/ Language: Русский / Genre:humor_prose

Миллион лет до любви

Феликс Кривин

Рассказы, составившие новую книгу русского советского писателя из Ужгорода, написаны в оригинальной манере, сочетающей юмористический взгляд на вещи с серьезными раздумьями о жизни, о роли искусства.

Феликс Кривин «Миллион лет до любви» Карпати Ужгород 1985

Феликс Кривин

Миллион лет до любви

Московское время двадцать часов. В Париже восемнадцать. В Вашингтоне одиннадцать утра. А в Чите уже два часа ночи.

Зажав под мышкой бутылку водки и букетик гвоздик, наш герой появился у двери нашей героини.

Но – отведем часы назад на несколько суток и даже на несколько лет, а для самого начала – на несколько столетий. Итальянец Казанова, покончив счеты с жизнью в Богемии, вторично объявился в России под именем Казанова.

Любить не хотелось. Но ничего другого он не умел. Да и, откровенно говоря, тоже не очень хотелось.

В своем восемнадцатом веке знаменитый Джако-мо совращал доверчивых итальянок с истинного пути на путь, как он полагал, еще более истинный, а в двадцатом веке его не смущали истинные пути: их было много, и вели они зачастую в противоположные стороны, поскольку жизнь становилась все более многосторонней.

Работал Казанов в справочном бюро, что отдаленно приближало его к французским энциклопедистам. Энциклопедия – это, в сущности, справочная литература, и если уж продолжать начатое великими французами, то не в университетах, не в научно-исследовательских институтах, а здесь, в справочных бюро. Есть ли бог? Бессмертна ли душа, или ее вообще не существует? В чем смысл жизни? Платите две копейки и получайте ответ. Но клиент измельчал, от него не услышишь подобных вопросов.

Будка Казанова стояла на пересечении главных магистралей города, но возле нее никогда не бывало очереди. Жителям города хватало неэнциклопедических знаний, и любая неквалифицированная тетка легко и охотно выполняла функции справочного бюро.

Преимущество энциклопедической службы состояло в том, что из будки был прекрасный обзор, открывавший путь притоку справок со стороны, в этом смысле будка была поистине справочной. Но, хотя сидеть в будке и смотреть по сторонам – занятие в достаточной степени увлекательное, со временем оно утомляет. Чтобы отдохнуть от притекающей со всех сторон информации, Казанов опускал глаза в книжку, – это осталось от тех, прежних времен, когда он служил библиотекарем у графа Вальдштейна, который сейчас, возможно, тоже служит в каком-то справочном бюро, и лишь надменное выражение лица и грубые ответы выдают его графское происхождение.

Странное дело: когда посмотришь вокруг, создается впечатление, что все бывшие графы и князья работают сегодня в сфере обслуживания. Их выдает надменное выражение лиц и грубое обращение с посетителями. И это весьма грустное обстоятельство: высокомерие и даже хамство графа не столь губительно для окружающих, потому что в графах никто не испытывает такой нужды, какую испытывает в продавцах, водопроводчиках и официантах.

Сначала Казанов брал в библиотеке только справочную литературу, благодаря чему заметно повысил свою квалификацию. Но невостребованные сведения быстро забывались, вследствие чего он к справочникам охладел и обратил внимание на литературу художественную. Детективов он не читал: за ними всегда были очереди. Фантастикой, из уважения к своей работе, не увлекался. Любовная тематика… Но в прежней своей жизни он от нее устал, хотя в нынешней об этом и не догадывался.

Исключение этих трех жанров значительно сужало и без того не слишком широкий круг имеющейся в библиотеке литературы, но Казанов чувствовал себя неплохо в узком кругу: это придавало чтению некоторую интимность.

Шло время. Казанов все читал и читал, постепенно приближаясь к французским энциклопедистам, и не только французским, ибо читал он переводы не только с французского, то есть был в определенной степени полиглотом. В свое время он выстоял в очереди немецкую писательницу Марию Ремарк, которая вела рассказ от мужского лица и говорила о таких вещах, о которых женщинам говорить не пристало. Без особых трудностей сменив перевод с немецкого на перевод с английского, Казанов взялся читать Джека Лондона, немного смутившись тем обстоятельством, что Лондон находится в Англии, а Джек Лондон – в Америке, хотя и переводят его с английского языка.

Когда на абонементе уже ничего, кроме очередей, не осталось, Казанов направился в читальный зал. Был разгар рабочего дня, в читальном зале было пусто, и только библиотекарша лихорадочно листала книгу, торопясь выполнить план, который ей срывали читатели. Казанов походил возле полок, поглазел на разнокалиберные книжные корешки, но его все время отвлекала книга, которую читала библиотекарша.

– Что вы там разглядываете, как в театре? – спросили бы у него в билетной кассе или в ремонтном ателье, а то и на почте, в посылочном отделении. Но библиотека относится к тем немногим местам, где с посетителями обращаются вежливо, чтоб не отбить у них желания ходить в библиотеку. Спугнете посетителя – кто вам тогда будет книги читать?

– Вам помочь, товарищ? – робко спросила библиотекарша.

Казанов покосился на ее книгу.

– А сами что читаете?

– Это не библиотечная книга, – замялась библиотекарша, – это мне дали почитать.

– Да, видно, книги у вас, если вы сами со стороны читаете…

– Книги у нас хорошие, – оскорбилась библиотекарша. – С Германской Демократической Республикой переписываемся. По поводу «Фауста» на немецком языке.

– Неужели прямо по-немецки читаете?

– Я по-французски читаю, – потупилась библиотекарша. – А по-немецки только со словарем.

– Как же вас зовут, извините за нескромный вопрос.

– Люба.

– Понимаете, Люба, я что хочу сказать? Вы, конечно, переписывайтесь с Германской Республикой, но меня возмущает: куда ни придешь – на прилавке одно, под прилавком другое. Между прочим, я тоже работаю с людьми, но у меня так не водится. У меня любую справку бери, я ничего не держу под прилавком. Как проехать на вокзал? Как проехать на рынок? Пожалуйста – сведения для всех. Ко мне в любой день приходи с ревизией…

Казанов наконец оторвал взгляд от книги и перевел его на библиотекаршу. И – осекся…

Московские куранты пробили двадцать ноль-ноль. В Париже восемнадцать. В Вашингтоне одиннадцать утра. А в Чите два часа ночи… Мы вернулись в то время, с которого начали.

Итак, зажав под мышкой бутылку водки и букетик гвоздик, Казанов появился у двери библиотекарши Любы.

Она была уже здесь, за дверью, но, услышав звонок, минуту подождала – для приличия. Чтобы не получилось, что она ждала его, выглядывала из окна, хотя было, конечно, и то, и другое.

Они не договаривались о времени. Просто после того, как Казанов осекся в библиотеке, он ушел, потом снова пришел, потом опять ушел и пришел и наконец сказал:

– Можно, я к вам приду?

– Вы же уже пришли.

Казанов замялся.

– Не в библиотеку, – сказал он уклончиво.

– А куда же?

– Не в библиотеку. Можно, я зайду к вам в пятницу не в библиотеку?

В пятницу в библиотеке был выходной.

– Не в библиотеку? – неуместно удивилась библиотекарша, потому что как бы он зашел к ней в библиотеку, если в библиотеке был выходной?

– Не в библиотеку, – стоял на своем Казанов.

– Но куда же тогда? – растерялась библиотекарша. – В пятницу я целый день дома.

Казанов решился:

– Можно, я туда к вам зайду?

– Куда – туда?

– Ну, туда, куда вы сказали.

– Заходите, – густо покраснела библиотекарша.

– Спасибо, – покраснел Казанов и ушел.

Он даже забыл спросить адрес. Но узнать его ничего не стоило: ведь он же работал в справочном бюро.

В четверг библиотекарша отпросилась с работы на два часа, из которых два с половиной потратила на магазины и три с половиной на парикмахерскую. Вечер у нее ушел на уборку, первая часть ночи на приготовление блюд по книге «Для студентов и влюбленных», вторая часть ночи на личный туалет. В восемь утра она уже стояла у окна, из которого хорошо просматривалась улица.

Он появился в восемь вечера. Она тихонько, чтоб он не услышал на улице, подкралась к двери и затаилась.

Московские куранты, лондонский Биг-Бен и колокола собора Парижской богоматери ударили одновременно. Библиотекарша открыла дверь.

– Это вы? Так неожиданно…

– Извините. Шел, дай, думаю, зайду… Это вам, – он протянул ей бутылку водки, пряча за спиной букетик гвоздик. – Нет, вот это вам…

– Спасибо. Входите, пожалуйста. Располагайтесь.

Двадцать тридцать московское время. В Париже восемнадцать тридцать. В Вашингтоне половина двенадцатого. А в Чите уже половина третьего ночи.

Отвлеченный разговор:

– Вы читали?

– Нет, как-то пропустил.

– Непременно прочтите.

На столе раскрытая французская книга, рядом с ней поллитровка Казанова.

Любимый герой библиотекарши – Мартин Идеи. Сейчас таких мужчин нет.

Любимая героиня Казанова – артистка Белохвостикова. Сейчас таких женщин нет. Как это нет? А Белохвостикова?

Французскую книгу начинает теснить закуска. Библиотекарша не пьет. А немножко? Нет-нет! А самую капельку?

Самую капельку – можно, соглашается библиотекарша и с непривычки выпивает полстакана.

И тут выясняется, что Казанов тоже не пьет. Как, совсем? Представьте себе, не употребляет. А немножко? А самую капельку?

Казанов выпивает стакан.

И сразу возникает непринужденность общения.

– Люба… Меня зовут Вася…

– Очень приятно… Вы закусывайте, закусывайте…

Поговорили о раскрытой французской книге. Она называется «Миллион лет до любви». Да, давно было дело. И неужели не было любви? Надо выпить за любовь.

Он налил полстакана.

– И себе.

Он налил полстакана себе.

Пусть он пьет, а ей достаточно. Она уже и так пьяна. Ну, вот еще, пьяна! Не таких пьяных видали! Где видали? В вытрезвителе? Но здесь же не вытрезвитель, можно выпить. Капельку? Самую чуточку.

Библиотекарша выпила полстакана. И заплакала:

– Вася, вы меня не обидите? Не обижайте меня, Вася, меня еще никто никогда не обижал…

Казанов выпил.

– Я, наверно, лягу, – сказала библиотекарша. – Голова что-то кружится. Вы не будете возражать, если я лягу?

– Ну, вот еще! – запротестовал Казанов. – У вас гость, а вы – лягу. Выпить надо.

– А разве я не выпила? – Библиотекарша взялась за казановский стакан. – Раз надо выпить, я выпью. А потом лягу. Хорошо?

– Да что вы все лягу, лягу! Еще только девять часов. Давайте лучше вашу немецкую книжку.

– Эту? Нет, Вася, эту я не решусь. Там такое написано… Уж лучше вы читайте, если решитесь…

Казанов решится, но по-немецки он не умеет. Совсем? Совсем. А по-английски? Тоже совсем. Но это французская книжка. Все равно. Для Казанова все нации равны, он и по-французски не понимает.

Библиотекарша соглашается читать. Только пусть Вася отвернется. Пусть не смотрит на нее. Потому что там такое написано…

Казанов грозит ей пальцем:

– Отвернусь? Я отвернусь, а вы ляжете…

– Как вы боитесь, что я лягу! – оскорбилась библиотекарша. – Не беспокойтесь, я не лягу. Просто, если вы не отвернетесь, мне будет стыдно читать.

– Ладно, я отвернусь. Только сначала я выпью.

Библиотекарша читала, переводя текст на русский язык. Некоторые слова, которые ей стыдно было переводить, она оставляла на французском, а некоторые пропускала, не решаясь произнести их даже по-французски, – вдруг Казанов поймет.

Суть книги сводилась к следующему. Первобытный человек ушел из семьи. Из своей коллективной, полигамной семьи. Он оставил плачущих жен и погрустневших мужей, он оставил десятки детей, называвших его папой.

Семья была очень большая, таких сейчас уже нет. Мужья артелью ходили на охоту, а жены воспитывали детей, как в солидном дошкольном учреждении (школ тогда не было, поэтому все дети были дошкольниками).

Не обходилось и без семейных сцен. Это были такие массовые сцены, какие в наше время можно устроить только на сцене «Гранд-опера» или Большого театра, – объяснила библиотекарша. Когда семья первобытная, для нее первое – быт, а не какие-нибудь высокие идеалы. Поэтому и сцены были бытовые, мелкотравчатые, какие порой встречаются и в современной драматургии.

Первобытный человек не любил семейных сцен. Он мечтал о любовных сценах. Дальше на нескольких страницах очень живописно были нарисованы любовные сцены, о которых мечтал первобытный человек. Когда библиотекарша это переводила, она почувствовала, как у нее краснеет спина, которой она повернулась к Казанову.

Впрочем, это были всего лишь мечты о любовных сценах, самих же любовных сцен первобытному человеку никто не устраивал, потому что, хотя семья в то время уже была, никакой любви еще не было. И он решил уйти из семьи.

Одному уходить ему не хотелось, ему хотелось, чтобы кто-то о нем заботился, но ни одна жена уйти с ним не соглашалась, все они боялись разрушить семью. И пришлось первобытному человеку разрушить еще одну семью: увести жену от чужих мужей и жен, которые, конечно, ее не отпускали, потому что считали, что первое – это быт. Не любовь, а быт. Так и сейчас некоторые считают, но в первобытном обществе это мнение было господствующим. Только два человека согласились строить семью на любви: первобытный человек и ушедшая с ним чужая супруга.

Как они строили семью на любви, библиотекарша пропустила, потому что не нашла в русском языке подходящих выражений, чтобы перевести это с французского языка.

Они искали третьих и четвертых, чтобы создать нормальную коллективную семью, но не было желающих ради любви отказаться от быта. И пришлось им строить семью из двух человек, хотя они знали, что двух человек для семьи недостаточно. С тех пор – вот уже миллион лет – люди пытаются доказать, что из двух человек семью построить можно. Но это и сейчас, спустя миллион лет, очень трудно доказать.

Библиотекарша наконец решилась повернуться к Казанову. Она вся раскраснелась от французского языка.

Но Казанов этого не увидел. Казанов спал. Положив голову на опрокинутый стакан, он спал так, как спали за миллион лет до него, когда никакой любви еще не существовало.

В Париже пробило двенадцать ночи. В Вашингтоне – пять часов дня. В Чите – восемь утра. Пора на работу.