/ Language: Русский / Genre:det_action / Series: Детектив-клуб

Обреченные на месть

Федор Зуев

Пятьсот баксов, чтобы довезти до врача раненого бандита. Рискованно, — но выгодно. Какой «бомбила» — частник откажется от такого предложения? Только не циничный и смелый Слава! Но люди, спасшие его случайного клиента, неожиданно делают ему потрясающее предложение. Предложение, которое либо сулит Славе немыслимое богатство либо будет стоить ему жизни. Отказаться — и упустить свой нежданный шанс вырваться из нищеты? Ни за что. Кто не рискует — тот не пьет шампанское!

Федор Зуев

Обреченные на месть

Часть I

Случайный свидетель

«И будут последние первыми…»

Новый Завет

Глава I

…Я оказался случайным свидетелем, а затем и участником этой истории.

С Алексом я встретился в конце прошлого лета. Стояла непогода, сильный дождь и порывистый северный ветер хлестали в лобовое стекло моей машины. День уже давно перешел в вечер, и плотного движения в центре Москвы не было. Я просто «бомбил» на своей старенькой «лайбе» после работы в пятницу. Только что высадив клиентку на Малой Грузинской и, остановившись на перекрестке, размышлял, что будет лучше: поехать дальше в поисках клиентов, сжигая бензин, или дождаться их, стоя под проливным дождем.

Он появился внезапно и сразу мне не понравился. В белом костюме и черной шелковой рубашке с замысловатой золотистой вышивкой на груди, хорошо видной между распахнутыми бортами пиджака. Дорогие остроносые «казаки» и откинутая в сторону правая рука человека, стоящего на краю придорожной лужи под проливным дождем. Мне показалось, его левая рука пытается застегнуть пиджак на груди и никак не может справиться с этим.

Я подъехал к нему и, привычно приоткрыв окно, крикнул: «Куда и сколько?» Я всегда бросаю два эти слова-вопроса клиентам и, если получаю неудовлетворительный ответ, не торгуясь, уезжаю. Он что-то начал неразборчиво говорить и одновременно медленно опускаться перед дверью на колени, а затем уперся лбом в боковое стекло. «П. К.», — сказал я сам себе (что означает «привет котенку»). — Ну и набрался же крепко парень, штаны из белых грязно-серыми сделает». Не успел я все это додумать, как он, судорожно цепляясь правой рукой за зеркало, стал оседать вниз. Теперь это стало очевидно, что не в хмельном угаре.

Я выскочил из машины, смутно понимая, что попал в неприятную историю. Со мной такое бывало, но, слава Богу, не часто. Последний раз подобное приключилось три с половиной года назад: отравление барбиталом в одном из центральных московских ресторанов и последовавшее за этим мелкое ограбление. И вот сейчас я с жутким привкусом жженой пробки во рту, точно после выпитой только что мадеры, понял: «попал» в очередной раз.

Но человек все-таки не завалился в придорожную лужу. Его левая рука уперлась в бордюр тротуара и заметно дрожала от напряжения, побелевшие пальцы правой цеплялись за крепление зеркала. Я не сразу понял, что он ранен. Он кашлял и сплевывал бурые сгустки, каждое слово давалось ему с трудом.

Отлично догадываясь о вероятных дальнейших проблемах и почему-то отчетливо представляя себе его судьбу, я открыл заднюю дверцу и осторожно завалил его на сиденье, не сразу разместив в салоне его длинные ноги. Пристегнув ремнем бедолагу, дышащего тяжело, с присвистом, я вдруг осознал, что не знаю, как поступить дальше. Куда везти, в какую клинику? (Хотя он дважды, не проговаривая до конца фраз, повторил свой адрес.) Непонятным образом оказавшиеся в моей руке пятьдесят долларов вынуждали меня быть обязанным помочь этому человеку, хотя бы до того момента, когда ближайшая клиническая больница примет участие в его дальнейшей судьбе (о том, что он откинется прямо в моей машине, я просто боялся думать.)

Резко тронувшись с места, я пытался решить, где мне оставить своего неожиданного пассажира. Самая близкая больница была на Ленинском проспекте, подумав, что, видимо, через час-полтора, после всех объяснений смогу быть свободным, я с облегчением прибавил скорость.

Дождь приостановился, и ночь обозначилась редкими звездами в рваных облаках, разгоняемых порывами ветра. И тут я услышал отчетливее:

— Мастер, вези меня в двадцатку. Если по дороге не кончусь, получишь еще пятьсот баксов…

— Вот так всегда! А если, не дай Бог, откинешься? — выкрикнул я, до упора нажимая педаль газа.

И вообще, почему так бывает — пятьсот баксов и риск не получить их, и при этом загреметь в кутузку, доставив жмурика на заднем сиденье «жигулей».

Но он держался за жизнь хваткой матерого бульдога, то «выпадал в осадок», то возвращался вновь из своего кошмарного ниоткуда.

Я гнал машину как можно ровнее, разбрызгивая веером лужи, проскакивая под мигавшие желтые светофоры пока еще не спящего города. Где-то в районе Выставки мой клиент опять заговорил, и я не сразу понял, что он звонит по мобильному телефону.

— Рома, я ранен, во мне две пули. Едем к тебе, в двадцатую. Нужна срочная помощь и укрытие. Остаться у тебя в больнице не могу, найдут — никакая охрана не поможет… Хорошо, передаю, — и при этих словах он протянул мне липкую пластину сотового телефона.

Голос в трубке попросил меня сбавить скорость:

— Где вы находитесь? — спросил он.

— Рядом со ВГИКом, у киностудии за ВВЦ.

— Очень хорошо. Вы немного измените курс и остановитесь не у 20-й горбольницы, а на соседней, параллельной улице, у подстанции «скорой». Я вас встречу, заедете прямо во дворик. Все ясно?

— Да.

— Тогда отбой.

«Ну вот и хорошо», — решил я. Дальше, видимо, на неотложке отправят в ближайшую клинику, и я наконец-то освобожусь от этого бедолаги.

…И опять, как всегда, ошибся.

Адрес я нашел сразу и уже минут через десять въезжал на подстанцию. Я даже не успел затормозить, а к машине уже подбежали люди. Двое — видимо, санитары, и врач. Последний был невысок, кряжист и уверен в себе.

Они осторожно переместили раненого на носилки и понесли в приемное отделение.

— Вы пока не уезжайте, — сказал мне врач, — возможно, еще понадобитесь. — И, заметив мой беспокойный взгляд, с кривой ухмылкой добавил: — Я оплачу по тройному тарифу.

— Какой там тариф! Я не таксист и счетчика не имею, — парировал я.

— Ничего, договоримся, — сказал он, как отрезал. — Я брат раненого, все уладим. — И, не оглядываясь, быстро скрылся в небольшом здании «скорой».

Мне ничего не оставалось делать — я закурил и стал ждать. Дождя уже не было, но ветер то и дело обдавал мелкой влажной пылью. Август нехотя уступал осени, рассчитываясь еще зелеными, но уже опавшими под сырым ветром листьями кленов и берез, верхушки которых пробила ранняя, желтая и бурая проседь. Прошло больше двух часов. Одна за другой возвращались с вызовов машины с красными крестами на боках и мерседесовскими звездами на морде. Казалось, что они привозят откуда-то промозглое пасмурное утро, которое хмуро поджидал город. Рассвет еще не случился, но небо на востоке уже светлело, и лиловый его край неширокой полосой отделялся от остальной черной бездны.

Наконец на крыльцо вышел Роман.

— Молодец, что дождался, — коротко бросил он. — Это тебе от Алексея. Не считай, здесь ровно пятьсот баксов. Мы обработали его раны. Одна касательная, вторая с пулей, нужно срочно оперировать. Надеюсь, что задето только легкое. Сегодня ты нам нужен и, может быть, завтра тоже. Рассчитаемся, как скажешь, по твоему тарифу. Лады?

— Годится, — кивнул я головой.

— Сейчас Алексея на «скорой» отвезут в область, — продолжал Роман. — Там в клинике прооперируют. Мы с тобой поедем следом, затем вернешь меня обратно к 20-й больнице.

Один из реанимобилей подъехал к выходу, распахнулись двери, и раненого на носилках перенесли в «скорую». Микроавтобус тронулся. Роман быстро опустился на переднее сиденье моих «жигулей».

— Гони следом, — скомандовал он.

«Мерседес» мчался не менее ста километров в час по почти безлюдным предутренним улицам и свободным магистралям Москвы. Я торопился за ним, изо всех сил подгоняя своего верного четырехцилиндрового «Боливара».

— Не отставай, — приказал Роман, сосредоточенно думая о чем-то. — Да, извини, сразу не познакомились, слишком все внезапно навалилось.

— Слава, или Вячеслав, как хочешь, — назвался я.

Машины выскочили на кольцевую, уйдя за Мытищами на поворот, затряслись на колдобинах местной дороги. «Скорая» заметно отрывалась, но Роман прекрасно справлялся с ролью штурмана и точно указывал маршрут.

Подъезжая к серому массивному зданию, я лишь увидел, как на коляске-носилках раненого под капельницей увозят через двойные, широкие, стеклянные двери.

— Слава, у тебя есть двадцать минут, — сообщил Роман, протягивая мне тысяче-рублевую купюру. — Поезжай и заправься, здесь недалеко, стрелка вон зависла почти на нуле. А потом сразу обратно и жди, пока я не вернусь.

Романа в это утро я больше не увидел. Сразу же, как только я вернулся с заправки, к машине быстрым шагом подошел крепкий молодой человек спортивного вида, протянул мне мобильный:

— Это вам. Просили передать, что здесь есть все необходимые номера телефонов. Роман позвонит вам позже. Сказал, чтобы ехали отсыпаться. Сам он вернется на «скорой».

Обратная дорога в Москву по свободному утреннему шоссе, с по-субботнему безмятежными и полусонными гаишниками, дожидающимися пересменки, прошла без приключений. Я вернулся домой уже засветло, принял горячий душ, в холодильнике нашел полбутылки «столичной» и, закусив водку ветчиной, провалился в сон, как в темную яму.

Глава II

Музыка играла продолжительно и нудно. И было странно слышать незнакомую мелодию, повторяющуюся раз за разом, и не понимать, откуда она доносится. Я с усилием открыл глаза. Мелодия вновь донеслась из кармана брошенных на кресло брюк. Быстро поднявшись и включив маленький «Casio», я услышал голос Романа:

— Как спалось, Слава?

— Крепко, — ответил я.

— Понятно, сейчас уже четыре часа дня. Надеюсь, ты не занят сегодня?

— Нет, у меня выходные до вторника.

— Чем ты занимаешься в свободное от извоза время?

— Тоже перевозками. Только транспорт потяжелей, да с бригадой в два-три человека. Холодильники, кондиционеры, джакузи. Ремонт в течение суток с обратной доставкой и установкой.

— Дело серьезное. А у меня к тебе, Слава, другое предложение. Нужно девушку одну забрать из «Орленка» рядом с Ленинским — там есть ночной клуб «911» — и привезти ко мне в 20-ю. Это дочь Алекса и моя племянница. Он сам сейчас очень слаб, и хочет ее видеть. Утром достали пулю из легкого. Основная проблема — большая потеря крови, в остальном пока ничего смертельного. Мое дежурство закончится после двадцати ноль-ноль. Девушку зовут Лина. У нее смена в ночном клубе начинается в девять вечера, но подъезжает она туда к восьми, может быть, в начале девятого. Ты ее заметишь сразу. Роста выше среднего, шатенка с каштановой копной волос. Передашь ей мобильник, она мне позвонит и после поедет с тобой. Есть один важный ньюанс: мобильник передай у проходной, а машину оставь у служебного выхода. У Лины ревнивый ухажер, Алекс с ним не в ладах, так что видеть его, тем более в теперешнем состоянии, он, безусловно, не желает. Постарайся Лину доставить ко мне без этого Отелло. Сможешь?

— До встречи, — ответил я без должного энтузиазма.

Пока я принимал душ и брился, готовил яичницу и варил кофе, время подошло к семи. Наскоро перекусив, я покинул квартиру. Вспомнил, что бензобак залит по самое горло 98-м «супером», — это было приятно. Заправлялся я им не всегда — порой приходилось экономить.

На улице еще не смеркалось, но розовое закатное солнце неспешно, по-летнему обливая последним теплом уходящего дня, садилось за горизонт. Воздух был приятно чист после дождя и не загазован, как в будни. Но вот машина после вчерашней поездки была заляпана коричневой глиной до стекол. Я ахнул, представив, сколько времени потеряю на мойке, даже если там не будет очереди. Загляни я туда, опоздаю минут на тридцать и наверняка запорю все дело. Успокаивало одно — скоро начнет смеркаться, и грязь на машине сольется с ее естественным цветом охры.

До ночного клуба «911» я добрался без задержек и остановок, объезжая известные мне посты ГАИ стороной.

Паркинг у отеля был полностью занят иномарками. Как и советовал Роман, я остановился в стороне, недалеко от служебного входа. Обошел парковку и задержался у парадных дверей заведения. На часах было без пяти восемь. Закурив, я стал ждать Лину. К отелю почти каждые 2–3 минуты подъезжали шикарные авто последних моделей. Шумные, пестрые компании и респектабельные пары, отдав небрежно ключи парковщикам, с независимым видом скрывались за ярко освещенным входом в клуб. Как всегда в субботу, состоятельные горожане слетались, как мотыльки, в сотни дорогих злачных заведений столицы — оттянуться, оторваться и потеряться в беспамятстве алкоголя, экстази, марихуаны и кокаина. Все усиленно играли роль праздной центровой буржуазии. Проститутки ждали своих клиентов. Дорогие путаны искали олигархов…

Ее я узнал сразу же, как только она вышла из темно-серого джипа. Красота ее была более чем яркой, скорее, даже вызывающей. Настоящая восточная принцесса из «Тысячи и одной ночи». Ее изысканный, но неброский наряд подчеркивал достаток и хороший вкус. Я быстро загасил сигарету и негромко окликнул ее по имени. Лина на секунду замешкалась, на лице отразились одновременно недоумение и любопытство.

— Вы наш клиент? — спросила она.

— Лина, я за вами. Роман просил передать телефон вашего отца. Он ранен и сейчас в больнице. Пожалуйста, позвоните Роману, он вам все объяснит, — почему-то скороговоркой выпалил я.

— Что с папой? Он в опасности?

— Позвоните, пожалуйста, вашему дяде.

Лицо девушки изменилось. Быстро подойдя к секьюрити, она негромко произнесла:

— Этот человек со мной. — И уже пройдя в холл, сказала: — Подождите здесь, пока я поднимусь в клуб и решу там свои мелкие проблемы.

— Но вы прежде позвоните Роману, — настойчиво повторил я.

— Да, да, конечно, я это сделаю. Подождите немного, — и вошла в распахнутые двери лифта.

Я присел на один из кожаных диванов, чувствуя неловкость от случайных пренебрежительных взглядов навороченных посетителей. Я вдруг вспомнил, как десять лет назад меня, тогда еще молодого штурмана северного пароходства, а также пилотов и радистов встречали в Норвегии, в Осло, в отеле «Хилтон». Огромный зал был тогда забронирован для торжеств по случаю спасения дрейфовавшей на льдине канадско-американско-норвежской экспедиции. Два десятка обмороженных и разбросанных по Атлантике и Северному Ледовитому океану людей, дрейфовавших в разных широтах, сняли с осколков некогда гигантской льдины, оторвавшейся от Гренландии и штормами разбросанной между Ньюфаундлендом, Северным полюсом и Шпицбергеном. Мы, выискивая в северной Атлантике косяки сельди и направляя на них траулеры, заметили однажды небольшую льдину с шестью закоченевшими исследователями, которых благополучно сняли и доставили в ближайший порт. Тогда после вывода войск из Афганистана, на гребне демократии в Советском Союзе, нас пригласили на торжество в норвежскую столицу по случаю спасения попавших в бедствие то ли исследователей, то ли шпионов. Это была встреча спасенных с моряками и пилотами из разных стран, в основном восточного социалистического блока, первыми принявшими сигнал SOS и пришедшими на помощь. Тогда наши скромные форменные кители вызвали бурю аплодисментов у радушных хозяев в смокингах и их декольтированных дам в бриллиантах. Да, все-таки разительно отличалась «та» буржуазия от нынешней нашей «новорусской» псевдоаристократии.

Вот на этом невеселом размышлении меня и прервали, легонько толкнув в плечо. Я резко повернулся и, еще не понимая, что происходит, уставился на молодую женщину, одетую в идиотский наряд. Желтое сетчатое, как из оконного тюля, платье до пят, сквозь которое отлично просматривалось ярко-золотистого цвета нижнее белье — мизерный бюстгальтер, чуть прикрывающий упругие груди, и трусики из минимума ткани. Туфли на огромной платформе, тоже ярко-золотые. На голове пуделем ядовито-лимонного цвета топорщился парик.

— Ну что уставился, не узнал? — услышал я знакомый голос Лины.

— Ну ты даешь! — только и успел я парировать.

— Иди скорее за мной, — повернувшись, она почти бегом скрылась за дверью с надписью «служебный выход».

Я метнулся за ней, как тень за карманным вором. Спустившись в бельэтаж, мы выскочили из гостиницы с ее противоположной стороны. На улице за эти полчаса произошли перемены. Начался нудный облажной дождь, небо затянулось серо-свинцовыми тучами.

— Дай куртку, мне холодно, — бросила Лина, не поворачиваясь, на бегу топая своими платформами по лужам.

Сняв свой кожаный пиджак, я передал его и под крупными каплями дождя, первым добежав до машины, с пол-оборота завел ее. Вместе со стуком захлопнувшейся задней двери услышал короткое: «Гони!»

Самый быстрый путь лежал по набережной Москвы-реки и Яузы и далее через Сокольники по Третьему кольцу. Нам не нужно было выезжать через шлагбаум платной автостоянки. Я рванул на третьей и, тут же перейдя на четверную, до упора вдавил педаль газа в пол.

— Ага, выскочили, да опоздали! — услышал я голос Лины. — Бегут к джипу. Гони быстрее, — поторопила она меня.

Включив дальний свет и противотуманные фары, я мчался по набережной Москвы-реки со скоростью сто двадцать километров в час. Машина, как будто обрадованная свободной дорогой и супербензином, идеально подчинялась малейшему движению пальцев, которыми я до хруста сжимал руль, тормозя на скользких поворотах и газуя дымящейся об асфальт резиной покрышек, бросая машину все дальше рваными прыжками гепарда. Через несколько минут мы уже закладывали крутые виражи по набережной Яузы, уносясь к Сокольникам и спасительному лесу Лосиного Острова с паутиной его плохо освещенных дорог. Уже где-то за Зарядьем, на Яузе, Лина заметила стремительно настигавший нас серый джип. На повороте с набережной Москвы-реки я потерял время на светофоре и теперь проклинал свою излишнюю осторожность, недоумевая при этом, как они могли правильно сориентироваться и найти нас, ведь разрыв был не менее полукилометра… Визжа покрышками на поворотах и рискуя столкнуться с другими машинами, мы бешено неслись по набережной Яузы. Подныривая под Электрозаводской мост, я резко вывернул руль вправо и мимо заправки, уже нарушая и подрезая спешащие к мосту машины, выскочил на него и помчался по горбатому взгорку. С момента появления за нашей спиной этого монстра бездорожья, гнавшего нас, как гончая зайца, чувство опасности постоянно сосало у меня под ложечкой.

— Куда ты свернул?! — закричала Лина, когда я, пересекая все сплошные линии, на красный свет бросил машину с моста, влево и вниз, к Яузе.

— Молчи, не мешай! — крикнул я ей в ответ.

Моя машина неслась теперь в обратном направлении, преследуемая бешеным визгом шин чуть отстававшего джипа. Чувствовалось, что близкая добыча распалила преследователей до последней степени. Я предвидел это и, крайне рискуя, вел машину на последних пределах ее четырех цилиндров. Между нами уже было метров тридцать, и это расстояние неминуемо сокращалось… Примерно в пятнадцати метрах друг от друга мы прошли предпоследний поворот. Затем, выжав все до основания, я бросил свою «шестерку» на последней короткой прямой. Выскочив из-под моста-виадука и чуть притормозив, я снова вдавил до предела педаль газа, задержав при этом дыхание. Джип был примерно в пяти метрах от нас. Я заметил, как стало опускаться боковое стекло его правой двери. И в этот миг меня понесло на жутком и коварном повороте. Справа мелькнули застывшие лица на придорожной заправке.

— Держись! — заорал я, не узнавая собственного голоса.

Дымящиеся на мокром асфальте покрышки колес пронесли «жигули» в полуметре от фонарного столба, и в ту же секунду оглушительный страшный звук удара тяжелой машины, видимо о тот же столб, догнал нас. Чуть сбавив скорость, я увидел, как на асфальт из передней двери выбирается пассажир, и только позже догадался о значении одинокого хлопка, последовавшего всед за этим…

Выскочив у Курского вокзала, мы запетляли по городу, как зайцы, спасшиеся от гончих псов. Уже позже, проезжая под эстакадой Третьего кольца на проспекте Мира, я услышал, как Лина сбивчиво что-то быстро говорит в сотовый телефон. Затем, обращаясь ко мне, сказала:

— Слава, дядя Рома просит вас ехать в Лось, там на Стартовой улице он нас встретит у проходной нового госпиталя для ветеранов. Папа сейчас там, и дядя Рома проводит меня к нему.

— В таком-то виде, — усомнился я, мчавшись по скоростной трассе Ярославского шоссе в направлении Северянинского моста.

— Да, действительно, — заметила Лина. — Видок у меня!..

— Почему они гнались за тобой? — спросил я ее.

— Потому что не хотели отпускать, и теперь будут везде искать. Из-за меня ранен отец… В общем, это долгая и личная драма, о которой я сейчас совершенно не хочу говорить, — голос ее дрожал, и чувствовалось, что в любую секунду она готова разрыдаться.

Минут через десять, подъезжая к госпиталю, мы увидели Романа. Он о чем-то беседовал с охранником в черной униформе.

— Ну, здравствуй, Ангелина, — сказал он, обнимая и успокаивая девушку. — Я надеюсь, что все позади. — Однако в его голосе не чувствовалось уверенности. — Спасибо Вячеславу, он оказался настоящим мастером своего дела…

— Да, мастер-ломастер, — усмехнулся я в тон его похвалы.

— Хорошо, что твой номер заляпан грязью. А вот фару нужно срочно заменить. Как это случилось?

— Была цела до нашей гонки…

Мы одновременно посмотрели друг другу в глаза.

— Все ясно, — сказал Роман. — Били влет по баллону, да, видно, машина чуть съехала с взгорка, вот фару и разнесли.

— Да… — уныло подтвердил я. — Похоже, сделал это тоже мастер своего дела… Один хлопок я слышал, а больше вроде бы не было.

— Значит, боялся орудовать на поражение, — заключил Роман.

— А может, пока команды не было, — добавил со злостью я.

— Ты вот что, — перешел он на деловой тон, — поезжай, здесь рядом, на Стартовой, в гаражах есть хорошая мастерская. Там тебе заменят фару за пять минут, а машину по соседству вымоют. — Роман протянул деньги и возвратил сотовый телефон. — По своему домашнему мне не звони, светиться тебе лишний раз незачем. Ну а ты, красавица, прежде чем идти к отцу, поедешь и сменишь свой экстравагантный прикид, — с этими словами он сел в рядом стоящую серо-сиреневую «акуру».

Ангелина, махнув мне рукой на прощание, поместилась рядом. Почти бесшумно машина сорвалась с места. Постояв еще минуту и постепенно придя в себя, я отправился сначала на мойку, а уж потом менять фару.

Я чувствовал, что мне необходимо обо всех этих «приключениях» серьезно поразмышлять где-нибудь в тишине. Слишком криминально стали разворачиваться события, втягивая меня в свой водоворот. И никто, между прочим, не спросил моего согласия на участие в этой опасной и непредсказуемой истории. Мне была не понятна заготовленная для меня роль. Распоряжения и купюры сыпались на меня, как мусор из дырявой сетки, но было не ясно, соответствует ли их эквивалент риску, которому я подвергаюсь. Самое неприятное, то, что всей правды я не знал и, вполне вероятно, вряд ли узнаю когда-нибудь. В глубине души ворочалось беспокойство, прорастая в сознании тонким ростком давно забытого чувства, рождая томительную тревогу подстерегающей опасности и страха перед грядущими потерями. Это предчувствие и волновало, и злило одновременно. Сознание пыталось удержать меня у какой-то черты, но оно было бессильно перед тем, что зовется судьбой…

Глава III

В середине 80-х сержанта Алексея Переслиани и еще пятерых солдат выкупил из афганского плена русский художник-эмигрант Михаил Шемякин. Из закрытых пуштунских духанов парней переправили «Эйр-Франсом» в Париж. Это был сумасшедший переход из жестокого варварского мира фанатиков позапрошлого века в ослепительную действительность колыбели цивилизованной демократии — Париж. Их разместили в небольшом отеле на Плас Пигаль в просторных двухместных номерах.

С Алексеем в номере оказался парень из украинской Волыни Федор Броди. Весельчак, балагур и неудержимый пьяница. «Кажу тебе, — говорил он Алексею, — як в Афганщине була бы горилка, то я и до мамы не поихав бы, бо в тим ковхози тоже ниволя. Чи комсомол, чи предсэдатэль з провсоюзом идно гывно — курвачи та подкурвки запэрдоленые, ни пожич ни выжич не довалы. Шоб им дышло хавло забыло…»

За все то недолгое время, что они жили в отеле как бывшие пленные, они успели побывать и в Лувре, и на Эйфелевой башне, и в «Мулен Руж», благо «Красная Мельница» находилась поблизости от отеля. Дважды их возили на какие-то конференции и на французское телевидение. Все их интервью организовывались и контролировались «гуманитарными хозяевами» из «Толстовского фонда». Гонораров хватало и на оплату парижской жизни, да еще оставалось на карманные расходы.

Недели через две с половиной трое солдат уехали через Германию в Союз. Алексей с Федором и ефрейтор Нафашьянц получили визы в США. У Назара Нафашьянца в Лос-Анджелесе оказался «родственник», которого он, правда, толком и не знал. Видимо, армянская община этого солнечного мегаполиса приняла участие в его судьбе.

До Нью-Йорка летели вместе. Пустынный вид Атлантического океана не вызывал особого интереса. О себе рассказали друг другу еще в Париже. Единственное — Нафашьянц не упоминал, что, будучи почтальоном в части, имел почти свободный выход за ее пределы, чем с успехом и пользовался. С местного рынка он доставлял в часть легально продававшийся гашиш. Советские красные червонцы принимались при оплате товаров без всяких проблем. За год службы Назар сумел собрать хорошие деньги и, потихоньку отовариваясь, уже начал готовиться к дембелю. Его дембельский чемодан наполовину заполнился всевозможным западным «супером». Назар уже приглядывал золотые украшения с бирюзой своим сестрам.

Кончилась лафа, как всегда, внезапно. Непосредственный начальник Назара старший лейтенант Золотарев — начальник финчасти, узнал в штабе, что вновь прибывший особист, вместо уволенного в запас после «андроповских» чисток в войсках, начал «круто шерстить и глубоко копать». Дело могло дойти до офицерского суда чести и разжалования, а Назару вместо дембеля светил дисбат. Ходить еще два года строевым шагом где-нибудь на сибирском лесоповале Назару было не в «кайф». Ситуация спровоцировала исход. Уйдя в очередной раз с полным рюкзаком, забитым «бартером», обратно Назар не вернулся. Как он поведал позже журналистам, своего пленения он совершенно не помнил, то ли гашиш попался ломовой, то ли что-то покрепче подсунули шурави-духи. Очухался он уже в горах, на плантации своего афганского «приятеля», где отец того, почтенный аксакал, собирал солидные урожаи со своих маковых полей.

Федор же Броди был механиком от Бога, еще с колхозным стажем, в армии водил БМП и мог починить любой дизель. Его, контуженного и без сознания, духи выволокли из кабины бронетранспортера и уже хотели добить или, отрубив руки, отпустить, но солярка, въевшаяся за долгие месяцы службы в кожу, навела их практичные мусульманские умы на мысль, что этого солдата можно будет использовать иначе, и не ошиблись. Федор не знал ни ям, ни издевательств. Правда, приставленный к нему афганский парнишка мог в любой момент его пристрелить, как собаку, но…

У этих полубосых духов дворы были забиты ржавой, вышедшей из строя техникой — от мотоциклов 40-х годов до вполне приличных японских грузовиков. Была и русская техника — разбитые или сожженные тягачи ГАЗ-66. Фарид, как его называли афганцы, был нарасхват и вскоре мог бы стать стопроцентным мусульманином, сверши над ним мулла ритуальное членовредительство. Женившись, Федор навсегда растворился бы в этой горной и загадочной чужбине. Тормознуло его одно — мусульманину пить горилку «было не можно». Пьяного могли просто забить до смерти палками или забросать каменьями по указу шариатского суда, и это для Федора было «як по минному полю ходыти».

Сам Алексей вместе в семьюстами другими десантниками был сброшен на голову готовых ко встрече духов. Больше половины солдат и офицеров погибли в воздухе. Остальных шквальным огнем минометов и ПТУРСов добивали в ущелье. Из его взвода вышли из этого адского котла только трое. Он, радист и раненный осколком в лицо лейтенант, которого они тащили на себе по горам, пока тот не «кончился». Похоронили, завалив плоскими камнями, и двинули, оставляя солнце за спиной, на север. На вторые сутки их взяли местные дехкане без воды, курева и сопротивления, и перепродали какому-то полевому командиру, а тот, в свою очередь, перепродал их уже по отдельности дальше. Причем за Алексея он выручил афганей в два раза больше, видимо, сержантские лычки ценились и здесь. Была у Алексея попытка побега из плена без всяких шансов на успех. За чем последовали жестокое наказание и долгие ночи в яме да каторжные дни работы под палящим солнцем за черствую лепешку и консервную банку с зеленым чаем…

И вот теперь «боинг», резко накренившись над Манхэттеном, падал большой птицей на посадочную полосу гигантского международного аэропорта «J.F.K.». Слева за окнами остались стоэтажные «близнецы», справа, за косой залива Джамайка-бей, рябили на волнах крошечные яхты и катера, а далее серо-синей, сливающейся с горизонтом далью простирался Атлантический океан…

Одним из спонсоров освобожденных из афганского плена солдат, поручителем с американской стороны, была Русская православная церковь за рубежом. По прилету в Нью-Йорк после всех формальностей эмигрантской службы парней наскоро провезли по Манхэттену и отправили в Джорданвильский монастырь, на севере штата. Ни конференций, ни интервью. К русским бывшим пленным эмигрантская Америка отнеслась равнодушно. Да и шутка ли — таких, как они, легальных и нелегальных эмигрантов, каждый год через все границы и побережья проходили сотни тысяч, и лишь десятая часть от прибывающих выплевывалась депортационными судами в обратном направлении. Что так сильно влекло людей именно в эту страну, осталось для Алексея неразрешимой загадкой.

В монастыре парней встретили хорошо. Монахи были добры и приветливы. Владыка благословил на послушание трудником Федора, опять же в механическую мастерскую, где автомобилей и прочей сельскохозяйственной техники было предостаточно. Алексей выбрал себе место повара, дело было знакомое: до армии он работал вместе с мамой в московском ресторане «Арагви», хотя и недолго. Но меню монахов не нуждалось в большом разнообразии. Частые и продолжительные посты были аскетически строгими и, конечно, необильными. Мясные блюда в любом виде исключались. А вот Пасха и Рождество, как и другие престольные праздники, были великолепны в своей хлебосольной многочисленной смене явств. Грибы, запеканки, всевозможная рыба, овощные и фруктовые салаты, икра и вино, а также мороженое — всем этим потчевались паломники и прихожане в избытке. И было где развернуться фантазии молодого и, как выяснилось, талантливого кулинара.

Помимо послушания, молитв и бдений были они благословлены владыкой и на обучение в монастырской семинарии, сразу на второй курс. Учеба была легкой и интересной, занятия шли на русском языке. Все студенты говорили по-русски, хотя многие с акцентом. Были они, как правило, дети и внуки эмигрантов первой и второй волны, бежавших из Восточной Европы и Северного Китая. Из иностранных языков изучали только английский и греческий (хотя какой же английский для США иностранный!). Исключение для всех составлял старославянский. Многие семинаристы приехали из англоязычной Канады и Австралии. Были здесь и «братья славяне» из Болгарии, Югославии, Чехии и Польши.

Жили все дружно, вино и пиво не возбранялось, но курение было запрещено. И порой, как в армии, друзья собирались келейно после отбоя поговорить, покурить в форточку и выпить «крепкаго». Так же, как в армии, уходили в самовольные отлучки до утра, благо что имели ориентацию правильную и кровь горячую, так что в близлежащих городках недостатка в подругах не имели. Были они заводные студенты-бурсаки, и не было никакой разницы, из капиталистов ты или из лагеря воинствующего социализма. Всем было наплевать на политику, в дискуссиях она не затрагивалась, так как «антихристов коммунизм» ненавидели все. Бывало, что в отношении конфессий — старообрядцев, униатов, а также экюменизма мнения не совпадали, но генеральная линия православия была у всех одна, и это объединяло.

Алексей родился и вырос в Москве, отец его был родом из Сванетии — наполовину сван, наполовину менгрел. И хотя у Алекса мама была русская, звали его здесь Леша-грузин. На грузинском говорить, читать и писать научила его бабушка-менгрелка. Грузинский был так же популярен в семье, как и русский.

После Афгана жизнь маленькой, невероятно далекой от России русской колонии у заснеженной канадской границы казалась Алексею тихой и нереальной сказкой, которая рано или поздно кончится. Это предчувствие становилось особенно острым, когда большинство семинаристов разъезжалось на рождественские и летние каникулы по своим семьям и родственникам. Ему же ехать было некуда. Ожидание потери этой спокойной жизни жило в нем на протяжении всего обучения в семинарии и пребывания в монастыре, вплоть до очередного крутого поворота его судьбы…

Глава IV

Два дня меня никто не дергал, телефон Алекса молчал. Я вышел на работу, день тянулся медленно, заказов практически не было, только пару раз отвезли исправленные кондиционеры. Определившись с напарником на завтрашний день, я зашел в ближайший супермаркет. Холодильник дома был пуст, и решение взять готовую пиццу возникло само собой. Но в тот момент, когда делал заказ, я услышал уже знакомый сигнал телефона. Это был Роман. Как обычно, коротко поздоровавшись, он тут же перешел к делу:

— Слава, у меня сейчас абсолютный цейтнот. Загляни, пожалуйста, на сервис за моей машиной. Это в Марьиной Роще. Там на Огородном проезде есть салон по обслуживанию американских машин. Я оставил там вчера вечером «акуру» на текущий осмотр — смену масла, профилактику тормозов. А сегодня ее нужно забрать и отогнать на дачу в Завидово. Это рядом с Конаково по Питерской дороге. Ты сейчас где находишься?

— В гастрономе, — ответил я недовольно.

— Замечательно! Я как раз хочу тебя попросить закупить продуктов на пару-тройку дней. Будем шашлык кушать и водку пьянствовать. Короче, сделаем передышку от трудов праведных. Деньги, надеюсь, у тебя на покупки есть?

— Деньги-то есть. А как насчет моей основной работы? У меня завтра с утра полно заказов.

— Слава, ты не забывай, чем я занимаюсь — то есть кто я по своей профессии. Короче, больничный тебе обеспечен с любым диагнозом. Ты говорил, что холодильники таскаешь? Ну вот, острый радикулит тебе устрою недельки на две.

— Типун тебе на язык! — разозлился я.

— Ладно, ладно, не психуй, — сменил он шутливый тон на деловой. — Ты, Слава, выручил нас здорово, и я хочу предложить тебе работу в моем бизнесе. Поверь мне, оплата будет раза в три выше, чем ты имеешь в своей конторе, плюс премиальные. Ну, годится такой расклад?

— Вот с этого и надо было начинать, — смирился я.

— Да, кстати, у тебя «жигуль» какого-то непонятного цвета… Ты его оставь вместо моей машины на ночь, ребята к утру сделают любой колор с перламутровым оттенком, как те пуговицы в «Бриллиантовой руке», — сказал он, явно подтрунивая надо мной. — Я оплачу работу. Какой тебе цвет больше всего нравится — красный, зеленый, желтый?

— Пьяная вишня, его нет на светофоре, — брякнул я, желая прекратить пустой разговор.

— Ладно, поезжай в «Додж-караван», но вначале выбери что получше из снеди, выпивки и сопутствующих продуктов, да бери без оглядки на цены — я заплачу позже. Пока.

«Ну вот, — подумал я, — что-то вырисовывается, но что, абсолютно непонятно». Вся эта темная ситуация действовала мне на нервы, как фольга от плавленого сыра на зубы с разрушенной эмалью. Я с каким-то злорадством начал ходить по супермаркету, выбирая самые соблазнительные и дорогие деликатесы, абсолютно забыв о первоначальной пицце. Набрав продуктов, наверное, минимум на неделю для компании из 5–6 человек, не забыл я и о горячительных напитках. Кроме трех упаковок «Хенекена», захватил литровую бутылку водки «Тамбовский волк», скаламбурив продавщице: «Он нам всем — товарищ», дагестанского выдержанного коньяка КВ и трехлитровую бутыль калифорнийского вина «Пауло Росси». Рассчитываясь в кассе, прихватил блок «Парламента», после чего, убрав в карман чек, с удовольствием подумал, что две картонные коробки провизии — это все же перебор. Но отдых за городом и больничный лист на время возможного затяжного похмелья заметно повысили мое настроение.

Спустя четверть часа я заехал в специализированный сервис по ремонту американских машин, где, как выяснилось, меня уже ждали. А шикарная чистенькая серо-сиреневая «акура», как большая заманчивая конфета, отливала цветом вечернего неба. Перебросив коробки с провизией в багажник, я тронулся в путь.

Магистрали были свободны, и мощный двигатель-автомат типтроник сразу и ненавязчиво продемонстрировал гигантскую разницу между ХХ и ХХI веком автомобилестроения. Уже через несколько минут я мягко летел со скоростью девяносто миль в час в направлении подмосковного Конакова.

В пути дважды звонил Роман, уточняя и корректируя мое продвижение. «Прямо как заправский диспетчер», — ехидно подумал я. Его волнение за свою шикарную тачку приятно бередило мои нервы. Каждый раз после звонка я сбрасывал скорость, но потом опять поддавал жару, выпуская через две выхлопные трубы собственное раздражение. Все-таки хороший современный, хоть и чужой автомобиль дает во время езды пусть преходящее, но ощущение независимости (особенно когда его хозяина нет рядом).

Добрался до Завидова на зависть самому себе очень быстро. Уже близ Конакова, не удержавшись, купил на обочине у молодой азербайджанки в русском сарафане пару стерлядей (до кучи), да у рядом стоящей русской старухи, как выяснилось, — свекрови этой азербайджанки, взял большую банку малосольного ассорти — помидоров с огурцами.

Подъезжая к двухэтажной, будто сошедшей с рекламного ролика дачи, на освещенной закатным солнцем террасе второго этажа увидел Ангелину. Она была в розовом платье и, казалось, светилась мягким розовым светом. За ее спиной уходил и гас за ближайшим сосновым перелеском такой же розовый закат. Выглядела она потрясающе и, конечно, знала об этом. Задорно улыбаясь, махнула мне рукой.

Я притормозил у гаража, и одновременно на крыльце появилась Лина, а следом — давешний «спортсмен». Лина стала распоряжаться, что и куда нести. По ее веселой суете я понял, что она сегодня здесь самая главная. Вскоре снова позвонил Роман. Голос у него был довольный:

— Ты, Слава, молодец — затарился отменно, — начал он без предисловий. — Лина мне уже позвонила и поделилась своими кулинарными соображениями на завтра. Ну что ж, мангал имеется, шампуры — тоже. А ты сейчас сделай еще одну мелочь — замени мне запаску из багажника на родной из литой резины «бублик». Это колесо с диском, оно пробито, оставь его в гараже. Да чтобы мне потом не путаться в стопке с новой резиной, положи его нижним, может, когда-нибудь и пригодится. Да не забудь на ночь поставить гараж на сигнализацию, а то порой местные хлопчики пошаливают в поисках самодельного вина. Ну отдыхай, отсыпайся, комнату тебе уже определили. Позже увидимся.

И, как всегда, короткие гудки обозначили конец разговора.

Не откладывая дело в долгий ящик, я достал из багажника увесистое, с металлическим диском запасное колесо и откатил его в глубь гаража. Переложив на него стоящий рядом комплект новой резины, я накрыл стопку черным непрозрачным пластиком, а литую запаску-«бублик» поместил в ее родное гнездо. Закончив с заменой, захлопнул гараж и поспешил в дом.

Навстречу мне плыл ароматный запах жареного мяса, щедро сдобренного специями и чесноком. Это, как выяснилось, Лина запекала в духовке телятину в керамических горшочках. «Спортсмен»-охранник, представленный мне как Паша, тут же в просторной кухне умело шинковал овощи для салата.

— В нашем полку прибыло! — объявил он при моем появлении и тут же подсунул мне две огромные ядовитые луковицы — почистить и порезать кольцами.

«Молодой, а шустрый», — отметил я про себя.

Затем он весело скомандовал мне, как новичку:

— Давай доставай, что там у тебя к запеченному мясу приготовлено? Выставляй на стол.

Я достал калифорнийское «Пауло Росси».

— Ну это для Лины, — прокомментировал Павел.

— Есть и покрепче, — отозвался я, доставая коньяк и водку.

— Ну это ты для себя брал. Положи пока водку в морозилку.

— Ты-то сам что предпочитаешь? — поинтересовался я у него.

— Да ничего, — рассмеялся он.

— А что так, закодировался, что ли?

— Я, Слава, на службе и форму блюду. Вот ты закончил свою смену, можешь отдыхать, а я охранник-секьюрити, и «покой мне только снится». Хотя служба неплохая, и за столом я «равный среди первых», как древние говорили. Но, впрочем, пива я выпью немного, хуже не будет. У тебя, кажется, все предусмотрено.

— Есть и пиво, — ответил я, довольный тем, что догадался его прихватить.

Вскоре мы уплетали ароматное мясо под белым соусом, подбадривая аппетит салатами и спиртными напитками. Паша был хороший, веселый малый, ел с аппетитом и подначивал меня при каждой вновь налитой рюмке: запотевшая бутылка водки тянула к себе мою руку, словно магнит. Хрустящие огурчики и малосольные деревенские помидоры вкупе с горячим ароматным мясом разбередили мой аппетит не на шутку, меня было не остановить, прямо как в прежние времена…

Обычно у нас на путине был сухой закон. Это относилось и к авиации. Но как только переполненные плавбазы и траулеры шли к берегу после долгих дней и месяцев мытарства в океане, рыбаки понемногу «отпускали пуговицы на воротнике», благо спирт по случаю завершения путины из капитанских запасов выделялся не только на День рыбака.

Все это я рассказывал на веранде Паше и Ангелине после сытного ужина, за чашкой горячего черного, как деготь, чая, который умело заварил Павел. «Чтобы лучше бдеть ночью», — как он выразился.

Наша беседа струилась, как чистый лесной ручей, искрясь в лунных отблесках, приукрашенная мужской ложью с крепко подсоленным юмором. Лина давно ушла в свою комнату, а мы все сидели и разговаривали под огромным звездным небом, курили «Парламент» и рассказывали о себе всякие забавные истории из прошлой жизни.

Павел отслужил в свое время семь лет в десантуре. Вначале срочную, затем пять лет прапорщиком. Поучаствовал в кавказской мясорубке… Был ранен при зачистке какого-то горного аула. «Вышиб дверь ногой, а там растяжка».

— Хорошо, что только в ноге осколки заблудились, — смеялся он. — А после службы здесь вот уже больше года баклуши бью. Ты, я вижу, Слава, выпить не дурак. Удар держишь с «зеленым змием». Жена не пресекает случаем?

— Да развелся я, Паша. Уже пять лет тому будет.

— Из-за этого дела? — спросил он.

— Да нет вроде. Я тогда меньше на грудь брал, но больше отсутствовал. Служил в авиации Северного рыболовного флота. Ну и, как это часто бывает, не только с флотскими… Короче, жена подала на развод, я психанул и дал согласие. Вот после развода и сошел с катушек — до того, что из авиации списали «по собственному желанию»… Квартиру разменяли. Она к матери в область, а я в Люблино остался. Как разъехались, так я ее больше и не видел.

— А моя вот на сносях, девятый месяц пошел, наследника жду, — сообщил он.

Уже глубоко за полночь Павел проводил меня в небольшую комнату под самой крышей, единственное окно которой выходило на лес. Сам он расположился на первом этаже в холле. «На боевом посту», — как он выразился по поводу своего ночного бдения. Было похоже, что за полтора года работы охранником он как бы врос в семью и был здесь больше, чем своим. Как в армии или на корабле, он был свой в деле, но насколько свой, я тогда еще не знал.

Глава V

Утром я проснулся поздно, часу в десятом. День стоял теплый, солнечный. Было слышно, как внизу что-то рекламирует ТВ, перемешивая очередной бред с «продвинутой музыкой». Приняв душ и побрившись, я спустился в столовую. Из кухни шел ароматный запах крепкого кофе. Лина в длинном атласном халате зеленого цвета разливала кофе в тонкие фарфоровые чашки.

— Доброе утро, принцесса, — поздоровался я с ней.

— Привет, засоня. Голова не болит после вчерашнего?

— Да нет. Я в порядке…

— Может, хочешь чего-нибудь крепенького?

— Ну если только рюмку коньяка с лимоном, — пошутил я. Но шутка была принята всерьез.

— Садись за стол, — пригласила Лина. — Будем завтракать.

— А что, только вдвоем? — удивился я.

— Да, рано утром позвонил дядя Рома и вызвал Павла. Вернее, он хотел, чтобы ты приехал к нему. У него сегодня с утра в Москве и области какие-то срочные дела. Но Павел сказал, что ты нагрузился, и лучше, если поедет он. Дядя поворчал и согласился.

— А что ворчать-то, сам ведь сказал вчера: «Отдыхайте». Вот я и расслабился, а теперь оправдываюсь непонятно за что.

— Да не переживай ты! Лучше пережевывай, — скаламбурила Ангелина. — Вот твой коньяк с лимоном и бутерброд с форелью.

Я с удовольствием выпил рюмку янтарной ароматной жидкости, лимон и розовая форель подчеркнули выдержку и благородство напитка.

— Тебе кофе с молоком? — спросила Лина.

— Да бог с тобой, — порывисто остановил я ее. — Молоко с лимоном не сочетаются. Лучше просто черный кофе, ну и пару капель коньячку в него не повредит, — выдал я древний рецепт номенклатурных дегенератов.

— Ну ты даешь! — рассмеялась Лина. — С утра весь день под откос пустишь.

Но коньяк в кофе все-таки добавила. Настроение у меня стало подниматься, как двухместная «цесна», только что оторвавшаяся от взлетной полосы аэродрома. Тихая и мягкая идиллия обволакивала каким-то давно забытым тревожным чувством.

— Что с тобой? — спросила Лина, заметив во мне перемену.

— Я, кажется, поплыл в неизвестном направлении…

— Это как? — рассмеялась она звонким смехом, лукаво поглядывая на меня.

— Ну как, как? Такое чувство, что это утро, с солнцем, кофе и коньяком, и с красивой молодой женщиной рядом, никогда не кончится. Чушь, конечно, но так захотелось тишины какой-то, размеренной жизни, что ли… ну и всякое такое… Даже тревожить это чувство жаль.

— А что это у тебя «всякое такое»? — улыбаясь, поинтересовалась Лина.

— Ну вот, весь кайф поломала, — заворчал я беззлобно.

— Странный ты, Слава, какой-то. С первого взгляда простак-простаком, а приглядишься — вроде это у тебя маска, за которой ты скрываешь свою суть, — выдала она, разглядывая меня, будто видела впервые.

— Да ладно тебе, у всех у нас маски надеты, а у некоторых порой и по две-три сразу! А не спрячешься — ходишь, будто голый среди одетых. Лицу в маске тесно, а без нее — неуютно.

— Это так, — согласилась Лина. — Но лучше бы все-таки без нее…

— Ага, как бы не так! И все остальные тоже нагишом, как в бане?

— Ну почему обязательно в бане, — не согласилась она.

— Ну если любовь, тогда — другое дело, — парировал я глупо.

— Значит, любовь — это для тебя дело? — не унималась она, но я не понимал, в шутку сказано или всерьез.

— Да перестань ты придираться к словам. Любовь есть любовь. Много ты понимаешь в этом…

— Мне кажется, любовь не понимают — ее чувствуют. А если чувства нет, значит, просто влечение или страсть, или просто тяга к близости.

— Инстинкт, что ли? — уточнил я.

— Ну, инстинкты — это у животных, а у людей другое… Наверное, в этом чувстве, на дне его, прячется надежда на то, что это когда-нибудь переродится в любовь. Если, конечно, так получится или повезет…

Я слушал Лину и удивлялся ее внезапной мудрости, любуясь при этом непосредственной юной убежденностью.

— Да, ты права: любовь — это великое везение, — не мог не согласиться я.

— А ты любил кого-нибудь по-настоящему?

— Ну как по-настоящему? Была у меня жена, мы разошлись, не захотела ждать постоянно, нашла другого. Может, если бы любил, простил бы, а так — я дал развод. Да и детей у нас не было, а дети в этом деле, как тормоза на скорости.

— Давно это было?

— Почти пять лет прошло.

— Ну и что? Никого не нашел за это время? — допытывалась она.

— Да при чем тут нашел — не нашел! — начал заводиться я. — Спать есть с кем, проснуться не с кем…

— Это ты хорошо сказал, — Лина задумалась. — У меня тоже не все гладко было, а теперь — тем более. В том джипе, что за нами гнался, был человек. Он считал, что я — его собственность. Хотел на мне жениться и настаивал, чтобы я «гяур» прошла — мусульманкой стала. Тогда ему было бы не зазорно ввести меня в отцовский дом. А у него на Кавказе уже одна жена есть. Его дочери уж в школу пора. Говорил, что в 17 лет родители их оженили. А у жены что-то с почками серьезное, когда рожала, чуть не умерла. Так вот Тимерлан говорит, что сына хочет от меня… Их клан вначале крышевал наш клуб, а теперь уже с полгода как выкупил все заведение. И теперь он там начальник по кадрам, все девочки-танцовщицы через него проходят… У меня-то контракт еще с предыдущей фирмой был, а 1 сентября заканчивается. Я сказала, что уйду, так Тимур бесится, места себе не находит. Ты сам видел, как «опекает». Шаг в сторону — попытка к бегству, карается расстрелом, как он любит говорить. Дядя Рома пытался с ним договориться, ну и договорился до открытой вражды и откровенных угроз. А теперь, когда отец мне в Америку грин-карту сделал и сам в Москву прилетел, так все совсем на последнюю грань встало. «Или папа с мамой, или я», — так он говорит.

— А при чем здесь папа с мамой? — не понял я.

— Дело в том, что мама моя умерла при родах, вернее, вскоре после них. Ей внесли какую-то инфекцию… А папа тогда в армии служил в Афганистане. Ему должны были вот-вот отпуск объявить, на бракосочетание, но его в плен угораздило попасть. Лет шесть в плену находился, а затем русские зарубежные организации — «Толстовский фонд» и другие спонсоры уже при перестройке стали выкупать наших солдат у афганцев и давать им на Западе убежище. Отец о том, что я родилась, а мамы больше нет, узнал только спустя много лет, когда уже был в Америке. Помню, он позвонил дяде Роме по телефону, а я уже не маленькая была, взяла трубку и говорю: «Здравствуй, папочка!» Он как это услышал, так и замолчал. Потом уже мне рассказал, что у него горло так сдавило, что ничего произнести не мог. Так и положил тогда трубку, до следующего раза. А вырастила меня бабушка, и дядя Рома помогал постоянно. А как бабушка умерла, так я у дяди любимая племянница стала, благо что других нет. Отец дяде Роме очень много помогал в бизнесе и разных других делах, а Тимур вошел в доверие, и в бизнес втерся со своими отморозками. Теперь у них заваруха, а я — как разменная монета. Может, дядя отступил бы, да только Тимур потом и меня, и дело прибрал бы к рукам полностью. Вот отец и прилетел, начал оформлять мне документы на выезд, и как масла в огонь плеснул…

— Ну так что же вы не обратились, куда следует? — по-идиотски спросил я. — А впрочем, в вашем деле никакие посредники не помогут. Здесь вы сами должны определиться.

— Хорошо бы, если бы этого было достаточно… — тихо промолвила Ангелина.

— Да, положение у тебя незавидное. Видимо, это твой Тимур мне тогда на машине заднюю фару прострелил.

— Скорее всего он. Только никакой он не мой, и подарки я ему все вернула через подругу. А он ее избил, драгоценности забрал и сказал, что ничего не получал. В тот день, когда ты меня первый раз встретил, я приезжала, чтобы при нем рассчитаться и забрать свои вещи из клуба. Администратор спорить с ним стал, Тимур взорвался, а я сказала, что выступлю в последний раз… Попрощаюсь, так сказать, со своим шансом стать великой танцовщицей. Пошла переодеваться и сбежала, бросив там все свои шмотки! Ну, а дальше ты уже знаешь. Если бы мы тогда не удрали, даже не представляю, что с нами было бы…

— Да уж это точно, — согласился я. — Похоже, я все-таки влип в очень скверную историю. Знал бы все сразу, ни за что бы не подписался, — сказал я откровенно.

— Ну а теперь?

— А теперь отступать некуда… Дал слово Роману. Да и ты, похоже, в серьезной беде. Так что можешь рассчитывать на меня. Чем могу — помогу.

— Хочешь, еще налью коньяка? — улыбнулась Лина.

— Ну и себе тоже, а то я, как алкоголик, — пью один.

— Ну какой же ты алкоголик, ты добрый, — улыбнулась она вновь.

— А все алкоголики добрые, может, и пьют из-за этого, — выдал я «философскую» мысль.

Лина налила коньяк и подала мне фужер, сама взяла рюмку поменьше.

— Ну за что выпьем? — спросил я чуть дрогнувшим голосом. — За тебя?

— Нет, за надежду… — предложила она.

Я залпом опрокинул в себя содержимое бокала, коньяк опалил до слез. Я на секунду закрыл глаза и вдруг почувствовал, как мягкие, чуть сладковатые губы Лины жарко припали к моим губам. Желание открывать глаза сразу же пропало…

…Уставшие и опустошенные, мы лежали с Линой на огромной кровати. Солнце пробивалось тонкими полосами сквозь задернутые шторы.

— Слава, ты сумасшедший, — прошептала она мне.

— Ты тоже.

Ее разбросанные по подушке темно-каштановые, почти черные, с бронзовым отливом волосы выглядели каким-то фантастическим костром или невероятным разметанным взрывом. На матовой коже щеки светился румянец, или это только мне казалось, а на самом деле было отражением розового шелка наволочки? Я понял, что с первой встречи безумно желал ее, но не давал этому чувству проявиться, выйти из глубин моего подсознания. И уже тогда, в той бешеной погоне по набережной Яузы был обречен покориться этой страсти и ни за что на свете не согласился бы добровольно уйти и оставить Лину с опасностью, которая ее преследовала. Тогда это еще не была любовь, скорее — страх возможной потери. И надежда, на что — я и сам пока не знал. Наверное, на любовь, и может быть, взаимную… Я слишком долго был один, и, глядя в огромные, бездонные, как Вселенная, глаза Ангелины, я чувствовал, что она понимает меня и читает мои мысли. Думая обо всем этом, я незаметно задремал, блаженно ощущая на своем лице ее дыхание. Последней моей мыслью перед тем, как провалиться в сон, было: неужели все это возможно?..

Глава VI

Очнулся я от невероятного дикого крика. Рядом никого не было. Буквально впрыгнув в джинсы, я босиком бросился из спальни на звук непрекращающихся рыданий. В гостиной, в кресле у огромного экрана телевизора я увидел Ангелину с искаженным от страха лицом, сжавшуюся в комок. Все ее лицо было в слезах и размазанной туши с ресниц. Руками она зажимала уши.

— Что?! Что случилось?! — заорал я, сам не свой от нахлынувшего безумного страха за нее, не понимая, что происходит.

— Они!.. Они их убили! — кричала, захлебываясь в рыданиях, Лина.

— Кого — их? — Я почувствовал, как короткий ежик волос на моей голове зашевелился. — Кого, к-кого? — повторил я, заикаясь, но почти зная ответ.

— Дядю Рому и Павлика…

— Не может быть, — поневоле вырвалась у меня беззащитная глупая фраза.

Но Лина только показывала на экран. Диктор бесстрастным тоном вещал: «По предварительной версии, это вновь начатый передел собственности криминальных структур. На выезде из Москвы, за кольцевой автомобильной дорогой, расстреляна иномарка с двумя мужчинами. Водитель с пулевыми ранениями в критическом состоянии отправлен в ближайшую больницу. Он выпал или сумел выпрыгнуть из отлетевшего далеко на обочину автомобиля. Пассажир скончался на месте. Пожарные, приехавшие быстро, потушили автомобиль». На заднем плане, за диктором продолжала дымиться уже не сиреневая «акура». В машину «скорой помощи» грузили носилки с накрытым белой простыней телом. «Видимо, пристегнутый ремнем безопасности, пассажир потерял сознание и в дыму задохнулся, если, конечно, не был поражен одной из пуль, выпущенных из автомата Калашникова», — продолжал рассуждать репортер. В очередной раз назвав имена и фамилии потерпевших и сообщив их возраст, ведущие перешли к следующей информации.

Я выключил телевизор. Обняв Ангелину, гладил по голове и плечам, пытаясь как-то успокоить — получалось неловко. Думал я в это время совершенно о другом — о том, что оказался с ней в одной лодке, которая неслась к стремнине водопада… Только благодаря случаю я находился сейчас здесь, а не на операционном столе вместо Павла. Вообще-то неизвестно, кому из нас повезло больше… Вслух я произнес, что вряд ли смог бы раненый так «катапультироваться» из машины, как Паша, — я ведь не служил в десанте.

— Зато ты более опытен и внимателен, как водитель, — возразила Лина. — Может быть, удрал бы от них, как в прошлый раз, тем более не на «Жигулях»…

— Может, и так. Только от тридцати пуль «Калашникова» вряд ли можно скрыться или удрать, — тихо сказал я ей.

И уж точно у меня ничего бы тогда не произошло с Линой… Боже, Боже, чудны воистину дела Твои!

Я продолжал успокаивать плачущую Лину, говоря какие-то ласковые, добрые слова, и в это время зазвонил телефон. Чисто машинально взяв трубку, я услышал чей-то знакомый голос:

— Слава, это ты?

— Да, я. А кто вы?

— Алекс, отец Ангелины. Срочно уезжайте из Завидова! Ты на машине?

— Нет, она в мастерской осталась.

— Берите любую попутку и срочно возвращайтесь в Москву. Я звоню с госпитального таксофона. Передай трубку Лине.

Я выполнил его просьбу и услышал:

— Да, папа, — и рыдания вновь разразились… — Хорошо, я уже не плачу, — ответила она, вытирая покрасневшие глаза. — Хорошо, возьму самое необходимое. Ладно…

Затем, растерянно повернувшись ко мне, произнесла:

— Разъединили.

— Да нет, это автомат — жетон обычно на три минуты рассчитан. Что он тебе сказал?

— Срочно собираться и уезжать в Москву, здесь небезопасно. Он позже еще позвонит. И еще сказал, что может ходить, но из госпиталя не отпускают пока.

«Да уж, — подумал я, — с трубкой в боку прогулки до туалета и обратно, хотя туалет у него в палате наверняка есть». Но вслух ничего не сказал.

Уже через пятнадцать минут с одной небольшой, но увесистой сумкой мы спешили через лесок к автостраде Питер — Москва. «Вот тебе и шашлыки на даче, и больничный, будь он неладен», — лезли мне в голову сумбурные мысли. В сумку, кроме самых необходимых вещей, я бросил кое-какие продукты из купленных вчера в супермаркете. Я держал Лину за руку и быстрым шагом поспешил на звук шумевшей невдалеке скоростной магистрали. Лина еле успевала за мной. Ремень сумки врезался в плечо. Погони никакой не было, но что-то гнало нас на новом повороте судьбы, и это что-то было осязаемой опасностью, толкавшей нас в спину…

Глава VII

На последнем утреннем осмотре лечащий врач сказал Алексу, что через пару дней отключит аппарат пневмоторакса, легкое почти чисто и расправилось. Дня через два-три окончательно зашьют рану и еще через неделю-полторы при заметном улучшении выпишут из госпиталя.

Муторно тянулось время, одолевали навязчивые мысли. Бездействие тяготило. Пару раз заезжал Роман, о делах и проблемах своих всего не говорил, многое умалчивал. Петля затягивалась все туже и туже, и непохоже было, чтобы эта, с криминальным беспределом опухоль рассосалась сама по себе. Последний раз он сказал, что собрал деньги и документы, но места надежного для их хранения пока не нашел. Алекс тогда посоветовал ему отвезти все временно на дачу, а после выхода из госпиталя он сам найдет более надежное укрытие.

Деньги были собраны для отступного за Ангелину, но сумма раз от раза все увеличивалась. Было ясно — все они в заложниках, и никто их из цепких лап выпускать не собирается. Да и вряд ли он сам остался бы в живых, если бы в тот злополучный вечер не надел защитный жилет американского полицейского. Первые две пули были задержаны бронежилетом на уровне груди, но, когда он бросился в темную подворотню проходного двора, каких много в старых московских переулках, еще две пули, в бок и бедро, догнали его. Одна вошла между лепестков бронежилета, пробила ребра и осталась в легком. Ее достали. А вторая, видимо, срикошетив от стены, чиркнула по бедру, вспоров кожу.

Алексу все было абсолютно ясно: схем тут не было никаких, была примитивная задача убрать преграду в виде его и Романа, а с Ангелины, как с прямой наследницы, получить все. Без надежной защиты человек становится беспомощным. Если бы тогда он не стал стрелять в ответ в темноту двора, вряд ли бы остался жив.

После утреннего осмотра Алекс позвонил брату, сообщил о возможно скором выходе из госпиталя. Роман собирался на важную встречу, машина должна была заехать за ним с минуты на минуту. Сказал, что произошли решительные перемены и бизнес, хозяином которого он был, теперь практически в других руках. Главный собирается за границу, в Израиль, якобы навестить родню, но скорее всего не вернется вовсе. Все нерешенные проблемы свалились на Романа, и эта встреча должна решить все. Советовал как можно скорее отправить Ангелину в Штаты, подальше от беды. Обронил, что все бумаги уже в Завидово со вчерашнего дня. На этом и закончили разговор, договорившись увидеться через день…

И вот сегодня — это жуткое сообщение в телевизионных новостях, а теперь от «коллег» по бизнесу. Петля захлестнулась, кто следующий? Он или Ангелина? Ясно одно: кто-то из них должен остаться в заложниках, наверное, дочь… Сначала попытались убрать его, с братом получилось «удачнее». Все к этому и шло.

…Он тогда бросил все — Джорданвиль, друзей и соблазнился перспективами, нарисованными ему Романом. Открыл офис в деловом даун-тауне Манхэттена «Лаки Реалстейт» — так было обозначено в документах. Все шло в гору, и шло более чем хорошо. Он не догадывался — знал точно: что отмывается черный нал. Страну грабили все, кому не лень. Роман говорил о хозяйственном бизнесе с регионами — газ, нефть, лес, цветные металлы… И он тогда во все это поверил. Правду он узнал только теперь, страшную и мерзкую. Деньги добывались сатанинским бизнесом — трансплантацией органов. И не исключено, что именно сейчас со злобным удовлетворением новые хозяева этого «душегубного бизнеса» органы его брата отправляют куда-нибудь в Турцию, Эмираты или Израиль. Хотя, как говорил Роман, они отняли у китайцев часть японского рынка…

Десятки, а может быть, и сотни миллионов долларов зарабатывались на органах солдат и офицеров, погибающих в вооруженных конфликтах, без вести пропадающих детей, замерзших, а также на жертвах террористических актов и всевозможных криминальных разборок, ну и, конечно, погибших в ДТП.

Он, глубоко верующий православный человек, бывший сержант Советской армии и афганский пленный, несостоявшийся священник, был втянут в такое богомерзкое дело! Действительно, силен «первый лжец и отец всякой лжи», и вымощена дорога в ад «благими» намерениями…

Теперь он знал, что брат его лишь мелкий стрелочник в гигантском кровавом «тресте», и такие «тресты», как метастазы, разбросаны по всему миру, черпая свою кровавую дань в странах «третьего мира». А теперь и бывший Советский Союз оказался в числе этих стран. Он слышал, что еще в 80-е годы в ведущих клиниках страны имел место быть этот почин — «перестройка» многократно увеличила изъятия органов на экспорт. Но «метастазы» поперли только после развала. Как же он мог не догадаться, не разглядеть в своем американском взлете истинную суть этих «хозяйственных деятелей»! И сегодня с точностью до наоборот звучит в ушах: «Авель, Авель, где брат твой Каин»?

Теперь бороться с этой системой было невозможно, он уже стоял одной ногой на «запретке», и следующая пуля молодого или седого снайпера точно полетит в его лоб или в затылок. А Ангелина окажется у них в лапах и, забитая и посаженная на наркотическую иглу, превратится в безвольный труп, в зомби, как те женщины — живые бомбы джихада.

Тогда, в начале 90-х, он скупил на три с четвертью миллиона долларов огромные территории во Флориде. Это была его первая «целина», к которой в дальнейшем прибавились и другие. Правительственная программа США выделяла огромные кредиты на строительство новых городов «американской мечты». Одноэтажная Америка из пенобетонных шлакоблоков росла, как грибы после дождя. Строительные компании вырывали себе заказы и спешно проводили асфальтированные дороги, водопровод и канализацию к участкам, на которых будут стоять виллы и бунгало. В джунглях болотистых лесов Флориды тянули сотни осушительных каналов, углубляли и превращали их в «судоходные» — для яхт и катеров, чтобы от будущего дома можно было выйти по ним прямо в Атлантический океан или Мексиканский залив. Все это отдаленно напоминало Казахстан 70-х годов, где так же сотни бригад-шабашек строили арочники для скота и сборно-щитовые дома для переселенцев.

Алекс наблюдал, как оффшорные фирмы в Нью-Йорке, Майами, Бостоне или Вашингтоне с русскими «боссами» во главе закупали огромные территории в сотни тысяч квадратных сквер-фит в Майами, Санкт-Петербурге и Дайтона-Бич, а также в Палм-Косте и Сан-Августине, штата Флорида. А сколько еще подобных проектов нашли свое место на всей территории североамериканских штатов? Это оказалось выгоднее, чем канадские болота и полярная мерзлота, где предполагали найти нефть. За восемь-десять лет земля вырастала в цене более чем в двенадцать раз… А стопроцентной прибыли не давал ни один банк и никакие акции. Конечно же, эти ворованные и награбленные деньги не все добывались этим вурдалачьим путем в новой империи «царей Иродов»…

Скорее всего брат получил по заслугам. И если бы на весы была положена его, Алекса, жизнь и жизнь его дочери, с одной стороны, и деньги, власть и благополучие Романа — с другой, то скорее всего брат продал бы и его, и Ангелину, переживая и каясь, как Иудушка Головлев. Он был готовый продукт этой сатанинской системы.

Алекс вспомнил рассказ Романа, как на московские подпольные «корпорации» и «тресты» по трансплантации органов после заявлений родственников в милицию и прокуратуру отряжались всевозможные комиссии и проверки. Но сверху эти дела разваливали, следствие прекращалось, свидетели падали с балконов многоэтажных домов… Все это напоминало Сальвадор начала 80-х годов или Советский Союз после 83-го года.

О каком праве на жизнь человека можно было говорить, если в Москве, столице России, было запрещено спасать людей?! Пьяных и отравленных водкой из технического польского или китайского спирта, которым была залита вся Россия. И уже не китайские одиночки-спиртоносы времен Гражданской войны и НЭПа с сорокалитровыми флягами проникали по таежным тропам на территорию России. Свои «купцы» и «бизнесмены» — недавние комсомольские лидеры — строили терминалы вблизи российских границ и гнали тысячетонные составы по всем регионам опаиваемой, погибающей страны…

Так он думал сейчас, и горько было сознавать себя хотя и косвенным, но участником всего этого геноцида. Он видел всю подлую ложь, знал ее мерзкую суть, ее близкое и дальнее будущее и не мог найти, хотя бы теоретически, выход страны из этого падения в бездну. Он мог читать мысли и предугадывать дела всех этих валтасаров у власти, но как он мог им противостоять?.. Он чувствовал себя Ганнибалом без армии и флота в прогнившем и перекупленном Карфагене, гонимый бандой 104-х олигархов и преданный демосом. Он видел, что армии в России не нужен Ганнибал, так же как не нужен был российским олигархам генерал Лебедь. И так же как Карфаген был уничтожен Римом, так и Россия, ослабленная и преданная олигархами, должна будет пасть и расчлениться перед объединенными усилиями Запада и Востока, ибо и в Ватикане, и в Вашингтоне, и в Токио, и в Пекине, а также и в Тель-Авиве нет более желанной добычи, чем бескрайние российские территории с их бесконечными ресурсами и богатствами. Вот за эти-то территории и покупались, «делались» и «ставились» эти олигархи — пятая колонна, зачумленная саранча…

Находясь в госпитале и вынужденно бездействуя, Алекс подолгу размышлял о превратностях жизни, влиянии событий этой жизни на людей и влияния этих людей на историю человечества. Каждая судьба мизерной песчинкой возводила и цементировала, рушила и вновь созидала самой ей непонятное, невероятное здание «вселенского будущего». И сейчас в просвещенные, передовые, цивилизованные державы закладывались варварско-кабаллистические догмы человеконенавистничества, догмы тарантулов и скорпионов. Практически все погубленные жертвы этой современной массовой «расчлененки» были жертвоприношением современному Валааму — демону зла. И те из людей, кто использовал для продления своей «бесценной» жизни органы загубленных несчастных, были его поклонниками и служили ему, рассчитываясь своими грязными деньгами за продление своего существования. Деньги эти были из плоти и крови ограбленных и выброшенных на улицу стариков и отдавались за плоть и кровь загубленных жертв-доноров…

Как тут не вспомнить пресловутых врачей-вредителей. Они были уже тогда в закрытых клиниках Берии и Гитлера, в лагерях Мао и Пол Пота. Прогресс только больше развращал людей, их злобная сущность умело маскировалась новыми поправками в законах, фальшивыми дебатами в парламентах. Все это была ложь меньшинства против большинства в отвержении библейского «Слова», где не было одного «да» и одного «нет» между двумя говорящими… И прав был великий бард предперестроечного времени, утверждая, что «пророков нет в Отечестве моем, но и в других отечествах не густо», что «все не так, как надо…» За безграничную популярность и народную любовь он и был уничтожен очередным диктатором, которому уже не помогали ни искусственные, ни трансплантированные почки. Такие честные и популярные патриоты — всегда огромная опасность для лютых ставленников олигархии, поэтому-то их и убивают.

Конечно, подстраховка — дело хорошее. Говорят же в народе: «Береженого Бог бережет, а небереженого тюрьма стережет». Но только в России, в псевдодемократии, могут голоса «считать», и подделывать бюллетени здесь еще сто лет не разучатся. Только вот будут ли у нее эти сто лет?.. «Была монархия — была и честь, а нынче сволочи не перечесть», вспомнил он белоэмигрантский афоризм. Есть ли они еще среди живых — те свидетели и преданные участники Белого движения? Вряд ли. Дети их и внуки, а также разбросанные по всему миру после Второй мировой войны «джи-пи» — перемещенные лица уже не те. От русскости в них хорошо еще если осталась вера православная — вот и все, пожалуй. Но и это немало. Христианская Православная апостольская церковь — вот единственное, что осталось у России, ее последний шанс на спасение…

Так думал Алексей, прогуливаясь вдоль стен длинного госпитального коридора. Ранения изменили его, сейчас он чувствовал себя так же, как тогда в Афгане, в плену. Рядом со смертью отчетливо видишь и чувствуешь вечность. Особенно в те минуты, когда «невеста с косой» прошла мимо, обдав холодом могилы. Когда, увернувшись от нее, отступаешь все дальше и дальше от края бездонной пропасти. Перед лицом смерти эти две выпущенные в подворотне пули выглядели «смешными царапинами». Он выжил, но надолго ли?.. Опять же, если в тот момент у него бы не было при себе короткоствольного пятизарядного «бульдога» и не ответь он двумя выстрелами в темноту, наверняка они добили бы его, беззащитного. А так слиняли, поняв, что сами могут получить по маслине. А вот Роман не проскочил над бездной. Наверное, кто-то из них должен был ей достаться. Не удалось брату уйти от судьбы, видимо, грехи не дали, тяжесть, наверное, огромная была…

Ну а дальше что? Они требуют вернуть все деньги, переписать все документы на владение землей. Как только он сделает им этот «подарок», его вместе с десятком свидетелей отправят к праотцам без долгих колебаний. Это не частный бизнес держит его за горло, а государственный спрут, вернее его дочерний выродок-монстр. Круг опять замыкался и уходил по спирали в бездну. Он вспомнил, как отписал часть земли, что по соседству с угодьями Мстислава Ростроповича, Джорданвильскому монастырю на увеличение площади кладбища. Так же поступил тогда и Ростропович. Алексей улыбнулся, вспоминая, как на маленькой двухместной «цессне» прилетал пассажиром в Джорданвильский монастырь, как садились на дороге меж кукурузных полей. А Федор, весело ругаясь, спешил обнять друга. Он теперь там, на кладбище, за главного и так же, как и раньше, ходит на монастырские озера — купается до белых мух, вызывая раздражение монахов и восхищение местных жителей.

Тут Алексей был оторван от своих мыслей молоденькой медсестрой, пригласившей его на очередные процедуры.

Глава VIII

«Проголосовав», я остановил на магистрали первый же дальнобойный грузовик с московскими номерами и без особых проблем договорился с водителем, презентовав ему упаковку «Хенекена». Мы с Линой взобрались в высокую кабину КамАЗа. Водитель был пожилой добродушный дядька. Тут же завязалась обычная в таких случаях непринужденная беседа. Я посетовал на сломавшуюся машину и испорченные напрочь выходные, выслушал его искреннее сочувствие. Он пожаловался мне на плотный график: вот возвращается из Питера и уже завтра, загруженный, снова должен уходить в рейс.

— Ты посуди, — обращался он ко мне, — я уже почти три дня не спавши кручу баранку — напарник-то сбежал. Ясное дело, молодой, на подъем легкий, нашел что полегче, а мне семью тащить надо. У баб какая зарплата — пыль одна, на чулки и пудру не хватает. Дочери у меня две и сын — мальчонка еще, в 7-м классе. Последыш, стало быть. Разобрали бы быстрее девок замуж, так легче стало б. А кто разбирать-то будет? Одних постреляли, другие от наркоты лечатся, третьи за миллионами гоняются, а девкам-то рожать пора. Вот и липнут к ним всякие пришлые, что и по-русски говорить-то толком не умеют. Да хоть бы путевые были, а то так — вахлаки разные, торгаши да батраки поденные.

— Что верно, то верно, — поддакивал ему я.

— Тут еще проститутки почти у каждого столба по МКАДу семечки грызут. По магистралям их, бедолаг, то и дело в целлофане в морги увозят. За рейс, бывает, двух-трех сбитых насмерть встречаю. Никогда раньше такого не видел…

А Ангелина мирно посапывала на моем плече, и дыхание ее было по-детски безмятежное. Словоохотливый водитель, как бы извиняясь, добавил, поглядывая на нас:

— Я ведь другой раз не корысти ради попутчиков беру, а чтобы не уснуть, не дай Бог, на скорости. Это ведь беда страшная для нашего брата. Хотя, конечно, и останавливаешься порой подремать малек, да ведь немного совсем… На хозяев челночим бесперебойно… Хорошо хоть, что работа постоянная есть…

Я ловил себя на том, что сам был готов закемарить. Осторожно опустив до половины стекло на двери, закурил. Сигарета тлела в моей руке на ветру, как бикфордов шнур. Встречный ветер освежал и прогонял дремоту. Трасса была свободная, машины шли в основном из Москвы в питерском направлении. На полдороги от столицы на каком-то разъезде движение остановил гаишник, пропуская две пожарные машины, бешено гудящие почти локомотивной сиреной. За ними вслед проскочила «скорая помощь». Дальше уже без остановок мы домчались по «Ленинградке» до Речного вокзала и, пожелав друг-другу всего доброго, расстались.

Взяв у метро такси, решили сразу же ехать к Алексу, но тут раздался его звонок.

— Слава, — сказал он, — с Ангелиной сегодня ко мне не приезжайте, это опасно. Пусть она пока побудет у родственников, а завтра я определюсь, что и как.

Я передал телефон Лине, стараясь не прислушиваться, о чем она говорит с отцом.

Далее по пути у нас была ремонтная мастерская, где я оставил свой «жигуленок». Там меня ожидала приятная неожиданность. Моя перекрашенная шестерка выглядела как новая, сверкая темно-шоколадными боками.

— Ну как машина, нравится? — спросил мастер.

— Высший класс! — только и нашел я, что ответить. — Сколько?

— Не переживай, у нас кредит. Дай мастерам «премию» от души за старание и качество — вот и все.

Я достал тысячу рублей, приплюсовав к ним чуть начатую трехлитровую «Пауло Росси» и, донельзя довольный, распрощался.

Вначале мы решили заехать ко мне, перекусить и собраться с мыслями. Машина будто соскучилась без хозяина — летела по Третьему кольцу как ласточка. И менее чем через полчаса я парковал свою «новенькую» красавицу в гараж-ракушку напротив своего подъезда.

Мой бело-серый, из силикатного кирпича четырехэтажный дом хрущевской постройки в виде дурацкой буквы «Г», казалось, с радостью встречает нас с Ангелиной. Пока поднимались на третий этаж, я извинялся за свою однокомнатную берлогу и холостяцкий «порядок» в ней. Голос предательски подрагивал и напряжение минувшего дня концентрировалось в одном, подавляющем всё желании. Как только мы закрыли за собой дверь, я рывком привлек к себе Ангелину, и мы застыли в долгом поцелуе. И сразу исчез страх — страх того, что этой ночью не повторится невероятно счастливое и трагическое утро, страх потерять еще не найденное. Мягко отстранившись, Лина спросила:

— Ты меня хотя бы покормишь?

— Не только. Я с тебя пылинки буду сдувать всю оставшуюся жизнь. Только ты пожелай этого.

— А не обманешь? — засмеялась она.

— Нет, не смогу…

Из всего того, что я захватил, мы сделали шикарный ужин. Полбутылки начатого утром коньяка завершили этот, как оказалось, прекрасный вечер. А впереди была великолепная ночь. Никакие телефонные звонки нам больше не помешали.

А утром оказалось, что телефон отключился — мы забыли поставить его на подзарядку, но это нас совершенно не удручало. Подключив телефон к сети, я выскочил из дома, чтобы купить в ближайшей булочной что-нибудь к чаю. Во дворе встретил своего напарника по работе — мы жили по соседству.

— Ты что это, — спросил меня Николай, — пропал и не объявляешься совсем? Случилось что?

— Да, случилось. Я до конца недели, а может и двух, работать не смогу. Беру отпуск за свой счет.

— Что-то серьезное? — допытывался он.

— Личное, — ответил я.

— Давно бы так! Пора заканчивать жизнь холостяцкую, — подначивал он меня, пока я не скрылся в подъезде.

Кофе по-турецки уже был готов, его крепкий ароматный запах волновал чувства. Заметив во мне состояние гончей, идущей по следу, Лина сообщила:

— Только что звонил папа и просил приехать к нему незамедлительно.

Ну вот, обрушилось у меня все внутри, теперь и папа в курсе наших отношений… Впрочем, так даже лучше — не надо что-то изобретать и скрываться, как школьникам… Правда, разница в четырнадцать лет будет всегда давить на подсознание… И тут же я оборвал себя: какая там разница, если, может быть, завтра какой-нибудь отморозок за пакетик героина выстрелит в спину!.. Ладно, как-нибудь прорвемся, решил я, выходя с Линой из подъезда. Пусть будет, что будет!

Алексей встретил нас в холле госпиталя. Утром у него, оказывается, уже вынули дренажную стеклянную трубку из легкого и зашили отверстие. Раны пока беспокоят, но он надеется дней через пять покинуть это заведение. На похороны Романа, а вернее, на кремацию, он поедет, но затем придется вернуться в госпиталь. С телом будут прощаться при закрытом гробе, так советовали в похоронном бюро, и последняя жена Романа с этим согласилась. Две предыдущие участвовать в похоронах отказались.

— Слава, ты утром заедешь за мной сюда к десяти часам, договорились?

— Йес, о`кей, — ответил я, как мне показалось, почти по-американски.

На его осунувшемся лице промелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Ты забыл добавить «сэр», — то ли в шутку, то ли всерьез произнес Алекс.

— Точно: не знал да забыл, — усмехнулся я.

— При желании это можно будет поправить, — теперь уже улыбнулся Алексей. — А теперь, извини, мне нужно поговорить с Ангелиной.

— Мне необходимо удалиться? — догадался я.

— Останься в холе, а мы с Линой зайдем в палату.

Я отошел к окну и стал тупо смотреть на улицу. Все происходящее со мной пока не поддавалось трезвому осмыслению. Подобранный мною раненый Алекс… Лина!.. Гибель Романа… Лина!!!

Вскоре она вышла и направилась ко мне.

— Папа извинился — он хочет отдохнуть. Еще он сказал, что предпринял шаги для того, чтобы в дальнейшем обезопасить меня и себя, — сообщила она.

— А меня это, видимо, не касается? — с обидой уточнил я.

— Вся беда в том, что это касается и тебя тоже, и я об этом сказала папе.

— И какой был ответ?

— Сказал: может, это и к лучшему, — вдруг засмеялась она, прижавшись к моему плечу. — Мне кажется, Слава, что за эти несколько дней, как мы с тобой познакомились, пролетел целый год…

Я с ней молча согласился.

Глава IX

Мы вернулись ко мне. По дороге я купил огромный букет роз, шампанское и трюфельный торт. Решение отключиться от всего остального мира и быть вместе было обоюдным. Ангелина выглядела великолепно и очаровывала меня в роли хозяйки дома. Ее непосредственное безмятежное отношение ко мне, вдруг вспыхнувшая привязанность двадцатидвухлетней девушки немного смущали и настораживали меня. Я спросил ее об этом. Почему она так внезапно и крепко, как ладья в непогоду, прибилась к моему берегу? Я подсознательно ждал ее почти шесть лет, еще не зная, кто она. Но я чувствовал: где-то она есть и рано или поздно мы встретимся, и все так и должно будет случиться… Но что у нее на душе, я, конечно, не знал…

Лина ответила просто:

— Я боюсь, и боюсь все больше и больше. Уже почти полгода, с тех пор как приехал отец, я ощущаю постоянную опасность. Прежде я думала, что это паранойя, но теперь поняла — просто приближение беды. И вот беда пришла. Уже нет дяди Ромы, Павел в реанимации в критическом состоянии. А меня ты вырвал, как птичку, из лап этого ужасного «кота». Что будет дальше, я не знаю… Папа сделал мне грин-карту на постоянное проживание в США… Я бы могла вписать в документы своего мужа, которого у меня нет… А могу и не вписывать, если он не захочет…

При этих словах она мило и просто улыбнулась, а меня захлестнула нежность.

— Но я очень боюсь быть одна не только здесь, но и в Америке, — продолжала она, и я не стал ее перебивать. — На отце повисли огромные деньги — десятки миллионов долларов, и он чувствует себя так же, как и я, заложником этих денег. И больше, чем за себя, боится и переживает за мою судьбу… А с тобой мне хорошо и спокойно, ты не сходишь с ума от этих проклятых денег… Но мне страшно и кажется, что постоянно нарастающее напряжение оттолкнет тебя, ты не выдержишь и уйдешь, оставив меня одну…

— Ты хочешь сказать, я испугаюсь и брошу тебя? Предам Алексея и его дело? — спросил я.

— Пойми, нас же могут убить здесь в любое время! И это не трусость, а чувство самосохранения, оно естественно и не позорно. Зачем тебе-то умирать? Ты же даже детей после себя не оставишь, их у тебя пока нет. Со временем ты можешь перестать любить меня — пройдет вспышка страсти, ты охладеешь… Словом, логика победит чувства…

Какое-то время мы молчали. Я немного потянул паузу — не из сомнения, а просто подсознательно проявилось эгоистичное чувство хозяина положения. Что поделать: почти в каждом человеке сидит эта червоточинка и проявляется в какие-то моменты. Ведь только что хотел отдать ей всю свою нежность, а тут же мучаю ее своим молчанием…

— Я останусь с тобой до последнего черного или белого момента в нашей общей судьбе, чем бы мне это ни грозило, — наконец сказал я. — Но и ты должна пообещать, что никогда не предашь меня, не уйдешь к другому и…

Я не успел закончить свою тираду. Лина гибко обвила меня, запечатав мои губы жарким поцелуем, и все началось заново. До следующего утра мы так и не встали с постели…

Утром я проснулся первым, умылся и прибрал следы вчерашнего пиршества, сварил кофе. Лина так сладко спала и была так красива, что я не решался ее разбудить. Меня выручил звонок телефона. Это был Алекс. Поздоровавшись, он напомнил о нашей встрече и попросил передать трубку Лине.

Спросонья Лина, как прилежная школьница, на вопрос строгого учителя «Что нового?» ответила, не открывая глаз и еще сонным голосом:

— Папа, а Слава мне сделал предложение.

— Когда?

— Вчера вечером, и ночью тоже, — засмеялась она, окончательно проснувшись. И зажав ладонью микрофон, довольная, сообщила: — А папа не против. — И затем снова в трубку: — Сейчас выпью кофе, и мы выезжаем.

Я был поражен, как все просто и легко Ангелина расставила по своим местам, не сомневаясь в правильности решения. Своим каким-то 26-м чувством она поняла, приняла, полюбила и осталась, быть может, навсегда со мной. И, выбрасывая белый флаг капитуляции, я только и смог добавить:

— Но подкаблучником я не буду! — При этом я глубоко сомневался в сказанном.

Счастливый, я пошел заводить своего верного «боливара».

При встрече с Алексом меня ждало первое и, видимо, далеко не последнее огорчение: мы должны были расстаться с Ангелиной до следующего дня. Джип «шеви-бронко» с нанятой охраной разлучил меня с Линой. Я снова почувствовал себя одиноким скромным водилой, случайно затесавшимся в компанию богатых и серьезных людей, независимых и сильных, даже в своих бедах. Я понял: охрана — эти вышколенные бывшие бойцы спецназа — ответный ход Алекса. Теперь уже только его собственное направление ведения дел покойного брата, не зависимое ни от кого, охранялось от влияния извне и подчинялось только его волевым решениям — как хозяина бизнеса, который он, видимо, уже считал своим.

Сдержанно попрощавшись с Линой, я пошел к своему верному «боливару», и моим единственным желанием в эту минуту было куда-то уехать и напиться в лом. Но услышал за спиной:

— Слава, не спеши уходить.

Я остановился у машины, в пол-оборота повернувшись к Алексу.

— Ты что, обиделся? — спросил он.

— Да нет, просто огорчился.

— Понимаю тебя, но мы не веселиться будем. Отдадим последний долг Роману, а урну с прахом заберет его жена через неделю. Кстати, вот еще новость. Дача, с которой вы удачно и вовремя слиняли, менее чем через час «случайно» заполыхала. Соседи, заметившие пожар, а до того двух незнакомцев, вызвали пожарных и милицию. Следов не оказалось. А пожарные прибыли быстро, и дом все-таки удалось спасти. Правда, внутри почти все выгорело. Ну да Бог с ней — дача застрахована, поджог не доказан. Причиной определили замыкание в проводке. Хотя я уверен, что они приезжали за Линой и, не найдя ее, решили отомстить таким вот образом. Слава, вспомни свой последний разговор с Романом — о чем он тебя просил в тот момент?

— Да ни о чем, — я немного удивился вопросу. — Просто он велел поставить машину в гараж.

— А что еще?

— Еще включить сигнализацию и идти отдыхать. Доволен был чем-то.

— И все?

— Да, еще велел поменять и положить обратно родную литую запаску, — вспомнил я. — Ну «бублик», а баллон, что вместо нее был в багажнике, откатить в гараж к запасной резине. Он еще с металлическим диском был, тяжелый. Ну я так и сделал.

— Молодец, — похвалил Алекс. — А теперь тебе такое поручение: нужно забрать это колесо, если, конечно, оно еще там. Я не буду скрывать от тебя — это небезопасно. Ты готов помочь мне?

— Готов. Спасибо тебе, — ответил я.

— А спасибо-то за что? — удивился Алекс.

— За Лину, за то, что я ее пока не потерял, и за надежду, что не потеряю в будущем.

— Да я вижу, парень, это у тебя серьезно, — сказал Алекс, пристально всматриваясь в мои глаза.

— А на тридцать шестом году жизни несерьезно быть не может, — жестко отрезал я.

— Тогда держи свое счастье крепче…

Затем он протянул мне барсетку:

— Здесь деньги для тебя и короткоствольный пятизарядный «бульдог» серьезного калибра. Будь осторожен. Я не хочу втягивать в свои дела посторонних людей. Поручение я тебе даю важное. Скорее всего, в этом баллоне очень серьезные документы, которые хотел передать мне Роман— Гудлак, — сказал он мне на прощание и пошел к стоящему за шевроле лимузину.

Мне оставалось только последовать его примеру. Сев в свою шестерку, я окончательно утвердился в том, что мои приключения не закончились. В барсетке вместе с револьвером я нашел пачку пятидесятидолларовых банкнот общей суммой пять тысяч — своего рода гонорар за мой риск. Но не деньги грели меня. Я был рад, что остаюсь в этом рисковом деле и нужен Алексу и Ангелине. Это был для меня самый весомый аргумент, который важнее всего остального.

Я завел машину и отправился в путь, сделав, таким образом, шаг в неизвестное, но необходимое мне будущее, совершенно не предполагая, чем оно закончится и когда. Думал я в это время только о Лине.

Глава X

Дома меня ждал сюрприз — приехал старый товарищ и сослуживец по Мурманску и Северному пароходству Владимир Палеев, в прошлом пилот, а теперь раздобревший и, как всегда, неунывающий Владимир Аркадьевич. Он сидел на лавочке у подъезда, рядом стоял его чемодан. На чемодане красовалась початая бутылка водки «Северное сияние», а закуской служил кусок вяленой оленины. Он как раз подносил пластиковый стаканчик ко рту, когда я вышел из машины метрах в десяти от него. Быстро дернув рукой в направлении подбородка, он сделал глотательное движение, затем замер и набычился, после чего зашелся удушливым кашлем. Выпуклый его живот, как огромный поплавок, быстро задергался вверх-вниз. Кашлянув в последний раз, он протянул в мою сторону руки для крепкого мужского объятия, из которых, впрочем, так и не выпустил уже пустой стаканчик и кусок оленины.

— Все-таки ты гад, Слава, и глаз имеешь нехороший — вот сглазил мне стопарик, а я ведь мог и захлебнуться, — произнес он, совершенно уверенный в том, что минуту назад чудом избежал смерти.

Я был рад видеть его помятую, с трехдневной щетиной, вечно недовольную физиономию.

— Я, понимаешь, с поезда. Давал тебе телеграмму, а ты не встретил. Носишься неизвестно где, телефон не отвечает. А я вынужден был потратиться на такси и вот уже больше часа кукую здесь на лавочке.

Полуобняв его за плечи, я подхватил чемодан и двинулся к двери. Володя с водкой и олениной, уже повеселевший, спешил рядом.

— Слава, ты знаешь, что произошло? Меня выперли из авиации. Говорят, что здоровье кончилось, и запах перегара постоянный… А как ему не быть, я ведь спирт пью, «Полярный», 70 градусов. Он же за ночь не выдыхается из организма. А утром опять же минералки хлебнешь — и результат налицо — старые дрожжи действуют.

— Ты, Володя, всегда был выпить не дурак. Удивляюсь, как это ты до сих пор пилотировал.

— Нет, Слава, — остановился он у двери, внимательно наблюдая за набором кода, — я уже три года как сидел в порту на разных должностях, руки отказывать начали — подагра, понимаешь. Прицепилась, мать ее…

Уже идя по лестнице, он повторил по памяти код замка на двери подъезда.

— Видишь, а зрительная память идеальная.

— Ты в отпуск? — спросил я его.

— Навсегда, — коротко ответил он.

— Как это? — удивился я.

— А вот так! Я пенсионер, у меня вторая нерабочая группа инвалидности плюс полярный стаж, да вдобавок я еще и алкоголик, — сказал он весело. — Двое суток, почитай, в поезде пили. Вот это последняя бутылка из того, что я с собой захватил. Ну и попутчики, естественно, не порожняком ехали. Интересные люди, я тебе доложу, — двое после освобождения возвращались, так мы даже подружились, обменялись телефонами. Я, конечно, твой дал, так как у меня другого нету.

Все это он успел мне рассказать, пока мы поднимались на третий этаж. Зайдя в квартиру и бросив быстрый взгляд на порядок, наведенный Ангелиной, и проведя пальцем по одной из книжных полок, он, задумавшись, изрек:

— Да я вижу, ты здесь не один. Что, опять женился?

— Пока нет, — ответил я.

— Ну, тогда это нестрашно. Поживу у тебя на кухне. Вон она какая у тебя просторная! Передвинем диванчик, мне места тут хватит.

Возразить я ничего не мог, тем более зная его обидчивый характер.

— Да ты, Слава, не переживай. Деньги я действительно уже все пропил, те, что в дорогу брал. А весь свой капитал я перевел в Крым, в Евпаторию, у меня там родственники. Но хрен с ними, с родственниками. Главное, Евпатория — это единственное место, где я чувствую себя хорошо и болезнь моя отступает. Ты, Слава, как думаешь, за что такое «счастье» бедному еврею?

— За то, Вова, что баб любил без разбора, всех подряд. Соответственно и пил все, что горит и по каждому поводу. И как следствие — часто отдыхал на морозном воздухе пьяный, и оттирали тебя снегом с водкой пару раз только на моей памяти. А на ногах мизинцев не хватает, где они у тебя?

— Так ведь отморозил я их, отняли. Не разрешил бы, так все одно отвалились бы — почернели они уже тогда, че их жалеть-то теперь? — вперился он в меня своими недовольными большими, чуть выпуклыми коровьими глазами.

— Вот, Вова, в этом-то все и дело. И подагра твоя — результат вечной мерзлоты Заполярья. Ты и руки там не раз морозил, хорошо хоть целы остались.

— Вот падла! — выдохнул он, оцепенев. — А я и не додумывался до этого. Действительно, оттирали не раз, и даже спиртом. Вот, Слав, видимо, потому я и потянулся к теплым грязям Крыма… Ты сам-то в каком режиме находишься? — спросил он.

— В напряженном…

И я вкратце рассказал ему о своих приключениях.

— Да-а, завидовать пока нечему, — констатировал он. — А впрочем, если ты не против, можешь на меня рассчитывать. Я не у дел, на месте сидеть долго не умею, а в вашем бизнесе, может, и для меня ниша найдется. Тем более что босс твой, похоже, человек приличный и не жадный. Как ты на это смотришь?

— Только положительно. Но, сам понимаешь, рисково это все…

— Ничего, прорвемся как чирий на заднем месте… — успокоил он сам себя, раскладывая на журнальном столике северные деликатесы и наполняя рюмки своим любимым напитком.

За разговорами и воспоминаниями время бежало быстро. Пару раз мы выходили на воздух за очередной бутылкой крепкого. Повстречавшийся во дворе Николай присоединился к нашим посиделкам, которые затянулись далеко за полночь. Так как следующий день у него был свободен, мы определились поутру втроем отправиться в Завидово. А по возвращении я обещал накрыть им поляну, и решение это было не самым трезвым…

Утром, как это бывает в подобных случаях, Николай с Володей, крепко подружившиеся за время наших возлияний, в категоричной форме потребовали от меня — срочно опохмелиться. Оставлять запойного Вову одного в доме, а тем более с Николаем, у меня не было никакого желания. Я велел им садиться в машину. В ближайшем магазине купил четвертинку водки, пару упаковок баночного пива и вяленой рыбки на закуску, и мы отправились в путь.

Сам я с утра обошелся наикрепчайшим чаем с лимоном, и так как я вел машину, мои загульные приятели оставили меня в покое. Сидя на заднем сиденье, они довольствовались ершом в прямом и переносном смысле, запивая водку пивом и заедая все это мелкой сушеной рыбешкой. Дорога им была в радость. А поездка на полусгоревшую дачу воспринималась как приятный выезд на природу.

Подъезжая к дому, я обратил внимание на развороченную тяжелыми машинами землю приусадебного участка. Помимо глубоких отпечатков колес пожарных машин были видны следы более узких шин милицейского уазика и совсем свежие — поверху — широкие следы с редким, явно не российским узором протектора — отчетливо видным отпечатком тяжелого автомобиля, вероятно джипа. Машина доехала до крыльца дома, затем, видимо через какое-то время, пробуксовав на измятой траве газона, развернулась и уехала.

Входная дверь дачи была заколочена. Окна первого этажа закрыты фанерными щитами, так как стекла лопнули при пожаре. На верхнем этаже часть стекол была цела, часть закрыта пластиком или фанерой.

Подойдя к гаражу, я приподнял лежащий чуть поодаль шлакоблочный кирпич, под которым на примятой траве лежал ключ, оставленный мною же в прошлый приезд на дачу. Было видно, что никто за все это время не брал его в руки. Открыв дверь, я убедился, что внутри все было, как прежде. Мои спутники, отошедшие по малой нужде за угол дома, уже спешили обратно.

— Ну, что тут будем брать? — спросил Николай, деловито осматривая помещение.

— Да вот этот инструмент в металлическом ящике, домкрат и одно колесо с диском, — равнодушно ответил я.

— А остальные четыре баллона? — напомнил он.

— Пока не нужны. Да если их брать, то понадобится скорее твой грузовой «вен», а не моя «шестерка». Сейчас необходим только один, потом, если понадобится, остальные хозяин сам заберет. Хотя, насколько я знаю, менять резину он не собирается. Просто баллон пробит, вот и попросили привезти новый. Что ж не помочь богатому человеку? Давайте, берите нижнее колесо из стопки и катите к машине, а я прихвачу инструменты и домкрат.

Насчет домкрата и ящика для ключей я придумал на ходу, сам не зная зачем. Просто вспомнил в тот момент почему-то поговорку — «Подальше положишь — поближе возьмешь».

Мы быстро управились с этим несложным делом. Поместив все взятое в багажник, я закрыл гараж на замок, а ключ положил на прежнее место. Усевшись в машину, мы тронулись было в обратный путь, но застряли в размокшей от воды и разрытой тяжелыми машинами земле. Пришлось моим спутникам выходить и толкать автомобиль. Наконец мы выбрались на проселочную дорогу. На выезде из дачного поселка нам вслед что-то кричал местный сторож, но останавливаться было неохота, и я только махнул ему рукой.

Обратная дорога была веселее. Я периодически останавливался у ларьков купить пива моим «помощникам» или для того, чтобы они сбегали облегчиться в ближайших кустах. Так или иначе, еще засветло мы вернулись домой. На мое предложение «накрыть стол», к своему удивлению, я услышал отказ. Николай сослался на то, что завтра у него много работы. А Володя — так тот просто, не раздеваясь и не постелив постель, завалился на свой диван на кухне и тут же захрапел. Я принес ему подушку и легкое одеяло, поставил рядом на столе недопитое пиво, зная его манеру греметь и будить всех в поисках быстрой опохмелки. Потом подумал и достал из холодильника еще одну бутылку и присовокупил к початой. После чего сам отправился спать с приятным чувством успешно завершенного дела. Привезенное колесо я оставил в багажнике машины в ракушке во дворе, решив, что незачем тащить эту грязь в квартиру.

Глава XI

Алекс чувствовал себя хорошо. Он почти оправился от потери крови, его раны затянулись и врач снял швы. Хотя ранение было довольно серьезное, задетое легкое расправилось и дышало, как прежде. Правда, поврежденные ребра еще болели, но это уже было не так страшно.

Выделенные ему люди из Афганского корпуса ветеранов, немногословные профессионалы-охранники, хорошо оплачиваемые надежные бойцы, солдаты еще недавней, но уже почти забытой войны, вызывали расположение к себе. Правда, порой он чувствовал холодок в их отношении к нему как к бывшему пленному. Память той идеологии, отвергнутой, но не забытой, внушаемой почти семьдесят лет, эта же память, как тонкая невидимая струна прошлого афганского братства, братства риска, крови и смерти, а также плена звучала в глубине души ностальгией по прошедшей юности.

Шестеро еще молодых, но уже тронутых сединой мужчин честно выполняли свой долг. Старший из них — Виктор Крачковский, ушедший в запас по состоянию здоровья майором спецназа, после вывода войск из Афганистана нашел себя здесь, в частном охранном бюро. Остальные пятеро, бывшие старшины и прапорщики ВДВ, были под стать своему командиру. Охраняли они Алекса не за страх или деньги, а за совесть. Алекс перевел два миллиона долларов в фонд погибших и искалеченных бывших афганских воинов. Сумма эта для него была невеликой потерей, он даже считал ее недостаточной. Тем не менее этот жест доброй воли вызвал ответное уважение.

Вчера Алексу позвонил сторож дачного кооператива, сообщил, что приезжали люди на шестой модели «жигулей», поддатенькие, покрутились минут пятнадцать и уехали. Похоже, вовремя, так как вскоре объявились другие, на красном джипе, «форд-эксплоер» вроде бы. Похоже, кто-то им сообщил о приезжавших. Не застав никого на месте и честно отсидев в засаде два часа, «бригада» убралась восвояси. Это было вчера, а сегодня тот же сторож сообщил, что утром вновь подъезжали машины, теперь уже рабочий «соболь», а следом, минут через десять, джип с «бригадой». Что там происходило, он сказать не может — не видел, но через значительное время эти машины вместе покинули расположение полусгоревшей дачи. Показалось сторожу, что в грузовом вэне сидел уже другой водитель, явно не славянской наружности.

Что все это значило, было неясно, но что Вячеслав благополучно выполнил данное ему поручение, Алекс знал еще вчера. Их разговор состоялся поздно вечером. Осталось только получить документы и деньги, предусмотрительно спрятанные Романом в запасном колесе. Деньги должны были послужить первым взносом новым хозяевам за спокойную жизнь, но жизнь эта оборвалась, отпустив грешную душу Романа в вечные неведомые мытарства. Получалось, что деньги не были главным в этом деле, а вот документы — это, пожалуй, основное. Компромат, бомба с часовым механизмом, опасная как для прежних, так и для новых хозяев. Хотя, скорее всего верхние, то есть основные хозяева остались прежними и по какой-то причине просто меняли административное звено. Причиной же могло быть устранение особо посвященных свидетелей. Огромная доля основного капитала, преумноженная за десять с лишним лет за океаном, теперь должна была вернуться или осесть в оффшорных фирмах либо на счетах своих доверенных людей. И как только они доберутся до укрытых за кордоном денег, шансов на спасение ни у него, ни у Ангелины не останется никаких. Да и у многих других людей, кто был им близок, помогал и мог, хотя бы теоретически, стать свидетелем.

Выбора у Алекса не оставалось, а решение он уже принял — решение не уступать ни в чем. Деньги они не получат, ибо если он не устоит, то окажется таким же душегубом, как все эти вурдалаки. Именно теперь важно предусмотреть и просчитать варианты возможного поворота событий в схватке с коварным, безжалостным и невидимым монстром, включившим свою программу на тотальное уничтожение неугодных. Ему осталось вырвать из этого капкана дочь и выскочить самому вместе с компроматом на многих «тяжелых» политиков и олигархов, чью мощь разве что можно было условно сравнить со взрывом ядерной бомбы…

Алекс набрал номер Вячеслава и, услышав знакомый голос, вкратце выяснил детали предыдущей поездки и уточнил, какие люди его сопровождали. Где они сейчас находятся? Слава коротко ответил: один из них рядом, другой — прежний напарник по работе — с утра уже вкалывает по вызовам.

Алекс определил задачу:

— Слава, доставь мне как можно быстрее все привезенное тобой вчера из Завидова. Деньги пусть останутся у тебя, а вот бумаги все до одной привези мне срочно.

Договорившись, Алекс набрал номер Лины. И с ней он наметил время встречи. Отец был не против отношений дочери с Вячеславом. Лина уже взрослый человек, а Слава, судя по всему, неплохой парень, на него можно положиться. И не только потому, что он спас ему жизнь, но и остался с ними, зная о смертельной опасности. Алекс чувствовал, что Слава не предаст. Такой человек — бесценная находка. А мелкие недостатки… Так это и хорошо — ведь они мелкие! Да и у кого их нет? Судьба давала Алексу как бы замену брату, и он был ей за это благодарен…

…Разбортировать колесо было парой пустяков. После звонка Алекса я спустился во двор, оставив Владимира заниматься приготовлением его фирменного блюда — седла барашка под чесночным соусом. Это у него всегда здорово получалось. Легко отделив покрышку от металлического диска, я достал содержимое. Внутри оказались две туго запаянные в целлофан увесистые пачки. Та, что полегче, была брикетом из купюр по двести евро банковской упаковки, там же находилась сберегательная книжка на предъявителя, где была отпечатана всего одна строчка — 400 000 (четыреста тысяч) долларов. В другой пачке, в пухлом пакете желтого цвета, находились какие-то бумаги.

Рассудив, что все это нужно отдать Алексу, я переложил найденное под заднее сиденье автомобиля. Затем снова собрал колесо и оставил его в ракушке. Запер гараж, а машину поставил под окна своей квартиры.

Вернувшись домой, я увидел идиллическую картину. На кухне Владимир в переднике вытаскивал готовый продукт из духовки. Стол был сервирован, и на нем красовалась запотевшая бутылка «Столичной». Нетрудно было заметить — она была уже почата., да и по довольной физиономии повара было видно, что он уже остограммился. Он, конечно, предвкушал нашу совместную великолепную трапезу. Каково же было его огорчение, когда он услышал от меня категорическое «нет».

— Если ты хочешь пить один — пей, закуска позволяет. Если нет, значит, поедем вместе делать дела.

Дилемма была подлой, заявил мне Володя, аргументировав это тем, как человек, мучимый похмельем, может быть помощником? А выпивши, соответственно вряд ли мне нужен. Из этого выходило, что он вынужден оставаться дома. У меня не было времени для дебатов, и я пообещал вернуться поскорее, дабы после возвращения присоединиться к нему. Он пообещал не уничтожать все седло в одиночку (и, забегая вперед, скажу: слово он свое сдержал).

Подъезжая к проходной госпиталя, я увидел, что меня ожидает замечательный сюрприз: приехала Ангелина. Я обрадовался как мальчишка. Сердце заколотилось в груди, будто птица, запертая в клетке и желающая вырваться на волю. Ангелина, не сдерживая взаимного порыва, бросилась ко мне и крепко обняла. Алекс и вся его охрана стали свидетелями нашего долгого поцелуя. Один из них крякнул от удовольствия, а остальные дружно рассмеялись. Осторожно освободившись от Лины, я передал Алексу пакет.

— Ну что, господа казаки, по коням! — шутливо скомандовал он, продолжая улыбаться.

На этот раз Алекс велел охране следовать за нами, а сам вместе с Ангелиной сел в мою боевую «шестерку», объяснив свое решение тем, что нужно серьезно поговорить. И начал этот серьезный разговор сразу же, как только мы тронулись.

— Слава, я надеюсь улететь в Нью-Йорк в начале следующего месяца. У Ангелины тоже все документы на выезд и постоянное проживание в США оформлены. Нам здесь оставаться сейчас крайне небезопасно. Дочь призналась мне, что влюблена в тебя, и, как мне кажется, у вас это взаимно. Если это так и твое чувство серьезно, то у тебя есть 30 минут для принятия решения — сделать предложение Ангелине. Заранее хочу тебе сказать, что Лина согласна.

— Я согласен тоже! — тут же выпалил я. — И прошу Лину стать моей женой.

Все трое мы заметно волновались, все-таки ситуация была неординарной. Но, несмотря на возвышенность момента, выглядело это довольно забавно: трое сидящих в «жигулях» людей, за которыми на огромном джипе двигалась охрана.

— Ну что ж, слава Богу, — сказал Алексей. — Сейчас заедем в Грибоедовский ЗАГС и все оформим, затем в посольство США, чтобы вписать тебя как мужа в документы Ангелины, и через неделю у тебя будет виза в Штаты и в дальнейшем грин-карта постоянного жителя страны, как зеленый свет горящего перед нами светофора, — пошутил он. Мы рассмеялись.

Я, слегка «контуженный» таким стремительным разворотом событий, круто меняющим всю мою жизнь, туго соображал — как это «все оформим», «впишем тебя как мужа»… А как же три «испытательных» месяца в очереди в загсе? Так, во всяком случае, было раньше, насколько я знал… А в посольстве все так вот запросто — пришли и оформили?… Но вслух решил вопросов не задавать. Похоже, что Алекс все заранее продумал и организовал, видимо, не сомневаясь, что я буду счастлив жениться на его дочери.

Дальше в разговоре Алексей вернулся к привезенным мною бумагам и деньгам:

— Эти евро вам на медовый месяц и подарки друг другу. Книжечка эта, — он протянул Лине серый квадратик сберегательной книжки, — приданое невесты. Купите себе квартиру в Нью-Йорке или, может быть, где-нибудь на Лонг-Айленде на первое время. Ну а дальше звездный флаг вам в руки, уверен — не пропадете, что бы ни случилось…

В это время мы уже были на улице Грибоедова около Дворца бракосочетания. Мы вышли из автомобиля и втроем вошли в здание. Один из охранников на моей «шестерке» был отправлен за цветами и шампанским, водитель остался в джипе, остальные вошли за нами в загс.

«Вот жаль-то, — думал я, ожидая, когда нас пригласят в зал, — что Володя не поехал — мог бы быть моим свидетелем, опять Вове не повезло». Я и не знал в тот момент, насколько я был прав.

Вся процедура заняла несколько минут, но не была скомканной или не торжественной. Похоже, этот экспромт действительно был хорошо подготовлен. Хотя мы и выглядели скромно — невеста без фаты, жених без смокинга, нам это совсем не мешало. Брачующая нас (слово-то какое) женщина-секретарь пожелала нам счастья, и видно было — сказала она это абсолютно искренне. Видимо, такие скромные с виду, но щедрые пары встречались ей нечасто, а может быть, и впервые. Мы обменялись кольцами и поцеловались. Две бутылки шампанского одновременно грохнули салютом, как дуплетом жаканы из двустволки…

В американском посольстве мы пробыли около двух часов, второй консул оказался совсем молодым человеком, 26–28 лет на вид. Просмотрев наши документы, сделав копии и приняв мое заявление, он сказал, что разрешение на въезд в США будет готово в течение 10 бизнес-дней, то есть примерно через две недели, но, возможно, и раньше. Тут же у меня взяли отпечатки пальцев и сделали фотографии. Френки, как запросто представился второй консул, был знаком с Алексом. Он хотя и с акцентом, но неплохо говорил по-русски. Его очень развеселило, что мы заехали в посольство прямо из загса. На прощание он поочередно протянул нам руку и, улыбаясь, пожелал:

— Велкам ту Америка!

— Сэнкью вэри мач, — нашелся я что ответить.

Из посольства мы отправились в ресторан «Прага» и прямиком попали за сервированный на семь персон стол.

— Не такой я мечтал видеть свадьбу своей дочери, — сказал Алекс, — но что поделаешь, так уж все сложилось.

— Главное, чтобы счастливо, — вставил один их охранников — двухметровый великан Сергей Павлович — тот, которому было поручено купить кольца.

На мое замечание, что кольцо оказалось немного тесным, он пошутил:

— Разносишь, какие твои годы.

Вся эта череда событий была и неожиданной, и необычно приятной. Я спрашивал сам себя: неужели это все происходит со мной и на самом деле? Знал бы я тогда свое ближайшее будущее, не стал бы впадать в щенячий восторг.

Настроение у всех было приподнятое. Охранники Алексея, поневоле оказавшиеся нашими гостями, получили команду отдыхать и расслабились. Было весело, мы прекрасно понимали друг друга и смеялись от души над своими же шутками. Ангелина выглядела в чисто мужской компании, как прекрасная принцесса среди свиты придворных кавалеров. Парни стали заказывать оркестру одну за другой подходящие по теме песни. Первой была «Отель Калифорния», затем «Как упоительны в России вечера»… И уже перед нашим уходом — «Гудбай, Америка», группы «Наутилус».

На эту ночь нас с Линой ждал шикарный номер в отеле…

Глава ХII

…Кошмар начался утром.

Было четверть девятого, и мы еще спали. Длинный нудный звонок заставил нас открыть глаза. Неизвестный голос официальным тоном объявил мне, что прошедшей ночью в моей квартире произошло убийство с применением огнестрельного оружия. Милицию вызвали соседи. А мне необходимо явиться в Люблинскую прокуратуру Юго-Восточного административного округа города Москвы.

Я перезвонил Алексу и получил короткий ответ: «Срочно поезжай и держи меня в курсе всех событий. За Линой в течение часа заедет охрана». На вопрос Лины о случившемся, я ответил, что первая брачная ночь закончилась. Впрочем, как и медовый месяц.

Охрана появилась значительно раньше, и уже через час я подъезжал к зданию Люблинской прокуратуры. Вкратце рассказав следователю о своем алиби, то есть где провел предыдущую ночь, встретил его сочувственный взгляд. Он и ввел меня в курс произошедшего у меня в квартире.

По показаниям потерпевшего, на квартиру был совершен налет. Трое преступников в течение нескольких часов пытали его, выбивая признание о наличии крупной суммы денег. Также по сообщению потерпевшего, в шкафу бандитами были найдены 4 тысячи долларов США. Один из преступников, как показали соседи, погрузив что-то из гаража-ракушки, уехал на джипе «форд-эксплоер» темно-красного цвета. Двое остались дожидаться хозяина, который, по словам потерпевшего, должен был с минуты на минуту появиться. Надев на Владимира наручники, бандиты решили передохнуть. В кухне были найдены пустые бутылки из-под водки и коньяка. Их последний ужин был отменным, ибо на закуску им досталось любимое Володино блюдо, которое он готовил с великим трепетом. Налетчикам как людям с Кавказа, судя по обглоданным костям, оно тоже понравилось. Как смог потерпевший завладеть одним из стволов подвыпивших бандитов, пока остается неясно. Но факт налицо: из короткоствольного пятизарядного револьвера потерпевший уложил обоих налетчиков. Затем, бросив револьвер в квартире, опасаясь возвращения в любую минуту отъехавшего главаря и не имея возможности позвонить — шнур телефона был перерезан — потерпевший, то бишь Владимир Аркадьевич Палеев, находившийся в Москве проездом и будучи у меня в гостях, попытался спуститься с третьего этажа на улицу. Но неудачно. То ли спрыгнул, то ли сорвался, повиснув на карнизе балкона с закованными руками. Он обнаружил в последний момент (экая досада!), что балконы на втором этаже отсутствуют. Приземление его можно считать удачным, так как сломаны только голень и ключица, к тому же последнюю, возможно, при побоях повредили Владимиру Аркадьевичу его непрошеные гости. Потерпевший, тоже будучи в определенном подпитии, в состоянии аффекта добежал до ближайшей автобусной остановки, где и потерял сознание. Вызывавшие «скорую» люди вызвали и милицию.

Сейчас Владимир Аркадьевич Палеев находится в 68-й больнице, в хирургическом отделении. Под охраной и защитой милиции как свидетель, а возможно, и как превысивший меру самообороны потенциальный подследственный. Первые показания были получены от него в больничной палате два часа назад. Состояние потерпевшего средней тяжести, но стабильное, он же и дал следователю номер моего телефона.

В дополнение к изложенному следователь сообщил, что потерпевшего вызвался защищать старейший и хорошо известный адвокат Маргулис Илья Ефимович, сейчас находящийся в здании прокуратуры, этажом ниже, в буфете.

Действительно, Илью Ефимовича я нашел в буфете. Он в одиночестве сидел за столиком и неспешно помешивал ложечкой чай с лимоном. Мы познакомились, и он пригласил меня присесть рядом.

— Роза, подай, пожалуйста, чай с лимоном для молодого человека, — обратился он к буфетчице. — Это моя родственница, — объяснил Илья Ефимович. — Видите, уже на пенсии, а все трудится. Я вот тоже все еще в строю, хотя мне уже за семьдесят перевалило… Я успел ознакомиться с показаниями потерпевшего, — перешел он к делу. — Вы знаете, ваш друг Владимир в довольно щекотливом положении. Ситуация такова, что при определенном давлении извне оно может перейти в юридически более неприятную ипостась. Посудите сами: к потерпевшему в скованные руки вдруг попадает револьвер. Как он утверждает, бандиты после приличного подпития еще и обкурились анашой. Он в это время сидел на полу у батареи рядом с балконной дверью. И когда один из них решил его приковать к этой самой батарее, он умудрился завладеть его револьвером, который тот небрежно бросил на подоконник, будучи одурманен спиртным и наркотиком. В завязавшейся борьбе потерпевший дважды выстрелил в своего мучителя (ранее убитый прижигал ему сигаретами пальцы рук). В это время второй налетчик выстрелил в потерпевшего, но промахнулся, пуля пробила оконное стекло. Тут можно понять: в этой ситуации, в состоянии аффекта мой клиент и ваш друг разрядил остаток барабана во второго бандита. Все пули, как ни странно, попали в цель. Еще неизвестно, чем бы закончился этот поединок, если бы произошел второй выстрел из бандитского «ТТ». Слава Богу, он оказался китайского производства и дал осечку. Вот такая, понимаете, «дуэль» имела место быть в вашей квартире прошлой ночью.

Я рассказал Илье Ефимовичу, что несколько раз звонил домой, желая пригласить Владимира в ресторан на празднование моего бракосочетания, но телефон не отвечал.

— Я-то решил, что он просто заснул, поднабравшись, пока меня ждал, и не слышит звонка. А оказывается, телефоный провод был перерезан.

— Естественно, — старый адвокат отхлебнул из стакана. — Кстати, примите мои поздравления. И сочувствие тоже. — И продолжил: — Как адвокат я вижу пока два выхода из сложившейся ситуации для вашего друга. Это подписка о невыезде на время следствия и суда и, собственно, выход под залог.

— У меня с собой двадцать тысяч евро, и я могу хоть сейчас внести их в качестве залога за своего друга, — тут же выпалил я.

— Это похвально с вашей стороны, — сказал Илья Ефимович, пристально посмотрев мне в глаза. — Но думаю, что с деньгами вам нужно поступить более рационально. Насколько я помню, у следователя в вещдоках уже фигурирует сумма в 4000 долларов США. Думаю, это ваши деньги. Ну вот вам и условный залог. Мы же определимся иначе, — задумавшись, он уставился в потолок. — Я возьму ваши двадцать тысяч евро в счет моей защиты и полной реабилитации вашего друга и моего подопечного. В этом я вам даю стопроцентную гарантию. Но подписку о невыезде Владимир Аркадьевич все-таки даст. Находиться на свободе или в больнице ему небезопасно, поэтому я сделаю ему возможность защиты следствия и свидетеля. На это уйдет половина суммы. А так как, думаю, покойные наверняка окажутся более или менее известными криминальными элементами, то разрешение на выезд и укрытие прокурором будет выдано. Вот и все, пожалуй. И пусть Владимир быстрее уезжает туда, куда и собирался. Да вот задержался на свое «еврейское счастье» у вас…

Я молча протянул старому заслуженному адвокату 20 тысяч евро в увесистой пачке, перетянутой резинками.

— Так вы утверждаете, что здесь 20 тысяч? — спросил он.

— Должно быть. Я не считал.

— Ну, знаете ли, батенька, так нельзя. А вдруг будут лишние? Я должен пересчитать и, если что, вернуть излишек.

Его пальцы со скоростью мелькающих спиц несущегося с горы велосипеда заработали над увесистым брикетом. Очень скоро он прихлопнул пачку ладошкой и констатировал:

— Знаете ли, две купюры имеют довольно жалкий вид, но менять их не стоит, думаю, прокурор возьмет и такие…

Сразу же из прокуратуры я отправился в больницу к Владимиру.

Вид у Володи, конечно, был еще тот. Загипсованная нога подвешена на какой-то растяжке, кисти рук забинтованы, лицо — в синяках и пластыре. Глаза взирали на меня с трагической тоской.

— Здравствуй, Володя! И прости, что так получилось… — сказал я.

— Ты принес? — встретил он меня вопросом вместо приветствия.

— Что принес? — автоматически переспросил я.

— Ну и гад же ты, Слава! Довел меня до полной инвалидности и еще спрашиваешь, что! Неужели сам не понимаешь?

— Ах да, — засуетился я в ответ и стал вываливать всевозможные соки и фрукты.

— Ну ты в самом-то деле даешь! Добить меня хочешь, что ли? — чуть не закричал он.

Я оглянулся и, заметив, как сестра вышла из палаты, быстро достал фляжку с коньяком. Володя зыркнул на меня уже не трагическими глазами и поторопил:

— Открывай!

После чего припал к горлышку и одним махом втянул в себя не менее половины содержимого, затем, выдохнув, произнес:

— Дагестанский! Хорош, подлец!

Взял одну ягодку винограда, разжевал и без предисловий поведал мне весь ход событий, не упуская ничего.

Открыл он дверь перед налетчиками благодушно, даже не спросив, кто там, и не посмотрев в глазок, ибо уже заждался меня и был изрядно подогрет. Ничего не успел сообразить, как тут же был сбит с ног. А дальше последовали избиение и допрос с пристрастием, которые продолжались несколько часов. Прерывались мучители только, чтобы выпить и закусить фирменным Володиным блюдом.

— Хвалили они, суки, мою баранину, и, характерно, вполне искренне, — сообщил он не без гордости. — Как водка кончилась, языки у них развязались. Сказали, что Николая прикончили на даче, предварительно обработав. Он им и доложил твой адрес. Сам он спалился по жадности — поехал за резиной, оставленной в гараже. Видимо, приглянулась она ему, все равно, мол, стащит кто-нибудь… Ну вот, бросили его в смотровую яму, засыпали известью, а сверху песком и щебнем, благо кучи как специально рядом были. А машину его вместе с резиной угнали куда-то на живодерню. Допытывались у меня, зачем приезжали. Я все и рассказал, как было: взяли мы один баллон по необходимости. Главарь ихний этот баллон нашел в ракушке, ну а этим уродам нерусским приказал со мной остаться. Сам повез баллон куда-то. Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы они не вздумали шмалью пыхнуть. Забили пару косяков, один раскумарили весь вплоть до пятки. Прихватило их. Ну и прежде чем второй вдогон пустить, тот, что был старшим, приказал другому меня из ванной перетащить в наручниках в комнату и приковать к батарее, чтобы я на виду был. Ну, этот урод приволок и бросил меня на пол, сам ключ попросил у напарника. Да лаяться с ним начал, что, мол, тот его не ждет. Старший уже вторую раскуривал в этот момент. А я помню: ты за батарею сунул тогда свой ствол, в тряпицу завернутый. Ну и думаю: была — не была. Сунул руки, а он тут как тут. Только и успел тряпку сбросить. А один из этих джигитов уже рванул ко мне, ну я и нажал пару раз на спусковой крючок, того аж к другой стене откинуло, а второй, пока определялся, как быть — то ли меня мочить, то ли удирать, так и оставшиеся три пули получил… Правда, разок успел шмальнуть в мою сторону, тигр проклятый! А дальше ты знаешь. Спустился я, но неудачно с третьего этажа и вот теперь лежу здесь и пытаюсь определить, на каком свете лучше…

С этими словами Володя опять потянулся к фляжке.

Уходя, я оставил Владимиру денег на все непредвиденные в его ситуации расходы и взял с него слово, что при любом дальнейшем раскладе он из больницы сразу же уезжает в Крым к родственникам. А все проблемы с милицией, следствием и адвокатами за него решат другие.

Выйдя на улицу, я присел на лавочку в больничном сквере и некоторое время курил и думал обо всем, что происходит со мной и людьми, вольно или невольно оказавшимися рядом и втянутыми таким образом в это отвратительное дело. Как будет дальше? Кто будет следующим в цепочке этих кровавых событий? Устраниться из этого дела сам я уже не мог. Фигурально выражаясь, я был одним из патронов в барабане револьвера. Когда и куда будет угодно судьбе отправить меня и какой рикошет из этого выйдет, оставалось только догадываться.

Звонок Алекса прервал ход моих размышлений. Вкратце пересказав ему все, я решил вернуться домой.

— Будь предельно осторожен, — предупредил он.

Да уж, решил я, это теперь просто необходимо, как воздух. Подъезжая к своему дому, я решил оставить машину на стоянке у телемастерской в соседнем квартале и, сделав небольшой крюк пешком, направился к подъезду.

Во дворе не было ничего необычного, только в стороне у соседнего дома стояла явно дежурившая «Волга ПМГ». «Бог его знает, кого она тут караулит», — мелькнула мысль.

Дверь квартиры была не опечатана, а просто захлопнута. Повернув ключ в замке, я с опаской переступил порог собственной квартиры. Разгром был абсолютный. В квартире никого не было, но и ощущения, что «мой дом — моя крепость», не было тоже. Я собрал веником разбитые стекла, пепел, окурки, кости от седла барашка — Володиного кулинарного шедевра, который мне так и не удалось попробовать. Только успел переодеться в джинсовый костюм и рассовать по карманам деньги и документы, как в квартиру позвонили.

Осторожно подойдя к двери, я увидел в глазок, что это сосед по площадке. Открыв ему и не слушая сбивчивый полупохмельный бред по поводу случившегося, я сунул ему горсть скомканных сторублевых ассигнаций, запасные ключи от квартиры и сказал:

— Половину отдашь жене, пусть наведет здесь порядок получше. Я вернусь скорее всего поздно вечером. Предварительно вам позвоню. Ты, Ванчо, приглядывай за хатой, — попросил я напоследок.

Уходя и уже захлопнув дверь, я решил подстраховаться. Поднялся на последний этаж, по пожарной лестнице взобрался на чердак, благо чердачный люк был не на замке. Пройдя по пыльному чердачному «ангару» до конца дома, стараясь не запачкаться, спустился по такой же лестнице в последний подъезд. Двери этого подъезда выходили на улицу с противоположной стороны дома. Не заметив ничего подозрительного, окружным путем отправился к тому месту, где оставил своего верного «боливара».

Уже подходя к телемастерской, я почувствовал какую-то смутную тревогу и, выйдя к автомобильной стоянке, понял, в чем дело — моей машины на стоянке не было. И не было никакого смысла метаться и искать ее поблизости, как и сломя голову бежать в милицию. Резко повернув мимо голубятни и электрощитовой, через школьный двор я скорым шагом стал удаляться от этого вдруг показавшегося мне опасным места. Вот, значит, как: следующим оказался мой старый и верный друг, мой видавший виды «боливар».

За школой, на проезжей части соседней улицы, я поймал первого попавшегося частника и, дав ему двойную цену, бросил: «Срочно в центр, к трем вокзалам». Почему именно туда, я и сам не знал в тот момент.

Переулками, минуя пробки, мы выскочили на Третье кольцо. Водила по моему виду понял, что я куда-то опаздываю, и гнал на совесть. У Казанского вокзала я вышел, услышав на прощание: «Удачи!» Да, удачи мне не хватало, и сейчас она была необходима мне, как никогда. Перейдя по переходу до Ярославского вокзала, сел в первую же электричку. В вагоне почти никого не было. Успокоившись, я набрал по мобильному номер Алексея.

Глава XIII

Телефон Алекса был вне зоны доступности. С небольшим перерывом позвонил еще пару раз и оставил ему сообщение. Электричка подходила к Лосинке, когда раздался ответный звонок.

— Что случилось? — услышал я голос Алекса.

— У меня угнали машину. Я запарковал ее недалеко от дома, буквально на полчаса.

— Да уж, дела, — услышал я после недолгой паузы. — Если учесть, что это не «мерседес», то вывод один: она кому-то для чего-то очень понадобилась. И дай Бог, чтобы это был просто банальный угон.

— Что мне делать?

— Пока ничего. В течение четверти часа ГАИ будет оповещено, и угонщики, если таковые имеются, будут задержаны.

— А если не имеются? — спросил я.

— Тогда все значительно хуже. Машину могут найти где-нибудь на пустыре с мертвецом в багажнике, и ты попадешь под подозрение. Как минимум на год-два будешь невыездным, до закрытия дела или сдачи его в архив.

— Так что же все-таки мне делать?

— Я же сказал — пока ничего. Кстати, где ты сейчас находишься?

— Подъезжаю к Лосю.

— Замечательно. Через час будь у госпиталя на Стартовой. Я подъеду туда захватить свои медицинские бумаги. Жди на проходной. До встречи!

Выйдя из электрички на платформу, я решил пройтись между торговых рядов местного «привоза» — нужно было как-то заполнить время до встречи с Алексом. В глаза бросилось, что почти все продавцы, за исключением бабулек, торгующих семечками, и деда с тапочками, были азербайджанцами. В ларьках с пивом и грузовиках с овощами та же картина. Интересно, подумал я, кто же у них остался на родине, если они все разъехались по городам и весям огромных российских просторов? Может быть, армянская диаспора вновь прижилась в Азербайджане у неостывших очагов со смуглыми хозяйками, пока их мужья обхаживают залетных молдавских и украинских дорожных проституток в России? Не зря ведь азербайджанца и армянина нелегко отличить с первого взгляда, в отличие от грузин.

Купив мороженое, я отправился по переходу над железнодорожными путями на другую сторону станции Лось. Выйдя на площадь, решил до госпиталя пройтись пешком, благо идти было недалеко, всего три автобусные остановки. Мне вдруг стало удивительно приятно и хорошо. Я не спеша шагал по тротуару вдоль дороги и ел мороженое. Редкие автомобили пролетали мимо по пустынному шоссе. Какое-то странное забытое чувство как бы обволакивало меня: когда-то в далеком детстве я вот так же, сбежав из детдома-интерната, шел куда глаза глядят и ел мороженое, купив несколько порций на кем-то оброненный металлический рубль с изображением солдата с мечом и маленькой девочкой на руках…

И вот более четверти века спустя я так же иду по пыльному тротуару мимо каких-то строек, ем мороженое и не знаю, кто я. Может, тот солдат с мечом, а девочка на руках — выросшая и повзрослевшая Ангелина. А от кого я ее защищаю? От таких же граждан некогда общей страны — многонациональной семьи братских народов. И как это произошло, что за какие-то десять лет мы стали как лютые враги в гигантском загоне огороженного колючей проволокой бывшего ГУЛАГа? Кто же смог нас за такой короткий срок опустить по самые ноздри в мутную зловонную жижу сегодняшнего бытия? И как мы теперь очистимся? Кто нам в этом поможет? Я вспомнил, что недавно, может около месяца назад, я также решил пройтись без цели по улице, пока моя машина находилась в автомастерской и дожидалась очереди на замену масла. Проходя мимо церкви, я решил зайти в нее. Был престольный праздник, люди стояли к причастию. Внезапное желание исповедоваться подтолкнуло меня к немолодому священнику. После исповеди, отпущения грехов и напутствий священник сказал мне, что, поскольку желание мое было спонтанным и загодя я к причастию не готовился, пил чай утром и курил, то он советует прийти на причастие в следующий раз. Поблагодарив его, я поставил свечи и направился к выходу сквозь плотное кольцо верующих, извиняясь и прося разрешения пройти.

В это время молодой, комсомольского вида попик ни с того ни с сего начал взывать с алтаря, бросая на меня недвусмысленный возмущенный взгляд и обращая тем самым на меня внимание стоящих к причастию мирян. «Взрослые люди должны исповедоваться загодя, не вламываться к исповеди во время причастия и говеть перед этим, иначе и принятие причастия является грехом!» — благовествовал он. Я чувствовал, как сжались прихожане и, виновато поглядывая на меня, залетного, опускали глаза. А попик все продолжал громким звонким голосом что-то вещать мне в спину. Уже у свечной лавки, не выдержав, я сказал как бы всем стоящим близ людям: «Да ушел я, ушел. И не причащался вовсе, а только исповедовался». И согрешил тут же, назвав его комсомольским агитатором и решив, что новая метла не всегда чисто метет… Но, выйдя из храма, я с сожалением ощутил: непривычное возвышенное чувство, которое повлекло меня к исповеди, напрочь пропало. А его место заполнили горечь и раздражение…

А вот сейчас вновь появилось то самое возвышенное чувство. Я не спешил, глядел по сторонам и доедал свое мороженое, такое же безумно вкусное, как когда-то в детстве. И мне казалось, что я, как и тогда, сбежав из интерната, иду к доброй бабушке. Останусь у нее, скажусь больным, и мы будем вместе домовничать… На этой мысли я остановился, вдруг подумав: «Это что же за сиротская доля у меня такая!» И закурил.

…К госпиталю мы добрались почти одновременно. Вначале я, а через пару минут подъехал на лимузине и с охраной Алекс. Поздоровавшись, он ушел на территорию госпиталя, оставив меня и охранников на проходной. Вернулся довольно скоро с тонкой полиэтиленовой папкой медицинских документов.

— Ну что, Слава, давай садись в машину и поедем для начала где-нибудь перекусим, — предложил он.

Я покорно уселся вместе с ним на заднем сиденье лимузина.

— Ты знаешь, где можно поесть хорошего шашлыка?

— Мест много, но хвалят «Кавказскую пленницу» на проспекте Мира у кольцевой станции метро.

— Ну вот и хорошо, едем туда, — сказал он водителю.

По МКАДу, а затем по Ярославскому шоссе мы довольно быстро домчались до популярного ресторана, интерьер которого был оформлен в виде старой кавказской сакли. Разместившись в небольшом зале за просторным грубым, но по-домашнему удобным деревянным столом, мы все, за исключением водителей, наполнив бокалы, выпили холодное красное «Каберне» и закусили его лавашем. Вслед за этим нам подали огромное блюдо горячего, чуть дымящегося ароматного шашлыка. Аппетит не замедлил прийти. Видимо, сказалось напряжение последних дней.

Мне нравилось то, что Алекс со всеми на равных, без всякого снобизма и апломба разговаривал и шутил. Было заметно, что его люди относятся к нему с симпатией и уважением. Разговор велся о еде, видах шашлыка и бастурмы, достоинствах вин и коньяка. Плотно отобедав и выпив кофе, охрана и водители вышли покурить. Мы остались вдвоем с Алексом.

— На это время, Слава, — начал он, — о твоей машине ничего неизвестно. Без колес оставаться ты не можешь, и если сегодня так ничего не прояснится, то завтра утром сядешь на «тойоту». Это машина Ангелины, но она на ней практически не ездила. Небольшой дамский джип, но довольно шустрый и послушный в управлении. Я прислал его дочери в ее 21 год на совершеннолетие по-американски. Отмечали мы его прошлой осенью, а права она получила только этим летом. Ну и водительского опыта, естественно, не имеет, так что выручай. Заодно и подучишь ее, поднимешь, так сказать, ее лэвел, то есть уровень водителя. Думаю, что инструктор из тебя выйдет неплохой. Лина сейчас на Нижней Масловке, в квартире дальних родственников. О ней пока ни одна сволочь не знает. Бегать по отелям себе дороже, а здесь участковый соседом на этаже, хотя и это не панацея, но все-таки… Лина сейчас там наводит порядок и обустраивается, так что вот тебе адрес, поезжай. Машина завтра будет у подъезда. А у меня еще очень серьезные дела на сегодня намечены. Кстати, у Лины есть все номера телефонов и при необходимости секьюрити у вас будут. Достаточно самонадеянной глупости, после которой льется кровь. С этими ублюдками надо быть начеку постоянно. Они не угомонились — это факт, и еще покажут свои шакальи рожи. Ну а теперь поезжай с Богом и поцелуй Лину от меня тоже.

Глава XIV

Клан Ромзановых уже довольно давно обосновался в Москве. Старшие братья Адам и Юник появились в столице в начале 70-х. По первости, сделав фиктивные браки, торговали с лотков на выезде — от магазинов. Старший — апельсинами, младший — модными тогда пластинками Давида Тухманова у Павелецкого вокзала. Не брезговали и перекупкой краденого, да и сами как-то раз попались на воровстве в студенческом общежитии. Отделались легко, вернув хозяину его импортные шмотки и заплатив штраф за моральный ущерб. Получили по пинку под зад и вылетели на снег из дверей корпуса. Этим потерпевший удовлетворился и заявлять в милицию не стал.

Время шло своим чередом, и уже при горбачевской перекройке Адам был хозяином овощного магазина в пределах Садового кольца, а Юник крышевал в центре магазин «Ковры».

Тимерлан появился позже, оставив в Грозном полуразрушенный дом. Обходными путями, через Ингушетию выбрался с театра военных действий и дальше, через Осетию и Краснодарский край благополучно покинул Кавказ — родину своих предков. Ностальгия его не мучила.

За полтора года войны он от сержанта (такое звание было у него после срочной службы в СА) дошел до командира полевого отряда в двести человек. Численность отряда, правда, постоянно менялась, так как наемники могли уходить в свои тейпы, особенно часто весной и осенью — большинство из них были земледельцами и скотоводами, и их помощь была необходима оставленным семьям. С появлением в отрядах арабских и афганских комиссаров — талибов и их фанатиков-бойцов, а также новообращенных «мусульман» — наркоманов и гомосексуалистов из Крыма, Литвы, Западной Украины, Молдавии и прочих мест ближнего и дальнего зарубежья, обстановка в отряде изменилась к худшему. Начались раздоры, фальшивые деньги порой были североафриканского происхождения, и качество этих долларов значительно уступало и иранским банкнотам, и албанским сто — и пятидесятидолларовым купюрам.

После завершения первой чеченской войны бойцы Тимерлана в большинстве своем разошлись по станицам и горным аулам получать компенсации и восстанавливать свои хозяйства. Внезапно, разорвавшимся фугасом вспыхнувшая вторая чеченская война не оставляла никаких надежд праздновать победу. Бойцов не хватало, как и мужчин для ведения хозяйства. Все видели это и знали о своей обреченности. Старейшины взывали к миру и сохранению родов. Голод и раздоры были расплатой за годы прежней эйфории. Свои грабили и убивали своих же за пшеницу и комбикорм для скота. На полях сражения оставалось все больше и больше афганских талибов и арабских наемников. Вот тогда-то, договорившись через посредников из ФСБ с армейскими передовыми частями, Тимерлан распустил своих нохчи по домам, а сам с десятком бывших бойцов, захватив «полковую кассу» новеньких фальшивых долларов в полтора пуда весом, перешел границу Ингушетии. Сдал федералам оставшихся боевиков-талибов, львовских наемников вместе с литовско-латышскими снайпершами, так называемыми «белыми колготками». Это была цена новой жизни.

Часть денег пришлось подарить в «откат», но остальных было вполне достаточно для хорошего старта его новой судьбы. В Москве отмыть фальшивки не представляло большого труда. Адам и Юня крепко стояли на ногах. Люди Тимерлана пришлись как нельзя кстати. Особых поручений хватало, да и заполнившие Москву азербайджанцы, трусливо не пришедшие на помощь чеченскому народу, нуждались в сильной руке подчинявших их себе бывших бойцов джихада. Всего за год под Тимерлана и его братьев «легло» несколько серьезных доходных мест, среди которых были два казино и ночной клуб «911». Схема была проста — вначале входили в долю, откупив часть, а далее все шло по накатанной системе — прибирали весь бизнес к рукам.

Друзья из ФСБ не потеряли его в московской толчее — предложили сотрудничество, и он, конечно, подписался. Да и не в чеченских традициях было отказывать сильным мира сего, ибо и великий пророк Магомет говорил об этом: «Будьте всегда на стороне сильнейшего»…

Предложение войти и взять под контроль «медицинский» бизнес поступило полгода назад от его новых покровителей. Дело было перспективное, с захватывающей дух многомиллионной прибылью. А роль не новая и хорошо знакомая. Упор делался на то, что необходимо опекать одну из девушек ночного клуба с сакраментальным названием «911». Ангелина была хороша собой и талантлива, явно обладала актерским даром, превышавшим обычные рамки танцовщицы варьете и стриптиза. Тимерлану она понравилась, он увлекся ею не на шутку. Его влечение переросло в страсть, и вскоре Лина стала ему больше, чем любовницей.

Все это вполне соответствовало генеральному плану его патронов, да и собственному желанию сделать ее своей московской женой. Его жена Роза, оставшаяся в Чечне с матерью и дочкой, не могла осуществить его заветное желание родить ему сына, став после тяжелой болезни не способной к деторождению. И хотя в республике было много одиноких молодых женщин и невест, Тимерлана заклинило на Ангелине. Да и для дела это было необходимо…

Но дело не пошло. Разрыв с Ангелиной ускорил дальнейшие запланированные события, конфликт перерос в войну, а, как говорил великий вождь народов, если враг не сдается, его уничтожают. Именно так это совсем недавно и произошло с армией повстанцев в его республике. В общем, ничего нового, единственное отличие от Грозного — здесь, в Москве, нельзя применять тяжелую артиллерию, танки и авиацию, да и противник, по сравнению с федералами, был просто смешным. Однако потеря двух боевых товарищей по прежним ратным делам доказала: кровный враг может быть таким же хищником, который уже показал в оскале свои крепкие зубы.

Тактически противник был хитер, и не в меру. Пришла информация, что Ангелина зарегистрировала брак, скорее всего фиктивный. Так думал он. Ну что ж, одним дураком будет меньше. А если этот брак не фиктивный, значит, и Ангелина ответит ему за все, когда придет время. Время это обязательно придет! Покойный Роман торговался с ним, предлагая вместе с Ангелиной 25 процентов от укрытых в Штатах денег. Его новые хозяева обещают и того меньше — 10 процентов. Но он знал: когда наступит его время, он заберет все. Это будет поступок настоящего мужчины и джигита. А братья? Что братья — они торгаши, не знавшие чувства настоящего боя, крови, снайперских пуль, с осиным вжиком пролетающих у виска… Они откупятся…

Сейчас ему нужно думать о другом — как убрать или локализовать ставших на его пути Алекса — его несостоявшегося тестя, и нового фигуранта — фиктивного мужа Ангелины. Убрать их при многоопытной помощи его новых хозяев и побыстрее. Да поможет ему в этом Аллах и верный пророк его Магомет!

Глава XV

Мне не пришлось пользоваться домофоном — дверь подъезда чудесным образом распахнулась, и седенькая старушка с карликовым пуделем просеменила мимо меня. Поблагодарив их улыбкой, я прошел в лифт и поднялся на пятый этаж. Позвонив в дверь, несколько секунд ждал с бешено колотящимся сердцем.

— Кто там? — услышал я голос Лины.

— Сто грамм, — сорвалась с языка моя обычная шутка.

Дверь распахнулась, и Лина с радостным вскриком бросилась ко мне и повисла, крепко обхватив за шею.

— Ну вот, — сказал я, внутренне ликуя. — Будто сто лет не виделись.

— Славка, подлец, ты почему не звонил? Уже решил меня бросить? — смеялась она.

— Да как же я до тебя дозвонюсь, если все номера телефонов находятся у тебя. Так сказал твой отец.

— Ничего подобного! Ты хитрый врунишка! А я, глупая, все время ждала звонка.

— Ну вот, дождалась, и я позвонил в дверь.

— Да уж, а я тут занимаюсь уборкой. Давай присоединяйся, поможешь мне.

— Ты очень красивая в этом наряде! — попытался я увильнуть от ее предложения. — Шлепанцы, темно-синие колготки, рубашка на выпуск без ничего под ней — тебе очень идет, а особенно этот золотистый шарфик, которым ты перетянула свои замечательные волосы.

— Скажи еще, что я сексапильная, — кокетливо сказала Лина.

— Безумно! И так же безумно я хочу тебя!

— Неужели соскучился уже?..

— Хуже — я просто истосковался!

— Ну хорошо, хорошо… Тогда беги в душ, а я пока прикреплю плакат с этой красоткой на дверь стенного шкафа. Правда, здорово выглядит? — спросила она.

С плаката смотрела шикарная полуобнаженная темнокожая певица в дымовой завесе и разрезающих пространство сцены разноцветных лучах юпитеров.

— Нет, Лина, она просто дурнушка по сравнению с тобой.

— Хитрый льстец! — услышал я уже через закрытую дверь ванной.

Наскоро ополоснувшись чуть теплой водой, я, как неудержимый завоеватель Африки «Лис пустынь» Роммель, ворвался в сдавшуюся на милость победителя крепость-спальню, где меня дожидался заветный приз в виде любимой Шахерезады. Капитуляция затянулась почти до следующего утра…

В двенадцать часов пополудни появился, разбудив нас, Алекс и сообщил, что Линина «тойота» РАВ-4 стоит под окнами. Ангелина наготовила на завтрак кучу разных вкусных вещей, и мы, соединив его с обедом, пили легкое вино, шутили и представляли, как скоро мы вот так же будем все вместе праздновать наш приезд в Нью-Йорке.

Алекс привез нам два билета на Таганку, на спектакль «ВВС» по мотивам песен Владимира Высоцкого. Около пяти вечера мы с Ангелиной отправились туда, сев в ее великолепную серебристую «тойоту».

Спектакль произвел на меня сильное впечатление. Мне все время казалось, что где-то рядом, за кулисами, находится сам великий бард и поэт, наблюдающий за нами. Я вспомнил, как когда-то был на юбилейном вечере памяти Высоцкого, но тогда у меня осталось другое впечатление. Все было пополам с нафталином номенклатурно-чиновничьего пафоса. Вдобавок Валерий Золотухин, напялив на себя латаный старый пиджачишко (бедности ради), продавал в фойе свои книги. Конечно, и это тоже бизнес, но другу Высоцкого, казалось мне тогда, это крохоборство не к лицу. Да и сам Владимир Семенович, будь он жив, думаю, посмеялся бы над таким карнавалом своего старого товарища.

Домой мы поехали не самой короткой дорогой — по набережной Москвы-реки, мимо величественного, прекрасно освещенного древнего Кремля, в объезд через Пушкинскую площадь, мимо Белорусского вокзала и бывшего «Яра», недавно вернувшего себе это историческое название (в отличие от уникального и уничтоженного правительством Москвы и олигархами «Славянского базара»).

Этот счастливый день завершился для нас тихой семейной идиллией в нашем временном доме. Лина хлопотала на кухне, а я стоял на лоджии, курил, наслаждаясь тишиной и собственным счастьем. В этот момент я хотел лишь одного: чтобы это чувство было долгим-долгим, длиною в нашу с Ангелиной жизнь…

Я услышал за спиной шорох — ко мне тихо подошла Лина.

— Ну, чего ты ждешь? — шепнула она. — Пойдем, я хочу спать.

…Два дня и две безмятежные ночи были подарены нам судьбой. За это время мы лишь раз вышли из дома, чтобы съездить навестить в больнице Владимира. Он был очень рад нашему визиту и знакомству с Ангелиной. В этот день, 1 сентября, был его день рождения. Огромный букет цветов и бутылка шампанского немного скрасили его заточение в больнице. Но я никогда прежде не видел у него такого грустного лица, как будто мы прощались навсегда. Об этом же на обратном пути мне сказала Ангелина. Позже я узнал, что Владимира не стало в ту осень. Его сбила грузовая машина, когда он, в своей любимой Евпатории, возвращался, прихрамывая, с грязевых процедур в свой маленький, недавно купленный дом.

Но это было потом, а тогда нам казалось, что беда отступила от нас, мы были счастливы. Особенно я. В тот день, по дороге домой из больницы Лина сказал мне, что у нас будет ребенок. От неожиданности я чуть не врезался в ехавший перед нами «жигуленок», точно такой же, какой недавно был у меня, только белого цвета. Моя жизнь обрела новое качество, а судьба дала мне подарок, о котором я мог только мечтать. Так мне казалось тогда, и я радовался всему и, счастливый, смотрел на нарядных первоклашек, возвращавшихся с родителями и бабушками после своего первого школьного дня. «Блаженны нищие, ибо царство Божие наследуют…»

Глава XVI

Алексею пришел факс с сообщением о завершении всех переговоров. В Штатах его поверенный дилер Александр Самарин занимался продажей земельных участков и в настоящее время заключал сделку с крупной строительной компанией по очень выгодной цене. Та скупала всю землю, выставленную на сейл.

Официально, как посредник, он имел свои 4,5 процента от сделки и неофициально от компании за заключение договора тоже не меньше. Земельный рынок в Америке процветал всегда, но сейчас он находился на очередном подъеме, и, по прогнозам, вскоре должен был произойти еще более стремительный рывок цен…

Александр в прошлой жизни был ведущим нападающим в казанском хоккейном клубе «Барса». В табели о рангах значился в десятке лучших, результативных игроков. По контракту уехав в Штаты, за пару лет прошелся по клубам Детройта, Чикаго и Нью-Джерси, выкладываясь на тренировках как спарринг-партнер, а большинство игрового времени отсиживался на скамейке запасных. Очередное предложение на подобную же роль, только во франкоговорящем приполярном Квебеке в Канаде, заставило задуматься о том, что ждет его через год-два, а может быть, и раньше. Возвращение в Казань? Там он уже не нужен — новые талантливые игроки давно и ярко заявили о себе. Тогда-то он и согласился сотрудничать с Алексом и как призовой аванс получил от него участок-лот в Палм-Косте площадью 10 000 квадратных скверфит, с пальмами, лимонами, пушистыми, с мягкими иглами соснами и почти ручными розовыми фламинго в придачу, коих в этом регионе Флориды было огромное количество. Как, впрочем, и непуганых небольших американских оленей.

К огромному удовольствию Самарина, на текущий момент вся недвижимость Алекса оценивалась на 40 процентов выше, чем предполагалось вначале. Соответственно и его интерес прямо пропорционально пер в гору. А когда Самарин прикинул возможные варианты вознаграждения с противоположной стороны, у него прямо дыхание сперло, как у той лисицы, что пускала слюни при виде огромного куска сыра. Александр еще более вдохновлялся, когда думал, что это только первый тайм, и шайбы в ворота противника (то есть в его карман) еще будут.

Любой свой дил, то есть сделку, Самарин представлял как поединок на хоккейном поле. Он загорался, на него было приятно смотреть — глаза его блестели и искрились азартом и вдохновением. Да, он и напоминал в этот момент поэта-импровизатора, говорящего белым стихом или верлибром (в зависимости от того, на каком языке изъяснялся). И надо отдать ему должное: большинство своих поединков он выигрывал с хорошим счетом (в виде премиального чека).

По самым скромным подсчетам, на круг все земельные участки и недвижимость Алекса поднялись в цене примерно с 67 миллионов долларов до 98–100 миллионов плюс-минус 300 тысяч… С Алексом было обговорено, что в первой половине сентября, до начала нового экономического года, который выпадает в Штатах на 1 октября, они встретятся в манхэттенском офисе Алекса с независимыми экспертами и представителями «Чемикал-Манхэттен-бэнк» и крупнейших строительных компаний Флориды, Техаса и Южной Каролины, которые желали приобрести земли для дальнейшей застройки одно-двухэтажными городками в курортных джунглях этих трех штатов. Американская мечта — семья, дом, дети плюс авто и яхта — требовала все новых и новых застроенных угодий для следующих представителей среднего класса.

Встречу определили на второй вторник сентября. На 9 часов утра был запланирован «большой митинг». Для завершения всех подготовительных дел у Александра оставалось почти полторы недели вязкого, как патока, времени и томления в предчувствии «большой кубковой игры». Все дела решались на удивление легко и просто в деловых перелетах Нью-Йорк — Дайтона-бич и далее с инспекцией проездом по Ист-95-магистрали на север в Сан-Августин, а затем на юг через Палм-Кост в Майами. Новое поколение смуглых молодых американок кубинского происхождения давали ему некий допинг в профессиональном рвении. Работу свою Александр любил и «высоко», считая себя в жизни везучим человеком.

Итак, Алекс подтвердил, что прилетает в Нью-Йорк 9 сентября. И Самарину предстояло в очередной раз доказать боссу, что на него можно положиться. Он и не сомневался: у него все получится — он был всегда уверен в себе.

Тем временем в Москве по заказу Алекса в частном специализированном сыскном бюро был нанят профессиональный детектив. Евгений Никифорович Михайлов — известный в Москве среди старых воров и нынешних авторитетов как Дед Никифор. Он ушел в отставку еще до развала страны, а нынче служил «честным детективом» и консультантом в своей фирме. Этот семидесятилетний еще крепкий «барбос» умел цепко взять след и идти по нему, не сбиваясь. Худощавый и подвижный, когда-то заядлый курильщик папирос, теперь он ограничивался тем, что ломал «беломорину» и отправлял в каждую ноздрю по щепотке мелкого въедливого табака. Прочихавшись, он утверждал, что теперь может читать любую газету без очков. Память у него была уникальная — он знал имена и клички клиентов сотен дел, расследованных им за долгую службу в МУРе. Не терял связей с «бывшими» и, случалось, помогал известным в прошлом в криминальном мире личностям, а сейчас больным и никому не нужным одиноким старикам то с пенсией, то с местом в доме престарелых. И многие, не лишенные таланта молодые сыскари, приходили к нему с уважением за советом и помощью.

Михайлов не сразу дал согласие, поначалу заявив, что политика — не его профиль. Но позже согласился при условии, что выступит только в роли консультанта и никаких договоров заключать не будет. Алексу он сказал так: «Я не за свою жизнь опасаюсь, пожил, слава Богу. Боюсь, что контору нашу закроют, и куда тогда остальным сыскарям идти? В охрану или, может, „блаткомитет“ обслуживать? Дело ваше деликатное, ибо стоят за ним люди не нашего с вами полета. Не соколы и не орлы, а натуральные драконы. А те, кто им служит, — это обычное воронье да коршуны-падальщики, их во все времена хватало. Вот таким вот образом, молодой человек. Вы должны знать, с кем вам сразиться выпало в вашей незавидной судьбе и в наше непонятное время парадоксов»…

Глава XVII

Мне на сотовый позвонила соседка и сообщила, что уже дважды приходил участковый и разыскивал меня. Оставил повестки в дверях и почтовом ящике, обязал соседей позвонить, как только я появлюсь в квартире, в противном случае обещал опечатать дверь квартиры.

Алекс улетал в Штаты 9 сентября, мы с Ангелиной должны были вылететь следом, когда будут готовы эмиграционные бумаги и визы на въезд в США. Все это должно было произойти со дня на день. Ждали только звонка из посольства об окончательном решении в каком-то вашингтонском процессинг-центре.

Узнав от меня, что милиция ищет встречи со мной, Алекс посоветовал привести все свои дела в порядок и закрыть эту тему. Сказал: тыл должен остаться чистым, как поцелуй младенца. И мы не должны давать ни малейшего повода для каких-либо зацепок. Въезжать в Америку нужно абсолютно легальным человеком с кристально чистой репутацией. Исключение составляют только рефьюджи, то есть беженцы.

Как мне ни было это неприятно, но ехать в милицию было необходимо. Я полагал, что меня вызывают для завершения дела по произошедшему в моей квартире двойному убийству налетчиков. Это было делом рук превысившего самозащиту Владимира Палеева, у меня не прописанного. Поэтому необходимы мои объяснения и свидетельские показания. Я решил все-таки воспользоваться помощью адвоката и позвонил Илье Ефимовичу Маргулису. Мы договорились встретиться с ним в милиции в двенадцать часов дня.

В районное отделение я добрался с опозданием на двадцать минут. Километровые московские пробки отняли больше часа. Они возникали от всевозможных ремонтных работ, на которых, в лучшем случае, перекуривали двое-трое рабочих. Где находились в это время остальные, было непонятно, тем более что очередей за водкой не существовало уже давно. Просто создавалась видимость деятельности, и разворовывался городской бюджет.

— Вы серьезно опаздываете, молодой человек, — сказал Илья Ефимович, — а я напрасно теряю драгоценное время.

— Ну тогда включите счетчик, я не против, — несколько раздраженно после дорожной нервотрепки выпалил я.

— Что значит «включите счетчик», я же не таксист, — обиделся старый адвокат.

— Ну простите, пожалуйста, вырвалось случайно.

Мы вошли вместе в нужный кабинет, и, представившись, я заметил, как по-лошадиному вытянулось полное лицо майора.

— Вы так сразу и с адвокатом, — выдавил он из себя. — Ну и времена пошли, язви их разэтак, — крякнул он. — Наша машина стоит у вашего дома, чтобы, так сказать, сопроводить вас без сопротивления до прокуратуры, а вы, стало быть, в обход и добровольно.

— Что значит добровольно? — спросил я. — Меня уведомила соседка, и я, не теряя вашего и своего времени, явился в тот кабинет, который был указан в повестке.

— Так-то оно так, но только это домашняя заготовка, — хмыкнул майор. — Вы нам не нужны, а дело завела прокуратура по факту вашего наезда на человека и скрытия вас с места преступления. Вот так-то вот!

— Какого человека, какого скрытия? — только и смог я произнести.

— Женщина на трассе, из ближнего зарубежья, возможно, проститутка. Машина «ВАЗ-06», зарегистрирована на ваше имя. Так что не обессудьте, подозреваемый, я вынужден вас арестовать, — сказал он и дружелюбно улыбнулся.

Но тут взвился Маргулис и по всем правилам адвокатского дела стал обдирать майора, как жирного гуся обдирает старый матерый лис, высыпая, как из рога изобилия, названия статей, параграфов, названий и дат международных конвенций, начиная с Хельсинкской хартии по правам человека.

Майор, капитулируя, успел только крикнуть:

— Разбирайтесь сами с прокуратурой! А я вынужден до принятия решения предложить вашему подопечному остаться в отделении. Обещаю, что до вечера в «обезьянник» он не попадет.

— Не волнуйтесь, — парировал Илья Ефимович, — он туда вообще не попадет. У моего подопечного семнадцать с половиной алиби, и все подтверждаются как минимум сотней свидетелей. А если хотите знать, я заслуженный адвокат более чем с полувековым стажем! Так-то вот, и советую вам, господин майор, не торопиться с выводами. Они иногда бывают ошибочны и очень влияют на присвоение очередного звания.

Было ясно, что адвокат «порвал опера, как Тузик грелку». Оставив меня с майором в кабинете, он отправился на попутном милицейском газике в Люблинскую прокуратуру, которая находилась в трех кварталах от околотка, пообещав, что вернется часа через два, не позже. Но уже буквально минут через сорок в отделение милиции позвонил следователь прокуратуры и поговорил с майором. И тот сопроводил меня на Ангелининой «тойоте» к своим соседям — оказалось, он как раз имеет какие-то собственные дела в прокуратуре. Какие уж у него были дела, я не знаю, но наблюдать, как работает адвокат Маргулис, было одно удовольствие. Театр одного актера, и какого! Уже буквально через полчаса мы вместе садились в серебристый джип. Я должен был отвезти старого дотошного юриста в Переделкино, на дачу его дочери, «построенную за его счет», как он выразился.

В моем кармане лежала подписка о невыезде за территорию города Москвы. Мне ничего не оставалось, как только сообщить обо всем Алексу. Я сделал это по дороге, возвращаясь на Нижнюю Масловку. Он говорил со мной сдержанно и немногословно, что зародило во мне некоторое беспокойство. Припарковав машину, я с тяжелым чувством вошел в лифт. Это чувство меня не обмануло: Лина встретила меня в дверях с растерянным лицом и грустными глазами.

— Слава, только что звонил папа — есть разрешение на наш с тобой совместный выезд в Штаты, — сказала она.

— Очень хорошо, но почему же ты такая потерянная?

— Дело в том, что мы с папой вылетаем раньше. Он опасается за меня в связи с твоим невыездным положением.

— Понятно, — только и нашелся я. — Хорошо, мы будем собирать вещи и радоваться этим последним дням до отъезда, и может быть, наше расставание будет недолгим, — попробовал я утешить ее.

— Ты знаешь, Слава, я, наверное, никогда не поверю, что вся эта беда когда-нибудь кончится, просто нет такого чувства во мне ну ни капельки. Все время жду новых неприятностей, и кажется, что будто мы в какой-то западне…

— Да, действительно, как те звери, которых со всех сторон обложили охотники, — согласился я. — Но ничего, родная, не бойся! Вы с Алексом уже через три дня будете за пределами этой беды, а там и я, дай Бог, смогу выехать. Ты же понимаешь, что абсолютно невиновного человека посадить не могут, времена-то нынче не сталинские…

— Верно, конечно… Тогда забирали всех нелояльных к системе, но теперь политику заменили деньги, и это тоже политика наизнанку. И теперь все, кто не с ними, тот враг, точно так же, как это было 50 или 40 лет тому назад.

— Ничего, Лина, прорвемся, — попытался я ее убедить.

— Ты не обижайся, пожалуйста, на папу. Ему просто необходимо там быть.

— Лина, давай забудем об этом и не будем терять драгоценное время напрасно. Ты же знаешь: я люблю тебя и всегда буду любить.

— У нас все взаимно, Слава! Абсолютно все!

На следующий день Алекс собрал нас за одним столом в ресторане «Яр», в бывшей гостинице «Советская». Алексей и детектив Евгений Никифорович Михайлов приехали первыми, мы с Линой появились почти следом, а несколько позже приехал из Переделкино Илья Ефимович Моргулис. Мы, представленные Алексом, перезнакомились и непринужденно беседовали о разных посторонних вещах. Было ясно, что Алексей соединил двух старых матерых профессионалов для общего ведения дела и защиты. А моя скромная персона была как бы ключевой. Только мне было непонятно, кем я являюсь в их глазах, бесстрастных и жестких, — подследственным, свидетелем или уже потенциальным кандидатом в терпилы.

Между сменой блюд и напитков мимоходом выявилась генеральная линия действий старых профессионалов и моего дальнейшего поведения на суде (если до этого дойдет). Вчерашние волнения улеглись и стерлись, в обществе, как мне верилось, замечательных людей и близости любимой женщины. Недалеко от нас, ближе к выходу сидела охрана Алекса. Они также с аппетитом поглощали деликатесы, запивая их минеральной водой. По их грустным лицам я понял, что им жаль будет расставаться с Алексом.

Глава ХVIII

Вот и настал день нашего расставания с Ангелиной — утро 9 сентября. Мы все — в «Шереметьево-2». Небольшой багаж, очередь на посадку при прохождении таможни, далее только паспортный контроль на границе. Шум и сутолока аэропорта. Стараемся не говорить ничего грустного, ведем себя так, как будто встретимся через неделю. Я верю в это, хотя на душе пасмурно и тревожно. У меня в кармане паспорт с американской визой, а в голове тягостное искушение уйти вместе со всеми в нейтральную зону аэропорта. Алекс будто читает мои мысли:

— Не думай об этом. Наверняка ты в компьютере, и даже если погранцы закроют на тебя глаза, через месяц все равно будешь депортирован Интерполом.

Вчера стало известно, что сбитая моей машиной женщина скончалась. Я чувствую себя заложником невидимой системы великой криминальной революции…

На глазах Ангелины слезы. Обнимаемся на прощание, и она с Алексом проходит через зеленый коридор. Еще в поле моего зрения они сдают багаж и переходят к последнему рубежу пограничного контроля. Мы машем друг другу. Все! Можно и мне уезжать. Только куда? Володя уже в Крыму. Николая кремировали. На душе и вокруг пустота. Впереди дурацкое расследование не совершенного мною преступления, и, может быть, не одного… «Все-таки какая гадость эта ваша заливная рыба!» Прощаюсь с ребятами из охраны — отныне нас ничего не связывает.

Из ближнего прошлого у меня осталось два «патрона» двенадцатого калибра, две «медвежьи пули» — адвокат Маргулис и экс-«следак» Михайлов, но что они смогут предъявить системе, играющей не по правилам и пишущей законы не для себя?

Садясь в серебристый джип Ангелины, оставшийся на мое попечение, я увидел на сиденье ее легкий газовый шарф. «Надо же, забыла!» — пронеслась в голове первая импульсивная мысль. Взяв его в руки, почувствовал чуть кисловатый тонкий запах ее духов. «Как хорошо, что она его забыла…» — была вторая мысль.

…За моей спиной взлетали и садились огромные «боинги», а перед глазами серела лента ухоженного шоссе, упиравшегося в развилку МКАДа и дороги на Химкинское кладбище. Тут же само собой пришло решение — я поехал на кладбище. Там в одной ограде лежали все мои близкие, их генетический код забуксовал и остановился на мне… Я физически почувствовал необходимость побыть там, постоять рядом с ними. Я был уверен, что там мне станет легче и спокойнее.

Уже смеркалось, когда я вернулся на Нижнюю Масловку, в квартиру, где мы с Ангелиной провели самую лучшую неделю в моей жизни. Войдя в прихожую, я заметил, как мигает автоответчик телефона. Прослушав его, услышал голос Лины: «Мы уже в самолете, вот-вот взлетим. Я позвоню тебе из Америки. Целую тебя тысячу раз и еще столько же. Не унывай, мы скоро увидимся».

На следующий день мы с Маргулисом должны были встретиться в прокуратуре со следователем, ведущим мое дело, но Илья Ефимович перенес встречу на день позже в расчете на новую и, как знать, может быть, благоприятную (как он сказал) информацию от детектива Михайлова.

За весь следующий день от Ангелины был только один короткий «месидж» на автоответчике — по закону подлости, как раз в этот момент я ненадолго отлучился. Лина сообщала, что долетели хорошо, и на следующий день она уже познакомилась с Манхэттеном и побывала на островке, где стоит статуя Свободы. Пообещала позвонить завтра, сразу же после переговоров Алекса, на которых она тоже будет присутствовать. Мне ничего не оставалось, как набраться терпения и ждать ее следующего звонка. Я надеялся, что и у меня будут хорошие новости для Ангелины.

Ближе к вечеру звонил детектив Михайлов, рассказал, как Тимерлан якобы клялся хлебом в компании своих друзей, что лично расправится со мной. Я иронично поинтересовался:

— А что, хлеб после этого выбросили?

— Напрасно вы иронизируете, молодой человек. Злоба, с которой все это было сказано, как сообщил очевидец, выглядела неподдельной. Похоже, вашему конкуренту необходим кровник для укрепления пошатнувшегося авторитета. Ну а остальные ваши неприятности рассыплются, как карточный домик. Илья Ефимович развалит все эти шитые белыми нитками дела с легкостью и изяществом, все будет закрыто, поверьте мне, старому, видавшему виды детективу. Это лишь вопрос времени, и недолгого. Главная опасность для вас сегодня — этот «горный баран» с обломанными рогами, имейте это в виду.

— Сердечное вам спасибо за заботу, — сказал я и положил трубку.

Встреча в Люблинской прокуратуре была назначена на 16.30 следующего дня. Я подумал, что часа через два после встречи буду дома, и хорошо бы именно тогда позвонила Ангелина, чтобы я порадовал ее добрыми новостями. Мы досыта наговоримся, мечтая обо всех возможных и невозможных глупостях при нашей скорой встрече. С такими мыслями коротал я вечер, сидя на кухне один «сам друг» за столом, с кофе, сигаретами и фляжкой коньяка «Кутузов». Михаил Илларионович строго поглядывал на меня единственным глазом, и казалось иногда, чуть подмигивал мне, когда я в очередной раз наполнял рюмку душевным напитком. Что поделаешь, многолетняя холостяцкая привычка пробудилась во мне, спать я пошел уже глубоко за полночь.

Глава XIX

Весь следующий день, 11 сентября, начиная с утра, прошел у меня в бестолковой суете, все как-то не заладилось с самого начала. Было такое впечатление, что замечательная теплая золотая осень действовала на окружающих людей, как курорт на отпускников. Все стремились из душных кабинетов куда-нибудь на волю, настроение у людей было благодушное. А у меня — наоборот: то ли муторное похмелье, то ли предчувствие чего-то неприятного. Время тянулось медленно. Кое-как завершив свои текущие дела, я заскочил на полчаса домой, чтобы принять душ и взять с собой нужные бумаги.

Наскоро перекусив, ровно в три часа я вышел из дома и поехал в Люблино, решив в этот раз не опаздывать, чтобы не получать нарекание от Маргулиса. Впрочем, Илья Ефимович разбудил меня телефонным звонком в 9 утра и сообщил, что мое дело практически решилось положительно, осталось его закрыть за отсутствием преступления. И дача мною показаний сегодня является чистой проформой, но нужна моя подпись на некоторых бумагах.

Подъехав к месту за 10 минут до назначенного времени, я увидел Илью Ефимовича на крыльце прокуратуры, оживленно беседующего с молодой сотрудницей, которая, покуривая, с интересом слушала его.

— А вот и мой уважаемый клиент, — сказал он, заметив меня. — И опять с опозданием.

— Но раньше назначенного, — парировал я.

— У нас есть еще шесть с половиной минут, — сообщил старый адвокат, — и я хотел бы посвятить вас в кое-какие мелочи. Дело закрыто на 99 процентов, остались пустяковые формальности. И сейчас вы, молодой человек, накроете стол в буфете, так сказать, от моего имени. Далее идете в 12-й кабинет, там вам дадут подписать необходимые документы. Кстати, мне звонил ваш друг, ему сняли гипс, и он прекрасно себя чувствует в Евпатории. Принимает грязи и загорает на пляже с местными нимфами.

— Узнаю Владимира Палеева, — усмехнулся я и протянул три сотенные бумажки с изображением президента Франклина. — Это на всякий случай — на непредвиденные расходы и такси для работников прокуратуры.

— Весьма признателен, — изысканно ответил адвокат.

Мое «липовое дело» было закрыто, подписка о невыезде прекратила свое действие. Мой следователь и еще пара «прокурорских» были приглашены в буфет на импровизированный адвокатом Маргулисом фуршет. Теперь я был чист, как стеклышко и как бы «свой», а небольшое аккуратное застолье выглядело «пропиской» в серьезном заведении.

Ну что ж, подумал я, день не так плохо завершается. Все решилось в мою пользу, и явно будет чем порадовать Ангелину.

Первый тост был за благополучно завершенное дело. Наскоро закусив, наполнили по второй и выпили за всех присутствующих и их начальство, после чего перешли к горячему. А третьего тоста не последовало…

Стоящий в дальнем углу за буфетной стойкой телевизор, вполголоса вещавший какую-то ерунду, вдруг взорвался дикой, судя по голосу диктора, фантастической рекламой. На экране телевизора горел гигантский небоскреб в нью-йоркском даун-тауне. Ничего не понимая, мы смотрели на экран, и уже через минуту все находящиеся в зале подскочили к стойке буфета. Диктор возбужденно вещал что-то о несчастном случае, повлекшем за собой страшную трагедию. Кто-то заметил: «Вот вам и пилоты мирового класса, столб объехать не смогли». В это время за спиной корреспондента на фоне ясного неба за пылающим факелом небоскреба появился еще один самолет и с сокрушительной силой врезался в рядом стоящий «близнец». Телекорреспондент закричал от ужаса и внутреннего трепета важности момента передачи, в которой ему посчастливилось быть. Мы все были поражены и, как загипнотизированные, смотрели на весь этот кошмар. Из окна одного небоскреба какой-то мужчина упорно махал всем нам на прощание огромным куском материи, из многих окон выпрыгивали люди и, конечно, разбивались, может быть, погибнув еще в воздухе. Как ни странно, вначале рухнула вторая башня, а спустя какое-то время и первая. Люди толпами бежали, стараясь вырваться из клубов дыма и пыли, спасаясь от страшной нью-йоркской Хиросимы…

Я смотрел остекленевшими глазами на все происходящее. Меня как будто придавила навалившаяся парализующая тяжесть. Я боялся думать о том, где сейчас может быть Ангелина. Очнулся я после сообщения о новом террористическом торпедировании пассажирским авиалайнером Пентагона. И вслед за ним, видимо, сбитом очередном «боинге», сгоревшем вместе с пассажирами где-то в лесах Пенсильвании. Я молча, пошатываясь, вышел в коридор, а затем на улицу. Меня провожали сочувствующие взгляды работников прокуратуры. «Ну вот, — подумал я, — для них я уже американец».

На Нижнюю Масловку я мчался на автопилоте почти по безлюдным притихшим улицам. Бросив машину у подъезда, не дожидаясь лифта, взбежал на пятый этаж. Распахнув дверь, издали увидел ярко-красный, кровавый мигающий глазок телефона и дрожащей рукой включил автоответчик. В фонившей трубке среди криков и шума услышал донесшийся до меня спутниковой связью хрипло-сдавленный голос Алекса: «Слава, прощай, мы все погибаем. Лины больше нет. Мы были вместе в офисе… Бог покарал нас за эти деньги… Прощай и прости. Если моя воля будет что-нибудь значить, потрать все эти проклятые деньги на добрые дела… Я задыхаюсь, стоя на карнизе окна…»

Долгий писклявый зуммер навсегда отрезал меня от людей, которые так неожиданно ворвались в мою жизнь и уже успели стать мне родными.

Я тихо опустил трубку на рычаг телефона… Мчавшись домой, я надеялся, я так надеялся!!! Сейчас услышу в трубке голос Лины, с ней все в порядке… «Ну не может быть, чтобы она попала в эту беду! Этого не может быть!!!» — говорил я себе на бегу. И вот теперь… Я не мог этого осознать! Какое-то время я стоял, потеряв способность двигаться. Еле передвигая налитыми свинцом ногами, побрел я на кухню. В холодильнике лежала оставленная мне Алексом заиндевелая литровая бутылка канадского виски «Сиграме Во». Стены давили на меня тюремной камерной одиночкой, я наливал и пил, не разбавляя, ледяную обжигающую жидкость. Медленно и вязко откуда-то исподволь подкралась нирвана. Последнее, что я услышал, была захлопнувшаяся входная дверь квартиры, дальше — абсолютная жуткая черная пустота…

Глава XX

…Где-то изнурительно и нудно гудела сирена, то ли милицейская, то ли «скорой помощи», за ней вклинивался звонок трамвая. В следующий раз раздалась какая-то знакомая музыкальная мелодия. Затем опять долгая липкая тишина. А позже среди ночной темноты меня окончательно разбудил телефонный звонок.

Я очнулся там же, на кухне, на узком топчане-уголке у почти пустой бутылки из-под виски и кучи окурков в пепельнице. При виде всего этого волна тошноты швырнула меня с узкого ложа. В три прыжка я долетел до унитаза и выплеснул содержимое желудка вместе с желчью. Вернувшись на кухню и выпив чашку холодного черного чая, я повторил свой вояж к «министру». Затем, сбросив с себя на пол прокуренную и пропотевшую одежду, встал под контрастный освежающий душ.

Еще в ванной услышал навязчивый телефонный звонок и, наскоро обвязавшись полотенцем, поспешил к аппарату. На противоположном конце провода прозвучал незнакомый голос с легким, как мне показалось, кавказским акцентом:

— Ну что, джигит, досталось тебе Геля?

— Какая Геля? — тупо переспросил я.

— Ангелина, урод ты фартожопый.

— Для меня она была Линой, — наливаясь белой яростью, бросил я в трубку.

— Вот именно — была! Если бы не ты, сука, она бы жила и здравствовала до сих пор и купалась бы в роскоши, как золотая рыбка в хрустальном фонтане.

— Ну а ты, видимо, был бы хозяином этого фонтана из долларов, отнятых у ее дяди и отца?

— Правильно мыслишь. Но мне не повезло, и ты в этом виноват!

— Ну что еще ты хочешь мне сказать из того, что я не слышал в своей жизни? — крикнул я в трубку.

— Короче, я вижу, ты борзый по телефону травить. Если ты мужчина, давай забьем стрелку один на один. Я хочу посмотреть в твои наглые глаза.

— Я готов. Когда и где?

— Завтра в четыре часа дня на заправке у развилки перед въездом на дорогу, ведущую на домодедовское кладбище.

— Хорошо, буду, — бросил я и вырвал вилку телефона из сети.

Стенные часы показывали половину двенадцатого ночи.

В бутылке оставалось еще на два пальца виски. Выплеснув его в стакан и бросив лед, добавил чайной заварки один к одному и выдавил пол-лимона вместе с косточками и цедрой, после чего залпом выпил проверенное лекарство. Тошноты не последовало, и я почувствовал, как кровь от головы медленно отступала к сердцу.

Проснулся я рано утром, чувство необходимости завершения огромного важного дела не покидало меня. Я видел неизбежность последнего фатального шага и, как приговоренный к смерти, тщательно готовился к финальному действию затянувшейся драмы. Выбора у меня не было, как не было и страха. Ощущение бесконечной вселенской пустоты не покидало меня.

Достав с антресолей привезенную сюда из моей квартиры в Люблино свою старую ижевскую двустволку двенадцатого калибра, из которой в Заполярье был набит не один десяток гусей и уток, я внимательно осмотрел и проверил ее. Оставались и патроны в фабричных картонных гильзах. Вскрыв несколько патронов с мелкой дробью, высыпал ее в жестяную коробочку из-под чая. Затем поставил жестянку вместе с содержимым на газовую конфорку и включил слабый газ. Приготовив две формочки для крупных пуль, подождал, когда расплавится свинец, и аккуратно залил его в формы медвежьих пуль. Остывшие свинцовые пули получились неровными, с раковинами и шероховатыми заусенцами, и я каждую тщательно обкатал между двумя чугунными сковородками, дном меньшей катая круглый шарик свинца в большой сковороде. Наконец, две почти идеальные свинцовые пули примерил в металлические гильзы 12-го калибра, после чего начал готовить патроны. Пересыпал порох из картонных гильз в латунные, увеличил его количество в полтора раза и запыжевал. И затем большие медвежьи пули удобно, как жильцы в собственный дом, вошли в приготовленные для них гильзы, после чего я закрыл за ними «дверь» внешним пыжом. Выбрав капсюли, я вставил их в гнездо. Готовые патроны приятно-тяжело грелись на моей ладони.

Подумав немного, я отправил их в стволы старого, но надежного короткоствольного ружья, решив для себя, что двух пуль будет достаточно для одной цели в завершении судьбы. Ставить многоточие не входило в мои планы. И пусть рассудит нас Бог.

Завернув ружье в разорванное покрывало, вышел на улицу. Серебристый РАВ-4, казалось, дожидался меня, как верный конь своего наездника. Мне стало чуть жаль его, как живого.

План моего действия через подсознание пришел ко мне ночью. Я проснулся от того, что он зримо встал перед глазами, и я теперь педантично выполнял его вплоть до мелочей. Я чувствовал себя зомби, обязанным завершить это, быть может, последнее в моей жизни дело.

На встречу я прибыл за полчаса до назначенного времени. Место было безлюдное. На заправочной стояла одна «таврия» и буквально через пару минут уехала и она. Подойдя к окну заправки, я оставил денежный залог, объяснив, что при необходимости доплачу. Залил полный бак, а затем опустил пистолет шланга в большую 20-литровую пластмассовую канистру и тоже заполнил ее до горловины. Рассчитавшись с кассиршей, неспешно поехал по дороге в направлении Домодедовского кладбища. Канистру я поставил в салоне между задним сиденьем и передним пассажирским креслом, которое максимально сдвинул вперед. Пока что все шло по плану.

Проехав участок дороги до кладбища, я внимательно изучил его извилистый, километра полтора, почти безупречный асфальт. По краю росли строевые сосны и ели вперемежку с кустарником. Мелькнула нелепая мысль: наверняка сейчас в лесу полно опят и волнушек. День был солнечный и даже жаркий. Бабье лето пылало вакруг багрянцем и золотом листьев. И наверное, уже очень скоро наглый северный ветер и нудный циник-дождь сбросят с деревьев их нарядные осенние сарафаны, оставив голыми ждать спасительного снега и сугробов — мягкой постели долгой, но доброй зимы. А за ней опять вернется пора любви и цветения, липких листьев и сладкого сока, источаемого проснувшимся после долгого зимнего отдыха телом.

Уже почти вернувшись от кладбища до развилки, я заметил подъезжающий к заправочной станции темно-красный джип «форд-эксплоер». Из него вышли два человека. Подойдя к окошку, они спросили что-то у кассирши, затем вернулись к машине и отъехали с площадки заправочной ближе к лесу.

Теперь из зарослей кустарника можно было заметить только морду огромного джипа с металлическими дугами «клыков» на фронте. Ну что ж, начиналось последнее действие затянувшейся пьесы.

Протянув правую руку в направлении задней двери, я легко открутил крышку канистры. Сняв с двустволки остатки покрывала, порвал его на ветошь и промочил в бензине. Заткнул горловину канистры тугой влажной тряпкой, распространяющей по салону удушающий запах горючего. Наполовину приоткрыв задние стекла и полностью передние, положил рядом на соседнее сиденье зажигалку «Zippo Tolledo». На ее черно-золотом фоне был изображен одинокий воин со щитом и мечом, на его боевом шлеме щетинился султан обрезанного конского хвоста, на коротком копье, сжатом левой рукой вместе со щитом, развивался на ветру треугольный вымпел-девиз. Глядя на эту картинку, я пытался сообразить, что же это мне напоминает. И вспомнил. Открыл бардачок, там по-прежнему лежал золотисто-розовый шарф Ангелины, забытый ею в вихре последних событий. Выйдя из машины, я привязал его к антенне так, чтобы он двумя неровными лентами постоянно развивался перед моими глазами.

Только после этого я тронулся с места и со стороны уходящего к закату солнца внезапно въехал на площадку и резко остановился нос к носу с красным «эксплоером», из приоткрытых окон которого доносилась блюзовая музыка и вытягивался сладко-горьковатый папиросный дым марихуаны. Через мои нетонированные стекла можно было видеть, что я в машине один. Из распахнувшейся двери появился Тимерлан.

— Ну что, нарисовался? — крикнул он мне. — А я уж думал, что придется тебя в городе искать.

— Я не иголка, искать меня не надо. Я здесь, и один, в отличие от тебя. Хотя ты мог бы еще пару торпед прихватить с собой.

— Ты че там буровишь? — раздался крик его напарника из кабины.

— Да так, ничего. Поеду привезу секундантов, а вы подождите здесь. Вернусь через пару часов…

Я ударил по газам, и моя «тойота», как будто радуясь, сорвалась с места в лесную просеку дороги по направлению к кладбищу. Видимо, мои противники оторопели от этой наглости. Потеряв на старте несколько секунд, красный джип, как разъяренный бык выбрасывая из под колес комья влажной земли, остервенело рванулся за мной. Мой серебристый джип, легко лавируя на поворотах, несся к кладбищенской ограде. «Форд» заметно отставал на извилистой тупиковой дороге…

Выскочив на полупустую площадь у красавицы-церкви Пресвятой Богородицы, я заложил вираж и почти на всей скорости развернулся в обратном направлении. Проносясь мимо церкви и прибавляя скорость, я крикнул в открытое окно промелькнувшему изображению на иконе: «Господи, благослови! Да будет воля Твоя». Миновал первый плавный поворот и, выйдя из видимости стоящих на автобусной остановке людей, почти до пола вдавил педаль газа. Навстречу мне с не меньшей скоростью несся разъяренный «форд». Управляя машиной правой рукой, левой я взвел курки обеих стволов. Мы приближались друг к другу со скоростью метеоритов, сдерживаемых земным притяжением. Идя по встречной полосе, я прекрасно видел, как Тимерлан, высунув руку из открытого окна, целится в меня.

Чиркнув кремнем зажигалки, я бросил ее на пропитанную ветошь. Пламя опалило волосы на руке. До столкновения оставались секунды, и оно было неизбежно. В моем сознании промелькнул Павел, оставшийся калекой с поврежденным позвоночником. Мы выстрелили одновременно. Я — дуплетом из двух стволов сделанными мной медвежьими пулями в двигатель летящей навстречу машине. Тимерлан стрелял на поражение в лобовое стекло из черного «ТТ», подряд и уже не целясь. Может быть, от моих пуль или от того, что водитель, пытаясь уклониться от встречного удара, вывернул руль, «форд» резко вильнул влево на соседнюю полосу. В эти полторы секунды, распахнув свою дверь, я почти ласточкой выпрыгнул из машины в неглубокий придорожный кювет.

Последнее, что я ощутил в полете, был удар, как будто кайлом, в правое плечо. И одновременно с ударом о землю и потерей сознания я увидел, как мой серебристый «рав» врезался в буро-кровавый «форд», в дверь сидящего рядом с водилой Тимерлана. Потерявший ориентацию бык напоролся на рапиру толедского тореодора, мелькнуло у меня где-то в лабиринтах уходящего сознания. И недалеко от меня, с противоположной стороны дороги, у кромки леса вспыхнул гигантский костер, почти такой же, как в Нью-Йорке — так показалось моему уже угасающему сознанию…

…Кладбищенский художник по камню Иван Иваныч Меченый, неспешно ехавший за «эксплоером» на своем стареньком «фольксвагене», оказался невольным и единственным свидетелем произошедшей катастрофы. Он успел оттащить подальше от гигантского костра окровавленное и опаленное тело еще дышащего человека. Он же вызвал по своему сотовому телефону «скорую» из ближайшего Домодедова.

…Сознание ко мне вернулось только через сутки. Мое плечо было загипсовано. Оглядев пустые белые стены реанимационной палаты, я опять ушел в приятную, спасительную нирвану после введенного мне морфина ангелоподобной белоснежной медицинской сестрой. Еще через два дня она же сказала мне с сочувствием в голосе: «Больной, к вам пациент».

Вошедший человек поинтересовался:

— Как вы себя чувствуете?

— Тихо-тихо, — почему-то ответил я.

— Ну и ладушки, ну и хорошо.

Но через минуту он ушел, увидев, что я закрыл глаза.

Еще через день меня перевели в общую палату, и снова пришел этот человек в наброшенном на плечи белом халате и с желтой папочкой в руках.

Представившись оперуполномоченным уже известной мне организации, он без обиняков изрек:

— Ну что, богатенький ты наш Буратино, расскажи, как ты дошел до жизни такой? Вот тебе бумага и вечное перо.

С этими словами он извлек из папки пачку белоснежных листов бумаги и положил их на тумбочку, придавив сверху фирменной авторучкой, и удалился.

Взяв в левую руку вечное перо, я с трудом вывел: «…Я оказался случайным свидетелем, а затем и участником этой истории…»

Часть 2

Америка — без права на посадку

Глава 1

14 декабря 2001 года я и сопровождающий меня куратор Петр Львович Черных прошли через «зеленый коридор» в аэропорту «Шереметьево-2» к стойке контроля документов и сдачи багажа.

За спиной остались длинные очереди вылетающих на ПМЖ разноликих странных пассажиров. Пейсатые ортодоксы чисто славянской наружности, баптиствующие украинские сектанты, отрицающие все и вся, вперемежку с брайтонской публикой неудавшихся аферистов-бизнесменов, возвращающихся с «разведки» русского рынка в нью-йоркский Бруклин. Да десятка три американских подозрительных «семейных пар», купивших по дешевке русских детей и вывозивших их, напуганных, ничего не понимающих по-английски и не ведающих, что летят в неизвестность…

На вопрос служащей Аэрофлота о моем багаже моментально отозвавшийся Петр Львович сообщил:

— У нас только ручная кладь.

Что, собственно, было абсолютной правдой. В моем раскрытом дипломате её явно удивило содержимое — квадратная литровая бутылка украинской перцовки и комплект сменного белья с тюбиком зубной пасты, щетки да бритвенного прибора.

— И это все? — спросила она, широко раскрыв огромные, как у коровы, голубые глаза, поочередно глядя то на меня, то на мои документы.

— Да, все. Жаль только — веник забыли.

— Какой еще веник?

— Ну, березовый, для парилки. Как Задорнов рекомендовал, — ответил я ей совершенно серьезно.

Контролерша налилась краской то ли от злости, то ли из-за конфуза.

— Да ты, Зин, чё, не видишь, что ли — командировочные они, — сказала подошедшая к ней холеная и фигуристая блондинка лет тридцати с отмороженными рыбьими глазами. Видимо, старшая. И опять вмешался Львович. Засветив свои корочки, что-то прошуршал вполголоса, хохотнул, снял и протер платком очочки. Во всем его протокольном виде значилось: вы старший лейтенант и вы пропорщица, не томите меня, подполковника одной с вами общей службы. И хотя девушки, в отличие от погранцов, были в аэрофлотовской форме, по их взглядам и вдруг появившейся собранности я легко догадался, кто здесь командует парадом.

Прилепив мне на дипломат синенький номерок и такой же на саквояж Львовича, девушки вернули нам паспорта и билеты, коротко добавив:

— А теперь на пограничный контроль!

У стеклянного контрольного пограничного пункта в виде аквариума нас не задержали. Я первым, а Львович следом перешагнули условную линию границы.

— Ну, вот и пройден Рубикон… — выдал он чей-то афоризм с приятельски философско-протокольным видом службиста-бюрократа.

Я видел его всего третий раз в жизни. В первый раз в одиночной камере Лефортова, где «отдыхал» после больницы некоторое время, при собеседовании в виде допросов или наоборот.

Затем за сутки до вылета его представили, как моего куратора и переводчика, а также секьюрити. Я стал здорово заторможенным той гадостью, что мне постоянно добавляли в пищу. Но и без нее мне было совершенно все равно. Я согласился на все условия ради одного: я хотел УВИДЕТЬ ТО МЕСТО, ГДЕ ПОГИБЛА АНГЕЛИНА! Все остальные дела и хлопоты брал на себя Львович, сетуя, что командировка может затянуться на более долгое время, чем планировало его начальство.

«Боинг 747», оторвав шасси от взлетной полосы, уверенно набирал высоту, устремляясь за солнцем на запад. Я опустил пластмассовую шторку окна. Чуть отодвинув спинку кресла и не обращая внимания на деловитое брюзжание Львовича, погрузился в дремоту. Вскоре пришел сон, отключив от всего окружающего. «Боинг», своим мирным шумом убаюкав меня, отсекал огромными крыльями все оставшееся внизу, на земле, в моей несуразной и запутанной жизни…

Проснулся я от сообщения, что лайнер проходит над Нью-Фаундлендом и вскоре пересечет границу между Канадой и Соединенными Штатами. До приземления оставалось чуть более двух часов. Стюардессы развозили чай и кофе.

— Вам кофе или чай? — спросила одна из них.

— Кофе и, если можно, вместо молока добавьте коньяк, пожалуйста, — попросил я.

— Ну что ж, так как вы свой ужин и обед счастливо проспали, то, безусловно, заслуживаете исключения, — ответила она.

Пообещав вернуться через несколько минут, и вручив мне кофе с лимоном, стюардесса действительно вскоре принесла маленькую бутылочку бренди. За то время, пока я смаковал кофе с коньяком, лайнер оставил за своим хвостом Бостон и спустя еще полчаса начал медленно снижаться. Прогулявшись по проходу до туалета и обратно, я услышал последнее сообщение: начинаем снижение над Лонг-Айлендом, еще через четверть часа объявили, что пролетаем над графством Носсау, и вдруг резко пошедший на снижение самолет, казалось, почувствовал близкое стойло родного аэропорта.

После чего последовало приглашение всем занять свои места и пристегнуть ремни.

Львович, предупредительно встав, пропустил меня на место. Никаких эмоций, кроме боли в ушах от резкой потери высоты, не было. Мне казалось, что я приземляюсь где-то в Ессентуках…

Дважды соприкоснувшись с бетонной полосой, авиалайнер помчался, плавно теряя скорость. Пассажиры зааплодировали, как в театре. Видимо, последние частые авиакатастрофы давали для этого повод. Наконец мы остановились, прижавшись к «рукаву» терминала. Через некоторое время нас пригласили на выход, пожелав удачи в славном городе Нью-Йорке, добавив:

— Добро пожаловать в Соединенные Штаты!

Огромный зал-накопитель извивался в кольцах гигантского удава из живой ленты пассажиров, прилетевших со всех континентов нашей маленькой планеты.

— Это только один терминал, — сообщил мне Львович. — А вообще на территории аэропорта их не менее тридцати. И если ты, что не желательно конечно, вдруг потеряешься…

— Вдруг не бывает, — ответил я ему безразличным тоном, шагая в длинной извивающейся очереди из прилетевших со всего мира людей.

Мы медленно приближались к кабинкам с офицерами эмиграционной службы. Первым к молодому офицеру в красивой форме приблизился Петр Львович.

Он тихо и подобострастно что-то наговорил ему за те несколько коротких минут, что стоял в ожидании своего паспорта с американской визой. Получив проштампованный документ, он не отошел, а замер чуть поодаль, готовый подойти ко мне в любую секунду. Офицер внимательно изучал мои документы, читая что-то в компьютере. Затем, взяв в одну руку паспорт, он стал разъяснять мне компьютерную запись. Но что именно, я не понял. Метнувшийся к нам Львович тут же бегло перевел. По его словам выходило, что мне следовало перейти с сопровождающим в другой зал. Туда, где регистрируются люди, приехавшие на постоянно место жительства. Оказалось, что у меня, в отличие от Львовича, в компьютере была отмечена грин-карта.

Разволновавшийся куратор ринулся было за мной и сопровождающим офицером в другой зал, но ему вежливо, но твердо предложили идти вместе с остальными пассажирами за багажом. На что он возразил, что багажа не имеет, кроме ручной клади. На это улыбнувшийся офицер посоветовал, не теряя времени, выйти из терминала на стоянку такси или автобусную остановку, где можно сесть на автобус Qз, идущий до Джамайки-центр, а далее продолжить путь на метро. Ошарашенный Петр Львович остался за нашими спинами, обескураженно провожая меня тоскливым взглядом. Последнее, что я услышал от него, было:

— Слава, я буду ждать вас в центральном холле на выходе из терминала…

Я провел в небольшом сером зале в компании нескольких эмигрантских семей, выехавших из разных стран, более двух часов. И если евреев встречали представители «Найаны» или «Хиаса», беженцев из Югославии их земляки или представители эмиграционных служб от «Красного Креста и полумесяца», то я, видимо, был совершенно никому не нужен. Наконец я получил отметку в паспорт и прикрепленный к нему белый лист временной грин-карты. Предварительно мне пришлось попросить о помощи русскоговорящего секьюрити аэропорта, который заполнил за меня все бумаги, на которых я с облегчением подписался. Я горячо поблагодарил его, презентовав на память ручку из уральского малахита. Потом тронулся на выход, но был остановлен мужчиной средних лет в безукоризненном темно-синем костюме с таким же галстуком на белоснежной сорочке.

— Я детектив отдела ДЕА нью-йоркского департамента полиции Фред Ди Морсиано, — представился он на приличном русском языке с легким акцентом. — Сэр, я должен вам сообщить нечто важное…

Глава 2

Детектив Нью-йоркского полицейского департамента в отделе ДЕА по борьбе с контрабандой, наркотиками, проституцией и нелегальной эмиграцией, бывший капитан Федеральной службы безопасности, почти сорокачетырехлетний Фред Ди Морсиано, переведенный для усиления Нью-йоркской полиции после очередного сокращения ФБР, дослуживал свой последний год в американской пенитенциарной системе. При росте шесть футов и весе чуть более 90 килограммов он постоянно боролся с этим «чуть» и иногда достигал успеха. В служебном отношении это был немного флегматичный, но внимательный и толковый офицер, обладающий железной хваткой и мгновенной реакцией питбуля. Его конкретное направление в отделе ДЕА было — контрабанда человеческими органами для трансплантаций. И побочное направление — работорговля нелегалами, детская проституция привозимых из «третьего мира» детей, используемых в Интернете и видеозаписях или уже отснятыми и привозимыми в США порноматериалами для педофилов.

Работа была не для слабонервных, а пласты информации и знания сути дела, отложенные в его сознании и подсознании, порой вызывали жуткое отвращение к человеку, как к венцу творения, да еще и царю природы…

Русский язык Морсиано знал с детства. Его отец, лейтенант итальянских оккупационных морских сил, вывез его мать, шестнадцатилетнюю свою невесту, из Ялты в 1944 году. Единственное условие девушки было: обвенчаться в православном храме Александра Невского, который при немцах и итальянцах снова был открыт и действовал до освобождения Крыма Советской армией. Немногочисленные монахи, диаконы и священник с семейством были эвакуированы с территории Крыма во избежание зверств и расправы над ними НКВД. Одна из дочерей священника из прихода Александра Невского и была невестой молодого итальянского лейтенанта. После Второй мировой войны овдовевший батюшка со всем своим семейством и зятем-итальянцем выехали в качестве перемещенных лиц в Америку, где и обосновались в штате Нью-Йорк. Сам же отец Георгий принял монашество в Джорданвилльском монастыре и спустя много лет стал известен как прозорливый старец Гурий. Его дети с многочисленными внуками и правнуками частенько приезжали в монастырь, особенно на Троицу в храмовый праздник и на Рождество. Но более всего собиралось паломников после Пасхи на Радоницу на огромном монастырском кладбище в День поминовения усопших.

Обычно после праздничного молебна и трапезы все шли крестным ходом на кладбищенский погост, где священники, диаконы и монахи служили панихиды.

Когда-то знание русского языка, обычаев и традиций помогло молодому волонтеру из морских пехотинцев, недавно окончившему квинс-колледж, попасть в более элитные федеральные части. Противостояние в «холодной оттепели» 70-х годов и обострение при Андропове и Рейгане во время Афганской войны давало хорошие шансы для продвижения по службе. Но, начиная с Горбачева, процесс застопорился, а позже, при Клинтоне и Ельцине, начались сокращения. Но нашелся хороший парень Руди Джулиани, который, как бывший прокурор, решил извести преступность в своем городе Нью-Йорке, где он два срока подряд был мэром. Тогда-то офицеры ФБР как нельзя лучше пришлись ко двору Нью-йоркского полицейского департамента.

Дело «Переслиани» — так назывались условно многолетние перемещения финансовых капиталов в США из России и дальнейшее их рассеивание по многим штатам в виде приобретения гигантских земельных участков. Дело это было поручено капитану Морсиано два года назад, но так как ярко выраженного криминала пока не было обнаружено, оно находилось в стадии контроля и наблюдений за финансовыми перемещениями поступающих средств.

Ситуация обострилась в начале года. Стало известно, что назревает передел. На какое-то время приостановились финансовые поступления. Генеральный менеджер Алекс Переслиани зачастил из Нью-Йорка в Москву. Было очевидно, что наступил пик кризиса в администрации российского концерна, перечисляющего деньги в Соединенные Штаты. И, как результат, грянула война очередного передела. Все произошедшее было хорошо известно в Нью-Йорке.

Америка никогда и никому не отказывала в убежище — ни богатым, ни бедным. И поэтому, когда встал вопрос о соединении дочери с отцом, гражданином США вместе с ее официальным супругом, никакого отказа не последовало. И более того — все произошло без проволочки. Положительное решение было принято. Но Алексей Переслиани должен был ответить по нескольким пунктам нарушения закона, самым тяжелым из которых было как минимум «неполная уплата налогов». Конечно, Алекс нанял бы дорогих и известных адвокатов, они, не жалея сил, времени и его денег, «воевали» бы несколько месяцев, а может быть, и лет с американской Фемидой. В результате, отспорив свободу для Алекса и оплатив все постановления суда, а также вырвав огромные проценты за свои услуги, оставили бы ему в лучшем случае двадцать-двадцать пять процентов от всего его капитала. Что вполне было бы достаточно человеку, чтобы прожить жизнь в золотой серединке обеспеченного класса Америки. Офицер Морсиано получил бы перед уходом звезду майора, с равнодушным предложением задержаться еще на пару-тройку лет начальником какого-нибудь архивного отдела. После чего, добрав до ста килограммов, благополучно отправился бы в свое время в отставку.

Но серьезные экономические преступления, как-то безналоговая контрабанда человеческими органами и отмывание кровавых денег — перечеркнул джихад. Вернее, арабский терроризм.

Рухнули «близнецы», унося с собой тысячи людей, среди которых волею случая или судьбы оказался Алекс Переслиани вместе со всеми своими служащими и самым близким человеком — дочерью.

И вот спустя два месяца стало известно, что единственный официальный наследник — муж Ангелины Переслиани — хочет побывать в Нью-Йорке на месте гибели своей супруги и ее отца. Сложностей в его приезде не было. Благо что грин-карта у него была, что значилось в национальном компьютерном банке данных. Повода для отказа также не было, а все последующие события можно было рассчитать с максимальной точностью.

Какой-либо вины или криминального прошлого он не имел, так же как и его ныне покойная супруга. В случае его наследования всей недвижимости и капиталов, находящихся на счетах банков, Америка получала свой процент в виде федерального налога, и только… И тогда уже большая часть оставалась у наследующего лица, а меньшая — у государства. Вот и следовало, что ни майора, ни отдела в канцелярской тиши детектив Морсиано не увидит, как своих ушей, а счастливо дослужив последний свой год и благополучно выйдя в отставку, будет набирать потихоньку лишний вес, вечерами просиживая в пабах большого Нью-Йорка. Впрочем, продолжая работать начальником охраны в каком-нибудь из банков. Вот так и было бы, если бы…

Ровно неделю тому назад вдруг стало известно, что погибшая Ангелина Переслиани жива!

И вот сейчас капитан Фред Ди Морсиано тщательно подбирал слова, чтобы как можно мягче поведать об этом ее мужу, стоящему рядом с усталым лицом и погасшим взглядом. Нужно было сказать об этом так, чтобы этот русский парень случайно не получил сердечный приступ или от радости не намочил в штаны. Такие случаи на памяти Морсиано были, хотя и не с русскими.

Глава 3

Я стоял и смотрел на этого голливудского красавчика, представившегося детективом, да еще свободно говорившего по-русски, и терялся в догадках, не представляя, что ему от меня нужно. А он, мне казалось, никуда не торопится и изучает мое лицо, не обращая внимания на затянувшуюся паузу. Наконец, как-то странно вздохнув, он задал мне совершенно дурацкий вопрос:

— Скажите, как вас лучше называть?

— Называйте Славой, — ответил я, пожав плечами.

— Скажите, Слава, какая была ваша профессия? Другими словами, чем вы занимались большую часть своей жизни?

— Работал в авиации, был штурманом.

— Вы летали на «МИГах»?

— Нет. Это была морская авиация Министерства рыбного хозяйства ныне почившего СССР. Мы искали косяки сельди и трески в Атлантике и северных морях. Был случай, работали как спасатели. Снимали людей с дрейфующей льдины.

— Вам, видимо, Слава, приходилось часто рисковать собой?

— Да нет, не очень.

— Но это все-таки бывало?

— Что да, то да.

— Значит, вы почти военный человек и поймете меня.

— А в чем, собственно, дело? — спросил я его, абсолютно не понимая, чего он от меня хочет.

— Дело в том, Слава, что у меня был случай в жизни, в армии. Я тогда был пехотинцем на Ближнем Востоке. Это еще до Ирака дело было. Мы попали под ракетный обстрел. Меня контузило. А позже в госпитале мне сказали, что мои друзья погибли. Среди них была девушка, тоже военнослужащая — сержант. Мы любили друг друга, и она погибла тоже. И, представляете, — через несколько дней моя девушка входит в мою госпитальную палату?

— Это вы только сейчас придумали? — спросил я.

— Да нет! Оказывается, ее среди них не было, и произошла ошибка — мистейк. У вас в России говорят — бардак. Скажу честно, Слава, я чуть не обделался от неожиданности… Я не столько обрадовался, сколько просто испугался! Я не был готов к тому, что она воскреснет!

— Вам очень повезло, — вырвалось у меня, и я не узнал собственного голоса.

— Нет, Слава, мне очень не повезло. Вернее, совсем иначе. Мы поженились сразу же после армии, и у нас родилась дочь. А когда девочке было полтора года, ее мама разбилась насмерть в Нью-Йорке на скоростной дороге Белт Парквей. Дочку я вырастил сам. Вернее, вместе со своими родителями. Правда, мой отец скончался семь лет тому назад от инсульта.

— Сочувствую вам, — только и нашелся я что сказать.

— Понимаете, Слава, у вас совсем другая ситуация.

— Это точно, — отозвался я, все еще недоумевая.

— Дело в том, Слава… Только выслушайте меня спокойно и не думайте… Я вовсе не шучу, — продолжал он совершенно серьезно. — Ваша жена Ангелина жива…

— Да я знаю об этом, — ответил я ему в тон, тронутый его сочувствием и формой, в какой оно было высказано. — Она живет на небесах, и мы с ней когда-нибудь увидимся…

Мне показалось, что он издал звук, похожий на полустон при острой зубной боли.

— Нет! — воскликнул он и, взяв меня за локоть, добавил: — Ангелина жива и находится в госпитале «Кабрини» в Манхэттене на 19 стрит и Второй авеню. Мы узнали об этом семь дней назад. Сначала проверяли, затем решали, как вам сообщить, и вот поручили мне сделать это здесь и сегодня.

Я стоял перед ним, совершенно ошарашенный. Единственное, что я смог произнести:

— Так это получается — у вас снова бардак?

— Да, Слава! — вскрикнул он радостно. — У нас — бардак!

И засмеявшись, крепко сжал мой локоть.

Через десять минут мы, поднявшись на лифте, сидели в маленьком уютном служебном баре с видом на взлетную полосу и пили виски со льдом и дженджерелом.

У меня немного кружилась голова. Адреналин, неизвестно откуда взявшийся, бушевал в крови. Я боялся опять потерять Ангелину, еще не увидев ее. Хмель меня абсолютно не забирал. Выпив несколько дринков, мы перешли на «ты». Фреди — так я называл детектива Морсиано — усиленно пододвигал мне тарелочку с чипсами и солеными сухариками в виде тонких колец и каких-то латинских букв — видимо, классической американской закуской.

Во время террористической атаки лайнером в первый небоскреб-близнец Ангелина находилась неподалеку. Ей стало скучно на переговорах и она вышла из офиса. Но она не сообщила никому, что пошла немного прогуляться и купить чего-нибудь вкусненького у уличных торговцев. Решила выпить холодного лимонада и, быть может, просто посидеть на солнышке вдали от скучных разговоров и понаблюдать за колоритной манхэттенской публикой. Это ее и спасло, но не уберегло от дальнейших трагических последствий — увидев весь этот ужас и находясь в непосредственной близости от рушившихся зданий, женщина потеряла рассудок. И она, к сожалению, была тогда не одинока. Некоторые вскоре пришли в себя. Но Ангелина и теперь находилась в госпитале «Кабрини» для средних и тяжелых психически больных. Это был уже второй госпиталь. Вначале ее привезли в Квинс-Дженерал госпиталь, где вскоре у нее произошел выкидыш… При ней не было никаких документов, она ничего не понимала и была в беспамятстве. Ее приняли за югославку, по редким фразам, произносимым ею сквозь стиснутые зубы, а также по золотому православному крестику, обнаруженному на ее шее. Сильные психотропные лекарства дали свой результат, и уже через месяц она была переведена долечиваться в Манхэттенский госпиталь «Кабрини». Найти Ангелину в этой ситуации было практически невозможно. Это и дало шанс мне прилететь в Америку, хотя бы для того, чтобы поклониться праху своих близких. Именно так говаривал мудрый Львович. Вспомнив об этом, я рассказал о своем бывшем кураторе, которого потерял в аэропорту.

— Я думаю, у него сейчас настоящий «паник атак», — усмехнулся Морсиано. — Он тебя потерял, соответственно вся его деятельность поставлена под удар. В его расчеты и планы его хозяев входило вести тебя до последнего предела, через все юридические пороги. Цель — получение всего или хотя бы части наследства, оставленного твоей женой и ее отцом Алексом Переслиани.

— Но ведь куратор не знает, что Ангелина жива, — повысил я голос.

— Вот именно, пока не знает, — понизил в свою очередь голос Морсиано. — Ибо как только он узнает, ты автоматически снова становишься заложником, то есть лишним. Ведь за богатой наследницей могут найтись для пригляда дюжина близких и дальних родственников-опекунов. А неадекватное пока что состояние Ангелины не может серьезно рассматриваться как самостоятельное. Вот и выходит, дорогой Слава, что тебе лучше пока не видеться с этим бывшим куратором. По меньшей мере, до того, как вы не встретитесь с Ангелиной.

— А когда это может произойти? — спросил я.

— Думаю, что завтра, — ответил он, взглянув на свои часы. — Сегодня посещения уже прекратились, а завтра с одиннадцати до пяти вечера в любое удобное время мы вместе сможем навестить Ангелину. В отеле «Ramada in» тебе зарезервирован номер. Его стоимость оплатит страховка погибших или пострадавших родственников, эта федеральная программа распространяется и на тебя. Сейчас мы поедем в отель, а завтра в двенадцать тридцать сразу после ланча навестим твою супругу в госпитале «Кабрини».

Я во всем доверился ему, согласившись с его предложенным планом.

Мы вышли на служебную стоянку машин, где был запаркован его золотистый «Понтиак гранд Эм». По дороге в отель я спросил Морсиано, почему он помогает мне и в чем заключается его интерес. Чуть улыбнувшись краешком губ, он ответил:

— Два с небольшим месяца тому назад я действительно имел интерес и какие-то жалкие служебные перспективы. Сейчас же мой интерес в скорейшем завершении вашего с Ангелиной дела, а также в ближайшем будущем моего ухода в отставку. Ну и выполнения своего долга по отношению к Конституции Соединенных Штатов, где, в частности, сказано, что страна и ее власти никогда не бросят в беде своих граждан. А вы с Ангелиной потенциальные граждане этой страны. А я пока что ее власть. Вот, пожалуй, и все.

— Твой номер 2120, ключи у портье, — сказал он на прощанье, высадив меня у отеля.

Глава 4

Я провел тревожную ночь. Чужая страна, один в незнакомом городе, в номере гостиницы где-то на двадцать первом этаже. Я, как неприкаянный, стоял у окна без всяких сил думать и анализировать ситуацию.

Я долго любовался видом вечернего города и прилегающего к нему аэропорта имени Кеннеди. Дома вокруг сплошь были двух и трехэтажные с небольшими участками. Где-то вдали виднелись и многоэтажные билдинги, но не сплошной стеной.

Все это было с левой стороны отеля, а справа сразу за скоростной многополосной магистралью простирался необозримый аэропорт. Он горел и переливался огнями взлетных и посадочных полос. Множество зданий и ангаров, мосты и петляющие ленты шоссе — все напоминало сюжет из какого-то фантастического будущего. Я пил джин и виски из маленьких бутылочек, найденных в холодильнике. Чувствовал дрожь в пальцах, когда, откупорив очередную, выливал содержимое в широкий стакан из толстого ребристого стекла. Пытался о чем-то думать и не мог, а лишь смотрел, как взлетают и уносятся куда-то в ночь огромные лайнеры. Зримо представлял, как они, сделав круг, пикируют на мой отель…

Проснулся я ровно в двенадцать часов дня. Полдюжины маленьких бутылочек из-под джина и виски выстроились на моем спальном столике, будто пустые флакончики от парфюма — алкоголя спившегося «аристократа»…

Быстро смыв в душе свои ночные кошмары, побрившись и расчесывая волосы у зеркала, я услышал ненавязчивый стук в дверь. Приоткрыв ее, увидел миловидную темнокожую девушку, которая, улыбнувшись, сообщила: господин Морсиано ждет вас внизу, в холле. Она добавила, что мне звонили, но к телефону никто не подходил. Я поблагодарил и показал знаками на душ. Девушка поняла, рассмеялась и ушла, а мне почему-то стало чуть-чуть легче…

Спустившись в холл, я увидел Фреда в кресле у телевизора. Передавали городские новости.

— Ты завтракал? — поздоровавшись, спросил он.

— Не успел.

— Понятно: смена часовых поясов. Но сейчас время ланча, так что еще можно успеть перекусить.

Небольшой шведский стол встретил нас остатками холодных закусок, супами и вполне приличными горячими отбивными. Отсутствие большого выбора напитков не испортило нашего аппетита. Быстро перекусив и покинув закрывавшийся до вечера бар, мы отправились к машине. Усаживаясь в свой рыже-золотистый «Понтиак», Морсиано объявил, что поедем через Бруклин, так как это будет значительно быстрее. Я плохо ориентировался в том, чего не знал, но позже, уже проезжая по гигантскому мосту, увидел впереди видневшиеся многоэтажные здания — это был Манхеттен.

Погода стояла достаточно теплая для декабря, мелкая влажная пыль висела в воздухе. Снующие люди и машины нижнего Манхэттена, огромные серые и коричневые билдинги, ленивые полицейские и счастливые веселые дети, играющие в маленьких огороженных площадках под присмотром нянь и родителей, привлекали мое внимание.

Стаи голубей, снующие там и тут, прыгающие между ними городские белки, упряжки собак, выводимые на прогулку одним или двумя сопровождающими, цокающие в потоке машин лошади, запряженные в старинные кебы, — все это в ожидании встречи с Ангелиной превращало первый день моего знакомства с Америкой и Нью-Йорком в ощущение первого дня моей новой жизни. И я чувствовал это всей своей кожей и сердцем, которое то сладко сжималось, то начинало бешено биться, пытаясь вырваться наружу из жестких решеток грудной клетки…

Мы остановились напротив светло-серого многоэтажного здания госпиталя. Поставив машину на платную стоянку, довольный Морсиано сообщил:

— Кто-то оставил на этом месте тридцать оплаченных минут. Обычно я пользуюсь правом не платить и выставляю табличку, что эта машина принадлежит детективу. Но с сегодняшнего дня я взял двухнедельный Рождественский отпуск. И чтобы меня вдруг не вызвали и не запрягли по самые ноздри в работу, я веду себя как частное лицо и стараюсь мыслить как обыкновенный городской обыватель. Это помогает быстро перестроиться и переключиться на другую психологическую волну. Хотя избавиться от наработанного менталитета вряд ли когда-нибудь получится, — заключил он.

Я ничего не понял из его философии, но молча шел рядом, делая вид, что внимательно его слушаю и изредка кивал в такт его рассуждениям. Зайдя в холл госпиталя, мы остановились у стойки, за которой восседал секьюрити — гигантских объемов негр в коричневом служебном костюме. Его сахарно белые зубы и желтоватые белки глаз, добродушная улыбка и шлепающие губы, вызывающие в разговоре звуки то ли чихающего автомобиля, то ли зажатого ладонями саксофона, порождали единственное желание — тут же улыбнуться в ответ. Марк Твен, Гек Финн и «Хижина дяди Тома» за долю секунды промелькнули в моей голове.

— Миссисипи? — спросил я, указывая на него пальцем.

— Нет, сэр, Конго, — засмеялся гигант-секьюрити с гулким эхом огромной бочки.

— Мой друг из Москвы, — добавил Морсиано, тоже показав на меня пальцем, вежливо улыбнувшись и получив пластиковый пропуск.

— Прекрасный город, — отозвался черный здоровяк. — И там, наверное, уже снег, — заключил он.

— Что есть то есть, — перевел ему на прощанье мой ответ Морсиано.

Мы вошли в лифт и поднялись на шестой этаж. Меня знобило. С каждым шагом приближаясь к Ангелине, я чувствовал, как нарастает мой страх.

Нажав на звонок у белой металлической двери и стоя в ожидании перед маленьким стеклянным окошком, я понял, что боюсь воскрешения Ангелины, за которое уже именно сейчас придется дорого заплатить. И я в этом не ошибся…

Открылась дверь, санитар пригласил нас зайти в кабинет дежурного врача. И оставил нас там одних на несколько коротких, томительных минут, которые показались мне часом.

Вошедшая миловидная женщина-врач представилась нам сама и представила еще одну работницу этого госпиталя. Она оказалась госпитальным адвокатом, которая объяснила нам наши права и права лежащих в госпитале больных, в данном случае, Ангелины. Фред Ди Морсиано тщательно переводил мне все сказанное. Врач предупредила, что Ангелина в данный момент находится в неадекватном состоянии из-за приема новых лекарств. Но это состояние временно и в дальнейшем все должно измениться к лучшему. Предупредив, что наш визит продлится не более четверти часа, она пригласила следовать за ней. Мы вошли в небольшой, запирающийся снаружи бокс, где находилась только одна кровать с матрасом и подушкой. В центре помещения стояла Ангелина, одетая в короткий зелено-голубой халатик на голое тело.

Зрелище было ужасное. Она замерла с разведенными в стороны руками, как памятник Юрию Гагарину в Москве. Явно никого не видя и ничего не понимая. Ее глаза были направлены поверх наших голов. Из открытого рта вывалился совершенно сухой язык, слипшиеся волосы висели, словно пакля… На наше появление реакции не было никакой.

— Что вы с ней сделали?! — заорал я, не помня себя. — Срочно дайте ей воды, разве вы не видите, что она хочет пить! — снова крикнул я, не владея собой.

Заволновавшаяся врач что-то сказала санитарке, и та вскоре вернулась с пластиковым стаканчиком и влажным ватным тампоном, которым она стала промокать язык несчастной Ангелины. Морсиано перевел мне, что в этом состоянии санитары опасаются поить больных водой, так как есть риск, что они могут захлебнуться.

— Так почему же у нас, в России, вовремя дают пить больным? — настаивал я, хотя в душе и не был уверен в сказанном.

— Не волнуйтесь, сэр, — обратилась ко мне доктор. — Это временное состояние, и через два-три дня ваша жена уже будет реагировать на окружающих и, возможно, узнает вас.

— Постарайтесь больше не мучить ее жаждой. В противном случае я переведу свою жену в другой госпиталь, — со злостью сообщил я.

Как мне показалось, Фреди не без удовольствия перевел мою реплику.

Мне было тяжело и неловко находиться рядом с Линой в обществе посторонних людей, и мы поспешили к выходу. В дверях я обернулся, чтобы взглянуть на нее еще раз. Лина все так же стояла посреди бокса, полуодетая и отрешенная, словно одинокая рождественская елочка…

Выйдя из госпиталя, я объявил Морсиано, что хочу срочно выпить, на что он ответил приглашением в ближайший бар.

Глава 5

Петр Львович Черных не находил себе места. По прилету он вместе с Вячеславом должен был ехать в Вашингтон и остановиться там, в районе Александрия, в специально для них подготовленной частной квартире. Но сейчас он сидел в дешевом придорожном мотеле и ломал голову над тем, что произошло с его подопечным. Он не мог сейчас определить, на что вообще был готов Слава, не мог расшифровать его реплику «Если потеряюсь, то не случайно»… Прождав Вячеслава три часа в холле на выходе из терминала, он узнал от служащих аэропорта, что иногда при перегрузке терминала открывается дополнительный выход для пассажиров. Не постоянно, но периодически. И сегодня это уже было не менее двух раз. Услышав об этом, он почувствовал, будто на него вылили ведро холодной воды. Он прокололся, как последний дилетант. Пока он болваном дожидался этого придурка в холле, этот обдолбанный полусонный после лекарств отморозок отправился в свободное плавание — куда глаза глядят. Деньги у него, конечно, были. Значит, на улице не заночует. Но где? С английским у Славки дупель — пусто. На уровне школьной программы. Может, кто-то из русскоговорящих таксистов — бывших соотечественников решит выручить, конечно, не за бесплатно и отвезет. Но куда? Ну, конечно же, в Бруклин, куда же еще?! И как самый верный вариант — на Брайтон-Бич, наверняка предложив съемную комнату у кого-то из родственников или своих знакомых.

Все эти догадки он незамедлительно переадресовал своему начальству, позвонив в Вашингтон. Обвинил своих оппонентов, что не выслали за ними машину, как поначалу собирались сделать. Прокол получался обоюдный. Одних прихватила жаба — потратить лишних полсотни долларов на бензин и при этом поиметь чужое наследство в сотню миллионов…

А он из-за этих зажравшихся тупорылых жлобов должен был метаться между двумя противоположными выходами на холоде, под дождем, пытаясь найти драгоценного фигуранта. Хотя их пассажир, ни разу не бывавший в Америке, мог попереться куда угодно, благо переходов с эскалаторами и монорельсовыми поездами, заманчиво проносящимися мимо, в аэропорту было сколько угодно.

Получив короткие указания из Вашингтона, вместе с энергичным матом, и усвоив все, что о нем думают, вспотевший Петр Львович протер затуманившиеся очки, не к месту вспомнив народную украинскую пословицу «дурни думками богаты». По решению более умных и авторитетных людей Слава, если оказался с водилой-доброхотом в Бруклине, мог, как вариант, далее загулять со своим новым приятелем в одном из брайтонских кабаков уже этим вечером.

Далее подсказывать что-то «матерому профессионалу» было не нужно. Петр Львович, вызвав в мотель кар-сервис, энергично принялся за проверку злачных заведений. Где-то с девяти вечера до двух часов ночи он объезжал и обходил все кабаки подряд, тратя в среднем по двадцать-тридцать минут на каждый. Выпив сто граммов водки и закусив чем-нибудь у стойки бара, чуть подождав и оглядевшись, он переходил в следующее заведение. Иногда это был пивной бар, где Львович честно выпивал свой бокал пива и отправлялся дальше. И так, начиная с «Одессы», по Брайтону идя на уменьшение нумераций, он заглядывал во все гостеприимно и радушно распахнутые двери. Вплоть до «Гамбриниуса». Последнее место, куда его впустили, был ресторан «Россия» в районе Аушена, и там буквально в прямом и переносном смысле от потерял ключи от задницы…

Зная, что уже больше никуда не попадет этой ночью, он заказал сразу триста граммов водки и какой-то салат, дополнив сервировку стола бутылкой «баржома». Музыка продолжала играть, оркестр напоследок лабал без перерывов. Разбушевавшиеся русско-, польско-, украинско-еврейские эмигранты дошли до своего высшего пика веселья. Какая-то мадам поволокла его на танцевальный пятачок перед оркестром, и Львович, махнув на все рукой и нецензурно послав кого-то как можно дальше, бросился с мадам во все тяжкие…

Ко всему прочему, на обратной дороге в мотель с ним произошло непредвиденное. Переев на закуску селедки под шубой, густо заправленной свеклой и майонезом, Петр Львович на скоростной дороге Би Кю И поимел свой желудок с кишечником…

Но вечер прошел не напрасно. Первый вариант был отвергнут путем исключения и элементарной проверки, вылившейся в банальное тяжелое похмелье, а ко второму варианту Петр Львович приступил лишь на следующий день поздним утром. Взяв телефонный справочник Большого Нью-Йорка, он методично стал обзванивать все мотели и отели Бруклина, Стайтенд Айленда, а затем и Квинса. Ему повезло, до Манхэттена и Бронкса он не дошел. После трех часов изнурительных звонков и расспросов с двумя пятиминутными лечебными перерывами, где во время каждого он успевал проглотить по две пол-литровые банки «Будвайзера», он наконец-то нашел искомого. Оказалось, что Слава все это время «горевал», находясь рядом с аэропортом в отеле «Рамада Ин». Ларчик открывался очень просто — они разминулись, и этот полусонный чудак не придумал ничего более умного, как остановиться в ближайшем отеле.

Обрадованный подполковник незамедлительно сообщил об этом своему начальству в Вашингтон. На что получил категорическое предупреждение больше не пороть горячку и отсебятину. Дождаться водителя с мини-веном и еще одним представителем фирмы. После чего все вместе должны были бы вернуться из суматошного Нью-Йорка в чистенькую и тихую Александрию, Вашингтона Ди Си. Поняв по тону говорившего, Львович почувствовал, что прощен, и на всякий случай ласково-деловитым голосом спросил:

— А может?..

И прерванный на полуслове, услышал:

— Никаких «может»! Выполняйте все так, как вам приказывают. Хватит уже водку пьянствовать за казенный счет.

На этом разговор закончился, и Львович, с удовольствием допив две оставшиеся банки пива, завалился досыпать прямо в одежде, сняв лишь пиджак и ботинки. Вспомнив с закрытыми глазами давишнюю мадам, пахабно ухмыльнулся и отошел ко сну.

Первый день командировки вышел не таким уж плохим и пресным. Виза была на месяц, из Вашингтона должны были приехать не раньше чем через пять часов. А подарки дочкам-школьницам он обязательно привезет, мелькнула последняя мысль.

Проснулся он от резкого стука в дверь. За окном уже смеркалось. Соскочив с постели, Львович лихорадочно метнулся и отпер ее, не спрашивая, кто там. Ввалился приземистый битюг, спросив лишь: «Готовы?» И они вместе спустились к портье, расплатились и сдали ключи.

Дорога в Квинс к отелю, где остановился Слава, из-за гигантской пробки на хайвее, затянулась, но все же они добрались. Выйдя из машины, Львович с битюгом отправились в здание, оставив водителя в кабине.

В холле миловидная девушка-портье говорила по телефону. Вскоре она положила трубку и спросила, чем может помочь.

— Нам нужен наш друг, — сообщил битюг.

— Он остановился в номере 2120, — ласково глядя девушке в глаза, добавил Петр Львович и услышал сакраментальный ответ, прозвучавший, как гром среди ясного неба:

— Ваш друг сегодня выехал из отеля.

— Когда? — взревел битюг, и взвизгнул одновременно Львович пропавшим где-то в горле голосом.

— Да только что, не более двадцати-тридцати минут тому назад, — добила их очаровательная портье.

— А куда он поехал, он вам не сказал? — умоляюще спросил бывший чекист.

— Нет, сэр, не сказал, — услышал он лаконичный ответ.

— Может, вы случайно заметили номер такси? — с каменным лицом выдавил из себя битюг.

— Ваш друг уехал не на такси, а на частной машине. Правда, она простояла минут десять на служебной стоянке, пока за ним поднимался офицер нью-йоркской полиции, как он представился. Кстати, об этом же говорила табличка под лобовым стеклом — разрешение оставлять машину в любых местах.

— И они уехали вместе? — потерянно спросил Львович.

— Да, сэр, — ответила девушка. И на этот раз более внимательно взглянула на них. Ее оппоненты, не поблагодарив, молча вышли из холла, не оглядываясь, подошли к мини-вэну. Машина тронулась. Проводив ее взглядом, портье записала на всякий случай номер, как ее попросил тот симпатичный детектив, с которым уехал останавливавшийся в отеле русский.

…Фред Ди Морсиано поселил меня в огромном доме одинокого старика Ростислава Сабитского. Вернее, почти одинокого, ибо у него была и проживала здесь же его девяностолетняя мать — баба Дуня. Она была еще довольно шустрой старушкой. Это были старые эмигранты второй волны, переехавшие в Америку в конце сороковых годов из Югославии. Высокий, худой и сутуловатый Ростислав имел густую шевелюру без единого седого волоса и всегда был чем-то недоволен. Он был убежденный холостяк с задатками вечного ловеласа. Детей у него не было, а баба Дуня по пять раз на дню объясняла мне, что вот если бы она умерла, то ее Ростик наверняка смог бы устроить свою жизнь. Их старый огромный трехэтажный дом был запущен и неухожен. Мне выделили маленькую комнату три на четыре метра на втором этаже. Окна ее выходили в небольшой сад на заднем дворе. Вообще-то район, где жили Сабитские, считался одним из лучших и дорогих в Квинсе. Джамайку Эстейц называли большой жемчужиной «Большого яблока».

После всего, что со мной произошло за последние полгода, я почувствовал себя здесь как на курорте. Просыпаясь утром от щебета птиц, я подолгу слушал их беспечные «разговоры». Порой ночью будили скандалы живших среди города ракунов, или енотов, как их называли в России. Зверьки не желали честно делить между собой пищевые отходы из мусорных бачков или остатки зазевавшейся белки.

Фред Ди Морсиано сказал мне, что Ангелине после госпиталя будет хорошо и спокойно в этом доме. Я надеялся на это тоже. После нашего посещения врач назначила визит ровно через неделю, считая, что к тому времени после интенсивной терапии у Ангелины должно было произойти улучшение. Я терпеливо ждал этого дня, надеясь увидеть Лину в лучшем состоянии…

Ростислав на мой вопрос «Сколько я должен платить в месяц за комнату?» лишь отмахнулся, как от докучливой осы. Но когда я положил перед ним триста долларов, он сказал, что я могу столоваться вместе с ними. У него был хороший винный погреб, которому он, впрочем, предпочитал приносимые мной бутылки виски.

Вскоре мы с ним подружились. В его доме было много старых и ненужных на мой взгляд вещей, с которыми он не желал расставаться. Во дворе стояло три ржавых автомобиля, и только один из них — фургон стейшен ваген Меркури Маркиз был на ходу. Мое желание поехать в воскресенье вместе с Ростиславом и бабой Дуней в местную православную русскую зарубежную церковь пришлось всем явно по душе.

Обычно после службы в храме Сабитские принимали гостей в своем доме. Это были оставшиеся в живых за пятьдесят лет эмиграции их пожилые, но еще бодрые друзья, которые приходили всегда не с пустыми руками. Кто-то приносил бутылку «Столичной» или «Русской» водки, кто-то соленья и салаты собственного изготовления, а кто-то пару селедок из русского магазина.

Эти застолья напоминали мне почти забытые мной дни из далекого детства, когда вот так же собирались в бабушкином доме многочисленные родственники и соседи. Тогда совместно лепились, варились и съедались под водку и сладкие, собственного изготовления настойки огромные горы пельменей с разными начинками. Вплоть до золотого царского червонца, как однажды было на смотринах с моей первой женой. Где хрустящие грузди обязательно сопровождали запотевшие графинчики с водкой и обязательные огромные пироги с речной рыбой. А к чаю признавалось только свое домашнее варенье из лесных и садовых ягод и подавался наваленной горкой на подносе хрустящий сладкий хворост. А на Пасху запеченные из теста сдобные «жаворонки» с изюминками-глазками. И так же, как и здесь, завершалось застолье хоровым пением старых народных песен. Я чувствовал, что счастлив был только тогда, в детстве. А все остальное время я был кем-то безжалостно обкраден, но, волне возможно, что самим собой…

И вот теперь я совершенно случайно вновь попал в то забытое прошлое, которое вековало отдельно от России и от Америки. И медленно, тихо вымирало… Я смотрел и думал, как же хорошо живут эти старики, с Богом в душе, со своими наивными газетами, с мудрыми, почти детскими разговорами, с чопорными ухаживаниями и мягкой, обволакивающей добротой. И, боже мой, думал я, как же они любят и помнят Россию, в которой многие и не родились. И как бы они были бесконечно несчастны, доведись им одиноко провести там остаток своих дней…

От этих мыслей мне стало и хорошо и грустно одновременно. Что-то новое открывалось мне, и в этом новом для моего полного счастья не хватает лишь одного — Ангелины.

Глава 6

Ангелина медленно, но возвращалась в реальный окружающий мир. Сильные медицинские препараты остановили панику, волнами накатывающую на нее и захватывающую в плен ее рассудок. Однажды ей даже показалось, что она видела Славу. Беда еще заключалась в том, что по-русски ей не с кем было здесь разговаривать. Лишь одна смешная лет пятидесяти полька, представляющая себя юной школьницей, с заплетенными и закрученными в разные стороны косичками и с огромными красными бантами, худо-бедно понимала ее. Да молодой израильтянин Дроль, боящийся закрытых помещений и постоянно пытающийся открыть все двери, тоже немного понимал по-русски. Улетая в Нью-Йорк поступать в Колумбийский университет, он и не предполагал, что сразу же по прилету в JFK он попадет в этот госпиталь с таким красивым названием «Кабрини».

Ангелине выдали одежду и разрешили прогулки по общему холлу, где она ходила по кругу — в зал для посетителей, затем в музыкальный зал, столовую и обратно возвращалась до своей новой палаты. А полька Гражина все пыталась уговорить ее поиграть с ней в какую-то детскую игру…

Это было ужасно смешно, и Лина от души смеялась над полькой. Паники больше не было, все было весело и забавно. В музыкальном зале две черные лесбиянки пытались научить ее рэпу. Одну из них, попавшую сюда после жуткой передозировки, должны были вот-вот выписать, но она клятвенно обещала вновь вернуться в госпиталь через пять бизнес-дней…

Был здесь еще пожилой Александр Дюма, приехавший в Нью-Йорк из Нового Орлеана. С ним Ангелина говорила по-французски. Он постоянно сетовал, что до сих пор не написал свою самую главную книгу. А вместо этого все свое драгоценное время убивал в школе, будучи преподавателем французского языка и литературы. Были здесь и другие психи. Один очень толстый человек, всегда доедавший за всеми обеды и завтраки. И молчун, безропотно смотревший, как обжора пожирает его порцию. Был еще молодой черный парень, которого привезли из тюрьмы. Он называл ее «сестрой», а иногда — «синьоритой». Он бесподобно танцевал в музыкальном зале сразу с двумя лесбиянками сорока и девятнадцати лет. Старшую он называл «крейзи-пута», а младшая была тоже «сестра». Были и другие — китайцы и индусы, но с ними, по совету молодого уголовника, она не общалась, за исключением настоящего, лет сорока пяти индейца из Оклахомы, который якобы когда-то тоже кого-то убил. Все остальные были не члены их «банды», как уверял Чарли. Сам он был казначей и директор по «крэку». Индейца он называл «Вождь» и утверждал, будто тот является большим авторитетом и хозяином казино. Что в его словах было правдой, а что выдумкой, — Лина не знала, и с удовольствием поддерживала эту игру. Иногда они сообщали врачу о начале войны с противостоящей «бандой» азиатов, из которых английский понимали только пакистанцы и индусы.

— Это будет им наша месть за башни-близнецы и Пентагон, — подчеркивал Чарли. — И еще за то, что много лет назад они продавали белым моих черных братьев в рабство. А ты, сестренка, — наша, ведь у вас в Италии не было рабства, — любил говорить он Ангелине. — И ваша мафия будет, пожалуй, поглавней наших. Один Аль Капоне чего стоит, — добавлял он с восхищением.

Врачи и санитары все это слушали, понимающе кивали и лишь иногда говорили ему:

— Смотри, не заработай здесь пожизненный срок, а то амнистия пройдет снова мимо тебя. А ведь мы готовим тебе условно досрочное освобождение как активисту этого гетто. Вот и лекарств стали меньше давать…

— О’кей, док, — отвечал Чарли. — Я, пожалуй, перенесу бунт до следующего раза…

Его и выписали первым в канун Рождества.

Ангелина с Гражиной и еще несколькими больными находились в конференц-зале и слушали непонятный бред их нового психолога. По окончании своей речи носатый психолог в кипе и с пейсами, но в белом халате предложил кому-нибудь из сидящих в холле выступить с резюме об услышанном только что. На его приглашение встал высокий, седой и импозантный Александр Дюма. Поблагодарив психолога по-английски и выйдя в центр зала, начал красиво и с пафосом рассказывать на французском языке о своем новом гениальном сценарии будущего большого, 147-серийного фильма о марсианах, которые довольно часто навещали его в «Кабрини»… А иногда и забирали с собой в другие галактики. Впрочем, всегда возвращали обратно, подчеркивал он, строго оглядывая всех поверх роговых очков с толстыми стеклами. Не понимающий по-французски психолог что-то спрашивал на идиш у рядом сидящей сестры, но уроженка карибского бассейна из Пуэрто-Рико кроме английского знала только свой родной испанский диалект. Все же остальные слушали со вниманием Александра Дюма, так же, как до того слушали другого сумасшедшего, как им казалось, психолога. Хорошее поведение было вполне обоснованным, ибо невнимание и неуважение к госпитальным властям и их порядку всегда влекло увеличение лекарственных доз…

Ничего не понимающий психолог, впрочем, был доволен интеллектуальной дискуссией и реакцией больных на его «академическую» речь. Вставший со своего стула Дроль что-то стал рассказывать на языке хибру. Звучание древнееврейского своими грассирующими согласными напоминало французский. Удовлетворенно наблюдающий этот научный спор, психолог не сразу понял, что Дроль просто просится в туалет. Решив сделать перерыв, довольный психолог крепко потер свои ладони одну о другую.

Ангелина вышла из конференц-холла и увидела быстро уходящего Чарли.

— Прощай, сестренка, я возвращаюсь в свое любимое гетто — Гарлем в Бронксе, — крикнул он.

— А как же восстание? — спросила обескураженная Лина.

— Теперь за это отвечает великий вождь индейского народа, — совершенно серьезно ответил он. — Если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь, найди меня в испанской части Гарлема. Я часто бываю в баре спортивного клуба «Янкис», это рядом со стадионом. Чао! — Чарли поцеловал ее в голову. — Твои шикарные волосы пахнут свободой, — добавил он, уходя.

И в этот момент в огромном снопе солнечного света, падающего из окна на Чарли, он показался ей золотым ангелом в светло-бронзовой коже, с тяжелыми косичками сплетенных рыже-бронзовых курчавых волос, с татуировкой, словно стекающая слезинка у левого зеленого кошачьего глаза…

Уходил еще один друг из ее жизни, оставляя вновь одну, и Ангелина горько и тихо заплакала.

— Не журись, Линочка, ты така ладна дивчина, все у тебя вшистко будет добже, — успокаивала ее подошедшая полька.

Все потянулись в столовую, и лишь один Дроль шел против течения с радостным лицом. Увидев Лину, он под большим секретом сообщил, что из Иерусалима прилетел его старший брат, офицер спецназа израильской армии. Он забирает его из госпиталя для «перемещенных лиц». Но так как в самолете Дроль долго находиться не может, то они обратно поплывут на израильском сухогрузе до Хайфы, на котором ему разрешат быть матросом, и ему не нужно будет платить за билет. На этом же сухогрузе будет контейнер его брата с компьютерами. Это гуманитарная помощь американских евреев своим израильским братьям.

— Старые компьютеры — это хороший бизнес, — мечтательно и важно добавил Дроль.

Он протянул Лине кусочек салфетки, исписанный номерами телефонов.

— Это в Иерусалиме и Тель-Авиве. Один телефон дедушки и бабушки, а второй — родителей. Я живу у них по очереди. Хотел поступить в Колумбийский университет, но в этом году не вышло… А может, и права бабушка — лучше быть зубным техником на родине, чем компьютерным гением на чужбине, — философски закончил он и попрощался с Линой. В руках остался только клочок бумаги с непонятными еврейскими буквами и номерами телефонов. Бедная Лина даже не догадывалась, что все они написаны задом наперед…

Грустное настроение не покидало Ангелину, и, взяв в столовой апельсиновый сок и мороженое, она пошла в свою палату. Обрадованный жирный гигант-китаец тут же принялся жадно, как саранча, уплетать оставшуюся пайку.

В зарешеченное окно палаты было видно голубое нью-йоркское небо с пролетающими маленькими полицейскими вертолетами. Веселое солнце освещало серые и коричневые многоэтажные дома Нижнего Манхэттена, но люди и улица не были видны из окна палаты, а вертолеты пролетали по небу крайне редко.

Ничего не предвещало ей радости, о прошлом она боялась вспоминать и гнала его, как рой черных диких пчел, которые могли любого заставить броситься с балкона вниз. Как те несчастные люди, что выпрыгивали из горящих башен, не желая быть изжаренными заживо на радость пляшущим арабам, пожирающим свои люля-кебабы у экранов телевизоров в то время, как тысячи людей разных вероисповеданий сгорали заживо…

И чтобы об этом не думать, она собрала и проглотила все таблетки, лежащие на ее маленьком столике в белой бумажной тарелочке, запив их принесенным апельсиновым соком. Лина знала, что после лекарств сны будут легкие и интересные, с разноцветными невиданными прежде цветами и людьми в невероятно красивых и легких, как будто невесомых одеждах, плавно развевающихся у них за спиной, будто крылья ангелов. Эти люди всегда говорили ей что-то доброе и веселое, но что именно — она никогда не могла потом вспомнить. Была среди этих людей молодая девушка с маленькой дочкой, и еще жених с невестой, которые никогда не разжимали своих рук. Как те двое неизвестных, летящих вместе на землю и держащихся за руки в тот жуткий день…

Еще там среди этих людей был один очень знакомый ей человек, которого она никак не могла вспомнить. Он все махал и махал ей издалека краями своих серо-голубых, цвета вечернего неба одежд, которые плавно развевались и переливались неведомыми цветами в лучах неземного солнца…

Глава 7

Сегодня мне разрешено встретиться с Ангелиной во второй половине дня. Продукты и напитки, а также табачные изделия приносить категорически воспрещается. Особенно это относится к последнему, и если подобное все-таки происходит, посетитель в дальнейшем лишается возможности навещать больных. Цветы приносить не возбраняется. Фреди не поедет со мной — он подчеркнул, что я должен быть более самостоятельным в Нью-Йорке и знакомиться не только с Квинсом и Манхэттеном, но и шире — со всем Большим Яблоком.

От дома Ростислава я отправился пешком до станции «Джамайка-Центр». Отойдя на два квартала от белой аристократической Джамайки Эстейц, где на Вексфорд Террас жил Сабитский, я вначале попал, как мне показалось, в Латинскую Америку. Затем еще через пару кварталов южнее я очутился в Бомбее и через очередные две-три пройденные улицы начался сплошной Кейптаун. Черные представители разных стран, племен и земель продолжали здесь свой колоритный образ жизни, на первый взгляд, незначительно подпорченный цивилизацией… От конечной станции метро «Джамайка-Центр» я выбрал одну из трех линий, направляющихся в Манхэттен.

Линия J проходила над землей через Квинс и Бруклин вплоть до Нижнего Манхэттена на высоте трехэтажного здания. Поезд мчал на уровне крыш и балконов. Некоторые окна были завешены флагами разных стран проживающих здесь эмигрантов. Великолепный вид открывался во все просторы гигантского города и его трех ближайших боро. Было приятно стоять у двери и видеть в ясном морозном пространстве разноликих спешащих граждан, занятых каждый своим и вместе с тем каким-то одним общим делом. И это общее дело называлось РАБОТА. И неважно, что миллионеров в городе было значительно меньше, чем всех остальных граждан…

Важно, что на всех денег хватало! А кому не хватало, тем добавлял город. И не видно здесь было не только белых, но и черных стариков. И тем более детей, заглядывающих в помойные бачки в поисках пищи. Возможно, исключения бывали, но не повсеместно, как это стало в России и ее бывших республиках. И даже в Москве, сплошь и рядом на каждом шагу. Наверное, если бы так было в Нью-Йорке, жители города порвали бы своего мэра, как старую газету, если бы он сам не убежал в отставку. «Да! Это было не Рио-Де-Жанейро», как мечтал великий комбинатор. Это было значительно выше, и ясно было видно из окна проносящегося поезда, идущего со всеми остановками и так не похожего на электричку в Мытищи…

Примерно через сорок минут, перед проливом, отсекающим Квинс и Бруклин от Манхэттена, когда уже были видны «джунгли» его небоскребов, поезд снова нырнул под землю, чтобы выскочить из тоннеля уже с другой стороны пролива. Сделав пересадку и проехав несколько коротких станций, я вышел на 14-й стрит на углу Бродвея и 3-й авеню, и пешком через три квартала отправился в «Кабрини».

Войдя в холл госпиталя, я снова увидел черного гиганта-секьюрити.

— Как дела, босс? — осклабясь, спросил он.

С некоторых пор я стал замечать, что мой прошлый школьный и студенческий английский быстро возвращаются ко мне. Полное погружение, но не по методу тихой аферистки Илоны Давидовой, давал свои положительные результаты.

— О’кей, мистер Уильямс, — ответил я, прочтя его фамилию на табличке, приколотой к лацкану пиджака.

Записав мои данные в журнал и дав мне пластиковую карту, он добавил, так же улыбаясь и влажно шлепая губами:

— Можете проходить.

Поблагодарив, я отправился к лифту, все время чувствуя, что его доброжелательность была искренней. Я принял нашу встречу за хороший знак.

Ангелина проснулась свежей и успокоенной после обеденного сна. Из музыкального зала уже доносились аккорды фортепиано. Можно было пойти в столовую и взять кофе или фруктов из общей большой вазы, можно было пойти смотреть телевизор в холле или вырезать из цветной бумаги и затем склеивать какие-нибудь сувениры для близких, чтобы подарить на Рождество. Но близких-то у нее как раз здесь и не было. И не было даже собаки, для которой можно украсить ошейник или поводок…

От этих грустных мыслей ее отвлекла дежурная сестра, пригласив пройти во врачебный кабинет, но прежде переодеться, потому что к врачу нельзя было идти в халате или пижаме.

Считалось: если пациент не следит за собой, значит, он не выздоравливает. Правда, у некоторых здесь, кроме пижамы и одного комплекта одежды, ничего и не было, так как не было и родственников, готовых принести одежду, но прачечная находилась здесь же и для всех бесплатно.

У Лины были одни джинсы и блузка, в которой она была в тот роковой день 11 сентября. Да еще пара кофточек, что подарила Гражина из своих запасов. Все остальное, вплоть до зубной пасты, выдавали в госпитале.

Войдя в кабинет дежурного врача, Лина остановилась в недоумении — здесь находилась русская женщина-переводчик.

На вопрос врача:

— Кто у вас есть в Америке из близких родственников?

Ангелина, чуть подумав, ответила:

— Никого.

— А где ваш муж?

— Он остался в Москве.

— Хотите ли вы вернуться обратно в Россию, и если нет, то почему?

— Я боюсь, — призналась Лина.

— Хотели бы вы видеть своего мужа? — был очередной вопрос.

— Да, хотела бы, но я не знаю, жив ли он…

— Сейчас здесь находится мужчина, называющий себя вашим мужем. Хотели бы вы его увидеть?

— Да, если можно, — ответила Лина, заметно волнуясь.

— Подойдите ко второй двери и посмотрите в ее окошко. С противоположной стороны вас не смогут увидеть за зеркальной поверхностью этого стекла.

Лина подошла и стала внимательно рассматривать посетителя.

— Да, это Слава, — подтвердила она.

— Извините, кто? — переспросил врач.

— Это мой муж, — волнуясь, тихо ответила Ангелина.

— Вы хотите с ним увидеться и поговорить?

— Да, очень хочу, — волнуясь еще больше, сказал она.

— Успокойтесь и идите в зал для приема гостей. Через несколько минут он будет там.

Меня оставили дожидаться в холле, сказав, что пригласят чуть позже в комнату для гостей. Да, здесь охраняют не хуже, чем в тюрьме, а может, и значительно лучше, подумал я. За эту неделю ожидания встречи я многое передумал. И переговорил с Морсиано о возможных вариантах нашей с Ангелиной судьбы.

— Ангелина пошла на поправку, значит, нужно единственное — не навредить ей. Необходимо, по возможности, избавить ее от страха и волнения и как можно скорее вытащить из этого «хитрого домика», — считал он.

Вошедшая сестра-переводчик, говорившая свободно по-русски, пригласила меня в небольшой зал. Войдя, я не сразу заметил Ангелину, выслушивая инструкции по-английски от врача и их синхронный перевод. Я подумал: неужели у них предусмотрены переводчики на все основные языки?

Наконец, я услышал:

— Вы можете подойти друг к другу.

Я резко обернулся, — в дальнем конце кабинета у двери стояла Ангелина и молча улыбалась. Я замер.

— Подойдите друг к другу, — снова перевела русская сестра и добавила, видимо от себя: — Не волнуйся, Лина, это не сон! Слава не исчезнет…

Мы молча пошли друг к другу, как два магнита, все быстрее и быстрее сближались. Чем меньше оставалось расстояние между нами — тем быстрее мы приближались, будто желая слиться как ртуть, навсегда. При этом никто из нас не произнес ни единого звука. И вот крепко обнявшись мы замерли. Ангелина тихо плакала, а я молча гладил ее по голове, чувствуя ни с чем не сравнимый, безумно сладкий, родной запах ее волос…

Потом мы долго говорили наедине. Раз или два к нам заглядывали и удалялись. Ровно в шесть часов вечера вошедший врач объявила, что свидания на сегодня заканчиваются, но впредь не возбраняются по общему расписанию. Я пообещал Ангелине прийти завтра же и принести все, что ей необходимо. Она засмеялась, представляя, как я буду покупать ей белье и прочие дамские вещи, предназначение которых я мог и не знать.

— Приди лучше через день, тогда все успеешь найти и купить, — посоветовала она мне. И тогда я понял — дело действительно идет на поправку!

Я проводил Лину до ее палаты. Увидев цветы на своем столике, она поцеловала меня, сказав:

— Они очень красивые.

— Как и ты, — тихо ответил я.

Выйдя из госпиталя, я решил пройтись по Манхэттену, чтобы прочувствовать и осмыслить все произошедшее в этот день.

Падал редкий мокрый снег, вечер, почти уже наступивший, разбавлялся ярким светом фонарей, разноцветьем реклам и огромных окон супермаркетов. Казалось, что в этом городе ночей никогда не бывает. Он горел холодным золотым костром во все стороны, на сколько только мог его окинуть глаз человека.

Обратно я поехал на метро, но уже другим маршрутом, войдя на станцию на 34 стрит рядом с Армянской центральной кафедральной церковью. Обратная дорога в Квинс все время шла под землей. Мне нужно было ехать до конечной, без всяких пересадок. Зная, что мимо не проеду, я задремал. Очнулся от того, что человек в униформе уборщика кричал:

— Конечная станция «Джамайка стейтс». Освободите, пожалуйста, вагоны.

Выйдя на улицу, я зашел в ближайший винный магазин и купил бутылку любимого Ростиславом канадского виски «Блэк Велвет». У меня был праздник на душе, и его необходимо было продолжить, желательно не в одиночку.

Глава 8

Очень приятно было идти по освещенной рождественскими огоньками улочке. Каждый дом и садик был украшен своей елочкой, эльфом, оленем или Сантой. Это был христианский, в большинстве своем католический район. Мусульманские же дома стояли с темными окнами без единого праздничного огонька. Евреи же, наоборот, — приурочили свою Хануку к началу рождественских праздников и выставляли на окнах горящие семисвечники, и тоже, казалось, радовались великому празднику праздников. Я шел и думал: мне всегда было весело с евреями. Мы вместе пили от души, да и по женской линии всегда заводились с пол-оборота. Ну чем не казаки по характеру?! Но когда дело касалось христианства, где я чувствовал себя вечным блудным сыном, но никогда не отрекавшимся от Спасителя, то среди них я больших ерников и пересмешников веры Христовой не встречал. Даже мусульмане, не любящие христиан, не относились с неуважением или презрением к Сыну Божию или великому Пророку — они боялись кощунствовать… А евреи — нет…

Ну что тут будешь делать, думал я. Не морду же им за это бить. У самого порой рыло в пуху бывает…

А впрочем, в любой религии жена, как правило, идет за мужем, и если мусульманин (особенно маджахед) женится на христианке или еврейке, то обязательно проведет жену через «гяур». И хоть силой, но заставит поменять веру. А евреи порой не напрягают своих русских жен менять религию и даже принимают порой крещение сами. А уж о детях и говорить нечего — у моих друзей-евреев почти все дети были крещеные. Да взять хотя бы Рождество, думал я. К Христу первыми пришли и поклонились наемные пастухи богатых евреев. Наверняка пастухи эти были язычники. А уж мудрецы из Персии явно в будущем примкнули бы к магометанам… А еврейский царь Ирод приказал уничтожить всех младенцев-мальчиков от рождения до двух лет счетом в четырнадцать тысяч… От всех этих путаных мыслей голова моя, несколько захмелевшая, так как я периодических отхлебывал из бутылки виски, никак не могла найти достойный консенсус или, на худой конец, косинус с суффиксом вместе. Нет, продолжал я думать, восстановив цепь первоначальных рассуждений, предварительно сделав два-три больших глотка из горлышка литровой бутылки, нет, продолжал я внушать кому-то абстрактному: принудить женщину — это не достижение. Это все же слабое звено, и в счет не идет… А вот где все же самый центр Истины? — спросил я сам у себя, остановившись. И не ответил, ибо великая Троица, по учению, была центром Истины, и если Бог Отец и Сын Его изначально там были, то не являлся ли Дух Святой мусульманской гранью великой Истины? А если это так, тогда зачем же мы все до сих пор грыземся?..

Так я под свои не очень логичные и нетрезвые рассуждения потихоньку подходил по Вексфорд-террасс к серому трехэтажному дому Ростислава Сабитского, выглядевшему сейчас небольшим средневековым замком.

Внезапно я заметил, что в стоящий рядом с домом соседей автомобиль «скорой помощи» подкатили носилки на колесиках. Возле «скорой» собралось десятка полтора сочувствующих доброхотов-соседей, не считая наряда полиции, которой должен был сопровождать автомобиль.

Подойдя к носилкам, я заметил бабу Дуню. Ее серо-желтое лицо вызвало у меня опасения.

— Евдокия Степановна, — обратился я к ней почему-то по имени-отчеству, — что с вами?

Немного поблуждав глазами и наконец узнав меня, баба Дуня, вздохнув, безропотно ответила:

— Светочку убили…

— Какую Светочку? — не понял я.

— Ну, Ростика моего, прямо в доме, выстрелом в сердце…

Тут я вспомнил, что иногда баба Дуня называла по-сербски Ростислава — Света. Почему такое имя, я не понимал, но позже сам Ростислав сказал, что по-сербски так звучит ласкательно-уменьшенное имя от Ростислава.

— Так мама всегда меня называет, — говорил он, — когда мы с ней не спорим и не ссоримся…

К бабуле подошел полицейский и спросил о родственниках. Старушка ему ответила:

— Это мой внук, — и кивнула в мою сторону.

— Ваш сын был этому человеку отцом? — спросил полицейский у бабы Дуни.

— Нет, дядя, — сказала она вначале по-русски, а затем исправилась: — Анкл.

— Вы можете остаться в доме своих родственников и присмотреть за ним? — спросил меня полицейский.

— Да, сэр, могу, — ответил я, пытаясь выдыхать слова чуть в сторону.

— Но вы тогда будете обязаны кормить и наблюдать также всех животных, которые остаются в доме.

— Да, сэр. Но скажите мне, что здесь произошло?

— Сейчас трудно об этом говорить… по предварительному заключению, грабитель вошел в открытую дверь. Встретившись с вашим дядей, он получил сопротивление. Мистер Сабитский был еще крепкий и, как показали соседи, с крутым характером старик. Он никогда и никому не уступал. Ваш дядя первым выстрелил из духового ружья в лицо преступника, когда тот отказался бросить револьвер. Бабушка все это видела. Пневмопуля попала точно в глаз грабителю, и тот, возможно, в болевом шоке дважды выстрелил в вашего дядю из смит-вессона 38-го калибра. Он бросил оружие тут же, в прихожей. Затем преступник выскочил из дома, добежал до автомобиля, в котором его дожидался водитель, и они вместе скрылись с места преступления, взяв курс на Гранд-централ — скоростную магистраль.

— Извините, офицер, — спросил я, — вы не знаете, какой марки была машина?

— К сожалению, нет. Известно только, что это был мини-вен и, кажется, с номерами Вашингтона Ди Си.

Баба Дуня слабо кивнула мне, чтобы я подошел.

— Этот бандит говорил по-русски без акцента, — сказала она. — И спрашивал тебя, а Ростик стал гнать его из дома. А когда тот достал револьвер, Ростислав схватил детское духовое ружье, с которым он гонял во дворе белок, выстрелил в негодяя и попал ему прямо в глаз. А тот, обезумев, стал стрелять из револьвера, после чего убежал. Они, Слава, хотели убить тебя. Ростик это понял и остановил их. Теперь их будет разыскивать полиция, а Светочки уже нет… Уезжай, Слава, из города. Они не отступятся. Спасайся, чтобы не напрасно погиб Ростик… И будь осторожен. Если здесь тебе нужно найти кого-нибудь из русских, достаточно поспрашивать в церквах — люди добрые все выложат, особенно старушки одинокие…

В это время подошедший санитар укрепил носилки в машине и захлопнул двери «скорой помощи». Машина сорвалась, оглашая всю округу резкой сиреной, уводя бабу Дуню в госпиталь.

В ближайшем латинском ресторанчике, куда я отправился, никто не сказал мне ни одного дурного слова. Я пил свое виски, угощал им сидящих рядом нелегалов из Центральной и Южной Америки, ел суп из лимонов, сваренных с луком и без кожуры… Жизнь в очередной раз поставила мою судьбу на ребро, как американский квотер, упавший на кучу песка.

Вернувшись во втором часу ночи в дом, наткнулся у дверей на стаю голодных котов, которых раньше подкармливала баба Дуня. Я достал из холодильника любимые рыбные консервы Ростислава и открыл их, потянув за кольцо. Вывалил сардинки перед котами. Те, урча и ссорясь, набросились голодной бандой на еду. Поразмыслив немного тяжелой головой, вновь достал из холодильника оставшиеся консервы.

— Это вам поминки по Ростиславу, — объяснял я котам свою щедрость. Я физически чувствовал, как уходит из меня недавнее спокойствие и возвращается прежнее состояние загнанного, обложенного со всех сторон красными флажками волка.

Поздним утром меня разбудил звонок детектива Морсиано. Он сообщил, что уже знает о произошедшей трагедии и сейчас едет от родителей в Вашингтон Ди Си. На обратном пути обязательно заедет в дом Ростислава и встретится со мной. Совершенно серьезно он сообщил, что спокойная жизнь у меня, по его мнению, закончилась. Бабу Дуню отвезли в ближайший частный госпиталь «Холисвуд» в пятнадцати-двадцати минутах пешего хода от дома, где она теперь наблюдается в кардиологическом отделении. Если получится, то он к ней сегодня заглянет.

Я попытался тоже навестить старушку, но меня не пропустили, сообщив, что она сейчас отдыхает. Я передал ей букетик незатейливых цветов и с чистой совестью отправился по магазинам выполнять заказы Ангелины. Это как-то отвлекло меня от воспоминаний вчерашней трагедии.

Хилсайд авеню, конечно, был не Бродвей, но и здесь все нашлось, и, видимо, по значительно более низкой цене. Закончив с покупками, я отправился домой. И чем ближе я подходил, тем навязчивей меня одолевала мысль, что всех моих близких и друзей, а также и меня преследует чье-то проклятие, и, возможно, это проклятие не одного, а множества загубленных душ. И никакие расстояния не спасают от этого…

Глава 9

Поздно вечером вернулся Морсиано, объявив мне, что останется ночевать в доме. Уставший, но довольный, он не отказался от виски и, отпив пару крупных глотков, сообщил мне, что сегодня днем из Вашингтона в Москву вылетел беспосадочным рейсом «Аэрофлота» с перевязанным глазом, окривевший Петр Львович Черных.

— Задержать его не успели, а жаль, — добавил детектив устало. — Нападение в частном доме, угрозы, шантаж, убийство… Всё по совокупности от двадцати лет до пожизненного.

— С одним-то глазом не больно высидишь, — засомневался я.

— Да и с двумя тоже, — подтвердил он. — Теперь это дело из разряда особо опасного криминала перейдет в дипломатическое ведомство, которое в дальнейшем будет требовать его выдачи. Без всякой, впрочем, надежды на положительный результат.

— Нарисовать в России пустую могилу или со жмуриком-бомжом ничего не стоит, — подвел я итог всем этим предположениям.

На обратном пути Фред успел побывать в госпитале у бабы Дуни, и его, в отличие от меня, к ней пустили. Евдокия Степановна хоть и была слаба, но подробно поведала ему о случившемся в их доме.

— Пришедший искал тебя, — пересказывал мне Морсиано, — и не поверил, будто бы тебя нет в доме. Узнал он о тебе от кого-то в той церкви, во Флашинге, где вы с Ростиславом и были-то всего пару раз вместе на службе. У таких «торпед» есть свои люди везде, — добавил он не без значения. — А Ростислав всегда был вспыльчивым человеком, а тут в его же доме какой-то проходимец стал чего-то требовать… Старик схватил за шиворот наглеца и поволок к выходу. Тот, рассвирепев, вытащил револьвер и, угрожая, толкнул хозяина дома. На что воинственный хозяин дома выстрелил бывшему чекисту прямо в глаз. Видимо, поняв, что дед следующим выстрелом может выбить ему последнее око, обезумевший от страха бывший подполковник КГБ—ФСБ разрядил в сына белогвардейского офицера почти половину своего барабана. На третьем выстреле у него произошла осечка. Надо думать, этот бывший чекист — человек неуравновешенный, жестокий и битком набитый всякими комплексами. Под вой ополоумевших от страха котов он бросился вон из дома, обронив свой револьвер и крича что-то по-русски. Как заметили свидетели, одной рукой он зажимал свой выбитый глаз.

Выскочив на скоростной Гранд-централ, преступники ушли в Нью-Джерси, а далее курсом на Вашингтон Ди Си.

Черных улетел в Москву, а водитель, предположительно Собачинос Алоиз, уроженец Литвы, сейчас в розыске. Кстати, из Литвы он сбежал в свое время, будучи под следствием за педофилию. Думаю, литовские власти не будут против, если США депортирует этого урода в камеру Вильнюсской тюрьмы, но для этого еще нужно задержать подонка.

— Похороны Ростислава будут через два дня на Ново-Дивеевском кладбище, — сообщил Морсиано. — Отпевание там же, так что давай по русскому обычаю помянем хорошего человека, — предложил Фред, поднимая свой стакан с виски. — Тем более что он принял твою пулю. Скорее всего, им стало известно, что Ангелина жива, — продолжал он. — Так что ты снова стал лишним… Вот поэтому мы завтра едем с тобой в «Кабрини» и забираем твою жену.

На другой день в девять часов утра мы уже ползли в гигантской пробке, направляющейся в Манхэттен. Через час с четвертью мы наконец-то припарковались у госпиталя на служебной стоянке. На этот раз Морсиано под лобовым стеклом оставил табличку, разрешающую ему занимать любое место, в соответствии с необходимостью.

Опять мы звонили в металлическую дверь с маленьким окошечком из толстого стекла. И так же, как в прошлый раз, дожидались, когда кто-то из персонала откроет нам.

Потом старшая сестра проводила нас и предложила подождать в известном кабинете.

Я принес Ангелине кое-что из одежды.

Доктор разрешила свидание. Детектив отдела ДЕА Нью-йоркской полиции Фред Ди Морсиано представился ей моим другом. И с места перешел в галоп: узнав, что самочувствие Ангелины улучшается, он объявил врачу, что мы вынуждены забрать больную под расписку, чем поверг лечащего эскулапа в шок:

— Но ей необходима усиленная терапия и постоянные лекарства!..

— А нам это необходимо в связи с переездом Ангелины и ее супруга в другой город, — гнул свою линию Морсиано.

— Хорошо, — согласилась врач, — но вы должны будете подписать все необходимые юридические документы, которые в данное время не готовы…

— Хорошо, — чуть-чуть отступил упрямый детектив. — Мы завтра подпишем все, а вы подготовьте бумаги. А теперь оставьте нас наедине с Ангелиной на несколько минут.

Мягко объяснив Лине, что мы должны все вместе завтра уезжать в другой город, мы оставили ей пакет с вещами. И, не обмолвившись об истинной причине нашего отъезда, попрощались. Однако заметили, что скорый выход из госпиталя пришелся по душе Ангелине и значительно поднял ей настроение.

На обратном пути мы не поехали в пустой дом Ростислава Сабитского, а направились в Асторию, в небольшую уютную русскую зарубежную православную церковь Святой Троицы, где встретил нас замечательный священник отец Всеволод, эмигрант второй волны из донских казаков. Его веселый характер сразу же пришелся мне по душе. Он разрешил мне остаться до следующего дня в своем доме.

Фред Ди Морсиано попрощался и уехал, пообещав быть с утра пораньше. Начавший службу, отец Всеволод пригласил меня помогать ему. Это была самая легкая и приятная дань, что приходилось отдавать мне за последнее время, а может быть, и за всю жизнь…

На следующий день ровно в десять утра мы уже были в госпитале «Кабрини». Я подписал все необходимые бумаги, Фред ди Морсиано — поручительство за меня и Ангелину. Выслушав обязательную лекцию по поводу строгой необходимости продолжать принимать лекарства в полном объеме и получив их запас как минимум на месяц, мы втроем покинули госпиталь.

Похудевшая Лина выглядела как старшеклассница, только что сбежавшая с уроков. Я был безумно рад, неся ее увесистую сумку с вещами, где поверх одежды лежали всевозможные сувениры и игрушки, сделанные ее товарищами по несчасью из госпиталя и подаренные ей с искренней любовью.

Все было прекрасно, и даже Морсиано светился, словно новенький юбилейный доллар. Он с видом заядлого заговорщика подмигивал мне и Ангелине. Отец Всеволод и матушка радушно встретили нас. Счастливая и по-детски от всего приходившая в восторг Ангелина повсюду вызывала добрые улыбки. Обрушившиеся на нее солнце, свобода, рождественское убранство домов и собственное счастье переполняли ее, искрились и вырывались наружу, как только что открытое шампанское.

Ирина, дочь священника, отвела нам свою комнату. Отец Всеволод спросил у нас серьезно:

— А вы были венчаны в России, молодые люди?

— Не успели, — ответил я.

— Ну, вот и хорошо, — улыбнувшись, сказал он. — Ирина, — обратился священник к своей дочери, — принеси, пожалуйста, свое свадебное платье, в котором ты так и не повенчалась. Оно сегодня наконец-то пригодится. А вам, друзья мои, — обратился священник к нам с Ангелиной, — я разрешу спать вместе только после венца. А если не пожелаете, будете спать раздельно, — совершенно серьезно добавил он.

— Желаем, батюшка, желаем, — засмеявшись, в один голос объявили мы.

И уже через час все было готово для Царского венца и полного чина венчания.

Довольные Ирина и Фред согласились быть нашими свидетелями и дружками. Перед тем как начать обряд, отче не удержался и пошутил, указав на свою дочь и Морсиано:

— А вы готовьтесь тоже. Будете следующими!..

Мы все вместе дружно рассмеялись. И служба началась.

В храме, кроме нас, матушки и женщины-регента, никого не было. И казалось, в нашем венчании присутствует нечто магически, торжественное. И было это — Божья Благодать. Пропали куда-то все страхи, растворились, как растворяется под солнцем утренний пар от луж. Ушли все кошмары, и стало на душе ясно, чисто и спокойно…

После венчания оказалось, что живущие по соседству женщины приготовили праздничный обед. А регент принесла огромный букет белых и розовых хризантем для Ангелины. Даже наши прежние обручальные кольца казались новыми и сверкали золотым огнем в солнечных лучах. Все было бесконечно прекрасно!..

Пришедшие новые прихожане присоединялись к нам. Отец Всеволод для всех находил доброе, веселое словцо, и люди тянулись к нему. Было здесь значительно теплее, чем в той церкви, где я прежде бывал с Ростиславом и бабой Дуней. Видимо, русская поговорка «Каков поп, таков и приход» имеет определенный мудрый смысл.

После праздничной трапезы Ангелина с Ириной и женщинами отправились в храм на спевку церковного хора. Регент шутила: «После вина у всех должны быть звонкие голоса». А мы с Морсиано и священником уединились в кабинете, чтобы обсудить наше дальнейшее будущее, которое уже в ближайшее время может кардинально измениться. Вкратце рассказав отцу Всеволоду о последних событиях, Фред закончил тем, что все-таки в Нью-Йорке нам с Линой оставаться нежелательно. По крайней мере, до тех пор, пока адвокаты не приведут в порядок все дела покойного Алекса Переслиани и его ныне здравствующей дочери Ангелины, которая должна полностью наследовать все, оставшееся от отца. А пока ни я, ни Лина не можем чувствовать себя в полной безопасности.

— Да и в дальнейшем стопроцентной гарантии никто им не даст, — сказал Морсиано. — Самое лучшее в этой ситуации — уехать куда-нибудь в глубинку. Но в то же время не слишком далеко от Нью-Йорка, чтобы было удобно, при необходимости, приезжать в суд, если появятся спорные вопросы.

— Я, кажется, знаю такое место, — решил отец Всеволод. — Так как вы сегодня обвенчались с Ангелиной, то там вас встретят со всем подобающим гостеприимством и помогут с жильем. Тем более, что по церковным законам, вы должны платить десятину, хотя нынче это дело сугубо добровольное…

— Я сегодня же созвонюсь с Владыкой Свято-Троицкого Джорданвилльского монастыря митрополитом Лавром и поручусь за вас, — пообещал он.

Мы искренне поблагодарили священника за участие, а Фред Ди Морсиано оставил на его письменном столе чек на тысячу долларов на нужды храма.

— Спаси вас Господь, — молвил на прощание отец Всеволод.

Глава 10

Алоиз Собачинос, в прошлом своем порнофотограф, выпущенный в Вильнюсе из-под ареста под залог и подписку о невыезде, специализировался на малолетних — бродяжках, детей из сиротских домов и интернатов.

При помощи покровителей из бывших спецслужб он сумел получить гуманитарную визу и скрыться в Штаты. Здесь он объявил себя пострадавшим от коммунистических репрессий и попросил политического убежища.

Возможно, он получил бы его рано или поздно, если бы опять не принялся за старое. Только на этот раз уже при помощи Интернета. Умудрившись вывезти с собой сотни негативов, он довольно успешно принялся наверстывать упущенное. Да, видимо, чего-то не учел, снова попав в поле зрения теперь уже американской полиции. Потребовались деньги и адвокаты, но опять ему повезло — помогли новые хозяева, прекрасно осведомленные обо всех его слабостях.

И вот теперь, потея периодически своей жирной лысиной, он выслушивал все, что ему «сливал» очередной патрон.

Приезжий — Львович, оказался полным мудаком и был ныне, по выражению очередного босса, «юзаным презервативом», которого, если бы не опасения дипломатических скандалов, нужно было бы не водворять обратно, а предоставить ему возможность лет двадцать посидеть в американской тюрьме.

— Глядишь, и пошло бы на пользу уроду, — продолжал между тем босс. — Хотя, может, и не пошло бы, вот тебе конкретно урки отпилили половину указательного пальца, чтобы маленьких девочек не трогал. А толку ни хрена нет — опять ты за старое взялся! Правильно, видно, люди говорят: горбатого могила исправит. А тебе и она не поможет…

Алик сидел, слушал и молча вытирал лысину. Говорить было не о чем. Львович обделался полностью, да еще и окривел на левый глаз. Так ему, суке красноперой, и надо, поделом, злорадствовал Собачинос. Но при этом зная, что доделывать дела бездарного бывшего чекиста придется ему.

— Станешь теперь старшим, — сменил гнев на милость босс. — Будут тебе приданы пара кавказских орлов из теперь уже суверенной Грузии. Если точнее, оба мингрелы из Зугдиди, нелегалы, тоже объявили себя беженцами, а на родине приговорены за мародерство и резню к смерти. Кровники, значит. Здесь у них наркота, аферы с медицинскими страховками, сутенерство, воровство в разных вариантах… Шваль, конечно, но на безрыбье и раки щуку заменят. Вот вам деньги — десять тысяч зелеными. Половина твоя, вторую половину раздашь «пиковым» поровну. И приступайте к делу. Возьмешь старый лимузин с номерами TLC, так будет незаметней. Свой вэн объявишь в угон, если что-то полиция пронюхает. Пусть вешают на этого кривого дебила. Таким вот образом, — заключил он, прихлопнув деньги в банковской упаковке. — Приступай.

Себе Алик взял шесть тысяч, а остальные отдал Сосо, чтобы тот поделил поровну между собой и напарником. А тот, в свою очередь, «честно» разделил деньги, отдав полторы тысячи и подчеркнув — это задаток, остальные будут позже, когда дело закончим.

Получив полтора куска, его напарник тут же решил вмазаться и заказал черному дилеру, чтобы тот привез ему «геру» или «снежок», что ему было, в общем-то, без разницы. Деньги были, значит, и любая дрянь найдется… Задача у них была несложная: объезжать русские православные церкви и высматривать там нужного клиента. Что делать дальше — это вопрос третий, а сейчас можно и «потащиться».

На следующий день после нашего венчания мы вчетвером отправились в маленькое свадебное путешествие, как назвала наш отъезд Ирина. Путь лежал на север штата до Олбани, а затем по 20-й дороге на запад, и, не доезжая Сиракуз в Джорданвилльский монастырь Святой Троицы.

Для нас с Ангелиной эта поездка и знакомство с американской глубинкой было целым открытием. Проезжая по живописным местам Касткильских гор, мы забыли все наши неприятности и тревоги. Останавливаясь на хайвее, чтобы перекусить, отдохнуть и заправить машину, мы смешивались с разноликой толпой таких же проезжающих путников. Дети и взрослые с удовольствием поглощали в придорожных закусочных дежурные гамбургеры, салаты и прочие комплексные блюда американской цивилизации. Спиртное здесь было категорически запрещено. Америка оберегала жизни путешествующих людей, особенно это было видно в воскресенье. Тогда полностью закрывались все винные магазины, а пиво можно было купить только после двенадцати часов дня. А уж о паленой водке, бренди или виски нечего было и говорить. Закон за это строго карал.

Конечно же, Америке «повезло» — здесь не было семидесяти пяти лет комсомольско-коммунистической элиты, которая, дорвавшись до власти, всячески грабила бы и уничтожала собственную страну вместе с ее народом…

Проносясь на огромной скорости по серпантину Касткильских гор, где на спусках прихватывало дыхание, я всюду видел ограждения из металлической сетки.

— Здесь много оленей, — объяснила их назначение Ирина. — Чтобы не было автокатастроф, дорогу отделили от животных.

— Но иногда они все же попадают под колеса, — добавил Морсиано. — А на скорости в 120 миль — это страшное дело. Бывает, гибнет не только олень или лось, но и водитель с пассажирами. Здесь есть почти отвесные пропасти более километра над уровнем моря, — добавил он.

В горах уже лежал снег, но дороги были идеально чисты, и колеса весело проносились по сухому и ровному асфальту.

— Здесь дороги даже лучше, чем в городе, — заметил я.

— Меньше воруют и больше хотят заработать, — объяснил Морсиано. — Каждый округ отвечает за свой участок, а платные магистрали — вотчина государства и концернов, здесь и стратегический интерес. Америки без дорог не было бы такой, какая она есть…

Весь путь протяженностью почти в пятьсот километров мы одолели менее чем за пять часов.

Подъезжая к небольшому поселку Джорданвилль, я заметил, как вдали за лесом золотым костром горят купола огромного монастырского храма. Мы подъехали к монастырской гостинице и чуть не завязли в глубоком снегу. Здесь, почти на границе с Канадой, была настоящая русская зима. Я обратил внимание на высокое, росшее рядом со входом дерево. Оно было густо заметено снегом, сквозь который пробивались кроваво-красные грозди калины. Ее кисло-сладкие, чуть подмороженные ягоды так и просились в рот, и было удивительно, что никто не спешит оборвать их.

— Очень красиво, — заметила, улыбнувшись, Ирина.

Не удержавшись, я все-таки сорвал несколько терпких ягод и угостил ими всех желающих.

Нам отвели комнаты на разных этажах. Мы с Ангелиной получили свой номер на третьем, последнем этаже, с двумя окнами, выходившими на монастырский храм.

Ирине досталась комната на втором этаже, а наш друг Морсиано сообщил, что после службы и ужина должен будет вернуться в Олбани, где его завтра утром ожидают дела.

Вместе мы пошли в храм на вечернюю службу. Строгое, уходившее под купол мужское хоровое пение волновало душу. Чувствовалось величие и радость Рождественского поста. Женщины стояли слева от центрального прохода, мужчины находились с правой стороны. Два древних монаха исповедовали в маленьких гротах по правую и левую сторону от алтаря.

Естественное желание повлекло меня к согбенному, маленького роста древнему старцу. Исповедовавшись и выходя в зал храма, я заметил, что на женской стороне Ирина с Ангелиной тоже готовятся пойти на исповедь в такой же маленький грот-пещерку, наверное, не превышающий по своим размерам грот Гроба Господня в Иерусалиме.

Наш друг Морсиано так же, как и я, только что закончил свою исповедь на английском языке у высокого длиннобородого монаха, как позже выяснилось — англичанина. В конце войны, в сорок пятом году после капитуляции Германии он принимал участие в расстреле русских казаков, не желавших быть депортированными из Австрии на свою историческую родину. Упрямые английские бобби ни прикладами, ни штыками и даже выстрелами в упор не могли сломить сидячую казачью службу с молебном и пением псалмов. Но когда некоторые казачки с грудными детьми стали прыгать с обрыва в горные речные потоки, дрогнувшие английские солдаты прекратили избиение безоружных беженцев. В Лиенце на месте гибели более трехсот беженцев австрийцы ныне поставили монумент с именами погибших. Весь этот кошмар, произошедший тогда, привел юного капрала вначале в православие, а позже и в монастырь. И был он здесь не один англоязычный монах.

После службы нас ждала трапеза в братском корпусе, где так же мужчины и женщины находились раздельно в разных трапезных залах. Простая, но вкусная еда, особенно после долгой дороги, как никогда пришлась нам по душе.

На следующий день после утренней службы, причастия и трапезы Ирина пригласила меня с Ангелиной на собеседование в покои Владыки Лавра. Митрополит предложил нам выпить по чашечке чаю. Ирина хлопотала у стола, Владыка угощал нас конфетами, монастырскими пирогами и фруктами. Я чувствовал себя крайне скованно, но Владыка обратился к Ангелине, и завязался непринужденный разговор.

— Я помню вашего отца, — сказал он. — Он был очень хороший повар, правда, на семинарском поприще, кажется, не преуспел. Но поваром Алексей был отменным. Жаль его конечно, но на все воля Божья… А вы пейте, пейте чай, не стесняйтесь, — улыбался он. — Монастырь наш, конечно, не так богат, как ваш покойный отец, царство ему небесное, но, как говорится, каждому свое. Наезднику — стремя, охотнику — ружье…

— Есть у нас возможность выделить для вас с мужем маленький домик за территорией монастыря, оставленный одной из прихожанок по завещанию. Живите там на счастье и здоровье, — добавил он, пристально глядя на нас. — Не забывайте ходить в храм на службу. В общем, воцерковляйтесь потихоньку во Славу Божию. А ты, Ирина, помоги молодоженам по первости: объясни что и как тут у нас. Отец-то Всеволод не собирается на Рождество в монастырь послужить? — спросил он у нее.

— Что вы, Владыка, а как же наш храм? Прихожан ведь сотни будут — со всего Нью-Йорка… — Так люди нас жалуют.

— Это хорошо, но летом пусть на Троицу приезжает, а я вам летом отправлю послужить из монастыря молодых новых священников.

На прощанье Владыка дал нам со стола каждому по огромному румяному яблоку, добавив:

— Это наши монастырские, в округе лучших не бывает, — и протянул руку, благословляя нас.

Вечером вернулся из Облани Морсиано и мы вчетвером отпраздновали наше новоселье.

Маленький беленький домик с гаражом, кухней и двумя комнатками всем нам очень понравился. Во дворе, правда, сейчас занесенный снегом, был небольшой участок с малиной, яблонями и грядками. В доме находилось все необходимое для проживания, кроме телевизора и музыкального центра. Но на телевидение в монастыре был запрет…

А все остальное имелось, даже холодильник и стиральная машина. Фреди рассказал нам, что адвокаты из Олбани гарантируют — в пользу Ангелины будут решены все ее тяжбы. Сам же Морсиано выступает в качестве официального посредника в этом деле. В случае нашего согласия его интерес составит десять процентов от общего гонорара адвокатов, что не превышало трех процентов от выигранной Ангелиной суммы наследства.

— При благоприятном для нас завершении я не буду иметь ничего против, если вы добавите что-либо от себя, — добавил он.

Против мы, конечно, не были.

— В этом случае я оставляю, Слава, вам с Ангелиной свой автомобиль вместе с его паспортом и доверенностью. Без машины вам будет не обойтись. А у меня есть оставшаяся от отца еще очень крепкая и надежная машина.

— А как же вы вернетесь домой? — заволновалась Ангелина.

— Мир не без добрых людей, — заметила Ирина.

— Через час в Манхэттен уезжает монастырский автобус. Там для нас нашлось два места. — Морсиано разлил вино по бокалам. — Теперь я не за рулем, можно выпить, — пошутил он.

Ровно через час наши друзья покинули монастырь. Проводив их, мы медленно пошли под мягким предновогодним снегом в наш первый, хотя и не собственный, маленький и уютный дом. Пушистые снежинки ложились нам под ноги и в свете огромной луны переливались голубоватыми искрами. Мы шли, и нам казалось, что теперь наша жизнь стала чистой и прямой, как эта ведущая к дому дорога…

Глава 11

Вот уже несколько недель Собачинос рыскал по всем подворьям Нью-Йорка и не только в субботу и воскресенье, но и среди недели, если выпадали престольные праздники. Мингрел донес ему, что в храме Святой Троицы состоялось венчание невесты Ангелины и жениха Вячеслава. Это были явно они, и теперь мингрел с напарником постоянно ходят на все службы, как добропорядочные православные христиане, в надежде встретить у отца Всеволода «сладкую парочку».

Задача перед ними простая — проследить супругов до места их проживания и в дальнейшем выяснить все передвижения и контакты. Наружку вести аккуратно и не светиться. Но ни Ангелина, ни Слава в церкви больше не появлялись.

Диакон из храма во Флашинге также донес, что после смерти Ростислава Сабитского ни баба Дуня, ни Вячеслав тоже больше здесь не были.

Приходилось контролировать полтора десятка церквей в Манхэттене, Квинсе, Бруклине и Нью-Джерси. На Лонг-Айленд и Бронкс Собачиноса просто не хватало. В довершение всего взбунтовалась грузинская команда. Вначале в полицию попал обдолбанный героином или креком Резо, свалившийся с передозом под лавочку в метро. Рядом с ним нашли шприц. Дурака еле откачали в Бруклинском центральном госпитале. Предписали обязательное лечение под наблюдением полиции, а также обязательные посещения митингов два раза в неделю, где, не понимая по-английски, он должен был всем доказывать, что с наркотой завязал навсегда. При первом же срыве он мог загреметь в депортационную тюрьму. Но регулярные посещения церкви засчитывались ему в позитив. Знал бы священник, что после каждой службы Резо вместо причастия получал дозу от Мингрела!.. Но и Мингрел начал вдруг доказывать, будто полученные деньги они уже отработали.

Это же надо, думал Собачинос: ходят в храм на службу, спасают, суки, свою душу и на тебе — плати им еще за это! Ну да ладно, в конце концов, новые деньги ему еще подогнали, так что пусть, гады, подавятся.

Теперь деньги давали под расписку каждому, и оторвать лишнее себе, как прежде, литовец уже не мог. Поэтому он еще больше злился, считая такую систему вредной и несправедливой. Жаба-жадности постоянно безжалостно душила его. Даже в храме, покупая свечи, он постоянно думал о том, что деньги выбрасывает на ветер. Вернее, просто сжигает их. И никакому Богу, думал он, не нужны эти прогорающие свечи…

Реально он знал одно: там, где власть, — там деньги. А где деньги — там и его бог. Ведь только за деньги его отмазали от тюрьмы, и благодаря им он имеет все остальные блага. В этом Америка не очень-то отличалась от бывшего Союза. Плати адвокатам — и ты свободен. Конечно, здесь это стоило намного дороже. Но и заработки здесь значительно выше, думал он. Есть и тут своя «хлебная» ниша — порно. Особенный спрос был на детские сюжеты. Но и наказание было здесь в геометрической прогрессии — выше и жестче, чем в России. Вот поэтому богатые североамериканские и европейские педофилы предпочитали Таиланд и нищую Индию, где за один-два доллара, как говорил его питерский знакомый, можно было найти искомое, не боясь строгих законов. Закончил, правда, этот знакомый плохо. Решив объехать на велосипеде земной шарик и пользоваться по дешевке в нищих странах бездомными или проданными в рабство ребятишками, в конце концов был где-то зарезан, ограблен и брошен, как собака, у дороги…

Правда, пришлось и литовцу хлебнуть несладко в советской зоне, так что во второй раз он туда идти зарекся — уж лучше здесь за деньги делать, что прикажут…

Именно сегодня ему дали понять, что Славку, так назвали клиента, нужно будет валить. И валить по чистоделу. Беспредел не в тему, хотя и дешевле. Для этого и подойдет старый лимузин с номерами ТЛС.

Ладно, там будет видно, что и как. ДТП так ДТП. Но вначале нужно обложить зверя, а след все никак не находится. Видимо, матерый волчара, ныкается хорошо… Собачинос обдумывал всевозможные варианты, если ему придется «встать на лыжи». Впрочем, Канада была рядом, границы практически не существовало. А из нее можно было бы и дальше, по странам «братского содружества» пройтись до Австралии или даже Новой Зеландии. Вряд ли он там, в федеральных компьютерах, засвечен. Денег он поднакопил и прятал в тайнике в своей маленькой меблированной комнате. Теперь оставалось срубить по-крупному, а там можно будет и «пиковых» на три буквы отправить…

Так думал он, заваривая в своей «берлоге» крепкий чай без сахара. Сахар он не покупал — экономил, и порой воровал пакетики из «Магдоналдса» или ближайшей пиццерии.

Мингрел Сосо и его напарник Резо, злые, возвращались из Глен Кова с Лонг-Айленда. Там, в небольшой деревянной церкви Покрова Пресвятой Богородицы, построенной еще белоэмигрантами первой волны, прошла для них очередная неудачная служба. Их старый, видавший виды грузовой вэн, приспособленный для перевозки мебели, внутри был абсолютно пуст.

— Вот еще один день рабочий потеряли, — лил масло в огонь, жалуясь, Резо. — Тащимся порожняком через весь остров с северо-востока на юго-запад, а ведь два заказа сегодня было, и оба в Манхэттене, — наседал он на своего напарника. — Как ты думаешь, кацо, зачем мы ищем этих людей?

— Э, какая тебе разница, бичо, зачем? Платят — вот и ищем. Это лучше, чем доски по этажам таскать без лифта.

— Легче, но не лучше, — поправил его Резо. — А там, кто его знает, что делать придется…

— Будто в Абхазии ты не делал, что придется? — зло заорал на него Мингрел. — Может, не насиловал, прежде чем застрелить, абхазских женщин и детей? Или не тебя приговорили в Сухуми к повешению?

— Кацо, так это война была! — в ответ заорал на него Резо.

— Какая война? Массовый бандитизм! Там и грузин и армян мы убивали ради грабежей. Только и всего!

— Ведь все под наркотой были, — оправдывался Резо.

— Да, были! А без наркоты ты в пекло и не полез бы, дурь — она совесть убивает… Это не Югославия была с мусульманами и христианами разных конфессий. Это была чисто бандитская бойня, убивали своих же братьев и сестер.

— Э, генацвале, послушай, а что оставалось делать — ни работы, ни туризма, ну ничего, чем раньше жили… Даже вино наше и мандарины некуда было деть.

— Да какое вино у нас? Наполовину с водой. А мандарины такие, что кислее не бывает, с марокканскими не сравнишь. Вот и грабили тех, кто слабее был, да зубы обломали. Россия этим сукам — дикарям помогала, а мы за все это наказаны…

— А здесь мы кто? Жалкие нелегалы, батраки у наших богатых кавказских евреев! И женщины наши такие же проститутки в Бруклине, только стоят дороже местных. Все равно — на сутенеров и наркотики все уходит…

— Ладно, чего уж там: возьми в бардачке пакетик, там афганская шмаль, у азиатов в долг разжился. Смастырь дудку, пыхнем, пока на хайвее пробок нет…

Жизнь стала веселей. И даже сырой декабрьский снег и холод теперь не вызывали уныния.

Сосо поймал забойную негритянскую мелодию. Певица лезла в душу черными ногами.

Наконец, они съехали на сервис Роуд и, догоняя желтый свет, рванули на повороте, чтобы успеть проскочить в общем потоке, не сбрасывая газ. Машину понесло на жирном, мокром снегу. Мингрел, вместо того чтобы маневрировать, затормозил. Тяжелый грузовой вэн понесло и закрутило. Зацепив машину в ближнем ряду, он врезался в столб. На какое-то время Резо, ударившись о стойку головой, потерял сознание.

Выскочивший из кабины Мингрел бросился бежать через какую-то стройку.

Подоспевшие к месту аварии доброхоты-водители тут же вызвали копов, и уже через пять минут подоспевший наряд дорожной полиции вызывал «скорую».

У Резо была рассечена бровь и явное сотрясение мозга. Но не только это привлекло внимание офицеров, а сильный сладко-тяжелый запах крека, стоявший в просторном грузовом «шевроле». Не получив никаких вразумительных объяснений от Резо, записав его данные и объявив по рации, что водитель сбежал, потерпевшего отправили в ближайший госпиталь, предписав медикам взять анализ крови на наркотик. После чего, осмотрев машину, нашли оставшуюся дрянь в пакетике с четко выраженными отпечатками пальцев обоих незадачливых «детективов». «Пробив» Резо по бортовому компьютеру и определив, что тот уже наблюдался как наркоман, оформили криминальный экседент. После чего вызвали тол-трак и уволокли белый, видавший виды вэн на полицейскую стоянку.

В вечерних теленовостях в рубрике происшествий обыватели узнали о произошедшем инциденте с русскими нелегалами, бывшими под наркотическим опьянением.

Глава 12

Мы с Ангелиной прекрасно чувствовали себя в маленьком русском «селе», расположенном вокруг монастыря. Почти все его насельники несли какое-то послушание и занимались чем-то еще кроме службы. И я не стал исключением. При огромном монастырском кладбище, старом и новом, разделенном асфальтированной дорогой, была мастерская. Здесь производился весь необходимый для похорон кладбищенский инвентарь, начиная с деревянных крестов и заканчивая гранитными памятниками. Меня взял под свою опеку управляющий этой мастерской, не так давно рукоположенный монах Феодор Броди. Был он весельчак-балагур и не промах выпить «крепкаго». Брат Феодор (так он представился при нашем знакомстве) сразу проникся симпатией ко мне, когда я при первой же встрече поставил на запыленный стол верстака квадратную бутылку украинской перцовой. Глаза брата Феодора покрылись как будто масляной пленкой грусти.

— А я уже и забув, як она выгляде, — сказал он мне. — Ну, з почином! — И шарахнул сразу три четверти стакана. Затем, чуть набычившись, как бы заколдобясь, крякнул и, крупно откусив от монастырского яблока, захрустел им, как конь.

Он был мастер на все руки и говорил мне, что «двенайсать роки порцевал» в монастырской автомастерской механиком. Но вот умер старый монах отец Аверкий, и освободилась вакансия заменить его на кладбище. И послушник брат Федор принял постриг, став рясофорным монахом Феодором. Никто лучше его не мог делать кресты из бетона и гранита с мраморной крошкой. Они были выложены греческой разноцветной мозаикой — узоры, цветы, лики святых угодников.

Был брат Феодор заядлый рыболов и охотник. Хотя последнее в его нынешнем монашеском положении запрещалось. Но он порой был не против с ружьишком зайцев погонять, что шкодили в монастырском саду, обгрызая кору с яблонь. «Лицензию» на это в виде благословения Владыки он имел. Но более всего ему было по душе охотиться на местных небольших оленей, на которых зимой открывался сезон.

Узнав, что Ангелина — дочь его «лепшего падруга» Алексия, как называл он покойного Алекса, он еще больше проникся к нам расположением. Даже однажды принес огромную банку килограммов на пять монастырского меда. На наши веселые возражения, что мы его не съедим и за три года, он мудро решил поставить медовуху. Причем у нас в доме, ибо в мастерской она «дюже смердэ як брага».

Однажды нам позвонил Фред Ди Морсиано и сообщил, что в Олбани в деловом «даун тауне» в юридическом офисе «Маркс и K°», нам необходимо быть с Ангелиной на следующий день в одиннадцать утра. Вернее, нужна была в первую очередь она, а я как бы на втором плане. Однако тоже должен был что-то подписать как супруг.

Мы с Линой уже не раз опробовали золотистый «Понтиак гранд Эм», оставленный нам Морсиано. Эта мощная полуспортивная машина вела себя безупречно. Объехав до того все близлежащие городки, мы обрадовались возможности более длительной поездки. До Олбани было примерно два часа езды по прямой.

Встав на следующий день пораньше, мы еще в сумерках отправились в путь. Примерно на полпути до столицы штата Нью-Йорк сделали остановку и позавтракали вкусной деревенской едой в одном из придорожных ресторанчиков.

К месту мы прибыли за полчаса до назначенного времени. Морсиано уже нас ждал.

— Молодцы, что не опоздали, — сказал он, здороваясь.

Весь наш визит с переговорами и подписанием документов занял более полутора часов. Генеральный представитель фирмы «Маркс и K°» хотел получить за услуги адвокатов тридцать процентов от общей суммы наследства после выплаты всех налогов. Морсиано объявил, что в Нью-Йорке за успешное решение дела предлагали выплатить гонорар в размере двадцати пяти процентов. Но мы приехали в этот офис с условием — не более двадцати процентов. Готовы сговориться и уступить некий интерес с продажи земельных участков, если цены нам подойдут. А компании, приобретавшие выставленные на сейл земли, будут представлены юридической фирмой «Маркс и K°». В этом случае юристы смогут иметь минимум два-три процента прибыли, как посредники, от приобретавших землю компаний-застройщиков, которые будут заинтересованы и дальше вести с ними дела.

На том и порешили и, ко всеобщему удовольствию, направились после завершения сделки в соседний греческий ресторан, где за обед и напитки платила адвокатская компания, имея в ресторане постоянный кредит.

На документах мы оставили свой адрес и телефоны — наш и администрации монастыря.

Морсиано сообщил, что подал рапорт в отставку, и в январе будущего года получит ответ. Скорее всего результат будет положительным, хотя начальство и сделает хорошую мину огорчения от «потери очередного профессионала»…

В конце делового ланча мы с Ангелиной пригласили Фреда заехать к нам в гости, посмотреть, как мы устроились на новом месте. Но он отказался, сказав, что в Нью-Йорке у него сейчас горячее время, связанное с уходом в отставку. После завершения службы он собирался начать собственное дело — стать частным детективом, и сейчас искал подходящее помещение для офиса, недорогое, но обязательно в Манхэттене.

— Мне нужен будет деловой партнер и помощник. И если ты, Слава, не против…

— Против, против! — перебила его Ангелина. — Хватит с нас уже всей этой жути!

— Значит, вам моя помощь уже не нужна? — хитро спросил Морсиано.

— Конечно, будет нужна всегда, — дипломатично ушла от ответа Лина. — Но мы со Славой еще свое дело не завершили… А загадывать вперед — грех. Так нас учат в монастыре, — «перевела стрелки» на святых отцов Лина, улыбаясь и хитро глядя в сторону Морсиано.

— Скажите, девушка, — рассмеялся он, показав сразу почти все свои крепкие зубы, — у вас не было в роду сицилийцев, румын или цыган, на худой конец?

— Пока нет, — ответила ему Лина таким же тоном.

— Похоже, монастырь пошел твоей супруге на пользу, — улыбаясь, продолжил он. Я с ним согласился, добавив, что все лекарства мы выбросили в снег.

Тепло расставшись, мы разъехались в разные стороны. Морсиано на своем шикарном «кадиллаке “Эльдорадо”» — на юг, в сторону Нью-Йорка. А мы — на запад, обратно в свою «родную» безнациональную «станицу» Джорданвилль.

Настроение наше было просто прекрасным. Проезжая мимо придорожного «ликерстора», я предложил взять что-нибудь домой, чтобы продолжить этот замечательный день, пригласив кого-нибудь в гости. Ну хотя бы Брата Феодора Броди…

Затея Лине явно понравилась, и мы, захватив с собой бутылку калифорнийского шампанского «Андрэ» и бутылку бренди «Христиан Бразерс», отправились домой, заказав огромную пиццу с грибами и зеленью (ибо на территории монастыря употребление мяса не приветствовалось…).

Брата Феодора мы увидели выходящим из огромного монастырского сада. На его поясе висел подстреленный зайчишка, за его спиной стволом вниз приладился старенький винчестер. Монах был не в облачении и смахивал на местного жителя.

Я остановил машину и предложил поехать с нами. Узнав, в чем дело, брат Феодор тут же с радостью забрался на заднее сиденье, пообещав сделать из зайца шикарное жаркое не в ущерб нашей пицце. Забегая вперед, скажу, что так оно и вышло…

Приближение Нового года, а за ним и православного Рождества уже сейчас настраивали нас на праздничное настроение. А успешное соглашение в Олбани давало повод, чтобы выпить и отпраздновать этот удачный день. В конце нашего застолья веселый монах сообщил о скором начале охоты на оленей. И хотя Владыко не благословляет монаха Феодора на этот грех, но и не запрещает помогать охотникам, которые нанимают монастырские «тягачи» вытаскивать их технику, завязшую в глубоких сугробах. По его словам, в роли охотника могу выступить я.

Эта идея мне очень понравилась. Тем более что на оленей мне никогда не приходилось охотиться.

На севере, где я когда-то служил в авиации, оленину всегда можно было купить у лапарей и зырян. Как правило, копченую, на закуску.

На том и порешили: брат Феодор даст мне знать об охоте загодя. О том, что у нас могут быть неприятности от этого браконьерства, наши хмельные головы в тот момент не думали. И напрасно…

Проводив друга до крыльца, я выкурил с ним по сигарете. Не курить было для него одно из самых трудных послушаний, которое он все же выполнял, но только на территории монастыря.

— А в дороге можно, — оправдывался он, — да и мясо в другой раз покушать тоже можно, если только не среда и не пятница, и ты в дороге… Но не в Великий Пост, — сказал он, подняв к небу указательный палец. И зашагал в сторону монастырского братского корпуса, что-то напевая себе под нос по-украински.

Я вернулся в наш маленький уютный дом. Ангелина уже спала, свернувшись калачиком на диване и подложив по-детски ладони под щеку. Наверное, ей было не очень удобно на маленькой жесткой подушечке, но я не стал ее будить и, накрыв осторожно пледом, выключил свет.

Я тихо прошел на кухню и в полутьме сел у окна. Снег, луна и звезды так хорошо освещали пространство, а тишина при этом мягко обволакивала. Мне казалось в этот момент: только пожелай, и в черном молоке ночного неба тебе откроются все тайны. Только спроси, и нахлынувшее откровение расскажет прошлое, покажет настоящее и далекое будущее… Я уже почти решился сделать шаг к этому, но…

Тихий внутренний голос остановил меня, сказав всего лишь два слова: «НЕ СПЕШИ!» Я повиновался ему и быть может, зря…

Глава 13

Собачиносу дали новые указания. Стало известно, что в Олбани поданы документы на право наследства дочери Алекса Переслиани Ангелины. Ее муж Вячеслав являлся опекуном собственной жены, как временно недееспособной после нервного стресса. Наконец-то стало известно, где находятся фигуранты, все их телефоны и юридический почтовый адрес… Необходимо было срочно колбасить этого наглого выскочку, московского «бомбилу», неизвестно, каким образом ставшего мужем наследницы более ста пятидесяти миллионов долларов. За каких-то жалких три месяца цена на земли во Флориде, как, впрочем, и во многих других местах Америки, подскочила на двадцать пять-сорок процентов. Недвижимость не составила исключения — 11 сентября породило новый бум и рост цен, оживив освоение не только теплых курортных земель. Гигантский рынок всех северо-атлантических штатов и тихоокеанского побережья зашевелился. Огромные города-мегаполисы напоминали растревоженные ульи, которые роились и перемещались подальше от таких «беззащитных» гигантов.

Новые одно, двух и трехэтажные города в тридцать-сорок тысяч населения появлялись на вчерашних целинных землях. Предпочтение, конечно же, отдавалось тихим местам на побережьях Атлантики, Мексиканского залива и Западного побережья Тихого океана. Обыватели буквально чувствовали, как бывшие прославленные гиганты-небоскребы притягивали теперь жадные взгляды террористов «Аль Каиды». Начавшийся новый строительный бум всячески поддерживался государством и банками. Выдавались огромные ссуды под приемлемые проценты сроком до тридцати лет. Выделялись субсидии под федеральные программы…

А все-таки, думал Собачинос, как этому лоху везло до сих пор! Контора отстреляла почти всех претендентов на получение денег. Основной их хозяин, казалось, навсегда сгинул вместе со своей единственной дочерью в пожаре арабского террора, встряхнувшего весь мир теплым сентябрьским утром.

Но судьба удивительно перемешивает все! Ведь и Ангелина работала стриптизершей в московском клубе «911» задолго до того, как эти цифры стали сакраментальными. А сколько тысяч позывных с сотовых телефонов ушло в этот день на номер спасательной службы «911» по всей Америке…

И вот тогда, когда в гигантском пожаре башен-близнецов все претенденты на деньги сгорели заживо, появился этот идиот, ставший ключевой фигурой, прямым наследником по линии своей жены — дочери Алекса. И этот несостоявшийся таксист-бомбила, изобразив из себя героя Гастелло, торпедировал на глухой подмосковной дороге своего заклятого врага и бывшего любовника собственной молодой супруги.

Обо всем этом вспоминал литовец, собираясь в недальнюю командировку. С ним должен был отправиться «опытный» стрелок и участник многих кавказских раздраев и бандитских переделов Сосо-Мингрел. Фамилию его Собачинос не знал, да и знать не хотел. Меньше знаешь — крепче спишь. Хотя и далеко не всегда… Да уж, не сладко ему тогда пришлось в Вильно. Вначале цыгане по приказу авторитетного урки «поставили его на хор», повесив поганое погоняло — «Алиса». А позже, когда перевели в «бабский петушатник», местная «мамка» опустила его ниже нижнего предела. Эта бывшая ссученная «наседка» банковала в «петушиной» хате не хуже вора-положенца.

А статья-то у «Алисы», то есть у него, была насквозь гнилая — педофил. И зло, как бумеранг, возвращалось к нему обратно…

— Ну расскажи, — говорил ему Мамуля, — как ты там с детишками баловался. Да поподробней, в деталях, не утаивай ничего…

И тут начиналось…

Вся эта мерзость ничего не изменила в перекошенном сознании Собачиноса. Цель его всегда была одна и та же: срубить бабла побольше, да вновь заняться «клубничкой» на более серьезном уровне. Теперь уже с выездами в нищую Латинскую Америку и Индокитай.

Эти заманчивые перспективы не давали ему спать ночами. Он представлял себя важной птицей, крутым подпольным порнорежиссером.

Приданный ему в помощники Мингрел тоже успел здесь где-то проштрафиться, но обгадился он окончательно, сбежав с места аварии и бросив своего товарища Резо, и теперь был в розыске. Ибо Резо спокойно свалил на него всю найденную копами в машине шмаль, и теперь выступал как потерпевший и претендовал на компенсацию за дорожный инцидент.

Будучи пассажиром, получившим увечье, как понаписали специалисты знакомого доктора Крихели, выдавшего Резо тысячу долларов в виде аванса за то, что тот пришел к нему лечиться и соответственно принес возможность уважаемому в грузинской диаспоре доктору ободрать страховой полис соскочившего Мингрела.

Беда Резо чудесным образом обернулась его удачей. Доктор обещал, что через три месяца Резо получит уже десять тысяч долларов компенсации. А это полностью меняло судьбу потерпевшего. Таких денег ему должно хватить на подержанный лимузин, после чего Резо Тавгиридзе решил начать новую жизнь законопослушного американского налогоплательщика, работая в одной из автомобильных «Лимо компаний» большого Нью-Йорка.

Пока же он вышел из криминальной игры чистым. И авансы возвращать не собирался, так же как, впрочем, и участвовать в дальнейших делах, ссылаясь на жуткие головные боли в результате сотрясения мозгов — так он объяснял каждому. Рассчитывать на него было нельзя, и Мингрел, понимая это, приходил в бешенство от того, как повезло этому горному барану.

Охотничий малокалиберный карабин с оптическим прицелом был неоднократно опробован Мингрелом. Надежность оружия у него не вызывала сомнений. Раздражал лишь только этот литовский жирный козел, периодически портящий воздух в машине. Ехать им будет нужно не меньше пяти часов, да и возвращаться столько же. А может, и больше, если придется петлять и заметать следы после дела.

В общем-то, они оба презирали друг друга. Литовец считал грузина чуркой второго сорта. А тот ненавидел напарника — пидора и недочеловека. Дай им возможность, они прикончили бы друг друга с огромным удовольствием. Но жизнь диктовала свои условия, и в деле они обязаны быть надежными партнерами, ибо от этого зависел его результат и их собственная шкура. Неприязнь была спрятана в дальний ящик темного сознания, где хранились самые отвратительные, мерзкие помыслы этих сообщников.

Старый, видавший виды «линкольн-таун-кар» с профессиональными номерами ТЛСи двигался без превышения скорости через Нью-Джерси, Пенсильванию и западную часть штата Нью-Йорк — на север, в сторону Великих озер и Канады. Полный, одутловатый водитель европейской внешности вез смуглого пассажира, которого можно было принять и за турка и за мексиканца. Пассажир курил в приспущенное боковое стекло странного вида толстую сигарету с коротким бумажным мундштуком и горько-сладковатым резким запахом.

— Да выбрасывай ты эту дудку к чертям собачьим! Весь салон шмалью прокоптил. Не дай бог копы тормознут…

— Да тут лес кругом, — огрызнулся пассажир.

— А вонь-то твоя неделю держаться будет, — бросил разозлившись литовец.

— Да от тебя-то, пожалуй, вони больше будет, — усмехнулся, выбрасывая окурок, Мингрел, добавив громко и повелительно: — Ты лучше за дорогой внимательней следи! О машине не думай — может, нам ее сжечь придется, тогда вонять она будет по-другому…

— Ага, губы раскатал, — еще больше обозлился литовец. — Это у вас на Кавказе все ущелья усеяны сгоревшими машинами со жмуриками в салонах. А у нас в Литве к авто относятся с уважением. Любой хлам переделают и вам же в Грузию продадут с перебитыми номерами. Благо у вас вся таможня левая.

— Да она везде левая. Просто у нас значительно дешевле все. Нулевой пятисотый «мерин» за десять «косарей» евро пригонят и поставят возле дома. А дальше делай с ним все, что хочешь.

— Да у вас никогда закона не было, — не уступал Собачинос.

— А у вас советской власти никогда не было, — осклабился Мингрел. — У нас при ней вся республика тащила все, зато и имела все..

— Зато когда кончилось это дело, так стали воровать и грабить у соседей. Лучше бы бизнесом занимались, — не отставал литовец.

— Каким бизнесом, генацвале? Таким, за который ты за решетку угодил? Так у нас за него до суда не доживают. Грабить — это благородно, а за твой бизнес родители проклянут.

— Ладно, замнем для ясности, — буркнул литовец и надолго замолчал.

Они остановились в небольшом придорожном мотеле «Фортуна» в двадцати милях от нужного места. Время было позднее, и все дела по подготовке было решено отложить на завтра. Заказав недорогой, без всяких изысков ужин, изрядно сдобрили его ромом «Бакарди». День приезда, так же как и день отъезда, всегда считался разгрузочным днем.

После ужина они изрядно подогретые, перешли в бар, где и продолжили под коктейль с текилой свою пьянку. Вернувшись поздно ночью в номер, уснули на одной широкой кровати.

И был меж ними тот, без кого не обходится ни одно преступление, — князь лжи и порока. Он был рад видеть их, кувыркавшихся в его сетях. И знали они оба, что нет ничего крепче общего будущего кровавого преступления, где предстояло им быть в одной связке. Той ночью негласно закрепился их союз, обоюдный союз «сержантов» падшего с небес черного ангела, имя которого прежде было Денница…

На следующий день литовец с Мингрелом принялись за дело, решив наведаться в монастырь на утреннюю службу.

Опухший и неровно выбритый после пьянки литовец, сменивший за ночь командный тон на дружески-доброжелательный, выговаривал своему напарнику, тоже помятому и небритому:

— Ты сегодня выглядишь как натуральный уголовник. Хотя бы побрился. Тем более что завтра Новый год.

— До Нового года еще целых четырнадцать часов, генацвале. Успею еще наодеколониться, — усмехаясь, огрызался Мингрел.

К монастырскому храму они подъехали как раз к окончанию утренней службы, когда прихожане выходили на улицу и тянулись в трапезную на завтрак. Ангелину они не увидели, но зато заметили Вячеслава, входящего в трапезный зал вместе с монахом, который рассказывал ему, видимо, что-то интересное.

— Вон он, гад, с монахом скалится, — прошипел литовец.

— Да вижу, вижу — не слепой, — шикнул на него Мингрел. — Проследим, куда он после двинется, — добавил он, входя вместе с литовцем и остальными прихожанами в трапезную. — А пока на шару отобедаем со святыми отцами. Все на пользу будет, — добавил он.

После довольно вкусной картошки с грибами, салата из капусты с брусникой, кофе или чая — на выбор, была прочитана благодарственная молитва. Потом монахи и прихожане потянулись из-за длинных столов на выход. Вячеслав с братом Феодором отправились в монастырские мастерские.

Литовец и Мингрел пошли было за ними, но, заметив, куда те входят, вовремя сменили направление и двинули праздной походкой в сторону монастырского кладбища.

Они не заметили Ангелины, которая в это время, задержавшись в женском зале трапезной, помогала женщинам убирать посуду и протирать столы.

Литовец был как никогда доволен. Фигуранта они обнаружили, жену его — нет, но ее, собственно, убирать не нужно было. Что будет дальше — это отдельный разговор. И заказ отдельный. Следовательно, первую часть дела они сделали, клиента нашли. Теперь оставалось только довести дело до конца. Для этого требовалась подготовка и некоторое время. На это уйдет два дня: один до, а второй — после Нового года. Времени вполне достаточно, чтобы они с Сосо могли праздник по-человечески встретить…

Так думал он, выруливая с монастырского паркинга на своем лимузине.

— Как ты думаешь, дорогой, а не заказать ли нам столик где-нибудь в местном ресторанчике на Новый год? — спросил он.

— Угощение за счет фирмы? — деловито осведомился Мингрел.

— Конечно, конечно! — успокоил его литовец.

— Ну что ж, тогда я не против, — равнодушно отозвался подельник.

Глава 14

Без всяких потрясений и буйного веселья пришел новый 2002 календарный год от Рождества Христова.

Новый год с 31 декабря на 1 января считался здесь календарным, или католическим. Был он некой последней вехой перед Православным Рождеством. Колядования и ряженые языческие веселья — гуляния вплоть до Сочельника, имели здесь место быть. Считалось, что нечистая сила, зная о рождении Спасителя и Приход Его в мир, своими оргиями завершает время своей власти на Земле и прячется по болотам, глухим непроходимым лесам и урочищам. Многие семинаристы — дети эмигрантов наряжались во всякие якобы страшные, но на самом деле смешные наряды и шли по окрестностям колядовать, получая за это мелкие деньги, подарки, сладости и вино. Возвращались, как правило, в монастырь изрядно навеселе.

Местные же охотники из числа коренных американцев устраивали в окрестных лесах в это время охоту на оленей, покупая лицензии — браконьерство считалось здесь серьезным преступлением. А лицензии в охотничьих клубах стоили не так дорого — оленей было много, так как у них врагов здесь не было — кроме охотников и лихачей-автомобилистов. Не было в округе и крупных хищников. На оленей же охотились, главным образом, из-за шкур и голов с небольшими рогами, которыми впоследствии украшали стены своих домов местные жители.

Заядлый охотник монах Феодор Броди не мог устоять перед соблазном очередной большой охоты. Теперь, будучи монахом, он оправдывал свою страсть тем, что после охотничьих облав часто в лесу остаются подранки — олени. И он им просто помогает прекратить мучения. Здоровых и сильных животных он больше не бил, говоря при этом:

— Хай еще поживе и потопче эту землю!

1 января 2002 года.

На утренней зорьке мы с братом Феодором отправились в ближайший за монастырскими прудами лес.

…Где-то вдали уже слышались редкие выстрелы. Это загонщики направляли животных на засевших в засаде стрелков. За нами увязался монастырский дворняга — пес Чиф. Он радостно втягивал черным носом воздух и с уважением поглядывал на своего хозяина, забегая вперед и поджидая нас.

Белки, завидя его, прыгали повыше на деревья, но Чиф не обращал на них никакого внимания — он чувствовал важность момента и приближение настоящей серьезной охоты.

Волнительное, тревожное чувство влекло нас на дальние крики охотников. Вот мы, уже сойдя с проселочной дороги и сбавив шаг, пошли лесом. Вначале по узкой тропке, а позже по чьим-то редким следам, утопая по колено в снежных сугробах.

Брат Феодор предупредил, что если идти напрямик через лес, то сугробы будут по пояс. А кое-где и выше. Я шел за ним, а Чиф благоразумно семенил следом. Где-то впереди послышался хруст веток. Пес взлаял и рванул вперед. Треск сломанных сухих сучьев слышался вдали вместе с лаем собаки.

— Во, погнал кобель лося! — крякнул монах. — Этот бык задюжий буде, зверь не про нас. Нам в монастыре мясо исти не можно, — добавил он сокрушенно.

— А как же олени? — спросил я.

— Так они малэньки, его и спрятати зараз можно, — удивился моей глупости Феодор.

Большие глубокие следы сохатого уходили в чащу. Мы вышли на узенькую тропку.

— Скоро буде большое кукурузное поле — монастырские земли, — пояснил Феодор.

Частые ружейные выстрелы слышались уже с двух сторон. Мы изрядно взмокли, пока дошли до края леса. За редким, засыпанным снегом кустарником начиналось огромное голое поле, только кое-где на нем торчали толстые обломанные стебли собранной по осени кукурузы.

Было хорошо видно, как где-то вдали суетятся люди и изредка стреляют в сторону леса. За нами бежал Чиф, и по его высунутому языку и грустной морде можно было догадаться, что он недоволен.

— Будемо дожидаться здись, у кустов, в засаде. Може, какой ни то подранок выйде на поле, — сказал монах без всякой уверенности. — Вон видишь, на холме крест огромный православный? Так то мисто, где завершаются монастырски земли. Там когда-то молнией убило двух семинаристов. Вони сидилы под едним плащом…

Я повернул голову и приложил ладонь козырьком к глазам. И в этот миг что-то взвизгнуло, срезав ветку куста, и обожгло ладонь с тыльной стороны. Я пошатнулся и увидел, как из глубокой царапины на руке потекла кровь. В одном месте кожа была вспорота, но пуля ушла дальше…

— Сидай зараз, дурень, — заорал брат Феодор и первым плюхнулся в снег на колени.

Я тут же последовал его примеру, и в этот момент еще одну ветку срезало на уровне моей груди. Если бы я остался стоять, точно попало бы в сердце…

— О пьяные дурни, олухи царя Небесного, — взвыл монах. — Они же против солнца, по нам лупят, не видят! Идиеты! За дичь, Ироды, принялы нас!

В это время выскочивший из кустов Чиф начал лаять в совершенно противоположную сторону от дальних стрелков у леса. Его морда была направлена на вершину холма.

Я выглянул из-за заснеженного куста, присмотрелся. И мне показалось — на холме у креста кто-то переместился, потом подряд трижды выстрелил в нашем направлении. Чиф взвыл, перевернувшись через голову, крутанулся волчком вокруг себя и резко затих. Последняя пуля взметнула снег между мной и монахом, уже лежащим и пытающимся зарыться в сугроб за кустом.

— Да шо они робят, вурдалаки? — не выдержал Броди.

— Это не охотники! — Крикнул я. — Это наемные убийцы по мою душу…

— Быть того не може, — выдавил Феодор посеревшими губами.

— Може, може, — бросил я ему, пытаясь сложенным вчетверо носовым платком зажать глубокую царапину от пули.

В этот момент возобновились выстрелы с холма. Пули вспенивали снег совсем близко, срезая ветви укрывающего нас куста. Одна из них брызнула снегом рядом с лицом монаха.

— Ах вы, блудные бродяги! — взбеленился он окончательно и, вскочив в полный рост, стал выстрел за выстрелом посылать в сторону наемников, целясь не более секунды. После четвертого выстрела он выдохнул:

— Кажись, попал в когой-то!

В это время пуля, ударившая монаха в плечо, сбила его с ног. Винчестер Феодора упал в снег рядом со мной. Приподняв голову, я увидел, как, вскочив и пригнувшись, двое поспешили за холм.

Автоматически схватив оружие, я приник к прикладу и, поймав на мушку два силуэта слившихся на мгновение в одну большую мишень, успел сделать вслед убегающим единственный выстрел за секунду до того, как они скрылись за взгорком. Мне показалось, один из них упал, а второй нырнул за безопасный горб холма.

Выстрелов более не было. Подбежав к монаху, я увидел, что тот жив. Пуля попала в плечо и вышла из него навылет. Сбросив куртку и сорвав с себя блузу из плотного хлопка, я, как смог, замотал раненое плечо товарища. А затем, взвалив его на спину, согнувшись под тяжестью ноши, проваливаясь по колено в снег, двинулся в сторону видневшихся над лесом куполов монастыря.

Феодор просил:

— Братко, беги не так дробно.

Голос его был слаб, но я уже не бежал. Обе мои рубахи были насквозь мокрые, хоть выжимай. Пар валил от меня, будто я только что выскочил из бани.

Меня заметили с дороги и на траке рванули навстречу. Это были охотники, в их кузове лежали два убитых оленя и смотрели открытыми глазами на все происходившее.

Феодора положили на заднее сиденье.

— Что случилось? — спросил меня по-русски водитель. Я узнал в нем болгарина, жившего недалеко от монастыря в собственном доме.

— Случайная пуля, — ответил я и попросил: — Гоните в ближайшую больницу.

Водитель и его напарник-охотник начали о чем-то спорить. Я заорал:

— Везите скорее! Какого черта вы тут лаетесь?

— Мы нелегалы, можем довезти только до монастыря и сразу вызовем «Амбулет». Нам не нужны проблемы с полицией, к тому же у нас нет лицензии на охоту. А за них, — он кивнул на оленей, — нас могут арестовать.

— Да везите же вы его, мать вашу разэдак! — взревел я. — Или будете отвечать за непредумышленное убийство, если этот монах умрет.

Это подействовало, и мы помчались по неровной, тряской проселочной дороге.

— Мы его знаем, это брат Феодор, — подобострастно сообщили они. — Он делал хорошую водку и всегда бесплатно нас угощал. Иногда даже по две бутылки… Но ты не говори никому, что мы убили этих оленей.

— Хорошо, хорошо, только давайте быстрее, пожалуйста.

Один из них уже позвонил по сотовому, и к нашему приезду в монастырь уже влетела красно-синяя с желтой звездой в виде гигантской шестилепестковой снежинки «скорая помощь».

Медики быстро переложили раненого на каталку, затем вместе с нею водрузили в «Амбулет» и, взревя сиреной, помчались прочь от монастыря, как бес от ладана.

Обрадованные болгары предложили подвести меня до дома, благо было по пути. И когда я уже выходил из кабины, один их них протянул мне пол-литровую плоскую бутылку, на три четверти заполненную желтоватой жидкостью.

— Это ракия, сам делал, — сказал он. — Бери, ты хороший друг, а брат Феодор — живучий, вот увидишь, он поправится…

Поблагодарив их, я свинтил с фляжки пробку, определив, что раньше в ней была фабричная текила, и рванул не меньше пяти глотков. Вонючая отрава обожгла до слез. Самогон был не менее семидесяти градусов. Я закашлялся, довольные братушки-болгары разом захохотали и рванули с места. Они явно остались довольны сегодняшним днем, добытыми оленями. Теперь мяса хватит до Пасхи, если, конечно, его тайно не продавать соседям. Опять же — помогли монаху, и он теперь всегда будет их угощать своей водкой. А водка у него добрая…

Глава 15

Собачинос был в панике. Он еле дотащил до машины тяжело раненного Мингрела, тот дышал прерывисто и был без сознания. Пуля попала ему в бок, разорвала почку, пробила печень и запуталась в кишечнике. Алоиз не знал, что это была пуля типа жакан с насечками. Она раскрывала «лепестки» в теле жертвы и, крутясь, рвала плоть на части.

Через час все было кончено. Сосо отошел в лучший мир, так и не приходя в сознание. Литовец гнал машину по лесным дорогам, куда глаза глядят, лишь бы подальше от населенных пунктов и полиции. Карабин он бросил в багажник, чуть не потеряв его по пути. И теперь тупо повторял:

— Что делать? Что делать?

Редкие встречные автомобили проносились мимо, как дикие звери с горящими глазами.

Решение пришло не сразу. Проезжая по горному пустынному серпантину, окруженному обрубленными скалами, на которых неизвестно как ютились сосны и ели, он заметил по знакам, что уже находится в штате Пенсильвания. Сбавив скорость и дождавшись, когда мимо проедет тяжелый грузовик, литовец остановил машину на довольно крутом повороте и перетащил уже начавшее коченеть тело Мингрела, усадив его за руль. Открыв багажник, достал небольшую аварийную канистру и расплескал бензин по всему салону. Затем медленно стал толкать автомобиль к обрыву.

Машина набирала скорость. Он успел зажечь облитую бензином куртку Мингрела и отскочить, когда тяжелый автомобиль, сбив столбик ограждения, нырнул в пролет и полетел вниз с высоты четырехсот метров. Последнее, что увидел литовец, как после удара вспыхнуло огромное пламя с черным, чадным дымом.

Литовец двинулся на дальние огни магистрали. Пройти нужно было по пересеченной местности не менее трех километров. Если бы не залитый кровью автомобиль, он, возможно, придумал бы что-нибудь. Например, разбросал бы расчлененное тело Сосо в ближайшем лесу. Но дело это было хлопотное, да и тело лисы и еноты сожрали бы не сразу… Так что все он сделал правильно. Угнетало только одно — не снял номера. С другой стороны, в этом случае криминал был бы налицо. А так явно — несчастный случай. Заснул, раззява, на дороге. Правда, с пулей в животе, ну да это надо еще найти… Да и мало ли машин угоняют по всей стране…

Время у него было, и чтобы напрасно его не тратить, он позвонил по нужному номеру. Уже через пару часов он сидел в одном из придорожных кафе вблизи заправочной станции и ждал высланную за ним машину. Голосовать было опасно, да и не принято — сразу возникал бы вопрос, где твоя машина? А если сломана, то почему не уехал на траке-эвакуаторе. Ответа на такие вопросы у него не было, зато у всех были сотовые телефоны и естественное желание набрать номер дорожной полиции.

Ему нужно было промаячить здесь как минимум часа три. Мигрируя между кафе-баром, туалетом и игральными автоматами и выходя при этом на пронизывающий холод якобы покурить, он уже часа через два заметил косые взгляды в свою сторону.

Проклиная всех и вся, купил пачку «Парламента» и вышел на улицу, чтобы больше не возвращаться. И хотя никогда не был заядлым курильщиком, выкурил подряд две сигареты, прикуривая одну от другой. Пройдя затем до стоянки автомобилей, промерз еще битых полчаса, прежде чем заметил подъезжающий знакомый «додж-караван». Водитель запарковал машину рядом и мигнул габаритами. Замерзший как пес, Собачинос нырнул в теплый салон, на переднее сиденье рядом с водителем. За рулем сидел его босс, а сзади расположился незнакомец. Мягко тронув автомобиль с места и выехав на центральную магистраль, босс, не превышая скорости, вошел в средний ряд, после чего коротко бросил:

— Докладывай…

Дело было запорото в очередной раз, и тянулась эта невезуха не месяц или год, а более двух лет.

Тогда, в декабре 1999 года, было принято решение об объединении всех трансплантационных филиалов. Так называли разросшиеся, словно метастазы, медцентры по отъему органов у людей. Они были объединены в гигантский концерн, управляемый из «Центра» и, естественно, забирающий всю прибыль себе.

Вывезенные за рубеж и попрятанные миллиарды было решено вернуть на счета концерна. Дело пошло ни шатко ни валко. Где-то вопрос решался полюбовно, где-то приходилось принимать меры, после чего руководство филиала полностью менялось, а испуганные родственники возвращали наследуемое…

Были и подобные данному случаю — с начальными сложностями. Но как только один из подставных зарубежных родственников внезапно умирал, как вопрос моментально решался и дело двигалось в нужном направлении. Нынешняя ситуация была исключением. Ушедшие за кордон деньги принадлежали гражданину Соединенных Штатов Америки Алексею Переслиани, и этот упертый бывший афганский спецназовец не то чтобы не хотел их вернуть — он просто куражился над системой, давая понять, что он даже мертвый будет им не по зубам.

Было решено уничтожить всех претендентов кроме, Ангелины, чтобы позже через нее забрать выросший в несколько раз капитал. Надо было отдать должное — Переслиани был очень деловым человеком.

Но тут вмешивается непредвиденный терроризм, и Алекс вместе с дочерью и всем своим штабом гибнет в одном из билдингов-гигантов.

В это самое время приходит информация, что в Подмосковье «гибнет» последний фигурант в бандитской разборке. «Специалисты» изрядно перетрухнули… Запахло большой кровью не сумевших справиться с делом «профессионалов»-чиновников. Огромные деньги могли навсегда остаться в Штатах, так как их хозяин был гражданином этой страны. Но случившееся чудо (иначе и не назовешь) было встречено в «Конторе» с нескрываемой радостью.

Вчерашний заложник-фигурант, новоиспеченный супруг Ангелины мало того что остался жив, но еще и заколбасил своего соперника и их выходившего из-под контроля агента, который оказался не только хитрованцем, но что хуже всего — неудачником. Теперь этот замечательный «мульти-герой» Слава стал их палочкой-выручалочкой. Более того, он без всяких уговоров и давления сразу согласился на предложение помочь им (правда, будучи под психотропным наркотическим угаром, который вводили ему в гуманных дозах)…

Совершенно не претендуя ни на что и не выторговывая крохи жалких процентов, этот идиот хотел лишь одного — положить цветы на пепелище, где погибла среди тысяч сгоревших заживо его Ангелина.

Все это было, конечно, очень трогательно, даже вызывало кое-какие добрые чувства. Например, надумали купить в Штатах и подарить ему от «Конторы» приличную подержанную машину — пусть и дальше «бомбит» по Москве. Потом решили, что это хлопотно — в гараже полно своих еще крепких, конфискованных у жулья иномарок, — выбирай любую. Но тут вмешался какой-то пенсионер из «бывших», заявивший: «А я чем хуже?» Ну и забыли про благодетельность…

В результате постановили: никаких машин психически не уравновешенному человеку не дарить, а дать после освидетельствования вторую группу инвалидности, как пострадавшему шизофренику. И пусть радуется, что жив остался, курилка…

И вот, когда казалось, что деньги в кармане, то бишь на счетах концерна, все встало с ног на голову. С первого момента приземления аэрофлотовского рейса в аэропорт JFK все пошло наперекосяк, и так продолжается вплоть до нынешнего дня. И теперь всех (кроме незнакомца, сидевшего в автомобиле) ожидало большое, массовое «опущение» на ковре в прихожей местного консулата…

А незнакомцем был профессиональный, постоянно аккредитованный в Вашингтоне как политический обозреватель, авторитетный и серьезный киллер Афанасий Иванович Чижов. Каламбурщик и садист, любимым его выражением было: «лучше вам иметь ежа в штанах, чем чижа в небе». В картотеке личного дела и в жизни, со школьной парты, все вокруг в глаза и за глаза называли его «Чижом». И вот этот Чиж — Афанасий Иванович молча слушал доклад Собачиноса, решив при этом: а литовца-то придется убирать, человечишка-то дрянь оказался, а как свидетель так просто находкой станет для врагов…

Глава 16

Второго января 2002 года детектив Морсиано подал рапорт на увольнение в отставку. Начальство его не отговаривало, а разошедшиеся по отделу слухи, что офицер Фред Ди Морсиано откроет свое сыскное бюро, вызывали понимание и уважение к будущему частному детективу.

Ровно через месяц, 2 февраля, служба Морсиано должна была навсегда закончиться. Все свои отпуска и сверхурочные он отгулял загодя и теперь сидел за своим столом, перебирая накопившуюся почту и деловые бумаги. Впереди его ожидал самый нудный месяц за более чем двадцатилетнюю службу.

Покончив с почтой и всевозможными служебными отписками, Морсиано переключил компьютер на криминальные происшествия. Просматривались в основном постновогодние бытовые скандалы, ДТП с потасовкой двух пьяных компаний — черных и латинос, да пара суицидов. В первом — безработный алкоголик, инвалид вьетнамской войны, застрелился в своем доме из именного пистолета. Его жена постоянно звонила в полицию с жалобами на мужа, говоря, что он ее терроризирует и угрожает физической расправой. Адам, так звали ветерана, объяснял: эта стерва все врет — он ее пальцем не трогает, просто эта тварь хочет выгнать его из собственного дома и захватить имущество.

Полиции постоянные свары надоели. Но когда мегера вызвала копов в очередной раз и заявила, что теперь муж угрожает застрелить ее, пришлось принимать меры. Проверив по компьютеру, детективы установили: действительно, у дебошира имеется легальный дарственный пистолет, десятизарядный бразильский «Торас» калибра 9 мм. Приехавшие по вызову офицеры предложили ему добровольно сдать ствол. На что ветеран ответил категорическим отказом и нецензурной бранью. В этой ситуации полицейские детективы пригрозили выписать ему ордер протекшен — запрещение появляться в собственном доме (на что и рассчитывала его благоверная). Адам заперся в своей комнате, угрожая отстреливаться до последнего патрона, если суки копы начнут штурм… Шесть часов переговоров ничего не дали. Вызванная группа захвата полицейского спецназа в боевых бронежилетах начала штурм последнего бастиона вьетнамского героя.

Когда дверь разлетелась в щепки и платяной шкаф, стоящий за ней, рухнул под натиском рьяных полицейских командос, сидевший в кресле Адам Перковский выстрелил себе в рот…

Как выяснилось, не все командос были готовы столкнуться с подобным и, как сказал репортеру один из них. «Лучше бы он в нас выстрелил. Пуля все равно не пробила бы защиту, а мы вынужденно застрелили бы его».

Действительно, зло усмехнулся Морсиано — тогда бы вы были героями, вчетвером расстрелявшие загнанного в угол инвалида. Новые чины, поощрения, благодарность — все это прошло мимо вашего носа. А теперь вы — засранцы, спровоцировавшие суицид.

А вот второе самоубийство заставило Морсиано задуматься. Неизвестный, видимо, ночью бросился с моста, разделявшего Нью-Джерси от Нью-йоркского Стайтент-Айленда. Грязный промышленный проток Гудзона, в который сливались нечистоты с обоих берегов, представлял из себя вонючую помойку промышленных и всевозможных прочих отходов… Утопленника заметили рано утром, когда он всплыл из буро-зеленой воды. Труп отправили в Манхэттен, где он сейчас и находился в анатомическом криминальном центре.

Странно было то, что самоубийца выбрал такое зловонное место, когда вокруг столько красивых мостов и более чистой воды Большого Гудзона, не говоря уже о соленой воде Атлантического океана, окружающего Лонг-Айленд…

Детектив решил съездить навестить знакомых патологоанатомов и взглянуть на извращенца-самоубийцу.

Подозрение Морсиано оказалось верным: неизвестный был задушен (возможно, ремнем безопасности автомобиля, судя по следу) и кем-то сброшен с моста. Документов или других вещей, определяющих личность, при нем не оказалось, но его уже дактилоскопировали и в ближайшее время ждали ответа из Федерального банка данных. Так что скоро этот мистер Х должен был стать определенной личностью.

Довольно полный человек, с одутловатым лицом, примерно сорока пяти лет, с шишковатым лысым черепом лежал со вскрытой брюшной полостью. Морсиано показалось — чем-то неуловимым он ему был знаком. Но чем? Договорившись о том, что ему перешлют в офис результаты вскрытия и взяв с собой фото покойника, полицейский вышел на свежий воздух.

Где-то, что-то и от кого-то он слышал об этом человеке… Стоп! Морсиано поспешил к своему автомобилю и кратчайшим путем устремился в направлении центрального аэропорта Кеннеди по мосту Квинс Боро бридж и далее через Асторию — в отель «Ромада Ин». Цепь замкнулась — дежурная девушка-портье опознала фото.

— Да, это один из тех двоих, которые интересовались прилетевшим из Москвы русским парнем. Вы ведь его увезли буквально перед их приездом, — вспомнила она. — Я тогда записала номер их машины. — И она, порывшись в ящике-бюро, протянула белый фирменный бланк отеля.

— Большое спасибо, Стейси, — сказал Морсивано, прочтя ее имя на пластиковой табличке, приколотой немного выше левой, уверенно выпирающей груди. Девушка чуть смутилась, ее маленькие ушки порозовели.

— Еще я заметила, — добавила она, — что между собой эти люди энергично говорили по-русски. Я это точно знаю — такие слова я часто слышу от прилетевших русских пилотов. Возможно, это сленг, — сказал она и порозовела еще больше.

— Вы оказали нью-йоркской полиции неоценимую услугу, — глядя в ее глаза и будто прожигая насквозь своими сине-фиолетовыми, цвета вечернего неба глазами, сказал Морсиано. — Возьмите мою карточку. Если что-то еще вспомните или просто будете нуждаться в помощи — позвоните обязательно. Договорились?

— Да, сэр, — и ее щеки вспыхнули еще ярче.

Как знать, может, когда-нибудь позвонит, и, конечно же, под выдуманным предлогом, — подумал Морсиано. Конечно же, ему нравились молодые девушки, но что он мог дать им взамен в свои сорок три с половиной года?

Последнее время его угнетали собственные дни рождения, и он отмечал их чисто символически — на службе. Сослуживцы знали, что 30 июля Фред Ди Морсиано обязательно будет угощать всех подряд «Кьянти», пиццей и «Бурбоном» со льдом. Такая уж у него выработалась традиция. Но вот уже в новом году этого не произойдет, грустно подумал он. Да, в конце концов, сорок четыре не круглая дата, так что можно и не отмечать…

К его приезду в офис все закольцевалось окончательно. Убитый оказался Алоизом Собачиносом, уроженцем теперь уже свободной Литвы, проживающим до того, как выехать в США, в Вильнюсе. В Штатах он жил в Александрии — районе Вашингтона Ди Си. Имел проблемы с полицией, подозреваясь в торговле детской порнографией. У себя на родине привлекался за то же самое и педофилию. Скрылся из-под следствия, оставив крупный залог.

Ну что ж, сколько веревочке ни виться, а совьешься ты в петлю… Как пел когда-то знаменитый русский бард Владимир Высоцкий, выступая в Квинс-колледже. А юный Фред Ди Морсиано, студент Квинс-колледжа, был тогда потрясен и исполнением, и голосом этого невысокого человека.

Именно тогда Фреди открыл в себе третью ипостась — поняв, что является не только американцем итальянского происхождения, но еще и русским по крови… И если бы он не был русским, разве его смог бы потрясти этот пусть даже и уникальный бард? Так он думал тогда, и после выступления подошел к певцу, пытаясь что-то значительное высказать ему. Высоцкий, улыбаясь, слушал этого долговязого студента, может быть чем-то напоминавшего его сыновей, и вдруг спросил:

— Хочешь на прощание спою тебе новую песню? Я ее еще не исполнял.

Ошарашенный Морсиано ответил по-английски:

— Да, сэр, пожалуйста.

И Высоцкий запел. Что это было, теперь Морсиано уже точно не вспомнит, но осталось в памяти ощущение, будто певец хотел умереть, а ему не давали. Он просил отпустить его на свободу, а ему отвечали — не сейчас, останься, еще не время. Он хотел жить и любить, а ему говорили — успокойся, этого нельзя…

Много позже другим голосом и другими словами такую песню написал молодой певец — уголовник из черного гетто Ай Кон. Спел и стал знаменит не только в Америке, но и в мире. Сидя за решеткой, он создал группу музыкантов из таких же молодых правонарушителей. Он исполнил и записал с ними диск, ставший Платиновым и принесший им двести миллионов долларов за несколько месяцев.

Морсиано больше всех остальных любил пятую песню с этого диска «Хэро», что в общем-то обозначало на сленге афро-американцев — гетто, дом матери и тюрьму одновременно, как, впрочем, и жизнь на этой земле…

…Переданный Морсиано в отдел автомобильный номер Собачиноса вызвал у коллег уважительные взгляды и реплики в его адрес.

— Да уж, не ценят наших детективов. Таких парней да на заслуженный отдых, а кто ж работать-то будет? — подначивали они его.

— Вот вы, лодыри, и будете! Хватит уже поглощать литры кофе с Донадсами{сладкие шоколадные бублики}. Да занимать туалеты наперегонки с начальством! — отбрил он их всех разом.

— Ну ты не прав, Морсиано, — услышал он обиженный голос толстого лейтенанта Дугласа.

— Да знаю, что не прав, — грустно ответил Морсиано. — И вы все знаете — лучшие парни погибли одиннадцатого сентября, спасая людей в «Близнецах». И хватит об этом…

Морсиано умел моментально перестраиваться на другую волну. Было похоже, что дело могут забрать федералы. Если убрали одного из исполнителей, значит, у заказчиков что-то сорвалось в предпринимаемой акции. Сообразив это, Фред тут же схватился за телефон и набрал номер Ангелины и Вячеслава.

Все его предположения сегодня сбывались, как никогда прежде. Выслушав подробный рассказ Вячеслава о происшествии на охоте, Морсиано жестко отчитал его за молчание.

— Ты, Слава, напрасно думаешь, будто твои противники в следующий раз тебя пощадят. Не надейся! Везение — это дело картежников. Разовое. А успех — удел профессионалов. Так вот: сейчас вам повезло. Но если ты не будешь жить на опережение, ты — не профессионал. Значит, не будешь жить вообще. Тебе ясно? — с нажимом сказал он.

— Да ясно, ясно, — услышал Морсиано в ответ.

— Похоже, что все-таки не совсем… Больше никаких сафари! Наверняка уже в монастыре и за пределами всякие ненужные слухи ходят.

— Владыка считает, пуля была случайной. Мы ему так объяснили, думаю, он поверил. Брат Феодор сейчас в больнице, а о перестрелке никто, кроме нас двоих, и не знает пока…

— Вот именно — пока! Я постараюсь приехать к вам на Рождество, — пообещал детектив на прощание и отключил телефон.

Морсиано чувствовал, что на расстоянии от монастырского леса до вонючего места, где нашли труп Собачиноса, что-то должно было произойти. Войдя в сеть полицейского компьютера, он проверил весь штат Нью-Йорка, но ничего подозрительного не обнаружил. По Нью-Джерси была та же картина. И лишь войдя в сервер последних происшествий по штату Пансильвания, он обнаружил то, что искал.

Это оказался автомобиль, сорвавшийся в пропасть вместе с водителем и сгоревший там. Труп опознать было невозможно, но по номерам определили, что таун кар числился за Собачиносом и был застрахован в Нью-Йорке. Значит и лайсенс — разрешение на работу в такси и лимузинной компании — тоже из Нью-Йорк сити. Так, так, так, думал Морсиано. В федеральном компьютере заявлен адрес Вашингтона Ди Си — столицы Соединенных Штатов. На этот адрес подано прошение о политическом убежище ныне покойным Собачиносом, а номера профессиональные нью-йоркские. Значит, и водительское удостоверение должно быть нью-йоркским, иначе не получил бы номера и разрешение на работу в городе Большого яблока. Следовательно, в правах есть его постоянный адрес (хотя, возможно, и фальшивый). Да и менять адреса в Америке — не преступление…

Морсиано решил срочно подать запрос в нью-йоркский мотовикл, где были выписаны права.

— Ну вот, опять взял «верхний след», — перешептывались вокруг него коллеги.

Глава 17

После нашей неудачной охоты с монахом Феодором Броди со мной что-то произошло. Я стал отчетливо понимать: где бы мы ни были с Ангелиной, мы нигде не будем в безопасности. А значит, не будем спокойны и счастливы. Не знаю, думала она об этом или нет, но затрагивать эту тему я не решался.

Внезапно нас с Ангелиной стали донимать всеразличные банки с предложениями всевозможных кредитов. Свои привезенные деньги я поместил в ближайшем «Грин Пойнт-банке», и снимал их по мере надобности с карточки. Адрес банка с номером нашего общего окаунта я оставил, записав в документах юридической компании в Облани, и первое письмо о предложении кредита пришло из этого банка. Затем предложения посыпались, как из рога изобилия.

Мы с Ангелиной жили спокойной и размеренной монастырской жизнью. За проживание в домике нужно было платить небольшую сумму, и я внес ее сразу за два месяца вперед. Я работал при монастыре и помогал в мастерской брата Феодора Броди. Как и все остальные, я не получал за свое послушание денег, и пока монах находился на излечении, вел его дела. Лина тоже нашла себе занятие — помогать престарелой библиотекарше в огромном монастырском книгохранилище, где были собраны ценнейшие редкие издания. Многие из них в разное время завещали монастырю русские эмигранты первой и второй волны.

Мы завтракали и обедали в разных залах, но ужинали всегда вместе — дома или где-нибудь в близлежащих ресторанчиках. Я пытался не думать об опасностях, но из этого ничего не выходило. Было такое ощущение, что на меня кто-то постоянно смотрит сквозь перекрестье оптического прицела. И эта изнурительная тревога стала перерастать в депрессию. Лина же наоборот — полностью перестала принимать успокоительные лекарства и чувствовала себя вполне здоровым человеком.

Однажды, заметив мою бессонницу, она поинтересовалась, что происходит со мной.

Я очень боялся испугать ее и вызвать очередной стресс, поэтому, как мог, утешал ее, заговорив о нашем скором счастливом будущем. Хотя, конечно, предполагал, что спокойным оно не будет никогда…

На Рождество в Джорданвилль приехал Морсиано. Здесь, на праздничную службу и трапезу собралось множество гостей со всей Америки и даже из других стран.

Как все-таки русские эмигранты берегут свое православие, думалось мне. У многих теперь русский выговор с английским, французским или немецким акцентами, однако ведь собираются со всего мира — узнают, кто есть кто, встречают родственников и друзей, вспоминают предков. Все веселы и дружелюбны, и так отрадно видеть эту большую разноязыкую и пеструю русскую колонию, и невольно чувствовать себя малой частицей этого народа, «в рассеяньи сущего»…

Морсиано попросил меня показать место нашей перестрелки, где был ранен монах Броди, и мы отправились с ним туда. Снега с того дня больше не выпадало и, бегло осмотрев кусты, за которыми мы укрывались, он прямиком направился к возвышавшемуся на холме кресту.

Внимательно осматривая натоптанные вокруг следы, он указал на небольшой пятачок плотно прижатого снега:

— Вот это место, откуда они стреляли.

Не жалея рук, он тщательно разгребал снег. Когда они окоченели, он отогревал их собственным дыханием и снова продолжал свои мучительные поиски.

И они увенчались успехом: на его ладони лежала забитая снегом гильза от охотничьего мелкокалиберного карабина.

— Теперь я могу дать девяносто процентов за то, что найденный в багажнике разбившейся машины ствол — именно тот, из которого стреляли в вас, — сказал он. — До вечера нам нужно будет собрать здесь как можно больше снега и растопить его в доме. Наверняка найдем много интересного!

Через час мы вернулись с лопатами и набрали полдюжины огромных полиэтиленовых мешков плотного от ветра и мороза снега. Привезя его в машине Феодора, мы весь оставшийся вечер в разных кастрюлях и ведрах растапливали его. Улов оказался довольно богатым. Мы нашли еще три совершенно идентичные гильзы и две крупные пули от винчестера Броди. Причем одна, пройдя через что-то плотное, а может, срикошетив от деревянного креста, представляла собой страшный развернутый трилистник с раскрытыми губительными лепестками.

— Пули матерого браконьера, — усмехнулся Морсиано. — В здешних магазинах такие не продаются. Точно такую же достали из обугленного трупа, видимо, одного из киллеров, что охотились за тобой. Кто-то из вас, ты или монах, всадил ее в него. А другой позже сымитировал падение в пропасть машины с киллером.

— А что, второй киллер тоже ранен? — спросил я у Морсиано.

— Нет, второго утопили в вонючем отстойнике промышленных стоков, предварительно удавив.

— Почему с ним так расправились?

— Видно, плохо работал или много знал. Был наверное неудачником, который может в любую минуту проколоться. К тому же он засветился на скоростной дороге, поджидая каких-то подельников, которые и стали его будущими убийцами. Его опознали на фото несколько служащих ближайшего дорожного ресторана и заправочной станции.

— Получается, — сделал я вывод, — что у тебя не осталось никаких следов к живым заказчикам и свидетелям?

— В том-то и дело! Одни преступники уже вышли в тираж, а новых мы пока не знаем.

— Ты думаешь, будут новые? — спросил я уныло.

— Уверен! — припечатал он. Так что моя робкая надежда на окончание погони за нами не оправдалась. — Сегодня я заночую в гостинице, а завтра отправлюсь в Олбани, — продолжал Морсиано. — Нужно будет поставить в известность этих пресловутых нотариальных юристов, что утечка вашего адреса произошла по их вине, чтобы в дальнейшем это не повторилось. Иначе они не только потеряют клиентов, но и потеряют свою лицензию.

— Ты думаешь, что если они потеряют лицензию, мне от этого будет легче?

— Не волнуйся, Слава, я надеюсь, что все уладится.

— Я тоже надеюсь, — усмехнулся я в ответ.

— Кстати, — парировал Морсиано, — я привез тебе свой личный бронежилет модели FLX2F-20, весом чуть более двух килограммов. Вязкий пластик держит пули магнума 357-го калибра или девять миллиметров.

— Каждый день носить не надо, но иногда он может быть необходим, — объяснил он, доставая из сумки жилет и протягивая его мне.

— И когда именно надевать? — съехидничал я.

— Ну, это ты узнаешь сам…

— Как, интересно?

— Да просто. Когда твоя задница начнет себя неуютно чувствовать, — заржал он явно не к месту. — Все ясно? Ствол тебе тоже будет нужен, но абсолютно легальный. Я об этом позабочусь.

Заметив на столе письма из банков с предложениями кредитов, он улыбнулся:

— А это кстати. 11 марта вы юридически станете полноправными хозяевами всего вашего наследства. Так что уже сейчас можете брать кредиты…

— Да у меня есть деньги, нам пока хватает.

— Вот именно — пока, а дальше трат будет на порядок больше. Но об этом поговорим позже. Кстати, передашь от меня монаху, как только он подлечится, пусть где-нибудь в озере утопит свое ружьишко со всем дробно-пороховым припасом и переходит на рыбную ловлю. Не к лицу монаху эта кровожадная забава. Да и ствол этот может оказаться в розыске, — закончил он.

На следующий день рано утром Фред Ди Морсиано уже мчался в столицу штата Нью-Йорк, предварительно о многом договорившись в монастырской канцелярии. За всеми его грубыми шутками скрывались вполне резонные опасения. Получалось, что противник перехватил инициативу, отрубив и зачистив все концы. И хотя было ясно, кто хороводит на той стороне «окопов», никаких следов новых исполнителей, наверняка более профессиональных и опасных, наш друг пока не имел.

«Впрочем, — мелькнуло у него в голове, — есть один мизерный шанс все-таки вычислить киллеров. Но это был очень маленький, зыбкий шансик». Впрочем, как и все остальные…

Глава 18

Мы вчетвером сидели в келье брата Феодора. Он только что возвратился из госпиталя, его левое плечо было туго забинтовано и рука фиксировалась повязкой. Мы пили легкое калифорнийское розовое вино, которое привез с собой прилетевший из Лос-Анджелеса Назар Нафашьянц, старый друг Броди еще по афганскому плену. Они расстались, приехав в Америку. Назар Саркисович из Нью-Йорка сразу же отправился вместе с представителем армянской диаспоры в Лос-Анджелес. Жизнь его складывалась неплохо, вначале и не без помощи земляков.

По первости у него была доля в небольшой сапожной мастерской, где также находился металлоремонт, ремонт часов и ювелирных изделий. Нафашьянц вошел в бизнес своего дальнего родственника, выплатив ему пятьдесят процентов от стоимости мастерской. Позже дядя Сурен отдал ему и свою половину в качестве приданого единственной дочери. Назар женился, родились дети — сын и дочка. Бизнес давал не великий, но надежный достаток. После смерти тестя жене достался и дом отца, куда они переехали со съемной квартиры. Все бы так и шло, если бы не азартный характер Нафашьянца.

Он решил стать брокером на бирже. Поначалу ему везло. Продав свою мастерскую и выгодно манипулируя не только своими деньгами, но и деньгами, доверенными ему земляками, родней и друзьями, он быстро пошел в гору. Спекуляции на ценных бумагах, золоте и валюте давали быструю, порой даже моментальную прибыль. Но не гарантировали стопроцентного постоянного успеха.

Рано или поздно спад, дефолт или ошибки собственных расчетов должны были привести Нафашьянца к банкротству. И это произошло.

Чтобы вернуть утерянные деньги и погасить долги, Назар заложил дом покойного тестя, пойдя ва-банк, и снова проиграл. Все пошло наперекосяк.

Жена не простила ему этой потери. Она и дети переехали в довольно просторную четырехкомнатную квартиру, но Назару там не нашлось места. Ашхен оставалась верной супругой, но поставила два условия для его возвращения в семью — новый дом и долгосрочный, в сто тысяч долларов, счет в банке на детей, по пятьдесят тысяч на каждого до их совершеннолетия. Деньги дети могли бы получить только после двадцати одного года со всеми набежавшими процентами.

Для Назара это был самый тяжелый удар. Какое-то время он работал дилером на автомобильных аукционах и отсылал жене по тысяче долларов каждый месяц.

Но и здесь его подстерегла очередная неудача. Дважды произошел спад в бизнесе. Вначале дефолт в России, когда на два года практически пропал интерес на дорогие иномарки. Следующий спад при объединении Европы. Евро был на четверть дешевле доллара, и хотя он неуклонно рос, но машина из Европы до бывшего Союза шла своим ходом, и за нее не нужно было платить тысячу долларов, как за американскую, чтобы переправить через океан. В тоске и депрессии он начал лихорадочно искать выход. И как-то позвонил Алексу, своему старому другу по афганскому плену и ветерану той, уже почти забытой войны.

Выслушав своего старого друга, Алекс Переслиани пожурил Назара за легкомыслие. Однако на прощанье пообещал быстро перевести деньги для жены и детей Назара. Алекс посоветовал больше не рисковать на бирже, а отправляться в центральный офис «Вестерн-Юнион», за деньгами. Сам же он в ближайшее время будет очень занят, чем именно — он не распространялся. Они договорились созвониться через неделю, и было это все 10 сентября прошлого года…

Думая, что Алексей вышлет ему тысячу долларов для очередного визита в семью, Назар был поражен щедростью друга: тот выслал ему сто тысяч долларов!..

Получив деньги, Назар тут же открыл долгосрочные вклады в Сити-банке на детей с хорошим процентом без права досрочного снятия денег. Не взяв себе ни одного цента из полученной суммы, он вложил обе пластиковые карточки в почтовый конверт и отправил на адрес жены. Обратного адреса он не написал, ибо решил поменять не только профессию и место жительства, но и всю оставшуюся жизнь…

Назар не сразу узнал о гибели друга, а узнав, был просто раздавлен беспощадностью судьбы.

Жил он в это время в маленькой двухкомнатной квартирке товарища-армянина, у которого снимал одну из комнат. Он и работал на его машине в кар-сервисе ночами с десяти вечера до десяти утра, отсыпаясь днем, пока хозяин квартиры с азартом бомбил по «полной программе». Дневная работа приносила денег раза в два больше, чем ночная. И хотя Назар отдавал часть денег за пользование машиной, он не сетовал. Ему хватало. Более того, последние дни он летал, как на крыльях, в надежде, что жизнь его очень скоро переменится к лучшему и он уедет к Алексу в Нью-Йорк…

Трагедия друга швырнула Назара в запой. Он не работал уже более недели, пил исключительно привозимые земляками из Армении и продаваемые для своих, нелегальные дешевые коньяки. Зачастую не очень хорошего качества. Пил один или с хозяином квартиры, чередуя бутлегерское пойло с марихуаной. Так прошел месяц, и когда долг за комнату было нечем погасить, Назар снял с пальца платиновый перстень с крупным бриллиантом — память о покойном тесте, и заложил его за мизер — полторы тысячи долларов своему земляку.

Купив авиабилет до Нью-Йорка, Назар решил все-таки взломать этот компьютерный код судьбы. С собой он вез галон молодого калифорнийского вина и огромный букет лиловых роз, срезанных с разрешения мексиканцев — новых хозяев дома его тестя. С тех самых кустов роз, за которыми так любили ухаживать все члены его семьи. Это был подарок Алексею Переслиани, который он по прилету возложил на развалины башен-близнецов…

Назар решил поминать старого друга вместе с другим «однополчанином» — Федором Броди. Он еще не знал, что тот стал монахом — братом Феодором. Зайдя в армянскую церковь на 34-й стрит в Манхэттене, Нафашьянц купил на сто долларов свечей и зажег их в знак скорби о погибших в трагедии 11 сентября. Затем отправился пешком до 42-й стрит на автовокзал. Взяв билет до Сиракуз с местом у окна, он проспал в комфортном скоростном автобусе всю дорогу, проснувшись лишь через пять часов.

До Джорданвиля Назар взял кеб, сторговавшись за сорок пять долларов, и уже через полчаса был в монастыре. Отдав водителю полсотни и подарив в придачу начатую пачку сигар (справедливо полагая, что в монастыре крэк, как и курение, запрещен), он обратился к первому попавшему молодому то ли монаху, то ли семинаристу и спросил, где можно найти послушника Федора Броди. И крайне был обескуражен ответом.

Служка поведал ему, что ныне монах Феодор Броди находится в госпитале, но якобы именно сегодня его должны оттуда забрать и привезти в монастырь. А вообще он в последнее время трудился при кладбище, сменив прежнее место механика при монастырском гараже.

— А вот, кажется, и он приехал, — обрадовался послушник, показывая на подъехавший к канцелярии золотистый «понтиак гранд Эм».

Отужинав в трапезной братского корпуса, Назар поднялся в келью своего старого друга, вместе с друзьями недавно прошедшего и постриг, и госпиталь. Светлая, выходящая окном на главный монастырский собор Святой Троицы комната, называемая кельей, вполне разместила за круглым столом у окна всех гостей. Брат Феодор же полулежал на жестком деревянном топчане — кровати собственного изготовления, опершись спиной на подушку. Все понемногу тянули вино и каждый рассказывал о себе, иногда дополняя друг друга.

Ангелина и Слава сразу же пришлись Назару по душе. Он понял, что это его новые настоящие друзья. И тогда он рассказал о деньгах, полученных от Алекса за день до его гибели…

— Они ваши, их не нужно возвращать, — сказала ему Лина. На ее ресницах дрожали капельки слез, готовые вот-вот сорваться.

Прежняя сероватая бледность исчезла, оставив на коже Броди влажную испарину. Выражение усталости на его лице заменила мягкая добрая улыбка. Было заметно, что он переменился за время своего отсутствия. Казалось, что это уже совершенно другой человек.

Помянув Алексея Переслиани, Назар, оставив Федора отдыхать после утомительного переезда, вместе с Вячеславом и Ангелиной отправился в монастырскую гостиницу. Любезно подведя его к небольшому деревянному зданию, они сговорились на завтра продолжить знакомство, пригласив к себе в гости.

— Видите напротив гостиницы за дорогой второй белый небольшой домик? Это наш, — сказала Ангелина. — Не более трех минут легким шагом, — засмеялась она.

Глава 19

Фред Ди Морсиано сдавал свои служебные дела, дорабатывая последние дни в управлении Нью-йоркского полицейского департамента. Он торопился завершить дело Переслиани, и опасался, что не успеет, физически чувствуя цейтнот.

Было решено, что Ангелина и Слава вместе с Назаром Нафашьянцем переедут во Флориду на время или, может быть, навсегда. Выберут себе там место и обоснуются.

Назар принял на себя тройную роль, которая его не угнетала, но радовала — друга, секьюрити и помощника.

Это было как нельзя кстати для всех. Сам же он готов был ехать хоть на Аляску, лишь бы снова ухватить судьбу за хвост, как он говорил. Более того, он неплохо разбирался в бизнесе и маркетинге, и как управляющий в делах был в самый раз. Об аферах на бирже он не хотел даже слушать.

— Хватит с меня, — говорил он друзьям. — Больше угорать не собираюсь. А вы мне как Богом посланы. А может, меня к вам Алексей с того света направил?.. — спрашивал он всерьез.

На том и порешили, условившись, что по завершении своих служебных дел к ним присоединится и Морсиано.

Попрощавшись с гостеприимным Джорданвиллем, мы мчались по 95-й дороге на юг, вдоль побережья Атлантического океана. Золотистый «понтиак» уносил нас от снежной, почти канадской зимы в весну Северной и Южной Каролины, и затем в вечное лето Флориды.

Первый большой город, в котором задержались на пару дней, был Сан-Августин. Старинная испанская крепость, не устоявшая под натиском наглых и упрямых янки, пала более двух веков тому назад, но выглядела абсолютно новой, хотя ей и городу было более четырех столетий. Поражала бережность американцев к своей и чужой истории. Довольно молодая страна сумела за шестьсот лет покорить и прикупить весь континент Америки.

Привязав к себе Мексику и Пуэрто-Рико, а также экономически принудив всю Южную и Центральную Америку быть ее вассалом, в этом отношении политика и целеустремленность штатов вызывала только восхищение. Когда-то Россия называла себя Третьим Римом, поторопившись сказать, что Четвертому не бывать. Теперь было похоже, что он все-таки есть, и, возможно, он-то и будет последним…

Отдохнув от дороги в Сан-Августине и осмотрев его замечательные исторические памятники, понаблюдав за солдатами в древних красных камзолах, вышагивавших по крепостным стенам и ровно в полдень палящих из бронзовой мушки по «пиратам Карибских морей», мы отправились дальше на юг.

У нас была скромная, но не простая задача — выбрать место на теперь уже нам принадлежащих землях. Построить дом Назару (ибо только в этом случае его жена была согласна вернуться к нему), а также выбрать место, где бы появился и наш дом.

Перед самым отъездом, когда мы гуляли в окрестностях монастыря, Ангелина тихо, как будто по большому секрету поведала мне, что она вновь беременна, и теперь постоянно в своих молитвах просит Бога, чтобы Он подарил ей живого и здорового ребенка.

Я помнил мою прежнюю эйфорию в Москве, когда Ангелина сообщила о своей первой беременности, не забывая и о беде, произошедшей с ней. Поэтому я отнесся к ее словам с тихим, благоговейным трепетом. Мы оба как бы боялись расплескать полную чашу, неся ее вместе, и это ее сообщение стало нашей общей тайной.

Следующая наша остановка была примерно милях в сорока от Сан-Августина. Небольшой замечательный городок на побережье Атлантического океана Палм-Кост сразу же пришелся нам всем по душе и пленил нас ясной, почти мультипликационной красотой.

Он не был стар, и от этого его белые одноэтажные, крытые красной черепицей дома всевозможных классических и современных архитектурных решений, утопающие в зелени пальм, акаций, лимонных деревьев и южных сосен выглядели поселением добрых, симпатичных людей собравшихся здесь, на берегу океана, вдали от жестокой суеты мегаполисов. Этот тихий город с почти ручными оленями и розовыми фламинго очаровал нас. Здесь находились земельные участки, выкупленные в свое время Алексом Переслиани. Все необходимое для застройки было тут — дороги, водопроводная и канализационная сети. Многие участки густо заросли нетронутой субтропической зеленью.

Мы уже знали, что решение о наследстве принято в пользу Ангелины, но оно вступало в силу с 11 марта этого года. Под земли давались неограниченные льготные кредиты. И это только здесь, а если подумать об остальных земельных владениях Ангелины, то просто голова могла пойти кругом…

По нашему предложению, Назар Нафашьянц выбрал участок в десять тысяч квадратных «сквер-фит» — с огромными вековыми соснами. Он решил строить дом на две семьи, с двумя гаражами, каждый на два автомобиля. В одной части дома было семь комнат, в другой — пять.

Дилер строительной компании пообещал ему, что дом будет готов через три-четыре месяца, а позже Назар закажет ему же и строительство бассейна. Вся эта роскошь обойдется нашему другу в сто девяносто тысяч долларов, плюс проценты банку на двадцать лет кредита. Этот крупный седовласый человек был очень счастлив и безумно доволен. Он чем-то напоминал в это время большого, но еще не старого ребенка, радостного и беспокойного.

Мы с Ангелиной радовались вместе с ним. На следующий день мы втроем проделывали почти ту же операцию, но теперь уже выбирая дом и участок для нас.

Назар очень хотел, чтобы мы стали соседями, и Лина не была против. Но меня соблазнил дилер несколько иным: взять под застройку участки на побережье и на канале — фиорде, где можно прямо рядом с домом причаливать яхту и сразу выходить по каналу прямо в океан.

Этот вариант сразу же вдохновил меня. Запах леса и соленой океанской воды кружил голову, и мы с Линой выбрали место на холме и решили построить дом в английском стиле. По проекту он назывался «Дворянское гнездо».

— Прямо как у Тургенева, — заметил менеджер, эмигрировавший в Америку из Одессы более двадцати лет назад. Да, проект дома был великолепен — с колоннами, верандой, просторной детской — лучшей комнатой в здании. А также с двумя кухнями, туалетами и огромным холлом. Весь этот «дворец» должен был нам обойтись всего за двести сорок тысяч долларов, плюс в подарок от фирмы — застройщика — бесплатный причал для яхты.

— В Нью-Йорке, — сообщил дилер, — такой проект стоил бы не менее трех миллионов…

Мы тут же согласились, увидев, выстроенные почти в шеренгу у собственных причалов соседних домов яхты, мирно отдыхавшие после дальних походов. Мне показалось, они призывали нас срочно подыскать и себе похожую на них красавицу. И хотя наш азарт не знал предела, но яхту мы решили пока отложить…

На первое время мы разместились в небольшой, но уютной гостинице с огромным бассейном у входа, с фонтанами, водопадом и джакузи. Но уже через неделю, по совету того же менеджера Майкла, мы купили на всех «кондо-минимум» на седьмом этаже огромного многоэтажного дома на берегу океана. В нем было шесть комнат и просторная лоджия с прекрасным видом. Назару отвели две комнаты. Мебель поставили в этот кооператив уже на следующий день, и ее мы выбирали тоже вместе. Споря, смеясь и еще не до конца веря в то, что с нами происходит. За дом и кооператив (который стоил не дешевле) Ангелина сразу же заплатила всю сумму, взяв кредит под унаследованную ей землю. Денег хватало вполне и на другие траты. За это время нам несколько раз звонил Морсиано, сообщая, что земельные лоты на торгах растут в цене, как грибы после дождя. И наши земли в этот день оцениваются в сто шестьдесят пять миллионов долларов…

Да, нам было о чем подумать, чтобы перевести дух, тем более что Назар Нафашьянц предлагал проинспектировать земельные участки в Техасе и Южной Каролине, а также на западном берегу Флориды и Мексиканского залива рядом с Санкт-Петербургом.

Глава 20

Афанасий Иванович Чижов, или попросту «Чиж», принял к действию приказ на ликвидацию фигуранта Славы. 22 февраля 2002 года. Следующий День Советской армии был безапелляционным праздником для всех, когда либо носивших погоны. Это был законный выходной, так что приступать к делу следовало 24 февраля. Все «бывшие» знали, как нужно отмечать День Штирлица, т. е. обязательно водкой, но не обязательно с обугленной в костре картошкой.

Чиж обычно в таких праздничных загулах оставался один. Он заказал, как и в прошлый раз, 7 ноября, не очень черную мулатку двадцати лет, по телефону определив диспетчеру-сутенеру ее цвет как «чанки». На жаргоне Гарлема, где он предпочитал снимать за счет фирмы квартиру, это означало «кофейное мороженое», в котором преобладало молоко. Его отношения с молодыми цветными проститутками были изысканны и замысловаты. Поскольку деньги снимались с казенной банковской карты, то он их не жалел. Предварительно обговорив стоимость всех изысков, не торгуясь, соглашался на выставляемую сумму. Всегда добавляя хорошие «типы», после чего проституток не щадил, предпочитая насиловать. Но прежде чем осуществить очередную фантазию, обязательно записывал на магнитофон согласие клиентки. Деньги всегда платил предварительно, а уж после того, как с подстраховкой было закончено, принимался за «дело». При этом весь процесс снимался на скрытую кинокамеру.

Слухи об этом сумасшедшем секс-маньяке ходили давно среди сутенеров и проституток, но клиент был выгодный, девочки получали большие чаевые, так что они готовы были и пострадать.

Девушка приехала вовремя. Высокая, поджарая и почти не черная. То есть она была афро-американкой с черными мелко-кудрявыми волосами, но больше походила на арабку из Судана. Чижу она понравилась сразу — большие миндалевидные, как уголь, глаза, кожа — кофе с молоком. Неширокий правильный нос и не очень крупные, аккуратные, чувственные губы.

Передав сутенеру кредитную карточку и добавив к определенной сумме двадцать процентов чаевых — типов, он подождал, когда тот прокатает ее переносной машинкой по бланку-ресиду и, расписавшись на чеке, покинет квартиру.

Девушка была заказана до утра, и Чиж не торопился. Ему всегда прелюдия нравилась больше, чем процесс. Поставив на стеклянный журнальный столик две бутылки французского шампанского «Мадам Клико» урожая 89 года, он не забыл и фрукты. Ароматные персики в аппетитном хаосе окружали горку золотисто-зеленого, почти прозрачного винограда. Хлопнув пробкой шампанского и наполнив высокие хрустальные бокалы, Чиж обронил на всякий случай, что имеет также бурбон и водку. И льда в металлическом ведерке было предостаточно.

— Может быть, позже, — лениво улыбнувшись, ответила красавица.

— О-о! — отреагировал кавалер, приподняв при этом угол левой брови.

После первого бокала «за встречу» потянулась плавная беседа вроде бы ни о чем. Вскоре за первой «Клико» открылась и вторая, хлопнув сильнее прежней. Пена брызнула на стол и через края фужеров. Джесика громко рассмеялась, Чиж потребовал с веселой наглостью выпить на брудершафт, ибо убежавшее шампанское хорошая примета при знакомстве…

Приватная вечеринка набирала обороты. Ненавязчиво и как бы между прочим, хозяин протянул гостье пачку сигарет и закурил с ней вместе. На Джесику «три креста» с пропитанным ЛСД табаком подействовал почти сразу. Включив негритянскую блюзовую музыку в исполнении Боба Марли, Чиж заказал стриптиз по-нью-арлеански. Девушка не очень уверенными движениями стала выполнять заказ. Прелюдия закончилась вместе с протяжной песней покойного Марли. Начался жесткий хеви-секс с наручниками и прочими дополнительными атрибутами садо-мазохизма.

Бурбон со льдом, влитый почти насильно, окончательно отключил ее самоконтроль. Она пришла в себя в полночь, прикованная наручниками к кровати с появившимися синяками на запястьях и жуткой болью в животе. Рядом храпел вонючим перегаром этот урод, мучавший ее несколько часов. Ни крики, ни толчки ногами не могли разбудить это пьяное животное. Джеси была в отчаянии, ей было срочно нужно в туалет, но этот белый гад никак не хотел приходить в себя.

Тогда, немного развернувшись на левый бок, она изловчилась и изо всей оставшейся силы ударила его коленом в пах. Глухо хрюкнув и открыв ошалелые глаза, он взвыл.

— Ах ты, сука черномазая! — орал он и наотмашь бил по лицу. Джеси рыдала, чувствуя, что не в силах сдерживать свое естественное желание…

Наконец, придя в себя, садист освободил ее от наручников. Девушка соскочила с мокрой постели и стала, судорожно хватая свою одежду, одеваться. Паскудная вечеринка закончилась.

Чиж сунул проститутке дополнительные двести долларов и извинился, сказав, что она сама виновата в том, что произошло.

Джесику стошнило прямо тут же, в спальне. Схватив свои туфли и плащ, она выскочила босиком из его квартиры…

Только что приняв холодный душ и успев одеться, Чиж услышал в полуоткрытое окно подозрительный скрип тормозов. Выглянув на улицу, увидел дежурную полицейскую машину, из которой его гостья выходила вместе с двумя офицерами.

Моментально оценив обстановку, он выскочил на пожарный балкон, выходящий на другую сторону дома.

Пока копы вместе с проституткой звонили и открывали парадное при помощи соседей, пока они поднимались на лифте, а потом звонили в дверь, Чиж, повиснув на пожарной лестнице второго этажа, спрыгнул вниз. И через территорию соседних частных домов он добрался до параллельной улочки, а там, вскочив в свой «ягуар», не включая большого света, тронулся в противоположную от полицейской машины сторону.

На дворе стояла холодная февральская погода, влажный плотный воздух с мелкой сырой пылью обволакивал стекла машин. Выбрав кратчайший путь до скоростной магистрали, Чиж первым делом умчался из Гарлема через Бронкс в соседний штат Нью-Джерси, а оттуда ушел на федеральную дорогу.

Он успокоился только тогда, когда помчался по ней со скоростью сто миль в час в теплую Флориду, в свой любимый город Майами с дешевыми цветными нескандальными проститутками. Он был спокоен: его задание никто не отменял, деньги, документы и оружие — все было с собой.

Из Флориды было три пути отхода: аэропорт в Майами и Европа; машиной через Техас и далее в Мексику; на частной яхте до Пуэрто-Рико, а там на Кубу…

Последний вариант ему импонировал больше всего, так как когда-то он лейтенантом-переводчиком отслужил там два года по контракту.

Проклиная всех и вся, он мчался на пределе допустимой скорости, чуть сбрасывая газ, если встречная машина мигала, предупреждая о полицейском патруле на дороге. Первую большую остановку он сделал в Северной Каролине, уйдя с магистрали на запад — в городе Шарлотта. И там, бросив машину на частном паркинге, отправился дальше на междугороднем автобусе, купив билет до Тампы — города в штате Флорида. Всю оставшуюся дорогу он провел в тревожной полудреме, сидя в откинутом кресле автобуса у затемненного окна. Преследования он не боялся — слишком огромный отрезок времени разделял его от неповоротливой в таких делах нью-йоркской полиции. А за тридцать-сорок часов он мог выполнить любое дело и скрыться из страны. Имя его нигде не фигурировало. Квартира снималась на подставное лицо, и банковская карточка также было не его. Да и имя на документах также не принадлежало ему, хотя сделаны они были вполне надежно.

В Тампе, взяв номер в дешевом мотеле, он зарегистрировался под первой попавшейся на ум польской фамилией. Купив в ближайшем «ликер-сторе» бутылку польской «Выборовой», он с чистым сердцем ополовинил ее. После чего отключился в тяжелом и липком от пота и духоты сне. Кошмаров он не видел.

Глава 21

Мы возвращались с Назаром Нафашьянцем из «инспекторской» поездки по Южной Каролине. В небольшом заштатном городке недалеко от границы с Флоридой Назар предложил заехать в оружейный магазин, где хозяином был его давний приятель армянин. Они не виделись лет десять, и их дружеская встреча с воспоминаниями на родном языке грозила затянуться не на один час.

Я рассматривал старинные, видимо коллекционные винчестеры, затем перешел к более современному оружию. Заметив, что я уже начал томиться, Вазген, хозяин магазина, предложил мне подробнее ознакомиться с огромной коллекцией. Я никогда не испытывал страсти «минетмена» — собирателя оружия боевых и охотничьих стволов. Но разномастные, сверкающие никелем и позолотой, отделанные серебром и узорами из слоновой или моржовой кости, револьверы произвели на меня огромное впечатление. Так же как и матовые вороненые пистолеты.

Было достаточно предъявить свое водительское удостоверение, чтобы стать легальным обладателем любого из этих стволов. Видя мою заинтересованность, Вазген решил прорекламировать и остальной свой товар, предлагая на выбор любое автоматическое, самое современное оружие из каталогов, рекламных буклетов и Интернета. Я отказался, так как считал, что для защиты своего жилища или бизнеса вполне достаточно револьвера. А вернее, для собственного спокойствия и уверенности в своей силе.

— Тогда я вам предлагаю посмотреть один уникальный, совершенно новый экземпляр револьвера, только что ставший достоянием торговцев оружием и не во всяком магазине имеющийся.

С этими словами Вазген ушел в небольшую конторку и вернулся с великолепным красавцем-револьвером.

— Это новая модель магнума, редчайшего пятидесятого калибра. В барабане всего пять ячеек, и обратите внимание, какие крупные, почти как в винчестере, патроны.

И я и Назар с вожделением стали рассматривать револьвер. А Вазген потихоньку подливал масла в огонь, говоря, что в широкую продажу и на экспорт эта модель пойдет не ранее 2004 года.

— А сейчас только по Интернету для самых уважаемых дилеров, — закончил он свою речь, весело поблескивая стеклышками очков и сверкающей лысиной.

— Ну что? — спросил я у Назара. — Ты наш бодигард-телохранитель. Нравится?

— Да ты что, Слава — высший класс!

— Тогда берем, — с удовольствием отметил я наше взаимное решение.

Назар записал купленное оружие и патроны на свое имя. Тепло попрощавшись с хозяином магазина, мы отправились домой, где нас уже заждалась Ангелина.

Ехать по прекрасным южным дорогам до Палм-Коста было не более часа.

Проезжая по лесистой местности, Назар, сидя рядом со мной, не выдержал и предложил:

— Слав, давай опробуем покупку, пальнем разочек.

Мне и самому хотелось увидеть револьвер в деле.

— А как насчет полиции и нарушения закона, ведь мы не в тире, — засомневался я.

— Да будет тебе, шваркнем по дереву и тут же уедем, — успокоил он.

Я затормозил на небольшой придорожной площадке, включил мигающие габариты и отправился в лесок якобы по малой нужде. Чуть замешкавшийся Нафашьянц поспешил за мной. В машине он успел заполнить весь барабан патронами.

— Нет! Один раз для проверки, — напомнил я ему наш уговор.

Назар с расстояния в десять шагов выстрелил в довольно толстое дерево. Результат поразил нас: пуля вырвала, попав в левый край ствола, огромную рваную дыру в коре и древесине сосны.

— Вот это да! — восхищался Назар. — И ведь практически не чувствуешь отдачи!

Мы уже подъезжали к дому, когда позвонила Ангелина:

— Слава, я в солярии, загораю и купаюсь в бассейне с морской водой. Пожалуйста, купи по дороге что-нибудь готовое из ресторана и повкуснее!

Вспомнив, что совсем недавно мы проезжали мимо кафе-закусочной «Вайт Кастл», я предложил Назару вернуться и взять там еду домой. И уже через четверть часа мы, сделав заказ, потягивали «кока-колу» со льдом. День завершался, плавно переходя в теплый по-южному вечер. Такие вечера бывают в России в конце мая — начале июня. Уже тепло, но нет изнурительной жары, и запах молодой зелени и цветов приятно беспокоит душу.

Наконец был готов наш «ордер» — заказ, аккуратно упакованный в коробочки, стоял на картонном подносе. Рядом, на меньшем подносе в специальных ячейках стояли три большущих стакана с горячим кофе. Поместив больший поднос с едой в просторный пластиковый пакет с изображением на нем белого замка — символом сети закусочных-ресторанов, разбросанных по всей Америке, и пристроив к пакету кассовый чек, девушка-кассир пожелала нам счастливого пути. Поблагодарив и рассчитавшись, мы вышли на улицу.

Дистанционным управлением я завел машину, мотор послушно заработал, как безотказные часы. Подойдя к двери, я встал в пол-оборота, одновременно открывая рукой дверь и оглядываясь на Назара. Он немного отстал, неся в одной руке большой пакет с едой и держа на ладони другой руки поднос с горячим кофе. И тут прогремел взрыв…

…Взрывной волной Вячеслава отбросило на несколько метров. Она же, хотя и с меньшей силой, сбила с ног Нафашьянца. Поднос с горячим кофе ударил по лицу, сломав переносицу и обварив кожу. В этот момент с парковочной стоянки рванул мотоциклист, полностью, как рокер, упакованный в кожаные доспехи и с лицом, закрытым темным зеркальным стеклом шлема.

Набирая скорость, мотоциклист дважды выстрелил из пистолета в лежавшего Вячеслава. Затем, чуть сбросив газ на повороте, направил свой «Харлей» к скоростной трассе. В этот момент орущий, как подраненный медведь, Назар Нафашьянц, встав на колени, трижды выстрелил в притормозившего киллера. Одна из пуль попала Чижу в бедро, он дернулся всем телом, и мотоцикл потерял управление. Упав на асфальт, тяжелый мотоцикл придавил ему раненую ногу. Видя, что преступник пытается освободиться и встать, Назар, рыча, бросился к нему. Первый встречный выстрел киллера прошел мимо. Назар продолжал бежать, целясь в преступника. Но тот уже сумел почти подняться.

— Сдохни, падла красноперая! — заорал Назар, нажимая на спусковой крючок, заглушая выстрелом свой крик и закрывая левой рукой обожженное лицо. Чиж выстрелил почти одновременно с Назаром, запоздав на сотую долю секунды, так что не смог увидеть результата своего выстрела. Нафашьянц последней пулей 50-го калибра из только сегодня купленного «Магнума» разнес в осколки защитный шлем киллера вместе с его черепом…

Глава 22

Вот уже несколько недель Вячеслав находился в центральном госпитале города Тампы. Тело его было парализовано, одна из выпущенных пуль киллера задела шейный позвонок. Его готовили к серьезнейшей нейрохирургической операции. Он был слаб, но в сознании и мог говорить. В последние дни до ранения он, по настоянию Морсиано, который доставал его по телефону нудными советами, стал надевать под одежду подаренный бронежилет. Одну из пуль, выпущенную киллером, нашли между вязкой пластиковой защитой и брезентом бронежилета. Жилет частично защитил Вячеслава и от взрывной волны, и от осколков…

Ангелина каждый день по несколько часов проводила в его палате. Диагноз консилиума был неутешителен. Сложная операция могла дать результат, но и этот шанс был слишком мал. Приехавший Морсиано также навещал Вячеслава, стараясь не переутомлять раненого лишними разговорами. Но самое основное он все же рассказал.

В брошенной машине киллера, так же как и в его квартире, были найдены отпечатки одного аккредитованного в Вашингтоне журналиста, который, впрочем, не дожидаясь вызова в FBI и возможной дальнейшей депортации по линии МИДа из США, срочно вылетел в Москву рейсом Аэрофлота. Как выяснилось, этот журналист — Касатонов Михаил Юрьевич — давно уже подозревался Интерполом в связях с колумбийским наркокортелем. Его непосредственный начальник — Ковалев Владимир Александрович — отвечать на вопросы по данному делу отказался, пользуясь дипломатической неприкосновенностью, но вскоре был отозван из США в связи с переводом в Китай… Убитый киллер также оказался аккредитованным тележурналистом-политологом…

Также Морсиано сообщил, что цены на недвижимость и особенно земельные участки во Флориде с огромной скоростью поднимаются в гору, независимо от курса доллара. Как ни прискорбно было признавать, но терракт 11 сентября дал этому сильный толчок. По поводу же дальнейших криминальных прогнозов, касающихся судьбы Вячеслава и Ангелины, их друг предпочитал отмалчиваться.

Однажды, когда они были со Славой наедине, Морсиано поинтересовался, не трудно ли ему говорить и сможет ли Слава, конечно же не сразу, но понемногу, надиктовать в диктофон самое основное, что происходило с ним в Америке. Возможно, это в дальнейшем пригодится для их с Ангелиной безопасности.

Лина помогала мужу, и за несколько дней до операции Вячеслав все, что мог, рассказал. Но он не хотел оставить на пленке свое устное пожелание, которое прозвучало его завещанием.

— Лина, пожалуйста, — сказал он, — не забывай прощальные слова твоего отца и моего друга Алекса. Эти деньги не принесли нам счастья, не принесут они счастья и нашему ребенку. Они прокляты теми людьми, у которых были забраны органы. Пожертвуй эти деньги на что-нибудь доброе, иначе ни о какой безопасности нельзя будет даже думать…

За день до операции Слава обратился с просьбой к Ангелине в присутствии двух врачей: если он не выживет, пусть отдадут его здоровые органы стоящим на очереди беднякам, не имеющим возможности заплатить за операцию и тем продлить свою жизнь. Похоронить же его, если умрет, на кладбище у отца Феодора Броди, в Джорданвилльском монастыре Святой Троицы. Там, на новом кладбище, над обрывом и озером, где видны недалекие горы, из-за которых встает щедрое и справедливое для всех солнце…

…Слава умер во время второй операции, которую сразу же после первой вынуждены были делать врачи. Ангелина выполнила все, как он просил. Через год все земли, за исключением двух участков, где стояли новые дома Назара Нафашьянца и Ангелины, были проданы строительным компаниям по очень высокой цене.

К Назару вернулась жена вместе с детьми, его старший сын поступил в университет в Майами и часто навещал родителей, приезжая с друзьями и своей девушкой на каникулы. Он останавливался в своей половине дома, и большой красивый бассейн во дворе, никогда не пустующий, оглашался радостными веселыми криками. А гостеприимный Назар не упускал возможности приготовить барбекю…

Фред Ди Морсиано по-своему выполнил пожелание Славы позаботиться об Ангелине и будущем ребенке. Он сделал предложение Лине, и они поженились. Фред усыновил мальчика, которого назвали в честь деда Алексеем, но фамилия и отчество остались Вячеслава. Ангелина пожертвовала сто миллионов долларов в фонд больных лейкемией детей. Эти средства пошли на строительство специализированного госпиталя и реабилитационного центра при нем. Госпиталь построили на большом участке земли, бывшим хозяином которого был Алексей Переслиани. После чего душа Алекса, видимо, навсегда обрела покой. Рукоположенный в протодиаконы монах Феодор Броди до сих пор служит в Джорданвилльском монастыре, продолжая нести послушание на монастырском кладбище. Он побывал на Украине, откуда с группой паломников отправился в Иерусалим ко Гробу Господню…

Имена всех погибших и умерших друзей, начиная с Афганистана, постоянно поминаются им в литургиях.

На могиле Вячеслава, рядом с «условной» могилой Алексея Переслиани, он поставил два больших православных креста. Их украшает мозаика, изображающая Богородицу и Спасителя в окружении святых угодников и великомучеников. Эти кресты хорошо видны сразу за часовней, построенной когда-то стариками-офицерами Белого движения.

Митрополит-владыка Лавр стал первоиерархом Русской Православной церкви за границей, и его мечта об объединении двух великих русских церквей на сегодня близка к осуществлению…

…2003–2006 гг. Москва — Нью-Йорк — Москва