я сам тебе расскажу без всяких словарей. Николай Чудотворец, он же Угодник, слышишь, жил давным-давно, в самом начале новой эры, служил Мир Ликийским священником. Мир, чтоб ты знал, — город в Ликии. В древности была такая страна на юге Малой Азии, которая вначале входила в состав державы Александра Македонского, потом государства Птолемеев, а во время, о котором ты спрашиваешь, находилась под властью правившего миром Рима. Ныне это территория современной Турции. Теперь все ясно? Хорошо, поехали дальше. Что касается Николая Чудотворца, то он, как справедливо подсказывает мне моя дочь Настя, относится к разряду так называемых святителей.

И еще, вот Настя правильно говорит, тебе неплохо знать, во всех конфессиях Николай Угодник, согласно преданиям, разносил людям подарки на Рождество Христово, то есть был самым настоящим прообразом нашего Деда Мороза, или, если хочешь, Санта-Клауса, а может, и еще какого олицетворяющего холодрыгу «красного носа». Корбо-бо, например, как его называют в Средней Азии.

Ты слушаешь? Ну, тогда слушай дальше. По всем преданиям или мифам, насколько мне известно, этот замечательный Николай совершал чудеса. Ну, например, во времена правления римского императора Константина он умудрился на глазах у всей миролюбивой общественности, собравшейся на площади, чтобы лицезреть казнь преступника, выхватить меч из рук палача и, защищая невинно осужденного, еще и публично обличил подкупленного, по его сведениям, палача. Понял, что он проделывал и за что его народ полюбил?

Дальше слушай. Даже моя Настя увлеклась, время от времени мне некоторые сюжеты подсказывает. Значится так, как говорил капитан Жеглов, помимо того, что Николай, прозванный Угодником, обличал коррупционеров, защищал невинно осужденных, он еще и спасал мореплавателей и утопающих, вызволял заключенных из тюрем и даже пленников, излечивал больных от всевозможных болезней, а также покровительствовал студентам и школьникам, а некоторых из них, от себя добавлю, особо одаренных, даже оживлял.

Ну, что, теперь хватит или продолжать дальше? Ты, случаем, не устал? Я? Да нет, я с большим интересом. Обложился тут всевозможными справочниками, которых, как ты знаешь, у меня море. Лежу себе, читаю и комментирую. Даже приятно.

Чтобы закончить свой нудный монолог, добавлю тебе для размышлизмов такой факт. Праздник перенесения мощей святителя Николая из города Мир в Ликии, о которой я тебе уже говорил, в итальянский город Бар, где они сейчас находятся, ежегодно отмечается верующими христианами, в том числе православными, приезжающими для этого специально в Италию, когда ты думаешь? В жизни не угадаешь. Этот большой праздник приходится на 9 мая. Все понял. Вот почему, видно, «великий вождь всех времен и народов» Иосиф Сталин, не понаслышке, а обучаясь прилежно в Духовной семинарии старого Тифлиса, и выбрал как опытный пиарщик именно этот замечательный майский день в качестве Дня Победы советского народа над фашистской Германией. Кстати, и поныне в этот день по дешевым религиозным турам поклониться святым мощам Чудотворца в Италию приезжают многие верующие из России. Ну, теперь твоя душенька довольна? Тогда с тебя бутылка. Идет? Разопьем вместе, а заодно и любимого нами свинарика с кислой капустой в немецком ресторане «У папы Мюллера» на Малой Дмитровке съедим. Хорошо я придумал? Оцениваешь? Тогда пока. Жду звонка. Привет жене.

Взбодренный этими данными, Олег промчался из своего кабинета в столовую, где сидя за журнальным столиком с прозрачной стеклянной столешницей, Ольга составляла списки приглашенных. Прежде всего в Елоховский собор на девятнадцатое декабря на торжественную процедуру вручения семейной реликвии. А уж потом, после этого, решила составить список заметно шире, чем первый, — тех, кого нужно позвать в ресторан. В первую семерку для Богоявленского у нее вошли в результате бесконечных телефонных переговоров и выяснений, конечно Олег, брат Геннадий, Александр Кузьмин, который во многом способствовал тому, что должно было, наконец, произойти, специально вызванный из Баварии на этот день, брат Станислав, естественно, предприниматель, член Попечительского совета Православной церкви Петр Зырянов и даже племянник Олега Евгений, представлявший в данном случае многочисленное семейство мужа. Остальные двое — отец Ольги — Александр Иванович Усольцев и приглашенный на торжество телеграммой из Гамбурга искусствовед Андрей Курлик были пока под вопросом. Отец потому, что не особенно любил церковные мероприятия и в силу своего коммунистического воспитания относился к ним, мягко говоря, безразлично. Курлик, по его мгновенному телефонному отклику на телеграфное приглашение, был безмерно занят работой. В загашнике у нее были, конечно, и другие люди, с огромной благодарностью принявшие бы подобное предложение. Но с ними она решила повременить до последнего момента. Женщины, в том числе она сама, дочь Галина и конечно же мать Татьяна Алексеевна, ну и, возможно Олегова тетя Рая — главные участницы всех событий, касавшихся истории семейной реликвии, в этот список, к сожалению, не входили по одной простой причине. Вручение Спаса Нерукотворного должно было происходить в этот день строго по церковному протоколу, в самом алтаре, представлявшем собой, как и везде, всю восточную часть храма, отделенную величественным иконостасом, прямо за золотыми царскими вратами в святая святых православного собора, открывавшимися по особо торжественным дням. Женщин сюда ни в одной православной церкви традиционно не допускали, чуть ли не с момента зарождения христианства на Руси. Как сказала тетка Олега Раиса, потому, что именно женщина, по преданию, первой совершила грех. Именно сюда мужская компания вручителей святого Лика Вседержителя, как было запланировано, должна была всей делегацией войти в двенадцать часов пополудни через тайную, невидимую прихожанам, дверь сбоку, торжественно прошествовав перед этим под охраной милиции из особняка в скверике через заполненную в этот зимний, морозный день верующими Елоховскую площадь и высоко держа над непокрытыми головами, чтобы каждому было видно, священную икону, заранее одетую служителями, как в старину, как подобает, в белые простыни.

Женщины же были приглашены в расположенную в церковном дворике напротив Богоявленского кафедрального собора трапезную, где в большом зале на втором этаже был намечен торжественный обед, посвященный не только христианскому празднику в честь Николая Чудотворца, но и акту дарения семьей Потаповых священной иконы Спаса Нерукотворного русской Православной церкви, который давал сам Святейший Патриарх Московский и Всея Руси Алексий Второй.

Что же касается второго, ресторанного, списка, то у Ольги в нем значились чуть ли не все, когда-либо имевшие отношение к поиску Спаса — от частного сыщика Шувалова до студенческих подруг и сослуживцев. Всего в нем было около пятидесяти имен и фамилий, включая даже архивиста Юрия Сигаева, не раз помогавшего им с Олегом в выяснении самых невероятных подробностей. Входила в него, конечно, и московская адвокатша, уроженка города Джамбула, Людмила Романюк, заметно сблизившаяся в последнее время с Ольгой. Сюда даже стараниями Олега попала его сослуживица — ташкентская землячка Ольги Нелли Петровна Бараева, в девичестве Коган. Усилиями Олега попали сюда и Сергей Десятов, его приятель из соседнего дома Ковун, с которым Олег частенько пил пиво на скамейке, обсуждая последние события в стране и за рубежом, особенно в жаркие дни, бывший метатель молота, искусствовед средней руки Вячеслав Глодов, с которым спустя более тридцати лет Потапов повстречался совсем недавно в ресторане, и, к великому удивлению Ольги, даже вызванный мужем специально из Ташкента некий Жорка, в прошлом собкор АПН в Узбекистане, записанный почему-то Олегом в ее объемный кондуит без фамилии и без отчества. Но в отличие от церковного торжественного события, этот список они решили не ограничивать: слишком уж долго ждали они предстоящего торжества, чтобы экономить на присутствии на нем дорогих гостей.

Оставшееся до торжественного дня время шло неимоверно быстро. Олег увлекся работой и ежедневной текучкой, стремясь переделать все что можно и нельзя за этот короткий срок. Вечерами же стал внимательно и с огромным интересом перечитывать свои бесчисленные записи в блокнотах, бережно хранимые им в одном из отделений стенки в его кабинете, причем сделанные в разные годы как раз в связи с поиском драгоценной иконы, надеясь найти там что-нибудь «вкусненькое» на будущее. Удивительно, но это ему стало удаваться. Причем самое интересное, что он внутренне все время ощущал такое приподнятое настроение, в каком находился сразу же после телефонного звонка Бабчука, подтвердившего, что все их договоренности остаются в силе и факт дарения священной иконы Спаса Нерукотворного намечен самим Патриархом как раз на девятнадцатое декабря. И все у него выходило. И шло, как по маслу, и даже писалось быстро. Он даже почувствовал, что какие-то незримые, но могущественные силы помогают ему достаточно легко справиться со всем тем, что он себе намечал.

Ольга же занялась исключительно подготовкой к торжеству. Она расписала все оставшиеся до него дни буквально по часам и даже минутам. Парикмахерская, покупка нового, соответствующего событию строгого костюмчика в соседней «Польской моде», обсуждение с мамашей и с дочерью Галиной мельчайших деталей одежды всех троих, подбора украшений и многого другого занимало теперь у Ольги, помимо работы, куда она стала летать, как ласточка, не чувствуя от нее никакой усталости, львиную долю ее времени. Ее волновало к тому же не только как она будет выглядеть на торжественном обеде, даваемом Патриархом практически в ее честь, но и что она скажет в своем ответном слове, какую речь произнесет перед родственниками, друзьями и знакомыми в ресторане. Что должны будут непременно сказать отец и тем более Олег, чтобы не ударить в грязь лицом и не перепутать исторических событий. За мать и Галку она не волновалась абсолютно. Считала, что за них может быть совершенно спокойна и что они-то как раз легко разберутся и без нее, нужно только дать направление, а все остальное будет делом техники. А вот мужская половина семьи и ее поведение на торжественных мероприятиях вызывали у нее некоторые серьезные подозрения — правильно ли Олег запомнил наказы протокольщика о том, как он должен подойти, как сложить руки, как поклониться Патриарху Всея Руси, как назвать его, какие слова произнести дальше, чтобы после процедуры дарения попросить у Алексия благословения.

Уж она-то знала все это давно назубок, но, к сожалению, в торжественный момент ее не будет рядом и поэтому подсказать мужу, что ему нужно делать и в какой очередности, что она очень любила делать и в обычной, ежедневной жизни, Ольга не имела возможности.

Что касается Александра Ивановича Усольцева, ни разу в жизни до этого не посещавшего действующего храма, ну если только превращенного в исторический музей, и не стремившегося делать это из принципа, то, получив от него согласие на участие вместе с Олегом в торжественном вручении иконы в Богоявленском соборе, она лишь просила отца ни в коем случае не вступать в споры с церковнослужителями, ничего не говорить Святейшему Патриарху, а лучше всего — просто молча постоять и посмотреть на всю процедуру, чтобы потом, как он любит, критически оценить ее. С этой целью она даже приготовила папаше, чтобы занять его на это время, фотоаппарат «Никон», зарядив его 36 кадрами особо чувствительной пленки «Кодак Голд», позволявшей получить великолепные цветные снимки даже в темноте.

Помимо прочего, с собой на торжественное мероприятие в Елоховский Ольга решила взять доставшуюся ей от бабушки Надежды Васильевны и так любимую книжечку «Нового Завета».

Ольга бесконечно повторяла молитву «Отче наш». А еще «Молитвы последних оптинских старцев». В ее зеленой книжечке было вложено несколько страничек — молитв, привезенных ею из еще студенческих поездок по монастырям, превращенным тогда, в советские времена, в склады, лесопилки и все-таки сумевшим сохранить традиции, историю.

Как, к примеру, основанный неким Оптою (в миру Макарием) еще в четырнадцатом веке в глухих лесах Калужской губернии, километрах в двух-трех от города Козельска, Введенский мужской монастырь, более известный как Опти-на пустынь.

«Да, все, что связано с Оптиной пустынью, с калужанами, — вспомнила Ольга, — дорогого стоит».

С того самого времени в небольшую книжицу бабушкиного «Нового Завета» и вложила она «Молитвы последних оптинских старцев» — она взяла ее у монахини при посещении расположенного около монастыря скита. Скит этот, как рассказал уже в автобусе по дороге домой профессор, был широко известен тем, что в разные годы его посещали и останавливались порой подолгу Лев Толстой, Николай Гоголь, Федор Достоевский и другие великие писатели земли русской. Один же из здешних старцев — Амвросий стал прототипом старца Зосимы в «Братьях Карамазовых» Достоевского. После революции скит, как стало принято говорить, был упразднен за ненадобностью.

И теперь, в дни ожидания торжественного момента, она каждое утро, вскакивая раньше Олега, не только молилась перед оставшейся в наследство от ее прабабки Ольги Петровны иконой молодого Христа, но и читала вслух то, что произнесли перед своим изгнанием холопствующими безбожниками оптинские старцы. Считала, что в нынешней ситуации это как раз то, что нужно для крепости духа перед этим важным и ответственным торжеством для всей их семьи.

«Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить все, что принесет мне наступающий день. Дай мне всецело предаться Твоей святой воле. На всякий час сего дня во всем наставь и поддержи меня. Какие бы я не получал известия в течение дня, научи меня принять их со спокойной душою и твердым убеждением, что на все есть Твоя святая воля», — повторяла и повторяла Ольга утром и вечером, склонив голову перед прабабушкиной иконой и держа в левой руке пожелтевший листок.

«Во всех словах и делах моих руководи моими мыслями и чувствами. Во всех непредвиденных случаях не дай мне забыть, что все ниспослано Тобой».

Заканчивалась молитва словами, которые даже Олег, слышавший их каждое утро сквозь сон, выучил наизусть и даже иногда повторял теперь к месту и не к месту, вызывая подчас сдержанные улыбки окружающих:

… «Господи, дай мне силу перенести утомление наступающего дня и все события в течение дня. Руководи моею волею и научи меня молиться, верить, надеяться, терпеть, прощать и любить. Аминь».

И день этот наступил. Рано утром оба вскочили, как по команде. Ольга предалась невиданной доселе суете. То складывала сумочку, боясь забыть взять с собой что-то особо важное для нее в этот день. То торопливо уточняла списки приглашенных. То в который раз спрашивала Олега, куда каждый из них должен подъехать и где все они вместе встречаются, хотя они обговорили все уже не один десяток раз. А то, вдруг, выскочив из ванны, обмотавшись полотенцем и даже не выключив душ, начинала бегло просматривать не раз сверенный листок с фамилиями приглашенных на вечер в соседний ресторан «Сам пришел» по этому торжественному поводу. Несколько раз даже порывалась позвонить родителям по телефону, заведомо зная, что в такое раннее время они наверняка еще видят последний, самый приятный сон.

Олег же, вполголоса напевая, неторопливо развесил на стуле в кабинете свой парадный вечерний костюм «Босс», подгладил специально купленную голубую английскую рубашку и протер для пущего блеска выходные черные ботинки с довольно длинным носком. Потом, так же неторопливо искупавшись, самостоятельно позавтракав, поскольку на суетившуюся непомерно жену у него надежды никакой не осталось, включил телевизор и внимательно смотрел и слушал утренние новости. У него было такое умиротворенное состояние, что если бы свои сообщения дикторы и ведущие НТВ читали на китайском языке, он все равно, не отрываясь, следил бы за экраном телевизора, отхлебывая из своей здоровенной кружки любимый «Нескафе», чем время от времени вызывал возмущение жены, ворчавшей в это утро по каждому поводу.

— Кстати, моя дорогая, все утро, как только проснулся, хочу тебя сегодня спросить, — не обращая внимания на бесконечные раздраженные реплики жены в свой адрес, продолжая при этом попивать свежезаваренный утренний кофеек. — Можно тебя оторвать на минуту? Не злись без дела, а лучше скажи мне, твой школьный учитель математики Максим Петрович Хван, который был для вас страшнее атомной войны, не снился случайно тебе сегодня ночью, а? Удивительно, но после всех твоих рассказов о невероятных проделках этого корейца, мне, например, он сегодня приснился. Я даже зримо представил, как он подлавливает и прилюдно прищучивает тебя в классе, причем не тогдашнюю ученицу, а сегодняшнюю профессоршу. Неслабо, да? Причем в университетской аудитории при твоих студентах, — шутливо добавил он.

— Ну, ты и язва, оказывается, — торопливо собираясь, ответила ему Ольга. — Ну и как же это было, если ты не шутишь? Тоже мне, нашел время. Мне сейчас не до смеха. Говори.

— Вот я и говорю, — продолжал Олег. — Было это на контрольной, где ты умудрялась что-то списывать у соседки по парте. А он, глядя тебе прямо в лицо своими безбровыми, желтыми глазами с мутно-голубыми, в красных прожилках белками, почему-то твердил, что он как фронтовик с первого до последнего дня прошедший всю Отечественную войну, такого наглого отношения к себе со стороны одной из лучших учениц школы терпеть больше не будет. Что он не имеет морального права не сказать об этом всем окружающим. А особенно не сообщить твоим родителям. Вот и все. А теперь скажи, могло быть такое в твоей жизни, а?

— Конечно, могло. Еще как могло. Оно и было так на самом деле когда-то. Потом, в другое время, расскажу тебе поподробней. Но явление Хвана, он мне тоже сегодня приснился, ты прав, это неспроста. К какому-то важному событию у меня всегда так бывает. Сегодня, слава богу, мы знаем, к какому. Будет время потом, я тебе специально расскажу обо всех его хитромудрых и даже в чем-то иезуитских педагогических приемах, с помощью которых он подчинял своих учеников, как он говорил, дисциплине. Да еще о его зловредном характере, о который я спотыкалась, чуть ли не ежедневно. Вот ужас-то был. Не представляешь даже, как я смогла при таком монстре держаться независимо и смело. Мой папаша, фронтовик, даже удивлялся. Вот до чего дошло. Ну да ладно, Бог с ним сегодня, с этим Хваном.

И без воспоминаний о нем времени в обрез. Кончай меня отвлекать от дел. Пьешь себе кофе и пей, а мне больше не мешай.

Часа за полтора до мероприятия, как и договорились загодя, позвонил Ольгин брат Геннадий и сообщил, что минут через двадцать будет. Ольга начала панически одеваться, останавливая свой выбор то на одном, то на другом костюме. В конце концов отдала предпочтение недавнему австрийскому в полоску, который особенно по этому поводу был как нельзя кстати: строгий, модный, подчеркнуто официальный. Олег же, к тому моменту, когда она еще складывала хаотически набросанные на кровати и не понадобившиеся ей в данном случае бесчисленные шмотки, был одет, как говорится, от и до. Так что, когда Геннадий сообщил, что подъехал к их подъезду, он спокойно спустился на улицу, где уже вдвоем они прождали Ольгу, второпях довершавшую свои сборы и закрывавшую квартиру около получаса, не меньше.

На место примчались довольно быстро. Времени было хоть отбавляй. Но решили стоять, как часовые на посту, прямо у двери особнячка напротив собора. Минут за двадцать к ним подтянулись Николай Сидорович Бабчук в сопровождении Александра Кузьмина, а уж потом и все другие приглашенные семьей Потаповых для участия в торжественном мероприятии. Разделись все на втором этаже, в кабинете Петра Зырянова, чтобы прошествовать в Богоявленский кафедральный собор через Елоховскую площадь, как и подобает, в особо торжественном виде. Трое — племянник Олега Евгений, специально прилетевший на несколько часов для участия в мероприятии из Гамбурга Андрей Курлик и Александр Кузьмин взяли одетую в белые простыни драгоценную икону Спаса Нерукотворного, и торжественная процессия, покинув особняк, двинулась под предводительством одетого в торжественный костюм с орденами Бабчука через заполненную до отказа народом площадь. Возглавлял шествие сам начальник Главного управления внутренних дел Москвы, молодой симпатичный генерал довольно высокого роста, что в немалой степени свидетельствовало о том, что вопросы безопасности на сегодняшний день здесь решены. А замыкал Ольгин отец, время от времени щелкавший заранее приготовленным фотоаппаратом.

На некоторое время женщины остались в кабинете Петра и, по словам того же Бабчука, должны были присоединиться ко всем остальным участникам уже в трапезной, после завершения процедуры вручения мужчинами иконы Спаса Нерукотворного Святейшему Патриарху Московскому и Всея Руси в алтаре Богоявленского кафедрального собора.

Торжественная процессия, высоко над головами неся драгоценную семейную реликвию старинного рода оренбургских казаков Писаревых, как и было завещано предками, пронесла Спаса сквозь изумленную толпу прямо в алтарь храма, где и передала из рук в руки Алексию Второму. Прочтя молитву и благословив каждого участника церемонии отдельно, напутствовав всех их на будущее и поблагодарив от себя лично и от лица Православной церкви за священный дар, переданный потомками славных казаков, Патриарх пригласил собравшихся в трапезную на торжественный обед. В этот замечательный день в огромном зале трапезной собора за богато накрытыми столами присутствовали многие иерархи русской Православной церкви, в том числе зарубежные, прибывшие в Москву в связи с большим христианским праздником дня святителя Николая Чудотворца и специально приглашенные Патриархом на торжественный обед в честь знаменательного возвращения святой иконы в лоно Православной церкви.

Такой состав высших церковнослужителей Олег видел раньше разве что на экране телевизора. Все они произносили торжественные слова и молитвы, в которых славили гражданский и христианский подвиг Ольги и Олега, а также людей, которые помогали им. Все было настолько впечатляюще и торжественно, что запомнить, кто что говорил, что пророчил, не было уже никаких сил. Осталось только навсегда впечатление великолепия и торжественности всего, что они в тот день видели, чувствовали и непосредственными участниками чего были. Да, пожалуй, и сделанные еще тестем многочисленные фотографии, которые впоследствии они частенько просматривали.

В тот день он насчитал двенадцать смен блюд, приготовленных по старорусским рецептам, типа пирогов с грибами, с рыбой, с квашеной капустой, отдельно всевозможной рыбы, понравившихся ему соленых арбузов в качестве неплохой закуски под натуральную чистую водочку, которую здесь пили с большим чувством архиереи из настоящих чарок, каждый раз после этого славя Господа. Запомнил, что почти за каждым присутствующим на этом обеде ухаживал монах, исполнявший роль официанта. А сидевший напротив него за этим громадным столом Бабчук сказал ему после очередной чарки, что благословение, которое он получил сегодня от Алексия, далеко не каждому и не всегда дается. Что оно особое, можно сказать — чудотворное, и должно немало помогать им с женой и их детям и внукам во всей дальнейшей жизни. На его вопрос о том, где же теперь будет находиться Спас Нерукотворный, знавший все и вся Бабчук, ни секунды не думая, ответил ему, что отныне эта святая икона займет почетное место в богатом иконостасе в резиденции Патриарха Московского и Всея Руси Алексия Второго в Переделкино.

Вот, собственно, и все. Дальше всей гурьбой участники торжественной церемонии поехали в ресторан, где их заждались на морозе перед входом приглашенные в «Сам пришел» их знакомые и близкие, для которых семейный поиск и торжественный нынешний акт вручения церкви Спаса были далеко не пустым звуком.

Разошлись поздно. Олег, расположившийся по соседству с приятелем Ковуном, и с никого, кроме него, не знавшим здесь Глодовым, расслабился по полной программе, изрядно захмелел. Как он потом всем говорил, он имел на это полное право. А Ольга беспрерывно обсуждала все с матерью и дочкой и отвечала на бесчисленные вопросы своих подруг и знакомых, потрясенных произошедшим событием до глубины души.

Заснуть Олег ухитрился прямо в глубоком кресле в прихожей, как только они вошли домой, даже при этом не сняв ни ботинки, ни пальто, ни даже свою любимую рыжую, купленную еще в мастерской советского Совмина, ушанку из ондатры. Когда ближе к обеду следующег