/ / Language: Русский / Genre:det_irony / Series: Сан-Антонио

Дама в черной вуали

Фредерик Дар

Произведения, вошедшие в этот сборник, принадлежат перу известного мастера французского детектива Фредерику Дару. Аудитория его широ­ка — им написано более 200 романов, которые читают все — от лавочника до профессора Сорбонны. Родился Фредерик Дар в 1919 году в Лионе. А уже в 1949 году по­явился его первый роман — «Оплатите его счет», главным героем которого стал обаятельный, мужественный, удачливый в делах и любви комиссар полиции Сан-Антонио и его друзья — инспекторы Александр-Бенуа Берюрье (Берю, он же Толстяк) и Пино (Пинюш или Цезарь). С тех пор из-под пера Фредерика Дара один за другим появлялись увлекательнейшие романы, которые печатались под псевдонимом Сан-Антонио. Писатель со­здал целую серию, которая стала, по сути, новой разновидностью детектив­ного жанра, в котором пародийность ситуаций, блистательный юмор и едкий сарказм являлись основой криминальных ситуаций. В 1957 году Фредерик Дар был удостоен Большой премии детективной литературы, тиражи его книг достигли сотен тысяч экземпляров. Фредерик Дар очень разноплановый писатель. Кроме серии о Сан-Антонио (Санантониады, как говорит он сам), писатель создал ряд детективов, в которых главным является не сам факт расследования преступления, а анализ тех скрытых сторон человеческой психики, которые вели к пре­ступлению. Настоящий сборник знакомит читателя с двумя детективами из серии «Сан-Антонио» и психологическими романами писателя, впервые переве­денными на русский язык. Мы надеемся, что знакомство с Фредериком Даром доставит читателям немало приятных минут.

Дама в черной вуали

«... Я знаю, что всего в нескольких метрах от меня находится то, ради чего я плыву к берегам Америки, то, что я должен во что бы то ни стало найти! А мне не за что зацепиться, кроме как за черную вуаль...»

Кармен Тесье, которая обожает мою стряпню.

С.-А.

Со мною часто случается такое, что глядя в зеркало, я не узнаю себя. Вот почему мне смешны утверждения тех, кто узнает себя в моих книгах.

С.-А

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Заложив руки под голову, я уже, наверное, битый час наблюдаю за ходом мушиного митинга на белом потолке. Удивительно забавные эти чернокрылые создания. Такое впечатление, что ими движет внутренняя пружина, и поэтому они перемещаются в странном подпрыгивающем аллюре. Примерно так же, как переходят улицу престарелые дамы. Мухи то и дело застывают на месте, чтобы втянуть хоботком немного питательной пыли или переждать наезд очередного насильника. Мой вам совет, парни, когда до умопомрачения надоедает человечество, то оставьте его в покое со своими проблемами и понаблюдайте за мухами! Уверяю вас, они преподнесут вам урок простого бытия!

Я заставляю себя пошевелиться, исходя из трех соображений: во-первых, вытащить из-под одеяла острую кнопку, во-вторых, препятствовать началу развития анкилоза в левой ноге и, в-третьих, спугнуть сонливость, заманивающую меня в цепкие объятия Морфея.

Не поворачивая головы, спрашиваю Пино:

— Ну, что он там делает?

Старый циклоп медлит с ответом, и я уже готов высказать в его адрес все, что он заслуживает, но Пино вовремя остужает мой порыв своим спокойным «ничего».

— Его врожденная бездеятельность сродни гениальности! Ты не находишь? — высказываюсь в адрес старого хмыря, за которым мы с Пино наблюдаем уже второй день.

Пино отнимает свой остекленевший глаз от видоискателя подзорной трубы, установленной напротив дыры в шторе.

— А что ты хочешь от него? — спрашивает он с философским спокойствием, что является одним из достоинств моего коллеги.

— В его возрасте быть затворником, это же... это...

Не найдя нужных слов, я вскакиваю с кровати, которая издает агонирующий вопль, и подхожу к Пино. Он уступает мне свое место наблюдателя.

Сильная оптика позволяет довольно детально рассмотреть комнату в отеле по другую сторону двора. Вижу и нашего хмыря. Он сидит все в той же позе на краю дивана с потухшей сигаретой во рту. Это худой, смуглый тип, угловатый, как готический собор, давно небритый, в рубашке, которая ждет своей очереди то ли в прачечную, то ли к тряпочнику. Рядом с ним на полу блюдце, полное окурков.

Нет, я не могу долго созерцать подобное безобразие и решаю успокоить свое возмущение небольшим количеством виски.

Горлышко бутылки, окупировала муха! Стыдно, но я прогоняю летающую алкашку, чтобы самому занять ее место.

— Пинюш, глоток?

— Спасибо, но я предпочитаю вино.

Он величественно параболическим жестом достает из тумбочки бутылку белого вина.

— Ну и работенка,— вздыхает мой друг, сделав несколько глотков из горла.— У меня уже онемели все без исключения члены!

— Еще бы! Ты ведь обязан сидеть, словно приваренный к стулу. У тебя работа такая! Но что заставляет его? Знаешь, это уже похоже на какую-то аномалию. Он сидит в своей берлоге, словно лев, пожираемый молью. Его поведение начинает бесить меня!

— А у меня такое ощущение, что я наблюдаю за ним с такой же жадностью, как если бы заплатил сто франков, чтобы с Эйфелевой башни полюбоваться Парижем.

Я смеюсь:

— И это называется службой! И этим занимаются два прекрасных флика: ты и я!

— Когда я служил в армии...— начинает атаку на мои уши Пино своим очередным воспоминанием, которых у него бездонный кладезь, и которыми он заполняет вакуум событий в своей настоящей жизни.

— А кем ты был в армии? — своим вопросом я подвожу его воспоминание к финалу.

— Наблюдателем! — с гордостью отвечает Пино.

— А за кем или за чем ты наблюдал там?

— За дислокацией противника!

— Теперь мне понятно, почему Франция проигрывает каждую вторую войну.

Он только пожимает плечами. Мой сарказм уже давно не задевает его. Он смирился с ним, как впрочем, и остальные сорок три миллиона французов. Когда он получает увесистый пинок под зад, когда суп холодный, а женщина, наоборот, очень знойная, когда туфли тесные, а орден Почетного легиона достался не ему, Пино не очень кручинится. Он идет по жизни, не замечая ее, словно бык! Седые волосы уже наполовину оставили его голову, те же, что хранят еще ей верность, он периодически взбивает кончиками пальцев, словно чуб в далеком розовом детстве.

— Ты знаешь, о чем я думаю? — спрашиваю я Пино.

— Не знаю.

— Тебе надо как-нибудь собраться с духом и хорошенько помыть голову, чтобы увидеть настоящий цвет своих волос. Может, ты уже совсем поседел?

Пинюш хранит гордое молчание. Он очень похож на старого бедного и очень интеллигентного музыканта. Милый, добрый Пинюш...

— Иди посмотри,— кличет он меня.

Я сменяю его у подзорной трубы.

— Тебе не кажется странным поведение нашего объекта?

Я не возражаю: в поведении того типа появились новые нюансы. Лицо его мрачное, словно первая страница газеты «Ле Монд»[1]. Это первое, что бросается сразу в глаза. Второе,— он стоит! Вытащив сигарету изо рта, он держит ее в кончиках пальцев, застыв в позе напряженного ожидания. Чего? Кого?

— Как ты думаешь, что там происходит? — спрашиваю я.

Пино из Шаранта[2] наклоняет свою лучшую верхнюю часть к подзорной трубе.

Брови его, похожие на зубную щетку, соединяются вместе.

— Он прислушивается,— это точно!

Я соглашаюсь:

— Ты прав.

— Но он прислушивается не к шагам кого-то, поднимающегося по лестнице, так как в этом случае он бы стоял около двери.

— Тогда что?

Пино отталкивает меня от трубы. Один взгляд, и он восклицает:

— Вот оно что! Я понял!

— Что?

Он уступает мне свое место.

— Посмотри сам...

Тип находится все в той же позе, словно кем-то заколдован. Он смотрит в одном в том же направлении. Я определяю объект его интереса. Это телефон. Так вот в чем дело: в его номере звонит телефон!

Оптика подзорной трубы настолько сильная, что я даже различаю капли пота на лбу нашего клиента. У него что, аллергия на телефонные звонки? Или он не хочет отвечать? А, может, боится выдать свое присутствие в номере?

Мне понятно, он не хочет отвечать на звонок!

Потому что только в этом случае можно так долго терпеть аккустический садизм, как бы в подтверждение моих мыслей, тип закрывает свои уши руками.

Заняв пост наблюдения, Пино сообщает:

— Тип нервничает все заметнее! Ты надеешься, что он сегодня расколется?

— Вполне возможно... Но не думаю, что это произойдет так скоро.

«Но мне бы не хотелось, чтобы эти два дня заточения прошли напрасно»,— думаю я.

Я возвращаюсь на кровать, которая приветствует меня гимном любви всеми своими ста сорока сантиметрами ширины. Вспоминается начало этой истории. Она кажется очень любопытной. Забегите как-нибудь в мой кабинет,— и я вам все расскажу.

Вы хотите сейчас? Тогда слушайте, но только раскройте уши пошире.

* * *

Итак... На прошлой неделе один осведомитель сообщил нам, что в Панаме[3] появился опасный международный шпион, уже трижды ранее высылаемый за пределы Франции, но вновь и вновь возвращающийся, словно муха на мед. Служба Безопасности поднята по тревоге! Но вместо того, чтобы схватить шпиона, старик организует за ним слежку и поручает ее сыщику, прозванному мной Моргуном.

За шпионом следят днем и ночью, но создается такое впечатление, что Грант прибыл в Панаму, чтобы пожить в свое удовольствие. Его видят в кабаре высшего класса, распивающего шампанское и меняющего по десять женщин за ночь... Или пожирающего молочного поросенка в шикарном ресторане, где одно блюдо стоит как целый обед достаточно богатой семьи. Это уже совсем вызывающе, так как Грант по происхождению турок!.. Моргуну удается проследить за встречей шпиона и этого самого типа, за которым мы и наблюдаем сейчас, Пинюш и я. Разговор идет на повышенных тонах. Поведение типа Моргун объясняет его несогласием со шпионом. Когда собеседники расстаются, то Моргун, как моргун, делает промах: вместо того, чтобы идти за Грантом, он решает проследить за новым объектом, очевидно, сообщником шпиона международного класса, считая, что местопребывание Гранта ему и так известно... И попадает пальцем в небо, так как Грант не появляется больше в отеле, и кажется, вообще исчезает с поля видимости спецслужб.

Что же касается нового объекта, то он, пробродив по городу целый день, словно неприкаянный, вечером заходит в достаточно шикарный отель и снимает в нем под вымышленным именем (в этом мы точно уверены!) номер на целую неделю.

Забравшись в него, он вот уже второй день сидит словно в заточении.

Он ждет! Это понятно!

Что или кого?

Наши наблюдения пока ничего не дали. Приходится ждать так же, как ждет и он. Я уверен, что именно сегодня должно что-то измениться в этой ситуации.

Конечно же, мы могли бы скрутить этого господина и как можно повежливее расспросить его, о чем это он шептался с Грантом на берегу Сены. Если бы не такое странное поведение этого типа!

О'кэй! Вот такое начало этой истории.

Мне понятно ваше брюзжание: вам нетерпится поскорее узнать дальнейшее развитие событий. Поверьте, мне тоже хотелось бы знать это! Поэтому будем терпеливы!

— А пока, мужики, делайте как я,— чтобы убить время, попробуйте понаблюдать за мухами на потолке и даже сосчитать их!

* * *

Я закуриваю «Житан»[4], но будучи малоопытным курцом, тут же гашу ее.

— Что нового? — спрашиваю я бдительного наблюдателя.

— Ничего...

— Погоди, меня посетила мысль.

Я поднимаюсь с кровати все под те же агонирующие звуки, набрасываю куртку и выхожу.

В конце коридора, упирающегося в. лестницу, встречаю интересную парочку, поднимающуюся по ступенькам вверх на седьмое небо. Он, толстый, полнокровный мужчина, нескладный, сопящий, словно эскадрон лошадей. Она, достаточно элегантна, в своих ботинках на меху, в шубе из натурального кролика, с целлулоидной диадемой в волосах! У нее все на месте: в бюстгальтере и ниже. У нее сине под глазами и красно под носом. У нее, должно быть, неплохие манеры в интимных ситуациях... И еще у нее двухметровый шарф на спине и пятнадцать метров тротуара у отеля, где и подобрал ее этот боров.

Она отстегивает мне улыбочку, одну из тех, на которую клюнул этот асматик, вынужденный теперь пыхтеть три этажа подъема.

— Ты что, Лулу[5], совсем-совсем один? — интересуется она любезно.

— Да, мадам,— отвечаю я скорбным голосом.

— И куда же ты идешь, Лулу?

— В Померанию, мадам, как все знакомые мне лулу!

Она желает мне использовать это путешествие наилучшим образом, совершить в нем массу шокирующих дел! И я, вняв ее пожеланиям, сажусь на перила и скатываюсь вниз! Вот вам и первое шокирующее дело!

Содержательница альберго[6] сидит за загородкой, словно кактус в горшке. Конечно же, она со спицами, и вяжет приданое для новорожденного кузины невестки младшего сына священника церковного прихода.

— Я могу позвонить?

Она посылает мне улыбку со знаком качества зубной пасты «Колгэйт».

— Прошу вас...

Я уточняю в своей записной книжке номер телефона отеля, в котором в самоизоляции находится наш клиент. Владелец его говорит бубнящим голосом, как будто бы одновременно запихивается артишоками.

— Это говорит комиссар полиции Сан-Антонио.

— Слушаю вас...

— Скажите, не звонили ль только что нашему клиенту?

— Звонили.

— Кто спрашивал его?

— Мужской голос.

— И как он назвал того, с кем хотел поговорить?

— Никак... Он попросил соединить его со смуглым жильцом со шрамом на виске, который поселился два дня назад без вещей.

— Любопытно... Они долго разговаривали?

— Ваш клиент не снял трубку... Кончилось тем, что я вынужден был сказать звонившему, что поскольку жилец не берет трубку, то, значит, он вышел из номера.

— Какой была его реакция?

— Он рассмеялся...

— Спасибо.

За моей спиной раздается грохот: это спешащий ко мне Пино, пропустив одну ступеньку, скатывается кубарем с последнего пролета лестницы.

— Скорее! Скорее! — Орет он.— «Наш» только что вышел из номера.

* * *

— Ты уверен? — спрашиваю я коллегу, помогая ему встать на ноги.

— Никакого сомнения! Он причесался, одел пиджак и вышел.

Я выбегаю на улицу. Пино старается не отставать от меня. Нам нельзя ни в коем случае позволить скрыться клиенту. Если это случится, то вашему покорному слуге, по имени Сан-Антонио, высшие чины сыграют прощальный марш «Выход в конце коридора».

Несясь по тротуару, я даю инструкции преподобному Пино:

— Ты садишься ему на хвост и следуешь за ним повсюду, словно тень; я же сажусь за руль и еду параллельно тебе...

Добежав до угла нашего отеля, мы останавливаемся. Господи, у тебя сегодня, наверное, нет срочных дел и поэтому ты с нами! Спасибо тебе! Вон он, наш мудак, собственной персоной вываливает на улицу. Опытным глазом оцениваю его и понимаю, что он очень осторожен, пуглив, как торговец ворованными автомобилями. Поэтому следить за ним будет нелегко. Но, к счастью, мой Пино как никто лучше подходит для слежки за подобными типами. Его невыразительная старая рожа не вызывает подозрения. Да и кто обратит внимание на такого шпунтика, как мой милый Пинюш, небрежно одетого, грязного как нищие Барселоны, и зловонного, как завалявшийся кусок сала.

В то время, как мой многоуважаемый коллега берет след нашего «зверя», я сажусь в автомобиль, будучи уверенным, что он пригодится, так как парень с наступлением темноты начнет заметать следы, и без колес тут не обойтись.

Движение транспорта в этом квартале единичное, поэтому я спокойно то вписываюсь в колонну автомобилей, то выхожу из нее, чтобы постоять у тротуара, стараясь постоянно держать в поле своего зрения двух интересующих меня людей.

Наш клиент так жмется к стенам зданий, что начинаешь думать, не решил ли он протереть их своим пиджаком. Пино не отстает, иногда он останавливается, чтобы высморкаться в свой великолепный носовой платок. Не вижу, чтобы наш объект засек охотника Пино, или чтобы он опасался его.

Смуглый тип со шрамом на виске, не меняя направления, выходит на набережную. Не медля ни минуты, останавливает такси и быстро ныряет в него! Классический трюк!

Пинюш, как пришибленный, застывает на месте, оставшись без работы. Мне некогда воодушевить его.

Я нажимаю на газ и обгоняю такси, так как считаю, что наилучшим способом преследования кого-то является его обгон.

Сворачиваю на один из мостов и притормаживаю. Такси проносится мимо. Я разворачиваюсь и иду за ним следом. Вижу бледное лицо нашего клиента, приклеевшееся к заднему стеклу такси.

Мы продолжаем путь вдоль Сены... Пересекаем площадь Конкорд, площадь Канады, позади остается Лувр, подъезжаем к Шателе, где такси сворачивает вправо на мост.

Я снова иду на обгон. Пассажир такси больше не зыркает назад,— успокоился. Забившись в угол машины, он, наверное, думает о смерти Луи XVI[7], что вполне естественно, так как только что мы промчались мимо исторической тюрьмы Тампль.

Мы пересекаем Сити[8] и выезжаем на набережную Орфевр. Такси снова сворачивает направо. Потом еще раз направо, и к моему огромному удивлению, вьезжает во двор Верховного суда Франции... Такого сюрприза мне еще никогда не приводилось переживать в своей жизни.

Я понимаю, что ваши мозги уже слегка приустали, но тем не менее согласитесь, это потрясающе! Вот он наш герой, за которым мы следим уже два дня, как за молоком на огне. Следим ни на минуту не спуская с него глаз и не жалея подошв и автомобильных покрышек!

Никогда не мог бы даже и подумать, что это создание приведет нас к нам же! Вот это фрукт!

Он расплачивается с таксистом, и тот, прежде чем покинуть двор, описывает большую дугу. Прибывший не торопится сдвинуться с места. Он стоит в нерешительности, не зная в каком направлении сделать первый шаг. Наконец-то я могу поближе рассмотреть его. Мужчина выглядит подавленным то ли окружающей обстановкой, то ли осенней грустью, на которой настроен воздух Парижа, влажный и прохладный. В его небритом лице с запавшими глазами, обведенными темными кругами, есть нечто патетическое. На нем коричневый костюм, пиджак которого затерт до блеска на локтях, грязная рубашка, вязаный жилет из серой шерсти.

Глубокий шрам, идущий от виска к подбородку, теряется на полпути в зарослях бороды. Я понимаю его состояние: он никак не решится идти до конца задуманного. Надо помочь ему... Пусть он еще немного осмотрится...

Наконец я выхожу из своего автомобиля и, мило улыбаясь, спрашиваю:

— Вы кого-то ищете, месье?

Он, кажется, искренне рад моему появлению. В его взгляде столько тепла, столько доброты, что он проникает до самой глубины моего сердца. Он цепляется за меня, словно малыш, которого мама первый раз в его жизни привела в магазин «Лафайет»[9].

— Я...

— Кто вам нужен?

— Я хотел бы встретиться с кем-нибудь...

У него певучий средиземноморский акцент.

— С кем именно?

— Я не знаю... Может, с комиссаром...

— Я — комиссар...

Чтобы убедить его в этом, показываю свое удостоверение.

— Вот и хорошо... Да,— бормочет он,— значит, я могу поговорить с вами.

— Конечно... Но пройдемте в мой кабинет...

Естественно, моя служба не связана с этим заведением,

но договориться с кем-нибудь ради общего дела не составит большого труда. Не стану же я рассказывать о тонкостях наших формальных отношений человеку, который горит желанием исповедаться. Потеря времени в таком случае чревата непредсказуемыми последствиями. Когда клиент созрел, его надо немедленно выслушать!

Мы входим в здание, и я сразу же встречаю одного из своих знакомых.

— Ты не мог бы мне уступить свой кабинет на пять минут,— шепотом спрашиваю я у него.— Мой клиент должен срочно разродиться!

— Какие могут быть проблемы! Тем более, что я убегаю!

— Ты мне друг!

Я ввожу своего клиента в кабинет Мэнье; небольшая тесная комнатка со столом, с несколькими полуразвалившимися стульями и картотекой дел.

— Садитесь...

Я протягиваю ему пачку «Житан». Этот классический прием всегда помогает мужчинам преодолеть разделяющие их социальные барьеры.

Мы закуриваем, и после первой затяжки я очень по-голливудски произношу ленивым голосом:

— Итак, старик, рассказывайте... Говорите откровенно... Это поможет упростить многие вещи...

Он зажимает сигарету двумя желтыми от никотина пальцами и сообщает:

— Меня зовут Анжело Диано.

— Итальянец?

— Да.

В глазах его мелькает удивление. Почему? Он ждет моей реакции, а потом спрашивает:

— Вы никогда не слышали обо мне?

Я присматриваюсь к нему. Закрываю глаза, стараясь отыскать в своей памяти это имя: Анжело Диано. Нет, определенно его имя мне ни о чем не говорит.

— Уверен, никогда не слышал раньше,— утверждаю я.

— Я нахожусь в розыске в Италии... За убийство!

Я не реагирую на его признание.

— Десять лет назад я убил человека во время одного из ограблений... Мне удалось перейти границу... Я сменил имя, фамилию и начал новую жизнь...

Его руки мало похожи на руки убийцы. Но меня это не удивляет, так как убийцы очень часто похожи на достойных уважения людей!

— Я слушаю вас...

— Живя еще в Италии, я некоторое время работал на Гранта. А о нем вы слышали?

— Немного... Это шпион?

— Да... Это было давно... Я должен признаться вам, что в то время я был специалистом по вскрытию сейфов... Моя работа пользовалась спросом.

— Даже так?.. Дальше?

— Обычно я работал безоружным, так как считал себя неспособным убить человека. В тот же раз, когда меня застукали, я схватил, что попалось под руку и... Месье комиссар, вы должны понимать, что в подобной ситуации человек не владеет собой.

Такие песни мне знакомы. Звучащие из разных уст, они похожи одна на другую. Они не хотят убивать, но когда им кричат «Стой! Кто идет?», они лупят по голове чем попало.

— Я понимаю вас... В тот раз, когда убили человека, вы работали на Гранта?

— На него...

Я начинаю понимать, но прошу его:

— Вы продолжайте, продолжайте.

— Как я уже сказал вам, месье комиссар, мне удалось сбежать. Мне повезло в том плане, что труп был обнаружен полицией только через день. Я пересек границу в туристском автобусе... Два месяца прожил в Марселе, а потом перебрался в Париж... Я окончательно забросил то ремесло, каким занимался в Италии. Приобрел новую профессию... Но то тяжкое преступление... Воспоминание о нем наполняет мою жизнь горечью, отравляет её.

Мне это тоже знакомо. Подобные речи — всего лишь очередной приступ желания искупить свою вину.

— Что дальше?

— Я познакомился с одной очень милой вдовой, довольно юной еще женщиной... Мы начали жить вместе... Я был счастлив...

Он замолкает, и лицо его туманится неизмеримой печалью.

Я уважаю его эмоции, чувства, но дело не ждет... Поэтому я ненавязчиво, чтобы показать ему, что в голосе французского полицейского не всегда лишь опилки вместо мозгов, тяжело вздыхаю:

— Значит, ваше счастье длилось до того самого момента, пока Грант не нашел вас в Париже?

— Да,— соглашается он, посмотрев на меня, не скрывая восхищения.

— Я хочу знать, зачем вы снова понадобились Гранту?

Вот вам человеческая психология. Отважившись идти до конца, он все-таки надеялся не дойти туда. Поэтому Диано отвечает не сразу. Его глаза долго блуждают в стороне от моих, как бы совершая что-то похожее на велопробег по Франции.

Я решаю помочь ему.

— Он потребовал от вас все, что было украдено вами в ту ночь, когда вы имели несчастье убить должностное лицо?

— Да!

Вот и все... Самое трудное позади! Я снова в который раз восхищаюсь своей проницательностью. Бывают моменты, когда у меня появляется желание завещать свою голову Французской медицине... Они будут потрясены, Нобелевские светила, изучая мой генератор мышления. Вы только представьте себе, банка с головой Сан-Антонио в Музее человека!

— И что же находилось в сейфе, который вы очистили?

— Толстый тканевый пакет с бумагами.

— Что за бумаги?

— Я не знаю... Какие-то чертежи... Я ничего в них не понял.

— Что вы сделали с ними?

— Я, уничтожил их... После всего, что случилось, сами понимаете, я не мог хранить их у себя.

— Я понимаю... Вы сказали об этом Гранту?

— Конечно...

— Он не поверил вам?

— Не поверил... Или сделал вид, что не верит.

В наступившей тишине из-за перегородки доносится истошный крик: это мои господа-коллеги кого-то перевоспитывают.

Диано с ужасом смотрит на меня.

— Что поделаешь,— говорю я ему,— в жизни всегда есть люди, которые не дают жизни другим. Вот и приходится обучать их правилам межличностных отношений.

Я решаю, что наступил именно тот момент, когда следует нанести самый решительный удар моему собеседнику.

— Скажите мне, дорогой Анжело Диано, а почему это вы в течение двух дней не выходили из своего номера?

Это апофеоз... Колени его начинают аплодировать, глаза уставляются на собственные щеки, рот открывается, так как от удивления нижняя челюсть выходит из шарнира.

— К-как... О-от-к-куда вы знаете про это? — шевелит он губами.

— Мы не теряем из виду ни Гранта и ни тех, кто контачит с этим турецким корсаром? Понимаете?

Нет, он пока ничего толком не понимает. Открытие его настолько обжигающе, что его невозможно осознать так сразу. Он полон восхищения моей информированностью. Я произвожу на него впечатление сверхчеловека. И даже сигарета в моей руке кажется ему сейчас мечом правосудия!

Я настраиваю свой голос на голос флика парижской полиции номер 114, признанного защищать общественный порядок.

— Продолжайте!

Кратко, но повелительно!

— Грант вышел из себя... Он заявил, что не верит моей сказке о пропаже документов... Он считает, что я мог торгонуть ими... Наконец, он хочет, чтобы я возместил ему нанесенный ущерб за утерянные документы, иначе он сделает все, чтобы меня задержали и выставили из страны...

Эффектно, ничего не скажешь!

— Каким образом вы могли бы возместить этот, так называемый ущерб? Что он требует от вас?

Диано отвечает не сразу:

— Грант требует, чтобы я взломал еще один сейф.

Трансальпийский темперамент берет свое,— к Диано возвращается его природная словоохотливость.

— Но я не хочу этого, месье комиссар... Я не хочу больше заниматься подобными трюками. Я начал совершенно новую жизнь... Я отказался выполнить его приказ... Тогда Грант заявил, что дает мне на размышления всего два дня... Вот почему я спрятался в том притоне... Но ему удалось разыскать меня и там... Он недавно звонил и просил меня к телефону. Я понял, что ничего нельзя сделать, чтобы спастись от этого демона. Поэтому я и решил явиться к вам и все рассказать.

Он замолкает. Он освободился от сжигающей его изнутри тайны. Я поднимаюсь и кладу свою руку на его плечо.

— Вы очень правильно сделали... Возможно удастся вознаградить вас за откровенность и не передавать нашим итальянским коллегам.

Диано бурно выражает свою признательность. Он хватает мою руку и прижимает ее к своей груди, словно реликвию... Как, например, руку Святого Антуана из Падуи[10] Я с трудом отнимаю у него свою собственную святыню.

— Итак, дорогой мой, продолжим... Я должен буду немедленно доложить о вас своему шефу. Поэтому меня очень интересует, какой сейф требует вскрыть от вас шпион?

— Сейф авиационного завода...

— Ни больше, ни меньше...

Я снимаю трубку телефонного аппарата и прошу соединить меня со Стариком.

— Слушаю...

— Это Сан-Антонио, шеф. У меня есть новости... Я должен немедленно с вами встретиться. Это возможно?

— Это возможно!

Я кладу трубку и обращаюсь к своему клиенту:

— Пойдемте, Диано! Вам все это зачтется!

Старик мог бы быть очень представительным президентом нашей республики со своей королевской осанкой, со своими тонкими интеллигентными руками, похожими на муляж, и с безукоризненно подстриженными ногтями.

Руки он держит скрещенными на груди, что дает возможность убедиться еще раз, что манжеты его рукавов идеально накрохмалены; позолоченные запонки в них сверкают словно галька после дождя.

Чистый взгляд его голубых глаз застывает на итальянце, притихшем в мягком кресле. Вообще, Старик не очень чувствителен к представителям рода человеческого. Для него люди, это, прежде всего, их имена, фамилии, профессии, их поступки или проступки, их роли в обществе, одним словом — пешки. И он обращается с ними как с пешками: маневрирует ими, перемещает, указывает, повелевает... Он не допускает, что люди способны самостоятельно мыслить... Больше того, он не берет во внимание тот факт, что люди имеют сердца, головы на плечах... Сидя немного в стороне, я наблюдаю за ним с восторгом, как будто смотрю захватывающий фильм в кинотеатре.

— Грант не сообщил вам более подробно, на каком именно заводе вы должны ограбить сейф?

— Нет. Он только сказал мне, что это авиазавод.

Диано несколько подавлен величественностью своего собеседника, поэтому голос его глухой, невыразительный.

— Когда вы должны встретиться с ним?

— Сегодня... Так как он дал мне два дня на размышления.

— Где?

— Пока не уточнял.

— Как вы встретились с ним два дня назад?

— Я получил телеграмму с подписью «Ваш друг из Флоренции». Он назначил мне свидание на набережной Межисери’...

Старик берет ручку и начинает на фирменном бланке рисовать сказочных птиц. Он это делает каждый раз, когда напряженно думает. Я думаю, что ему пора бы избавиться от этого комплекса, такого древнего, как и его бювар[11].

— Месье Диано,— шепчу я ему после того, как шеф нарисовал острые шпоры мадагаскарскому грифу,— похоже, что вы нам еще пригодитесь.

— Вы сейчас пойдете к себе,— решает Старик.

— О, Мадонна, идти к себе!

— Именно так... И станете ждать дальнейшего хода событий. Если Грант выйдет на вас снова и поинтересуется причиной вашего бегства из дома, скажите ему, что сделали вы это из-за страха. Он должен понять ваше поведение. Если он станет настаивать, соглашайтесь с его предложением. Вы понимаете меня?

Неспособный произнести ни слова, итальянец медленно наклоняет голову.

Старик снова устремляет взгляд на рисунок. Дорисовав третий глаз шведскому попугайчику, он поднимает свой интеллектуальный хорошо упитанный подбородок к Диано.

— Вы сделаете все, что потребует от вас Гарант.

— Но,— пытается что-то возразить итальянец.

Величественным жестом руки Старик обрезает все возражения.

— Если он просит вас ограбить сейф, вы сделаете это... Вы отдадите ему все, что унесете оттуда... Вы понимаете меня?

— Да, месье...

— Не вздумайте больше скрываться, убегать... Мы незримо будем всегда рядом с вами, готовые в любой момент прийти к вам на помощь. Прошу вас только об одном... Вы должны будете немедленно поставить нас в известность, когда Грант сообщит вам, на каком именно авиазаводе вы должны вскрыть сейф.

— Но как? Как я смогу сообщить вам?

Старик смотрит на меня.

— Ваши соображения на этот счет, Сан-Антонио?

Я задумываюсь всего лишь на мгновение. Мои шарики работают превосходно, и я быстро нахожу решение.

— На улице Шаптал есть ресторанчик «У Святого Марко»... Узнав интересующие нас данные, вы забегаете туда. Прежде чем сесть за стол, подойдете к умывальнику, чтобы помыть руки. В этом месте стена, отгораживающая зал от кухни, не доходит до потолка... Вы пишите, на маленьком клочке бумаги адрес завода и бросаете его через перегородку. Подберет вашу записку хозяин ресторана, мой хороший приятель... Вы поняли?

— Понял.

— Заодно отведайте зайчатины! Ни в одном ресторане Парижа ее не готовят так вкусно, как «У Святого Марко».

Старик нажимает на кнопку звонка. Появляется дежурный.

— Надо подвезти этого господина на нашем фургоне почти до самого его дома,— дает указание Старик.

Он провожает итальянца царственным взмахом своей руки. Я же, более социализированное создание, пожимаю Диано руку.

— До скорой встречи, друг! Прошу вас, ничего не бойтесь. Все будет хорошо...

Диано уходит от нас воодушевленным. Держу пари на горшок вазелина против диска Тино Росси[12], что он соображает намного лучше, чем вся французская полиция.

Как только за Диано закрывается дверь, Старик снимает трубку внутреннего телефона.

— Алло, Берюрье! Вы немедленно начинаете слежку за мужчиной, который сейчас будет садиться в нашу служебку. Вы можете находиться где угодно, но только ни на мгновение не должны терять из виду этого господина! Это очень важно!

Старик тут же кладет трубку, не услышав в ответ привычного для таких срочных дел берюрьевского «Аминь!»

— Ваши соображения, Сан-Антонио?

Я категоричен.

— Итальянец обманывает нас, патрон!

— В чем?

— Речь идет о телефонном звонке Гранта в его номер!

— Интересно! Объясните.

— Мы с Пино наблюдали за поведением Диано в тот самый момент, когда ему кто-то звонил в номер. Но дело в том, что он ни с кем не говорил по телефону. Он даже не подошел к нему. Почему? Мне же он сообщил буквально следующее: «Но ему, то есть Гранту, удалось разыскать меня и там... Он недавно звонил мне прямо в номер...»

— Не убедительно,— делает вывод Старик, выслушав меня.— Об этом ему мог сказать дежурный, когда итальянец выходил из отеля.

— Дело в том, патрон, что я разговаривал с владельцем гостиницы.

— Тогда зачем он явился к нам? Только лишь для того, чтобы сообщить нам, что он убийца, и что его разыскивает итальянская полиция? Не понимаю логики...

— Поживем, увидим.

— Уточните ваши соображения.

— Они очень просты, шеф! Мне кажется, что Грант хочет направить нас по ложному следу, чтобы беспрепятственно осуществить свои планы. Доказательство? С самого первого момента нашего следствия Моргун допустил оплошность. Вместо Гранта начал следить за Диано. И именно с того момента Грант бесследно исчез с поля зрения. Вы не находите это странным? Я нахожу!

— Но карты уже брошены, Сан-Антонио! — пожимает плечами Старик.

— Карты брошены! Вот так всегда. Вот они, старые заезженные штампы в следственной практике!

— Теперь не остается ничего другого, как ждать развития событий,— убеждает меня босс.— Будущее покажет, были ли вы правы!

Как будто будущее имеет привычку отвечать за подобные промахи!

Я ухожу. Два дня неподвижной жизни во вшивом отеле довели меня до умопомрачения. Поэтому мне очень хочется домой.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Бывают дни, когда добиться успеха так же просто, как сварить яйцо. А бывает и наоборот; вы зовете его, называя самыми ласковыми именами, но он не внемлет вашему зову.

Сегодня, впрочем, газета «Франс-Суар» очень точна, что касается гороскопа для скорпионов, значит для меня. Это самый благоприятный период для ругани и всякого рода конфликтов. И ничего другого!

Неудачи в служебных делах, вялость интимных чувств, неприятный визит, а для тех, кто не остерегается, еще впридачу и воспаление поджелудочной железы. Короче, не период для великих подвигов...

Самое лучшее, что я могу организовать сам себе, не ожидая милости звезд, так это как можно скорее забраться под крылышко своей милой мамочки Фелиции. Все мужчины, особенно сильные, испытывают временами огромную потребность вернуться в материнское лоно, чтобы отогреться в нем сердцем. Это случается каждый раз, когда они оказываются на пределе своих сил, когда в своих мытарствах им не за что зацепиться, когда их охватывает отчаяние и безысходность... Бывают в их жизни такие ситуации, которые и разрушают их души, и закаляют их. Ведь тлеющий огонь ничего, кроме дыма, не дает! Детство, видите вы, это болезнь, от которой не удается излечиться никогда.

Нас называют мужчинами, но, по сути своей, мы остаемся все теми же мальчишками, но только уже с морщинистыми рожами! Вы понимаете?[13]

* * *

Войдя в дом, я убеждаюсь, что «Франс-Суар» не солгала. Обещанный мне неприятный визит налицо: мой кузен Гектор. И надо же было ему явиться именно сегодня после такого длительного перерыва. Когда я вхожу в столовую, он сидит в любимом кресле моей Фелиции. Выражение его лица сегодня еще более постное и злое, чем обычно.

Ему всего тридцать первый год, но вынутый из шкафа костюм делает его похожим на хронического вдовца, его серо-черный галстук вызывает приступ удушья. Но вот пробор в волосах под христианского демократа у него получился безукоризненным.

Безгубое лицо кузена кривится в улыбке.

— Здравствуй, Антуан,— говорит он, как будто мы находимся с ним в исповедальне.— Ты всегда опаздываешь, как я вижу.

— Всегда,— соглашаюсь я.— Что поделаешь, мой бедный Гектор, я не работаю как ты в министерстве, где те, кто вырывается вперед, ждут тех, кто опаздывает.

Он хохочет.

С дымящейся супницей в столовую входит Фелиция.

Она бросает мне отчаянный взгляд, зная, что я не выношу нашего кузена Гектора. Она боится, как бы на почве моей антипатии к нему между нами не возникла ссора.

— Ну, что Тотор[14] — начинаю я свою дерзкую атаку,— ты, я вижу, готовишься к зимней спячке?

Он едва не проглатывает ложку.

— Что-о?

— Что слышал! От тебя смердит нафталином! Это по поводу чего, хотелось бы мне знать, ты вырядился в траурные одежды?

С этого начинается наш светский обмен любезностями через стол,— что-то вроде пинг-понга.

— А ты по-прежнему не собираешься жениться? — лезет ко мне в душу потертый пингвин.— Или ты предпочитаешь оставаться в холостяках? Так что, веселее?

И почему некоторые индивиды, вроде кузена, испытывают настоящий оргазм от своей желчности! Откуда она в них? Вы скажете, что причиной являются камни в железах внутренней секреции? Ничего подобного! Злость кормит их, очищает кровь в венах! Проявление желчности — это нормальная функция их организма.

— Все дело в темпераменте, Гектор! — отвечаю я.— И потом, не все же могут, как ты, получить страховку на случай помутнения мозгов!

У кузена отщелкивается вставная челюсть, и ему не остается ничего другого, как отправить ее концом ложки обратно.

— Антуан,— стонет он,— как ты можешь говорить такие ужасные вещи в присутствии своей матери!

— Не кипятись, Тотор,— я мило улыбаюсь ему насколько это в моих силах.— Маман у меня не стеснительная!

Я не успеваю сказать ему все, что хочу: меня останавливает пронзительный телефонный звонок. Фелиция бледнеет. Она уже знает, что после звонка, настигшего меня дома, я долго не задерживаюсь рядом с ней.

— Может, мне подойти к телефону? — спрашивает она нерешительно.

— Ну что ты, мама. Подумай сама.

Я оставляю ее вместе с Гектором и грибным соусом.

Телефон находится в холле. Снимаю трубку и сразу же получаю удар по ушам от раздавшегося на другом конце провода сильнейшего чиха.

— Да хранит вас Бог! — говорю я вместо привычного «алло».

— Я схватил капитальный насморк,— сообщает мне голос Берюрье.

В доказательство сказанного он чихает еще раз,— дисгармония звуков при этом напоминает грохочущую неполадку в системе передачи старого автомобиля.

— О, лучший из дураков, ты что, звонишь мне только затем, чтобы пожаловаться на свой недуг? Ты бы лучше заглянул в ближайшую аптеку!

— Ты думаешь, что у меня есть время заботиться о себе... Я звоню тебе по поводу нашего клиента. Есть новости...

— Что случилось?

— Вечером намечается работа...

— Что?

— Сейчас все объясню... Я действовал по инструкции. Тип живет около площади Вольтера, Леон-Блюм по-старому...

— Все наоборот!

— Что ты говоришь?

— Это раньше площадь Блюм называлась площадью Вольтера!

— Послушай, Сан-Антонио! Умоляю тебя, сейчас не время для исторических справок!

Такого рода призыв Толстяка не может оставить меня равнодушным.

— Я слушаю тебя,— перехожу на серьезный тон.

— Так вот, я со всей ответственностью выполняю свою задачу... Через некоторое время после того, как мы доставили итальянца до дома, оттуда выходит дама... Милая... Пухленькая ... Тебе знаком такой тип женщин! Правда, немного широковата в бедрах...

— Прости меня, Берю,— останавливаю я поток анатомических подробностей,— если ты пытаешься довести меня до дрожи от перевозбуждения, то зря утомляешь себя. Я только вчера имел свидание с ББ[15].

Чихание и гоготание сливаются воедино и порождают такой силы ударную волну, от которой бы, наверняка, лопнула барабанная перепонка, будь она хоть чуть-чуть послабее.

— Так вот, эта краля подходит ко мне...

— Что ты говоришь?

— Представь себе! Подходит ко мне и говорит: «Я жена Диано...»

— Что дальше?

— «Мой муж предупреждает вас, что все состоится сегодня ночью... И что произойдет это на заводе «Вергаман» в Булонье».

Слова его закружились в моей голове словно карусельные лошадки.

— Ты предупредил об этом Старика?

— Пока нет.

— Откуда ты звонишь?

— Из бистро, что напротив дома.

— Хуже не придумаешь! А если он уже смылся?

— Не волнуйся. У меня хороший обзор. Я постоянно слежу за входом в его дом.

— Ты с машиной?

— Нет.

— Я сейчас отправлю к тебе Шарвье с каретой. Но только смотрите мне там!

— За кого ты меня держишь? — обижается Берюрье.

— За того, кем ты есть на самом деле, Толстяк. Я понимаю, что это не блестящий комплимент, но истина дороже!

Я обрываю связь с коллегой, так как события требуют немедленной связи со Стариком.

Немедленной, но Старика нет на месте. Говорят, что он на совещании у министра, что он буквально минуту назад как вышел. Раз вышел, значит не скоро вернется. Министры, они народ ленивый, любят долго заседать, осознавая свою ответственность перед народом, не то, что мы, которые вопреки им, действуем решительно, быстро, чем удивляем всех.

Звоню Шарвье... Этот молодой красивый парень, который совсем недавно работает со мной, уже проявил свои бойцовские качества, так необходимые в нашем ремесле.

— Отправляйся к Берюрье по известному тебе адресу. Будьте максимально внимательны и ответственны. Имейте в виду, что за нашим клиентом могут следить и другие. Поэтому не очень засвечивайтесь там. Но вычислив их, следите за ними особенно тщательно. От них можно ждать всяких гадостей!

— Понял, шеф...

— Ги, дай трубку Пинюшу...

— Он в кафе.

— Тогда забеги туда и передай, что я жду его звонка. Скажи, что это очень срочно.

— Положитесь на меня.

Возвращаюсь в столовую.

— Предполагаю, что звонила женщина! — пытается шутить кузен Гектор с улыбочкой, которая бы привела в ужас самого Иуду.

— Ты не ошибся! Усатая красавица в подкованных туфлях, таких, как у тебя.

Я обращаюсь к своей Фелиции:

— Дела таковы, маман, что через четыре минуты я должен исчезнуть!

Она молчит, но я понимаю ее молчание. Она снова остается одна. Правда некоторое время с ней побудет этот обормот. После десерта он предложит ей сыграть в шашки. Она согласится, чтобы не обидеть нашего родственничка. Она у меня очень доброжелательная, моя Фелиция, и совсем не меняется с возрастом!

Опять звонит телефон.

— Ты прямо нарасхват, как я вижу! — злословит кузен.— Эти дамы тебя атакуют капитально.

— Я ведь обслуживаю их на дому. Сейчас вот принимаю заявки!

— Антуан, это месье Пинюш! — кричит из холла Фелиция.

Только она называет старого оборванца «месье».

По его голосу понимаю, что он уже опрокинул не один стаканчик красного вина.

— Ты сказал, чтобы я...— начинает он своим ангельским голоском.

— Я знаю, что я сказал. Если ты ещё не окосел окончательно, то как можно скорее распрямляй свои крылья...

— Что за инсинуации, шеф! — протестует он голоском евнуха.

— Не играй в оскорбленного дедушку! Я знаю, что в юности ты сыграл много ролей, увлекаясь театром, но роль, которую ты пытаешься разыграть сейчас, совсем не твоего амплуа. Бери немедленно такси и приезжай ко мне в Сен-Клу!

— Ты приглашаешь меня на обед?

— Вместе с ангелами, дорогой мой...

— Как хорошо! А то с самого утра у меня во рту не было даже крошки...

— Фелиция приготовит бутерброд для тебя... Не вздумай только, оборванец, заходить в гастроном!

Его вздох напоминает первые признаки дождливого муссона.

— Лечу!

И действительно, через четверть часа на аллее сада показывается худенькая фигура Пино. Он входит в дом со шляпой в руке и склоняет голову перед моей Фелицией, бормоча в ее адрес интеллигентные любезности.

Тронутая изысканными манерами моего коллеги, Фелиция сообщает гостю:

— Я приготовила вам угощение.

Пинюш немного жеманится, а потом все-таки опускает бутерброд в карман, обещая съесть его позже.

Я увлекаю его за собой к выходу.

— Куда же вы, Антуан? — протестует Фелиция.

— Вы видите, как он обращается со мной,— жалуется Пино.— Пойдем, палач! — Это уже ко мне.— Но я знаю, что ты все равно любишь меня!

— Я боготворю тебя, Пинюш! Ты украшаешь мою жизнь, как гипсовый Пьерро, играющий на мандолине, что стоит на буфете в столовой Генриха II.

— Куда мы? — спрашивает он, когда мы выходим из дома во влажную ноябрьскую ночь.

— На ипподром.

— Опять?

— Опять...

Прихрамывая, он бежит со мной до самого гаража.

— В моем возрасте я уже заслуживаю хотя бы немного покоя.

— Терпение, мой друг! Еще немного и ты получишь право на вечный покой! Кстати, что ты предпочитаешь

больше, георгины или хризантемы?

* * *

Довольно скоро мы оказываемся у завода «Вергаман», что расположен на берегу Сены. Я как-то в одной из газет читал, что это опытное производство по разработке летательных аппаратов будущего.

Получив по пути от меня всю информацию, Пинюш выражает скептицизм:

— В этом деле может быть только две версии, и обе не в нашу пользу. Первая: Диано искренен с нами. Но тогда команда Гранта не могла не заметить, что мы идем по ее следу. Вторая версия — следствие первой. То есть, нас заманивают в ловушку и похоже, что мы шагаем туда к огромной радости для наших врагов...

Я соображаю. Он во многом прав. Мы авантюрничаем на скользком пути. Я тоже думаю, опираясь на свою интуицию, что Грант и его компания знают, что мы идем по их следу и готовимся нанести удар. Это что, остановит их? Смешно надеяться! Тогда следуйте моей логике, если вы еще способны делать это. Мы сомневаемся, что они сомневаются! Значит, мы не должны делать ничего того, что они ждут от нас! Понимаете? Нет! По вашим осунувшимся лицам я понимаю, что вы начисто лишены полета фантазии. Вы совсем запустили свой мозг, дорогие мои! Вам надо употреблять побольше рыбы, источника фосфора... Я убежден, что вам уже ничто не поможет, но все-таки попытайтесь. Тем более, что это вам обойдется совсем недорого!

Мы останавливаемся на берегу реки в тени деревьев. Отсюда хорошо виден единственный вход на территорию завода. Над кирпичным забором натянуто еще и ограждение из колючей проволоки, которая, вполне возможно, находится под напряжением, так что перелезть через забор практически невозможно.

— Послушай, Пино,— обращаюсь я к коллеге,— тебе придется пойти к противоположному углу забора. Оттуда ты сможешь держать под наблюдением сразу две стены. С этой же точки я тоже вижу две. Таким образом, мы сможем одновременно наблюдать по всему периметру.

Он молчит. Я толкаю его локтем в руку. Пино начинает ругаться и скулить: — О-йой-йой!

— Что с тобой?

— Я укусил себя за губу.

— Что за чушь?

— Я хотел съесть бутерброд. Посмотри, мне кажется, что я истекаю кровью.

— Откуда у тебя кровь? Тебя пришлось бы разрезать пополам, чтобы получить хоть одну каплю крови! Пошел, алле-оп!

Не переставая браниться, Пинюш покидает машину.

— Послушай,— шепчу я ему вслед.— У тебя еще что-нибудь кроме бутерброда есть?

— Конечно! Пистолет!

— Вот и хорошо. А то знаешь, на пикнике иногда без него никак не обойтись!

Пино растворяется в темноте.

Часы показывают двадцать минут одиннадцатого. Я настраиваю себя на терпеливое ожидание событий, которые должны произойти здесь в ближайшее время.

Мне не сидится. Меня съедает нетерпение, а я, в свою очередь,— чехлы сиденья!

Но время неподвластно нам! Очень легко обмануть жену, коллектив, лучшего друга (самое простое!), можно даже обмануть самого себя, но время не обманешь! Оно сопротивляется, оно протестует! А казалось бы, ну что там, секунда! Подумаешь! Даже минуты кажутся такими короткими, когда, например, звонишь в Лондон. Сейчас же, в темноте, я ощущаю каждую секунду. И каждая из них мне кажется бесконечной! В такие минуты ожидания меня постоянно осаждают мысли о том, что я мог бы сделать полезного за это напрасно уходящее время.

Например, из собственного опыта: за одну секунду я расстегиваю гульфик своих брюк; за десять прочитываю первую страницу газеты «Франс-Суар»; за три минуты я могу сварить яйцо всмятку; за час покорить любую женщину; за два часа помыть свой автомобиль; а за три — сделать два оборота вокруг Земли.

Я вынужден прерваться: недалеко от меня останавливается такси и из него выходит Диано.

Он в черном костюме, в черной рубашке и в черных туфлях. В руках у него пакет. В нем, конечно же, нужный инструмент: отмычки от всего города. Движется он осторожно, оглядываясь по сторонам. Меня он не замечает. Диано недолго возится с входным замком... И снова я жду. Но теперь уже легче: операция началась!

Итак: Диано на своем месте, а мы на своем. Каждый занят своим делом, своими проблемами. Карты брошены, игра начата!

Продолжаю наблюдать за своим полупериметром. Я предполагаю, что Берюрье и Шарвье находятся где-то рядом. Заделались под невидимок! Неплохо работают.

И снова ожидание. Странным, на первый взгляд, кажется то, что происходит в глубине завода, и вообще все, что связано с этим делом. Диано сейчас очищает сейф, и мы позволяем ему.

Больше того, он это делает с нашего благословения. Он рискует своей жизнью, так как завод, безусловно, охраняется. И мы позволяем ему рисковать своей жизнью, даже заставляем. Разве это не странно? Если ему удастся выкрасть секретные документы, то он передаст их тому, на кого работает. Это тоже будет сделано с нашего согласия. Это тоже странно! Не много ли странностей? — спросите вы. Отвечаю: немного! Это поможет нам в главном: выйти на, гнездо шпионажа в нашей стране.

Мой пульс начинает беситься! Стараюсь успокоить его. Все будет нормально, как говорил мой старый друг граф Тюрен[16], обладающий холодным рассудком и железной волей: «Ты дрожишь, каркас[17], но если бы ты знал, куда я сейчас понесу тебя, то сразу бы умер от страха». Я предчувствую беду, как, наверное, предчувствуют животные все страшные катаклизмы в природе. И меня охватывает чувство вины. Может, и не надо было посылать Диано исполнять волю Гранта, а защитить его и постараться вытянуть из него побольше сведений об этом шпионе. И полученных данных, может, вполне хватило бы, чтобы заманить Гранта в ловушку.

Но уже поздно что-либо менять. Игра начата!

Я встряхиваю головой, прогоняя пессимизм. Я ведь человек действия! Не так ли? Даже дамы могут подтвердить это!

* * *

Капля за каплей истекает время промозглой ночи. Уже почти час, как Диано скрылся за дверью завода. Осень развешивает клочья тумана на блестевшие ветви деревьев. Мимо меня проезжает пара полицейских на мотоциклах. Говорят, что одна ласточка не делает весны. Не сделают погоду и эти две. Пусть проезжают мимо своей дорогой. У них своя задача! Треск их мотоциклов постепенно поглощается расстоянием, и набережная вскоре снова становится пустынной и печальной. Ни шума, ни звука. Правда, изредка раздается жалобный скрип. Это гуляка-ветер пытается расшевелить застывшие от холода и изморози ветви старых лип.

Мне кажется подозрительным то, что ни моих людей, ни людей Гранта не видно даже на горизонте ночной набережной. То ли сырой холод разогнал их по теплым углам, то ли они, и те, и другие, замаскировались словно хамелеоны.

Когда, наконец, большая стрелка часов совершает полный оборот, заводская дверь слегка приоткрывается, и оттуда выскальзывает Диано.

Он беглым взглядом оценивает обстановку, а затем, втянув голову в плечи, почти бегом устремляется по набережной в сторону моста. Ему страшно! Когда Диано удаляется от меня метров на пятьдесят, я потихоньку трогаю с места. Стараюсь ехать в тени деревьев. Итальянец тоже избегает освещенных мест, прижимается к забору. Неужели он не слышит шум моего автомобиля? Неужели ему неинтересно, кто преследует его: друг или недруг?

Диано неожиданно останавливается. Правда, его замешательство длится всего несколько секунд. Я понимаю в чем дело: автомобиль моих коллег (я узнаю его издали!) перегораживает путь Диано. Он не намерен поворачивать назад, а лишь слегка свернув в сторону, продолжает свой бег. Куда?

Я приветствую друзей взмахом руки, проезжая мимо них. Они же мой жест воспринимают как сигнал к действию

и стартуют словно ошалелые, уходят далеко вперед, как бы демонстрируя Диано и мне, что путь свободен.

Интересно все-таки, куда он направляется?

Черт возьми, почему он такой трусливый? Знает ведь, что мы находимся рядом с ним?

Чего и кого он боится?

Я не успеваю найти возможный вариант ответа, как ночь разрывает выстрел[18]. Итальянец падает, как будто споткнулся о край тротуара.

Я резко торможу, выскакиваю из машины и, сунув два пальца в рот, свищу во всю мощь легких... Подхожу к распростертому телу Диано. Он убит наповал. Пуля снесла половину черепа и теперь почти безголовое тело итальянца напоминает филе селедки.

Ко мне лихо подкатывает автомобиль моих двух каскадеров.

— Негодяи, сволочи! Они все-таки убили его! — негодует Берюрье своим низким басом, который заслуживает того, чтобы украшать Миланскую оперу «Ла Скала».

— Выстрел сделан со стороны Сены... Берю, ты оставайся рядом с телом... Ты, Ги, идешь вдоль берега до самого моста,— распоряжаюсь я и, вытащив из кобуры свой 38 калибр, спускаюсь по лестнице с набережной к Сене.

На приличном расстоянии угадывается тень человека. Она приближается к предмету, качающемуся на волнах. Лодка? Значит, у стрелявшего есть сообщник. Значит, убийство Диано было спланировано заранее. Знали они и его маршрут после ограбления сейфа!

Убийца впрыгивает в лодку и мгновенно запускает двигатель.

Я поднимаю пистолет, но лодка пляшет на волнах, поэтому посланные ей вдогонку три пули только лишь взрывают на поверхности реки три белых фонтанчика. Лодка удаляется в сторону моста. Это феноменально, но она, действительно, плывет к мосту, на котором появилась фигура Шарвье.

Я уже знаю, что произойдет сейчас. Мой юный коллега — обладатель трех бронзовых медалей и четырех шоколадных, полученных им в конкурсе по стрельбе из пистолета. Он смог бы устроиться на работу в метро, чтобы компостировать билеты выстрелами из пистолета, окажись безработным, что вообще маловероятно.

Как только лодка подходит к мосту, раздаются один за другим два выстрела. Лодка теряет управление, описывает большую дугу и на полной скорости врезается в борт стоящей на якоре шаланды.

Я взбегаю на набережную и не узнаю ее. Тело Диано окружено толпой ночных ротозеев! Откуда они взялись? Еще совсем недавно набережная поражала своей пустынностью. Я понимаю, что люди любят кровь не только в виде жареной кровяной колбасы! Они жаждут кровавых зрелищ! И чем обильнее потоки крови, тем сильнее их впечатления. Циркового представления им уже недостаточно! Пресытились! Как только где-то появляется труп, они уже тут как тут, слетаются, словно принадлежат к семейству кондоров!

Как они противны мне, эти любители острых ощущений! Надо только видеть, как они толкают друг друга локтями, чтобы поближе приблизиться к лежащему на земле...

Что поделаешь, эти вампиры в домашних тапочках собираются жить вечно! А как же, они ведь ощущают себя сверхчеловеками рядом с бездыханным телом!

Берю и Пино разгоняют толпу любопытных.

Я начинаю ревизию сумки Диано. В ней ничего, кроме инструмента! Конечно же, он служил итальянцу не для ремонта будильников...

В карманах его тоже пусто! Что это может означать? Не удалось открыть сейф? Или?..

Дело приобретает иной оттенок.

Вскоре прибывает машина криминальной полиции. Я сообщаю им некоторые данные и спешу к Шарвье.

Пораженный метким выстрелом Шарвье, убийца Диано уже лежит на брусчатке набережной. Здесь тоже толпа, но большую ее часть составляют матросы. Они и помогли Шарвье вытащить тело убитого на берег. Я не верю своим глазам: это же Грант!

— Может и не надо было стрелять на поражение? — спрашивает меня юный коллега.— Но, заметив, что вы промазали, я решил не дать ему уйти...

Я похлопываю его по плечу.

— Нормально!.. Ты правильно сделал, старик!

— Комиссар, я первый раз убил человека...

Я понимаю его смятение и душевные муки. Когда-то давно я пережил подобное потрясение. Убить человека,— это совсем не то, что метко стрелять по мишени, когда сердце наполняется радостью от каждого удачного выстрела.

— Малыш, не ломай качан! У него в жизни все равно было больше шансов умереть от пули, чем от свинки! И потом, он ведь очень спокойно грохнул итальянца, не мучаясь и не сомневаясь.

Карманы Гранта тоже пусты! Я потрясен! Мое предчувствие не обмануло меня. Мы на ложном пути! В какие-то четыре минуты лопнула хорошо спланированная операция...

Кажется, весь квартал собрался у моста. Сурки в пижамах изображают из себя мыслящих существ. Мужчины с дипломатическими мешками под глазами, с бесцветными губами, с нездоровым цветом кожи... Дамы с блестящими от макияжа лицами, растрепанные, уродливые. Ужас! Есть от чего бежать без оглядки в общество бретонских моряков «Радость гомосексуалистов!»

Чтобы рассеять толпу, я одеваю на лицо маску свирепости.

— Дамы и господа, пошли бы вы отсюда... спать! Представление окончено... Продолжение вы прочтете завтра в ваших любимых газетах.

Будучи гражданами законопослушными, зрители начинают расходиться. Смешные идиоты по жизни! Среди них найдутся и такие, которые отметят этот ночной переполох еще одним оргазмом, отчего у некоторых из них родятся припадочные дети!

Нет, нет, не такие они уж и плохие люди,— за внешней придурковатостью скрывается интеллект. Правда до него не так легко достучаться даже им самим! Когда они начинают думать, то даже слышно, как в их черепках раздается треск, как будто кто-то колет орехи.

— Программа действий? — интересуется Берю.

Я только сейчас обращаю внимание, что нос Берюрье стал еще крупнее, еще фиолетовее, а одна щека еще толще.

— Ты что, Толстяк, забеременел на одну щеку? Или у тебя флюс?

Он начинает так сильно чихать, что я уже начинаю опасаться, не спровоцирует ли это зарождение внеочередного тайфуна в природе.

— У меня начинается абсцесс,— жалуется Берю, закончив чихание на все и всех.

— Ты, наверное, хочешь сказать, заканчивается,— поправляю я его.— Насколько я понимаю и созерцаю результат, то вся твоя жизнь была посвящена абсцессу. Ты ведь ему подарил свое тело! Результат налицо: сплошной абсцесс!

Добрые глаза Берю упрекают меня в злоязычии.

— Ну что же, вольные стрелки, я обещаю вам дивертисмент высшего класса!

— Куда идем? — спрашивает Берю.

— На завод «Вергаман».

— Прямо сейчас?

— Ты знаешь, что говорят в подобных случаях? Время не властно над храбрыми!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

На пороге распахнутой двери стоит ночной сторож завода и с нескрываемым интересом наблюдает за всем, что происходит на набережной.

Я показываю ему свое удостоверение.

— Полиция!

— Но я ничего не видел! Я только что вышел! — начинает он защищаться.

Вам знакомы такого типа прохвосты. Они ничего не видят, ничего не слышат.

— Я о другом! Речь идет о краже на вашем заводе, соучастником которого вы являетесь!

Конечно же, ему не хватает кислорода. Как бы не пришлось этому месье делать искусственное дыхание! Он вот-вот потеряет сознание, но, справившись с минутной слабостью, выкрикивает:

— Что-о?

— Во-ров-ство!

— Вы шутите?

— Иногда шучу! Бывает... Но сейчас не до шуток... Разрешите нам войти.

Конечно же, старый хрыч начинает ворчать. Он раздражителен, как любой обладатель язвы двенадцатиперстной кишки, которому перевалило за пятьдесят. Взгляд его глаз настолько пронзителен, что пассажиры автобуса, окажись он в нем, без напоминания предъявляли бы ему билеты для контроля.

— Это невозможно, месье комиссар! Наше предприятие работает на оборону страны.

— Меня абсолютно не волнует, на кого вы работаете, то ли на оборону, то ли на рекламное бюро... Я хочу взглянуть на ваш сейф...

— Но он находится в кабинете директора. У меня нет ключа.

— Ключ не понадобится... Пари, что дверь открыта.

Сторож пожимает плечами.

— Господа, я обязан сообщить о вашем визите директору.

— Прекрасно! Сообщайте!

Он проводит нас в свой кабинет, помещение из двух небольших комнат. В первой — налицо весь набор аксессуаров подобного офиса: стол, два стула, электрический фонарик, последний номер журнала «Французский охотник», литровая бутылка красного вина и игральные карты, телефон..

Не спуская с нас тяжелого, словно мешок с песком, взгляда, он набирает номер.

Пино и Берю пожирают глазами бутылку с вином. Я выразительной мимикой гашу огонь желания, вспыхнувший в их очах.

— Алло! Могу ли я, поговорить с месье Монфором. Скажите ему, что звонят с завода! Здесь полиция.

Ждать приходится недолго. Сторож начинает очень подробно излагать директору о нашем визите. Потеряв терпение, я отнимаю у сторожа трубку.

— Алло! С вами говорит комиссар криминальной полиции Сан-Антонио. Здравствуйте, месье директор. Простите, но крайне необходимо ваше присутствие здесь, на вашем заводе. У меня есть все основания думать, что вас обокрали.

Издав вопль отчаяния, директор говорит, что выезжает немедленно.

Противная рожа сторожа изображает неприкрытое презрение.

— Обокрали! — бубнит он.— Как же это могло случиться, если нас здесь два сторожа. Каждый час, по очереди, мы совершаем обход территории завода... Обокрали?!

— И где же соизволит быть сейчас ваш напарник, месье сторож?

— Делает обход.

— К какому числу он должен вернуться?

Мой скептицизм встряхивает гормональную систему сторожа. Он краснеет, как небо в ноябре.

— Он должен скоро вернуться...

— Как давно он отправился в свой рейс по заводу?

— Скоро будет час.

— Значит, час назад вы были вместе.

— Да.

— Именно час назад на завод проник посторонний человек. Он пришел мимо вас. И как же могло случиться, что вы вдвоем не заметили его?

— Сюда никто не входил!

Его самоуверенность начинает грызть мои коленные чашечки.

— Послушайте меня, мой старый Святой Томас[19], если я говорю вам, что входил, значит, входил. Я видел это своими собственными глазами... Вы хитрец! Неужели вам кажется вполне естественным то, что происходит ночью на набережной рядом с вашим заводом? Убивают людей, собирается толпа любопытных! А вы даже не хотите подумать, а вдруг эти события имеют какое-то отношение к охраняемому вами объекту!

— Но я действительно ничего не слышал. У нас очень надежная система сигнализации, так что проникнуть незаметно на завод практически невозможно.

Он подходит к установке сигнализации, и я замечаю, как смертельная бледность покрывает его лицо. Плоская рожа сторожа становится еще более плоской и напоминает луну в фазе полнолуния.

— Система отключена! — беззвучно шевелят губы сторожа.

— Убедились, что не так все просто, как вам бы хотелось!

— Но я лично сам включал ее... Я точно помню!

— Тогда вам еще один вопрос. Итак, вы действительно час назад со своим напарником находились в этой комнате? Как я понимаю, вы играли в карты.

— Играли...

— Где вы сидели во время игры?

Он показывает мне стул, повернутый к двери спинкой.

— Я так и думал! — вырывается у меня.

— Что вы думали?

— Очень долго объяснять вам...

Заинтригованный молчанием своих коллег (и любой, кто знает их, был бы заинтригован!) в течение всей моей беседы с хранителем секретов государственной важности, я оглядываюсь и понимаю причину их немоты. Не устояв перед соблазном, они спокойно допивают бутылку красного вина.

Снаружи доносится звук автомобильного клаксона. Сторож застегивает служебный китель на все пуговицы.

— А вот и месье директор,— сообщает он нам, торопясь к входной двери.

* * *

Монфор, понимаешь с первого взгляда, принадлежит к элите. Это заметно по его автомобилю «Ягуар», по покрою его пальто, и особенно по лысине.

Лысина очень красноречивый элемент человеческой внешности. По ее внешнему виду, форме, по ухоженности, по «географическому положению» можно определить к какому сословию в обществе относится обладатель лысины. Существует тысяча видов лысин... Полное облысение, частичное, лицемерное, духовное, недуховное, интеллектуальное — от разжижения мозгов; от невралгического же воспаления плечевого сустава облысение бывает продолговатое, круглое, тевтоническое. Существуют и другие виды лысин, не говоря уже о тех, о которых мне поведала своим шаловливым голоском юная баронесса Тюшеленг дю Проз; нет, она не внучка генерала Лавер-Жувана; это та девушка, у которой на правой ягодице есть татуировка циферблата.

Короче, лысина Монфора единственная и уникальная. Она тщательно ухожена, выбрита, подпалена, обработана сульфамидами и серной кислотой, отполирована, ароматизирована, вулканизирована, слегка мраморизирована, одним словом, это лысина номер один, настоящая лысина элитарного представителя, которая дается природой только избранным. Такая лысина может появиться в результате Многовекового отбора, и кто только не принимал участия в этом процессе: мушкетеры, прелаты, королевские любовницы, адмиралы, контрадмиралы и идиоты.

Сначала он окидывает меня оценивающим взглядом, лотом подходит и протягивает руку, предварительно сняв перчатку.

— Что происходит здесь, месье комиссар?

— Я уверен в том, что была предпринята попытка ограбления вашего сейфа.

Директор поворачивается к сторожу.

— Что это значит, Мао?

— Я ничего не понимаю, месье директор... Сигнализация оказалась отключенной.

— Где Бурже?

— Совершает обход...

— Вы желаете пройти в мой кабинет, месье комиссар?

— Я сгораю от желания и нетерпения!

Шествие возглавляет, естественно, Монфор, за ним плетутся на непослушных ногах Пино и Берю, а замыкающим иду я, единственный сын Фелиции.

Мы пересекаем просторный двор завода, загроможденный какими-то материалами, потом проходим через просторный цех, заставленный станками, назначение которых мне непонятно. Инженерный корпус завода, конечно же, современное здание, со стеклянными стенами от пола до потолка. Его просторные, пустынные коридоры с футуристической мебелью создают впечатление, что находишься на космической станции.

Монфор вынимает из кармана ключи, хотя делать этого не следовало бы, так как даже издали видно, что дверь его кабинета всего лишь прикрыта.

— Мой Бог! — вскрикивает Монфор, заглядывая в кабинет.

Не задерживаясь на пороге, он бросается к сейфу и застывает перед ним, как баран перед распахнутыми воротами: сейф пуст.

Пино, потерявший все силы в ночных перепитиях и воспринявший кражу на заводе так же трагично, как потерю своего первого зуба, падает в кресло директора, словно чайка с глубины неба на риф.

— Пропали чертежи! — бурчит обладатель престижной лысины.

Вот и наступает время вступать в игру Сан-Антонио.

— Что за чертежи, месье директор?

— Чертежи «Ализе 3»...

— Вы думаете, что я знаю все о вашем «Ализе»... Я могу только догадываться, судя по названию, что речь идет о летающем аппарате нового поколения.

Я задаю сначала классические вопросы, так как они необходимы для следствия.

— Кто имеет доступ к сейфу?

Три человека. Я и два моих инженера. Я часто отсутствую на заводе... Инженерам же приходится обращаться к документации в процессе работы.

— Кто эти люди?

— Это инженеры Консей и Болемье.

— Их адреса?

Директор диктует данные Берюрье.

— Месье Болемье в настоящее время находится в отпуске,— сообщает мне Монфор.

— Как давно он в отпуске?

— Уже два дня.

— Я полагаю, что у вас остались копии украденных документов?

— Естественно... Они заложены в банк. Но пропажа этих документов — настоящая катастрофа для безопасности нашей страны. Кроме документов, в сейфе был еще и макет этого летающего аппарата. Я не могу дать вам полное техническое описание его, но скажу только, что самолет будущего имеет вертикальный взлет.

Наверное, потому, что спит на авиазаводе, Пино храпит как эскадрилья «Нормандия-Неман». Я резко поворачиваю кресло в направлении обратном ходу швейцарских часов. Пино катапультирует и приземляется на пол кабинета. Проснувшись, он начинает заводить свою старую и ставшую любимой песню о непочтительном отношении молодежи к его годам.

— Берю и Пино, вам придется побродить немного по территории завода, поговорить со сторожем, который где-то заплутал. Конечно, если эта встреча еще возможна.

Монфор подпрыгивает на месте, от чего его третий и предпоследний волосок на голове взлетает вверх.

— Вы считаете, что грабители могли его убить?

— Это не кажется мне невозможным!

— Это чудовищно,— стонет директор и опускается в кресло. Он обхватывает голову руками и повторяет: — Чудовищно!

Я молчу.

Монфор снимает телефонную трубку.

— Простите меня, месье директор, кому вы собираетесь звонить?

— Инженеру Консею... Я предпочитаю информировать его о случившемся до того, как он узнает об этом из утренних газет.

— Не делайте этого! Я сообщу ему сам... Мне крайне необходимо лично пообщаться со всеми, имеющими доступ к секретным документам.

Он соглашается... Телефонная трубка переходит в мои руки, и я информирую Старика о ночных событиях. Он потрясен, наш Босс! И есть от чего быть таким. Если министр узнает, а он узнает обязательно, что воровство и убийство совершены на наших глазах и по нашему сценарию, то Старику придется лишиться кресла или, в лучшем случае, сменить его на другое, еще более неблагодарное, чем это.

Мои скауты возвращаются довольно скоро: они вносят в кабинет тело мужчины и опускают его на ковер.

— Бурже! — шепчет директор, побелев словно айсберг.

— Мы нашли его в конце коридора,— объясняет Берю. Заметив, что сторож приоткрыл глаза, директор спрашивает его:

— Что с вами, Бурже?

Парень издает такой жалобный стон, от которого бы защемило сердце даже у самого строгого фининспектора.

— Головой! — бормочет он.— Моя бедная голова...

Я ощупываю его бедную голову и не нахожу на ней ничего, угрожающего здоровью, даже элементарной шишки.

— Вас оглушили? — спрашиваю я.

— Да... Я шел по коридору... Неожиданно ощутил сильнейший удар по голове и... Нет, больше ничего не помню...

— Несчастный Бурже! — причитает директор.— Что вы собираетесь предпринять? — спрашивает он меня.

— Прежде всего, отвезти этого месье в больницу. После чего немедленно начну следствие... Месье директор, хочу попросить вас об одном лишь: вернуться домой и ни с кем не говорить о происшествии на заводе. До завтрашнего дня. Это нужно для следствия. И это наше требование!

— Как скажете, месье комиссар,— отвечает покорно директор.

** *

Отправив тела убитых в морг, мы оставляем Шарвье в компании с ночным сторожем.

Отъехав от завода, я обращаюсь к Бурже.

— Прежде чем отвезти вас в больницу, я думаю, что надо бы предупредить вашу семью. Вы согласны?

— У меня нет семьи,— вздыхает он.— Я одинокий.

— В таком случае мы предупредим консьержку. Через несколько часов ваш дом будет окружен толпой журналистов. И не хотелось бы, чтобы она, не зная ничего, намолола им разной чепухи. Понимаете?

— Я живу на улице Вожирар, дом семь...

— Этаж?

— Третий.

— Вас не утомляют мои вопросы?

— Нет, я чувствую себя намного лучше... Я даже думаю, стоит ли обращаться в больницу?

— После подобной травмы желательно сделать снимок... Возможно сотрясение мозга...

Менее чем через четверть часа я останавливаюсь перед домом номер семь по улице Вожирар. Входная дверь распахнута настежь. Она в таком аварийном состоянии, что к ней страшно даже прикоснуться.

Я взбегаю на третий этаж, использую свой универсальный сезам, с помощью которого, как вы уже знаете, я открываю любые замки.

Берлога Бурже похожа на общественный туалет. Комната, кухня, прихожая — все в запущенном состоянии,— захламлено, завалено в неописуемом беспорядке.

В раковине на кухне целые Гималаи немытой посуды.

Кровать покрыта одеялом, которое уже нельзя было бы использовать как флаг в случае капитуляции! Для пиратскою же — вполне подошло бы!

Пораженный обстановкой, я застываю посередине комнаты. И вдруг меня словно осенило, я подскакиваю на месте, как Сенж-Сенж[20].

В такие моменты мой мозг работает словно радар.

Я направляюсь прямо к кровати и заворачиваю матрас в изголовье вместе с постельным бельем. И вот то, что я ищу: небольшой бумажный пакет. В нем пятьсот тысяч франков.

— Вот и все! — сообщаю я, садясь за руль.

Бурже старается улыбнуться, но улыбка получается вымученной.

Я сворачиваю на мост, направляясь, конечно же, по месту своей службы.

— А в больницу разве сюда? — простота Берюрье меня доводит иногда до бешенства.

Удар ногой в щиколотку и он, издав поросячий визг, выключает свой неуместно изрекающий глупости речевой аппарат.

Двор криминальной полиции похож на многие больничные дворы. Мне приходилось видеть и пострашнее!

— Вы сможете идти самостоятельно? — спрашиваю я парня, когда мы останавливаемся перед входом в здание.

— Думаю, что смогу...

Если он думает, значит, он существует!

В сопровождении своих верных коллег мы со сторожем Бурже проходим по коридорам полиции. Таблички на дверях кабинетов такие, как например, «Отдел инспекторов» или «Комиссар такой-то» слегка шокируют сторожа, и он даже выражает свое удивление тем, что эта больница отличается от других, в которых ему приходилось бывать.

Я открываю дверь своего кабинета и включаю свет.

— Прошу вас, входите и будьте как дома! — приглашаю я остолбеневшего Бурже.

Ноги его становятся ватными, непослушными. Наблюдательный Берю, поняв это, помогает ему поудобнее устроиться в жестком кресле.

— Как ваша бедная голова? — спрашиваю я ночного сторожа авиазавода.

Он слишком потрясен, чтобы ответить мне.

Молчим и мы. Прислонившись к двери, Пино начинает разминать сигарету, превращая ее, как всегда, в лохмотья.

Берюрье сдвигает на затылок свою фетровую мочалку, которую он называет шляпой.

Пора начинать.

Бурже поднимает наполненные страхом глаза на мое доброжелательное лицо.

— Гладкое дело, правда? — спрашиваю я его.— Два трупа, да и вам досталось...

С большим трудом он отклеивает язык от розового нёба, чтобы промычать беззвучное «да».

Тогда я очень театральным жестом достаю из кармана знакомый ему пакет, увидев который он зеленеет.

— Тебе плохо, сокровище мое? — спрашиваю я.

Он молчит.

Я разворачиваю сверток и начинаю тасовать купюры словно карты.

— Это твои сбережения?

— Да... Я хотел купить мотоцикл...

— Придется подождать,— говорю я.— Немного, лет пять. Правда за это время цены могут подскочить...

— Но... Я...

— Да, корифей, ты! Ты решил надуть нас, обвести вокруг пальца, но пальцем в небо попал сам! Легенда о нападении на тебя шита белыми нитками. Я сейчас расскажу, как все было. Тебя купили за полкуска. За эти паршивые деньги ты отключил сигнализацию и отвлекал игрой в карты своего напарника, когда вор дважды проходил мимо вашего бюро. Только после того, как грабитель спокойно вышел с завода, ты отправился в свой очередной обход... Из которого тебя принесли мои коллеги. Ты сыграл роль пострадавшего... Я ошибаюсь?

Он отчаянно пытается защищаться:

— Но это неправда! Клянусь!

— Не стоит клясться! Ты не свидетель, а обвиняемый!

— Но вам должно быть стыдно так обращаться со мной. Моя голова просто раскалывается.

— Как и было обещано, вам сейчас сделают снимок.

Я обращаюсь к Берюрье, главному специалисту по раскрепощению хитрецов, молчунов и всякого иного отребья:

— Сделай рентгенограмму этому месье... Я думаю, что достаточно будет всего лишь одного снимка.

Берю разминает свои толстые сосискообразные пальцы.

— Итак,— выражает свои мысли специалист скудно, но зато очень доходчиво.— Или ты выкладываешь все, или ты получаешь все... сполна.

— Вы напрасно подозреваете меня. Я ничего не знаю!

Я...

Великолепный апперкот Берю обрывает лепет предателя, срывает его со стула и опускает на пол. Толстяк хватает двумя руками галстук поверженного и приподнимает его голову. Сторожу не хватает кислорода. Он задыхается. Он издает ужасные хрипы. Глаза его вылезают из орбит, как эскарго из своих раковин, соблазненные весенним ливнем.

Не давая клиенту опомниться, Берю награждает его ударом ниже живота. Редко кто выдерживает подобный прием Толстяка. Подонок Бурже не исключение.

Пинюш медленно подходит к нему, несколько минут молчаливо всматривается в лицо сторожа.

— А знаешь, Сан-Антонио, он очень похож на моего племянника! — сообщает он мне.— Ну, того, что живет в Клермон-Ферране! Ты же должен знать его отца, офицера жандармерии, который служил в Ардеше...

Всегда одно и то же!

Почему-то в самых драматических ситуациях он всегда нам рассказывает о своих родственниках.

— Мне кажется, Берю, что ты переборщил с дозой.

Толстяк склоняет в покаянии передо мной свою гордую голову.

— Я его сейчас реанимирую.

Он вынимает сигарету изо рта Пиво и подносит ее к носу Бурже.

— Радикальное и, главное, очень дешевое средство,— объясняет Берю.

Действительно терапия высшего класса: наша жертва начинает дышать и открывает глаза.

Берю очень заботливо переносит своего пациента в кресло.

— Вот и хорошо... Я думаю, что от головной боли не осталось и следа... Или требуется еще одна доза?

— Не требуется,— вздыхает сторож.

Наступает миг истины. Да, он был дружен с одним типом, который пообещал ему миллион франков за отключение сигнализации и за содействие в проникновении грабителя на территорию завода. Да, он получил половину обещанной ему суммы. Остальное должен был получить позже.

Показываем ему фотографию Гранта. Бурже не сомневается,— это он завербовал его, соблазнив деньгами.

— Считай, что тебе повезло,— говорю я сторожу.— Вместо пятисот тысяч франков, он бы тебе не пожалел только лишь одной пули... Этот месье не любил свидетелей...

Попытки добиться от сторожа еще так необходимой нам информации ничего не дают. Грант не был откровенен. Каждый в его команде знает только то, что должен знать. Профессионально, ничего не скажешь!

— Простите меня,— обращаюсь я к своим друзьям,— побудьте в моем кабинете, пока я переговорю со Стариком... Нас ждут великие дела. Я предчувствую это!

— Как, прямо сейчас? Но ведь уже два часа нового дня,— заводит свою пластинку младенец Пино.

— Железо куют, пока оно горячо! — упрекаю я его.

Спрашиваю по телефону, сможет ли меня принять шеф.

«Он ждет вас»,— отвечают мне.

* * *

Что меня больше всего подкупает в Старике, так это его горение в работе. В критических ситуациях он практически не покидает свой кабинет. Мраком покрыта его личная жизнь. И даже иногда начинаешь сомневаться, есть ли она у него. Я никогда не видел рядом с ним женщину. Иногда мне хочется привести в его кабинет обнаженную Софи Лорен, чтобы понаблюдать за его реакцией.

Конечно же, в данный момент подобные мысли в моей голове отсутствуют.

Он заботливо усаживает меня в кресло.

— Хорошая работенка, Сан-Антонио, правда!

— Да,— соглашаюсь я, глядя ему прямо в глаза.— Правда я считаю, что вы не были правы, когда настаивали на выжидательной позиции по отношению к действиям Гранта.

Старик проглатывает мои слова, как касторовое масло. Но гримаса не задерживается долго на его лице. Он благородный человек и умеет признавать свои ошибки, хотя сам их никогда за собой не замечает.

— Итак, где мы находимся? — спрашивает он.— Что вы узнали?

Я скрещиваю свои натруженные руки на животе.

— Второй сторож завода только что признался нам, что это он, подкупленный Грантом, отключил на заводе сигнализацию.

— И что эта новость нам может дать?

— Она проливает свет на некоторые детали дела.

— Например?

— Начнем все с самого начала, как вы рекомендуете делать нам... У нас есть взломщик сейфов, вор, убийца. Это итальянец Диано, скрывающийся во Франции от собственных властей. Он является давним сотрудником Гранта, который и сейчас хотел «воодушевить» его на ограбление сейфа авиазавода.

— Все правильно,— кивает головой Старик.

Отрицать было бы непростительно, так как это только бы удлинило срок расследования. Я продолжаю:

— Диано противится, или делает вид, что противится воле Гранта... Мы уже не узнаем об этом. Впрочем, это неважно — был ли он сообщником Гранта или выполнял нашу волю.

Старик перехватывает инициативу и продолжает:

— Грант знал, что мы позволим Диано выполнить его задание, так как понимал, что для нас это единственная возможность не потерять след, ведущий к шпионской организации. Диано вскрывает сейф...

— Но ничего из сейфа не уносит,— заканчиваю я его фразу.

Брови шефа ползут вверх.

— Как это, ничего? Вы же сами сказали, что видели пустой сейф после того, как там побывал Диано.

— Видел!.. Но карманы Диано тоже не были полными!.. Припрятать документы, вынесенные с завода, он не мог, так как я наблюдал за ним от двери до самого рокового выстрела Гранта...

— А не мог ему помочь в этом деле сторож Бурже?

— Нет... Это такой жалкий и бездарный притвора, что хитрый лис Грант ни за что не доверил бы ему секретные бумаги.

— Наверное, вы правы,— соглашается Старик.

Некоторое время он молчит, любуясь безупречным видом

манжет с позолоченными запонками. Затем своим спокойным голосом, похожим на журчанье ручья среди высоких трав, подводит итог:

— Итак, Диано вскрывает сейф. После этого Грант убивает его, будучи уверенным, что у итальянца нет никаких секретных документов.

— Именно так. А убивает только для того, чтобы он не мог сообщить нам о том, что сейф пуст.

— Абсолютно точно.

Мы как бы играем в теннис со Стариком. И я уверен, что по своим пассам не уступаем чемпионам мира. Так может, на Кубок Дэвиса нас?

— Но зачем тогда разыграна вся эта мизансцена, если документы исчезли еще до воровства? Зачем привлекать внимание криминальной полиции, сил безопасности? Зачем играть жизнью людей? — задает риторические вопросы босс.

Я улыбаюсь.

— На этот счет у меня есть соображение, патрон...

— Интересно?

— Документы похитили те, кто имеет свободный доступ к ним! Они и разыграли вместе с Грантом такой насыщенный психологический спектакль, чтобы отвести от себя подозрения... Понимаете?

Он щелкает пальцами. Это значит, что он доволен и полон энтузиазма продолжать начатое расследование. Шеф редко так открыто проявляет свои эмоции. Вообще-то он спокойный человек: ему даже можно сунуть в штаны подожженный взрывпакет, но он и бровью не поведет.

— Вы на правильном пути, Сан-Антонио! В добрый час, друг мой!

Его друг! Расчувствовался наш босс! Сейчас он подергает меня за ухо и скажет, что очень доволен мной.

Приятно все-таки. Что поделаешь, тщеславие — сильнейший рычаг наших успехов в жизни.

Я поднимаюсь, собранный словно пружина.

— Надо идти, патрон!

— Естественно, вы держите меня в курсе дела,— говорит на прощание Старик.

— Естественно, шеф.

* *

Вернувшись в кабинет, нахожу великолепный тандем Пинюш-Берю в состоянии марафонского погружения в сон. В отношении сна и красного вина для них не существует никаких сдерживающих факторов. И на этом поприще у них уже большой стаж.

Усевшись в полуразваленное кресло, Берю положил ноги на стол, надвинул на глаза шляпу... Ноги его парят, словно лошадь, только что выигравшая приз Триумфальной Арки! Носки его дырявые, но так как они черного цвета, то это не очень заметно.

Пино же спит, оседлав стул и положив голову на стол.

Резким движением тяну стол на себя. Оба сони оказываются на полу. Это мгновенно пробуждает их. Они вскакивают на ноги, голося дуэтом о том, что жизнь для них становится невыносимой. Я приказываю им следовать за мной, и они подчиняются моей воле.

Уже в коридоре я останавливаю Берю.

— Толстяк, ты бы одел все-таки туфли. В общество ведь идем!

Он замечает свой промах и возвращается в кабинет. Я иду следом за ним.

Наблюдая за Берю, начинаю разговаривать сам с собой:

— Ты только посмотри на эти изящные лапти в витрине магазина... Какого же они размера? Наверное, шестьдесят четвертого, как на великане Атласа[21]. Правда, Толстяк?

Он пожимает плечами.

Я продолжаю:

— Бедные туфли! Им столько досталось, они столько прошли, что если бы могли ходить самостоятельно, то ходили бы только строевым шагом!

— Говори, говори,— ворчит Берю.— Когда я выйду на пенсию, то в них с благодарностью еще походит один мой знакомый комиссар! И сочтет это за великую честь для себя!

Обмениваясь светскими шуточками, мы выходим из кабинета. Пино, словно мерин, спит стоя у двери.

Часы на пожарной каланче показывают ровно три утра, когда мы останавливаемся перед виллой, где живет Консей, главный инженер завода.

— Такое впечатление, что в доме ни души,— замечает Пино.

— Сейчас я это проверю. Вы вдвоем остаетесь в машине. Если я через год и один день не выйду к вам, то только тогда поинтересуйтесь в морге, имеются ли там свободные места.

Рядом с калиткой гараж. Я без особого труда проникаю в него и сталкиваюсь нос в нос с капотом довольно редкой, но престижной у нас, маркой американского автомобиля. Двигатель еще теплый. Значит, владелец поставил автомобиль в гараж совсем недавно.

Довольный первым открытием, я через небольшую незапертую дверь из гаража попадаю во двор владения Консея. В два прыжка преодолеваю расстояние от гаража до крыльца; еще два прыжка, и я на нем. Дверь заперта на ключ.

Благодаря своему «сезаму» я довольно быстро оказываюсь в холле, освещенном луной. Осторожно поднимаюсь по деревянной лестнице на второй этаж, не в силах заставить не скрипеть ее ступеньки.

Решаю заглянуть в первую же комнату. Дверь открывается без ключа. Узким лучом фонарика исследую интерьер. Это спальня. Пустая кровать... Все понятно! Но поздно: меня шарахают по голове. Чем-то холодным... Чем-то стальным... Чем-то круглым...

Мне удается устоять на ногах. Как только иссякает поток искр из моих глаз, я пытаюсь медленно повернуться лицом к агрессору.

— Не двигайтесь! — приказывает он сухим голосом.

Владелец виллы вытаскивает из моего кармана пистолет,

потом пинком в зад толкает меня к креслу.

— Садитесь...

Я повинуюсь. Это позволяет мне наконец увидеть, с кем я имею честь общаться. Передо мною мужчина лет сорока, коренастый, невысокого роста, лысеющий. Он в брюках, а вместо пиджака на нем пижамная куртка, одетая поверх белой рубашки.

Взгляд его светлых глаз очень серьезный... Характер у него не мед...

Он подходит к телефонному аппарату, снимает трубку.

— Что вы собираетесь делать? — спрашиваю я.

— А что, по-вашему, я могу еще делать, если не звонить в полицию...

— Так сразу?

— Так сразу! Вы же не станете утверждать, что забрались в мой дом с пистолетом в кармане, чтобы предложить мне, например, пылесосы.

— Конечно же, месье Консей, не пылесосы, но кое-что более значимое и стоящее...

Я стараюсь говорить с легким итальянским акцентом, что у меня отменно получается.

Он кладет трубку и начинает рассматривать меня более пристально. Я выдерживаю взгляд его холодных глаз.

— Объясните!

Это уже что-то значит: рыбка начинает клевать, почуяв приманку.

Поскольку я не тороплюсь давать ему объяснения, он настаивает:

— Так что вы хотели бы мне продать?

— Молчание. В некоторых ситуациях эта субстанция становится на вес золота!

— Я не понимаю...

— Сейчас поймете... Меня зовут Диано...

Я начинаю сложную и очень опасную игру, надеясь на свой инстинкт и самообладание, стараясь казаться как можно естественнее.

— Диано,— шепчет он, не скрывая своего удивления.

— Взломщик секретных сейфов... Это я только что поработал на заводе «Вергаман»!

Замечаю, как начинает дрожать каждый мускул его лица.

— Я не понимаю, о чем вы хотите мне рассказать, и нужно ли мне знать об этом?

— Нужно, Консей, нужно! Это страшная история! Творца ее ждет суровое наказание! Слушайте... Когда два часа назад я открыл пустой сейф на заводе, мне стало плохо... Я почуял подвох... А немного позже этот подонок Грант, знакомый и тебе, решил пристрелить меня. Он подумал, что это удалось ему. Но, к счастью, я на какую-то долю секунды упал на землю раньше, чем просвистела над моей головой смерть... Но Грант просчитался: его не миновала пуля, к сожалению не моя, а оказавшегося рядом полицейского... Правда, накануне я получил от Гранта задаток. Деньги от него получил и сторож завода Бурже... А теперь самое главное... Я остерегался Гранта и поэтому нанял своего друга следить за ним. И ему удалось установить, что вы замешаны в воровстве секретных документов с заводского сейфа.

Рожа Консея перекашивается, сморщивается. Он начинает бледнеть и шумно дышать сквозь плотно стиснутые зубы.

Никогда мой розыгрыш еще не был таким результативным!

Он думает. Он еще думает! И мне кажется, что я присутствую на заседании военного совета. Он анализирует всю полученную от меня информацию, пытаясь тут же разработать стратегию своего поведения. Он взволнован, он в смятении. А это о многом говорит.

И я ему по-дружески советую:

— Самое лучшее, что вам бы следовало сделать, так это заплатить мне, Консей. Иначе я сообщу обо всем фликам, и вы окажетесь в дураках вместе с документами и макетом. Я вам даю, толковый совет, Консей!

И он принимает решение. Но не чек предлагает мне этот темнило, а пулю. Я успеваю броситься на ковер. Пуля лишь слегка портит мою прическу. Изо всех сил толкаю кровать, что отделяет нас друг от друга. Он теряет равновесие, но все-таки остается на ногах. Я вскакиваю с пола. Он стреляет снова: пуля дырявит полу моей куртки. Он уже начинает утомлять меня. Я перекатываюсь через кровать, хватаю его за руку и резко тяну на себя. Мы так сильно сталкиваемся лбами, что некоторое время видим друг друга во множественном числе в виде зажженных свеч... Я бью в живот, от чего Консей складывается вдвое. Я бью еще и еще, исполненный ярости, словно раненый зверь... Точку ставлю ударом в рожу. Консей валится на пол...

Я надеваю наручники и оставляю его в покое на несколько минут. Потом переношу на кровать. Он имеет еще право и на пару моих пощечин, как плату за художественную штопку моей куртки.

— Теперь все, ты можешь немного отдохнуть, парень... Но сначала посмотри вот это,— говорю я, показывая ему свое удостоверение.

Для него это еще один удар, и самый болезненный!

— Что, не ожидал такого поворота событий? Правда я сыграл свою роль превосходно?.. Сейчас следовало бы оформить твои показания...

Он молчит.

Снизу доносится гвалт, шум, грохот.

Это мои доблестные товарищи, привлеченные выстрелами, ломятся в открытую дверь.

* * *

— Ты не ошибся,— спрашивает меня Толстяк,— этот подонок действительно замешан в грязном деле?

Он отвешивает ему пинок, отчего месье Консей покрывается румянцем.

— Расшевели немного этого джентльмена, Берю, у него есть что рассказать нам.

— Если у него есть что рассказать, он обязательно расскажет,— уверяет меня Толстяк.

Пино считает, что мы справимся и вдвоем, поэтому присев на кровать рядом с хозяином, тут же засыпает. Не флик, а самый настоящий сурок!

Консей подавлен. Конечно, не просто осознать то, что жизнь изгажена своими собственными руками.

— Консей, вы вступили в сговор с агентом иностранной разведки, неким Грантом,— начинаю я со стандартной фразы.— Он заплатил вам приличную сумму, чтобы склонить вас работать на него, а именно: передать ему секретные документы вашей новой разработки. ...Вы соглашаетесь. Но понимаете, что подозрения могут лечь на вас, так как вы имеете свободный доступ к документам. Поэтому вы организуете вместе с Грантом этот спектакль с ложным ограблением сейфа. Я говорю вам все это только для того, чтобы вы не отпирались, так как видите, что мне известно многое. Теперь же я хочу задать вам еще один вопрос, на который, я думаю, вы с огромным удовольствием мне ответите.

Я набираю полную грудь воздуха и спрашиваю:

— Где документы и макет?

Он молчит. Сначала они все молчат! Разговорчивыми они становятся только после того, когда начинаешь применять по отношению к ним не очень пристойные методы.

— Тебя спрашивают! — Берюрье отпускает ему еще пару пощечин.

— Я не скажу... Делайте со мной, что хотите...

— Спасибо за согласие. Это очень важно,— говорю я.— Могу только сказать, что нам очень нужно, чтобы вы заговорили! И вы заговорите! И кто знает, может, даже вам и запеть захочется...

— Я сейчас научу его соображать,— обещает мне Толстяк.— Если же он нам сегодня ничего не скажет, то завтра скажут о нем его друзья, явившись в дом с цветами...

— Ты становишься поэтом! — не могу я скрыть восхищения высокопарным стилем своего коллеги.

— Особенно, когда приходится иметь дело с подобной нечистью!

И Здоровило, который сегодня явно в ударе, начинает изливать свою злость так же страстно:

Ты только подумай! Этот главный инженер зарабатывает столько же, сколько и я. А в каких хоромах он живет! Но и этого ему мало! И он продаст Францию, чтобы жить еще лучше! А мы вкалываем днём и ночью и остаемся ни с чем, влачим жалкое существование.

Каждую свою фразу Берю сопровождает ударом, от чего инженер сворачивается в комок и становится похожим на зеленое яблоко.

— Да говори же ты, ж...! — подает голос мой второй коллега, Пинюш, Спящий красавец, проснувшийся по велению долга.

Вот уж действительно, от трагического до комического всего лишь один шаг!

Консей внимает голосу снова уснувшего Пино и начинает говорить:

— Французам не нужны военные самолеты. Их больше интересуют еда, автомобили и любовь... Наше правительство знает об этом, поэтому и поощряет увлечения своих сограждан...

Вы понимаете, что он не тот человек, которому надо было бы прочесть лекцию о патриотизме.

— Поэтому ты, мой подонок, торгуешь достоянием народа?

— Я немало потрудился над этим изобретением. В определенном смысле, оно принадлежит мне, и я вправе распоряжаться им.

— Но ведь ты продал и то, что принадлежит твоим коллегам... Но хватит дискуссировать! Не в салоне же находимся, ей-Богу! Берю, спроси этого месье, где находится выкраденная им из сейфа документация?

Я усаживаюсь в кресло: немного устали ноги.

Толстяк, кажется, только и ждал моего приказа о переходе к более активным действиям.

— Игра по крупному? — уточняет он.

— Если необходимо, то да! Я не вижу никакого смысла сентиментальничать с глубоко деградированной личностью.

Берю доволен. Не подумайте только, что он садист, что он находит удовлетворение в чужом страдании. Нет, его надо понять! Тридцать лет рогоносец, тридцать лет на службе в полиции, тридцать лет насмешек, и в течение этих тридцати лет: обложенный со всех сторон налогами, стреляный, презираемый, постоянно под хмельком, жиреющий на глазах, обрабатываемый газето-киноидеологией, госпитализированный и реанимированный после аварий, оболваненный; — это ведь чего-то стоит! Все это накапливается, распирает, бродит, кипит, питает эмоции и требует выхода и, наконец, вырывается наружу! И поверьте, всем подобным ему, наилучшая разрядка в созерцании страдания других! Потому что если те, другие, тоже сделаны из той самой плоти, то не для того лишь, чтобы однажды лечь в землю, как все мы! Если они чувствительны к боли, если они способны страдать, плакать и звать своих матерей, надо чтобы эти способности послужили им, а не оставались невостребованными в течение всей жизни, правда ведь? В этом кроется гармония нашего бытия! Мы обязаны платить за все плохое, что мы творим по отношению к другим! Это самый справедливый закон жизни!

Пока я философствую[22], Берю готовит свой коронный номер, достойный программы любого мюзик-холла. Если позволить ему, то он, увлекающаяся натура, обнажит своего клиента до самого скелета. А это ведь уже не похоже на мюзикхолловский стриптиз, не так ли?

Он начинает с того, что снимает с инженера пижамную куртку, рубашку... Затем вынимает из кармана складной нож с рукояткой из рога яка. В ноже всего два элемента: тонкое как скальпель лезвие и штопор (вы разбираетесь хорошо, что к чему).

Обычно Берю пользуется своим ножом, чтобы порезать хлеб на мелкие кубики, как это делается при дворе английской королевы.

— Я думаю, что он развяжет твой язык! — произносит Берю.

— Это самосуд хулиганья! — с презрением в голосе выкрикивает Консей.

Толстяк хохочет так искренне, что даже живот, отягощенный божеле[23] начинает лихо трястись.

— Ты прав, я самый отъявленный хулиган!

Он проводит лезвием ножа сверху вниз по безволосой груди главного инженера. Появляется узкая кровавая линия.

Я отвожу глаза в сторону. Постарайтесь меня понять. За всю свою карьеру я разговорил приличное количество своих современников и сломал намного больше челюстей, чем маркиза Тремюий сносила пар обуви. Но все это было продиктовано крайней необходимостью в интересах следствия.

Я просто иначе и не мог действовать.

Толстяк знает, что многие выдерживают самые ужасные боли, но расклеиваются при виде собственной крови. Он колдует над Консеем, словно профессор в анатомической перед студентами.

— Видишь, товарищ, этот разрез делают сверху вниз...

Наконец, наступает мой черед играть роль великодушного человека. Это правило игры при обработке преступника, когда один из полицейских выступает в роли палача, а другой в это время произносит мудрые слова. На это клюют даже самые отъявленные преступники. Когда тип полностью подавлен, ему так необходимо слово сочувствия, рука поддержки, даже если она бряцает парой наручников.

— Консей,— говорю я ему,— перестаньте упрямиться! К чему все это? Вы в наших руках, и у нас есть все средства, чтобы заставить вас говорить...

Он смотрит на меня сквозь пелену слез.

— Вы слышите меня?

Бурже начинает рыдать, словно малыш... Для меня это ой-йой-йой! Конечно же, рыдающий мужчина — зрелище почти патетическое! Но совершенно нет времени ждать, когда он выплачется.

— Итак, мы слушаем вас!

— Документы находятся у Болемье, моего заместителя, инженера Болемье.

— Я сомневаюсь в показаниях такого типа. Вы коллеги по работе... Или вы коллеги по шпионажу?

Он опускает голову.

— Где можно найти Болемье?

— Он сегодня уехал в Гавр... Я недавно проводил его на вокзал...

— В Гавр?

— Да... Он должен передать эти документы и макет иностранному агенту, который завтра утром отплывает из Гавра на теплоходе «Либерте'».

— Где они должны встретиться?

— В морском порту...

— Как зовут агента?

— Не знаю, я не знаю его... я незнаком с ним...

— А ваш подонок-коллега знает?

— Тоже нет... По моим данным, агент должен сам опознать Болемье... Я предполагаю, что у него есть фотография инженера.

Я выхожу из себя.

— Идиот! Наивный простофиля! Это надо же было зайти так далеко, чтобы у них была его фотография! Эти господа-шпионы работают без проколов...

Усталый, обреченный, Консей только кивает головой, соглашаясь со мной.

— А почему это, агент решает плыть на пароме? — интересуюсь я.— Это же не современный вид транспорта. Слишком медленно!

— Морская таможня менее строгая и придирчивая, чем любая другая.

— Макет большой?

— Двадцать пять сантиметров длинной и пятнадцать высотой.

— О'кэй... Нам очень нужна фотография Болемье... У вас, случайно, нет?

— Кажется, есть... Подождите!

Он вытаскивает из комода ящик. Вынимает оттуда большой рыжий толстый конверт и высыпает его содержимое на покрывало.

Консей протягивает мне фотографию, на которой он сфотографирован рядом с молодым человеком, бородатым в стиле «макарони по-флорентийски».

— Это Болемье,— сообщает он мне очевидную вещь.

— Очень приятно.

Я прячу фотографию в карман. Набираю номер телефона Старика и посвящаю его в ход следствия.

— Прекрасная работа, Сан-Антонио... Еще ничего не потеряно. Вы выезжайте сейчас же в Гавр вместе со своими двумя ассистентами и любой ценой задержите Болемье до того, как он передаст документы.

— Хорошо, шеф!

— Я хочу, чтобы вам повезло, Сан-Антонио!

— Я сделаю все необходимое для этого, шеф! Отправьте кого-нибудь к нам, чтобы забрать нового клиента.

— Немедленно отправляю. Диктуйте адрес.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Пока мы передавали Консея в надежные руки Госбезопасности, пока разбудили с помощью стакана воды, выплеснутой в лицо дрыхнувшего Пино, да объяснили ему, что было и что будет еще, часы дотикали до пяти утра... «Либерте» должен отчалить из порта в десять. Мне достаточно трех часов, чтобы докатить до Гавра на своем автомобиле.

Болемье, по словам Консея, сел в поезд в половине первого ночи, то есть он уверенно лидирует. Я должен сократить этот разрыв во времени и постараться встретиться с инженером еще до того, как он выйдет на связь с иностранным агентом. Мне надо будет еще склонить инженера на свою сторону. Но я думаю, что в этом случае мы будем действовать более решительно.

Как вы догадываетесь, мои коллеги спокойно и безмятежно купаются в последнем сне, я же, чтобы не уснуть, иду на скорости до ста тридцати километров по пока свободной трассе.

Через час двадцать въезжаю в Руан. Город только начинает просыпаться. Над Сеной плывут, колышутся космы тумана.

Увидев открытое бистро, решаю немного передохнуть и выпить чашку кофе. Останавливаю свой танк перед соответствующим заведением. Коллег решаю не тревожить: не поймут. Но когда я наслаждаюсь желанным напитком, в бистро вваливает дуэт храпунов в составе Берю и Пино. Хозяйка бистро принимает их, наверное, за бастующих докеров и хмурит брови.

— Значит, пьешь в одиночку? — укоряет меня Толстяк.

— Вы спали словно ангелочки, и я не решился будить вас.

Но Берю не переубедить. В глазах его застыла обида, кажется, на всю жизнь.

Чтобы успокоить свои оскорбленные чувства, Берюрье заказывает для Пинюша коньяк, а себе водку. Вкусы у них скромные, вот только пьют много, черти!

Когда мне удается вывести их из бистро, Толстяк благоухает самогонным аппаратом, а интеллигент Пино — ароматом виноградных лоз. Но такой букет запахов несовместим в салоне моего автомобиля, и чтобы не угореть, я открываю боковые окошка с обеих сторон.

* * *

Часом позже мы в Гавре. Если бы городские колокола звонили в семь двадцать утра, то мы как раз бы поспели к этому торжеству: сейчас семь двадцать две.

— Болемье прибыл в Гавр три часа назад. Как ты думаешь,— обращаюсь я к Берю,— что он должен был бы сделать в такое раннее время? — Не дожидаясь ответа коллеги, отвечаю сам: — Он обязательно зашел бы в отель!

— А тип, с которым он должен встретиться?

— Это специфическая встреча: я тебе, а ты мне! Поэтому начинаем с отелей в районе железнодорожного вокзала. Это наиболее приемлемый для нас вариант.

И мы начинаем с отеля «Терминус». Несомненно вы обратили внимание, что отели с таким названием встречаются повсюду.

Располагаются они почти всегда напротив вокзалов. Все в них пропахло дымом, углем и сыростью...

В холле отеля идет грандиозная уборка. На регистрации сидят двое служащих,— они увлеченно обсуждают вчерашний футбольный матч.

Прикрываемый с флангов двумя верными соратниками, я подхожу к бездельникам.

— Полиция!

Я показываю им свое удостоверение и фотографию Болемье.

— Вы не помните, не поселяли ли вы сегодня ночью этого господина?

Старший по возрасту заявляет, что он только что приступил к дежурству. Его напарник не торопится с ответом, он внимательно изучает фотографию, прежде чем заявить:

— Да, этот человек в нашем отеле... Он в пальто из верблюжей шерсти.

Я ликую. Удача с нами, и это хороший признак. До настоящего момента пока все идет нормально, по намеченному плану.

— Комната?

— Минутку! Его фамилия, кажется, Болемье...

— Абсолютно точно! — кудахтает от восторга Толстяк, перебивая дежурного администратора.

Тот окидывает Берю испепеляющим взглядом и отвечает:

— Комната 214. Вас проводить?

— Спасибо! Найдем сами! — принимает решение мой славный коллега.

Как только стальная клетка лифта взмывает вверх, раздается крик Пино, которому вторит характерный звук рвущейся ткани! Это пола пальто Пино, защемленная дверью

лифта, расстается со своим владельцем.

* * *

Таким же легким и бесшумным шагом, как индейцы племени Живаро-Живатипа-Живати выходят на тропу войны, мы скользим по коридору второго этажа, который, как уже догадались самые опытные среди вас, находится как раз над первым.

Остановившись перед комнатой 214, мы смотрим друг на друга с видом конспираторов, которые хотят подложить бомбу, но не знают против кого.

— Входим? — спрашивает Берю.

Пино сокрушается, разглядывая остатки пальто:

— Что запоет моя жена? Ты не знаешь, Сан-Антонио, можно ли будет компенсировать его за счет наших служебных расходов?

Я очень взволнован, чтобы ответить ему. Я складываю свой указательный палец вдвое и стучу. Тук-тук-тук! Как это делала красная шапочка в тот день, когда страшный волк съел ее бабушку. Но никто мне не отвечает. Очевидно, Болемье спит сном праведника.

Я стучу еще раз и еще раз безрезультатно! Пытаюсь открыть дверь. Не поддается: заперта изнутри. Пускаю в ход свой «сезам», но тщетно: прохвост закрыл дверь на защелку. Но радует то, что он находится в номере. Стучу снова... Ни звука в ответ.

Инициативу берет в свои руки Берю. Он начинает дубасить в дверь своими огромными кулачищами. И снова тишина...

— Возможно, эта комната соединяется с соседней? — предполагает Пино, сторонник дедукции.

— Вполне возможно! Пойди поищи дежурного по этажу!

Но идти никуда не надо: дежурный сам подходит к нам.

— Не открывает? — спрашивает он.

— Нет. Дверь закрыта изнутри на защелку. Нельзя ли попасть в этот номер через соседей?

— Нет.

— Окно?

— Выходит на улицу.

Нет времени вести долгие беседы. Не спрашивая ни у кого разрешения, Берю разгоняется и налетает на дверь.

Она трещит, распахивается, и Толстяк в своем неудержимом порыве исчезает в сумерках комнаты...

Мы слышим грохот бьющегося стекла и вопль.

Это Берюрье, влетев в комнату, переворачивает стол, на котором стояла ваза с цветами. Цветам ничего,— они искусственные. С вазой хуже! И голова моего преданного компаньона украшается еще одной шишкой.

Болемье лежит в постели на спине. Застывшие глаза, посиневшие губы... Он мертв...

— Отравлен,— констатирует Пино.

— Ты думаешь?

— Да. Я даже могу назвать яд... Это... Нет, никак не вспомнить.— Пино почесывает голову, вызывая снегопад перхоти на чудом уцелевший воротник пальто.— Это яд почти мгновенного действия... Он без запаха и вкуса... Глотаешь его, и через час с лишним отказывает сердце.

Служащий «Терминуса» начинает причитать:

— Какая неприятность!

— Когда он появился в отеле?

— Около пяти утра.

— Около пяти... Скажите, он был с чемоданом, с сумкой?

— У него ничего не было.

— Даже пакета в руках?

— Даже пакета! Он сказал мне: «Я ненадолго!»

Несчастный! Он пришел в отель уже после встречи с инкогнито. Я полагаю, что у поезда его встретил агент Гранта. Потом они зашли в буфет, чтобы уладить свои дела... Агент талантливо сработал, без прокола. Немного яда в стакан с соком. А через час — пожалуйста: готовьте венки!

— Серьезное дело! — оценивает ситуацию Толстяк, потирая шишку на голове пятифранковой монетой.

Я тщательно осматриваю одежду умершего, аккуратно сложенную в кресле. В кармане пиджака нахожу сверток. В нем десять тысяч долларов в крупной купюре... Плата за измену!

— Приехали,— говорю я своим соратникам.— А вы,— обращаюсь к хлюпающему носом дежурному по этажу,— позвоните в полицию.

Мы уходим. Спуск в лифте в этот раз для Пино заканчивается благополучно.

* * *

Вокзальный буфет всегда полон посетителей. Заметив с порога тяжелый, словно пятитонное колесо взгляд кассирши, направляюсь к ней.

— Мадам, не заметили ли вы сегодня под утро двух посетителей в вашем буфете? Один из них должен быть похож на одного из этих, что на фотографии.

Бросив на нее беглый взгляд, кассирша уверенно произносит: «Вот этот!», показывая пальцем на Болемье.

— Скажите, а как выглядел его собеседник?

— Это была женщина!

Очень любопытно; я не ожидал появления женщины в этой истории «А ля укуси меня невропатолог!»

— Как она выглядела?

— Она была в трауре...

Кольнуло в сердце:

— То... есть...

— Она была в черных одеждах, а на голове шляпа с черной вуалью.

— Значит, ее лица вы не видели?

— Нет... Они заняли вот этот столик в углу. К тому же дама сидела ко мне спиной.

— И долго они были здесь?

— Не очень. Они перекусили. Потом этот месье, что на фотографии, подошел ко мне, желая купить турецкие сигареты. Наверное, для дамы.

«А в это самое время женщина в трауре добавила в стакан с соком крысиного яда».

— Что было потом?

— Они вскоре ушли.

— Рост дамы? Высокая, худая?

— Средняя.

— Очень существенная примета! Ну, а что-нибудь необычное в ее облике вам бросилось в глаза: горб, например, костыль?

Буфетчица хохочет:

— Этого бы я не могла не заметить!

С этой уродины больше ничего не вытащить, даже часа любви!

Своих джентльменов я нахожу у барной стойки. Перед каждым из них стоит по стакану «Мюскаде»[24] Пино опережает меня своим аргументом:

— Говорят, что это вино хорошо промывает почки!

— Вам бы лучше промыть головы,— подаю я им дельный совет и прохожу мимо к телефонному аппарату, чтобы позвонить Старику.

— Сан-Антонио, это очень важно! Вы должны найти документы!

— Но как, шеф? Следы оборвались! Через час корабль снимается с якоря... Двенадцать тысяч пассажиров, половина которых уже на борту...

— Садитесь и вы!

— Что?

— У вас будет целых шесть дней, чтобы найти того, кому были переданы документы и макет. Поймите, ни в коем случае нельзя допустить, чтобы они попали в Нью-Йорк!

— Но, шеф, у нас ни виз, ни паспортов, ни денег! Как же мы сядем на корабль?

— Я организую!.. Вас будут ждать на посадке...

— А мои люди?

— Вы берете их с собой! Три флика на борту,— это не так и много!

Старик полон энтузиазма и решительности довести дело до конца. Я бы мог еще сопротивляться, если бы не знал, что это бесполезно.

— Хорошо, шеф... Хорошо.

— Купите себе несколько чемоданов, чтобы не выделяться среди пассажиров! Сколько у вас денег на троих?

— Думаю, что порядка двадцати тысяч франков.

— Держитесь там!

— Постараемся, шеф!

— Будем поддерживать контакт по радиосвязи.

— Понял.

Слегка ошеломленный, я подхожу к своим коллегам.

— Потрясающий напиток,— сообщает мне Берю.— Выпьешь стаканчик?

— Не откажусь...

Берю кричит:

«Гарсон, еще вина!» и спрашивает: — Как Старик, недоволен?

— Не очень доволен.

— Значит, возвращаемся?

В разговор вклинивается Пино:

— Вы как хотите, а с меня на сегодня хватит! Со Стариком разбирайтесь сами. Я хочу только одного — выспаться! Такая бурная жизнь не для мужчины моего возраста. К тому же у меня сегодня вечером праздник! Серебряная свадьба! Двадцать пять лет супружества! Много, нет?

И Пино переходит к подробностям частной жизни:

— Вообще, жена моя неплохая женщина. Конечно, она с характером. Да и ревматизм суставов влияет на ее темперамент... Хотя она еще...

— Не отказывает тебе! — Я, как всегда, предельно лаконичен.

Пино открывает рот, чтобы что-то сказать, но передумывает и вливает в него остатки вина из своего стакана.

Невероятно, но факт: сегодня расплачивается Толстяк, достав из своей шляпы банкнот в тысячу франков, который никак не похож на ценную бумагу. Официант не знает, с какого конца ее можно взять в руку.

Мы выходим из буфета в залитый солнцем город, по которому гуляет свежий морской ветер.

— Штормит,— замечает Берю.— Мне очень жаль тех, кто сегодня выходит в открытое море.

— А я желаю им всем приятного путешествия и массу разных удовольствий! — не скупится наш добрый Пинюш.

Я же щелкаю пальцами, как будто только что вспомнил имя Луи XVI.

— Кстати, я забыл вам сказать...

— Что? — хором спрашивают внимающие мне Пино и Берю.

— Через час мы снимаемся с якоря и берем курс на Америку.

Они буквально взрываются от смеха.

Прекрасная страна,— давится от смеха Берю.— Но хватит тебе, Сан-Антонио, болтать глупости!

ГЛАВА ПЯТАЯ

Курьер коменданта морского порта, ожидающий нас около таможни, не выражает никакого интереса к приближающейся к нему великолепной троице. Ему поручено встретить трех спецагентов, а не каких-то едва держущихся на ногах обладателей трех картонных чемоданов, купленных в первой попавшейся дешевой лавке.

Я выхожу вперед и грациозным движением руки предъявляю ему свое служебное удостоверение.

В ответ кивок головы и краткое:

— Следуйте за мной!

Мы проходим за барьер, где таможенники упаковывают изъятые у пассажиров контрабандные сигареты. Молодой офицер с подозрением рассматривает моих друзей. Их нельзя не заметить. Пино, грустный и печальный, как сам траур. Берю выглядит не лучше: нос похож на недозревший помидор, глаза красные, флюс увеличился до вызывающих беспокойство размеров.

— Первый раз в жизни сажусь на паром,— сообщает он доверительно офицеру.— Скажите, это не опасно?

Пораженный импозантной фигурой и внешностью Берю, тот теряет дар речи.

— Не удивляйтесь, пожалуйста,— вазелиню я уши офицеру.— Так надо. Его поведение заранее оговорено. Он находится в образе.

Выходим на причал. Прямо перед нами во всем своем великолепии покачивается на волнах теплоход «Либерте».

— Мой Бог, как он огромен! — выражает свой восторг Берю.— Если бы не увидел своими глазами, то ни за что бы не поверил.

Наш проводник подводит нас к трапу, прогнутому, словно спина ишака. Это впечатление усиливается еще больше, когда по нему начинает подниматься наш Берюрье.

На конце трата пассажиров встречает группа юнг в красных униформах, усеянных золотыми пуговицами. Преодолев подъем, он делает три шага по палубе и в изнеможении опускается, выдохнув лишь из себя: «Отдых!» Чемодан его раскрывается, демонстрируя скудность багажа: новые рубашки и галстук. Юнги закатываются от смеха: они впервые видят пассажира с таким стерильно пустым чемоданом.

Берю закрывает свой чемодан, и мы благополучно достигаем нашей каюты 594 второго класса с четырьмя койками в два яруса у противоположных стен.

Сопровождающий нас офицер вынимает из кармана конверт.

— Здесь сто тысяч франков, месье комиссар. Здесь же талоны на питание в ресторане, а также пропуск-разрешение на свободное перемещение по всему кораблю. Вам предлагается так же предварительный список пассажиров. Окончательный список всех присутствующих на борту будет готов через день. Месье комиссар, хочу доложить вам, что я полностью в вашем распоряжении. Кроме того, служба радиосвязи на судне предупреждена, что вы можете пользоваться ее услугами в любое время дня и ночи. Мы внесли вас в список пассажиров под вашими настоящими фамилиями, сменив лишь ваш род занятий...

— Прекрасно,— говорю я и протягиваю офицеру руку.

Мои пять он пожимает своими десятью.

Вот мы и одни. Пино уже устроился на нижней койке, накрыв лицо шляпой.

В каюте появляется стюард. После представления и знакомства, он кратко рассказывает нам об особенностях быта на борту. Он неожиданно замолкает, уставив глаза в одну точку. Этой точкой оказывается Берюрье, который только что взобрался на верхний ярус, сняв пиджак, рубашку. На нем осталась только тельняшка темно-серого цвета. Именно она так привлекла внимание стюарда.

Я любезно выпроваживаю слугу сервиса и напускаюсь на Берю:

— Знаешь, Толстяк, бывают моменты, когда ты напоминаешь помойный ящик из квартала бедняков!

— Почему ты говоришь так?

— Посмотри на свой наряд! И сколько же времени ты носишь его не меняя?

Он пожимает плечами.

— Ты напрасно упрекаешь меня, Сан-Антонио! Тельняшки такого типа не стирают. Они расползаются от воды!

— Не хочешь ли ты сказать, что ни разу не стирал ее?

— Естественно! О, какой ты сегодня несправедливо злой!

Я не возражаю! Усталость лишает меня всякого желания

продолжать дискуссировать с Берюрье. Я падаю на койку, но перед тем, как погрузиться в сон, слышу, что наше судно начинает дрожать, как старый трамвай.

— Отплываем? — спрашивает меня Толстяк.

Похоже...

* * *

Просыпаюсь я через два часа, разбуженный странной мелодией, доносящейся из коридора. Любопытство поднимает меня с койки, и я приоткрываю дверь. Передо мной стоит официант из ресторана, вооруженный странным инструментом, в который он дует и еще стучит по нему сверху рукой!

— Это что, парад трубачей? — спрашиваю я.— Или что?

Он блаженно улыбается.

— Это сигнал к обеду, месье...

Я поражен. Надо же такое придумать! Компания «Трансатлантик» делает успехи: это новшество гораздо приятнее, чем примитивный звонок.

Слова «сигнал к обеду» пробуждает в моем бездонном желудке острейшее чувство голода. В одну шеренгу становись!

Я закрываю дверь каюты и начинаю орать:

— Помогите! Мы тонем! Шлюпки на воду! Женщин и детей вперед! Флики остаются на борту!

Забыв, что спит на втором ярусе, Берю резко вскакивает и ударяется головой о потолок. Затем откидывается назад и приземляется на полу на все свои четыре конечности.

— Какой-то негодяй шарахнул меня доской по башке,— возмущается он, потирая вторую шишку на голове.

Просыпается и Пинюш. Обострившиеся черты лица делают его похожим на околевшего кролика.

— Меня тошнит,— жалуется он.— Я думаю, что это разыгрался мой панкреатит.

Я выхожу из себя:

— Реликт человеческий, забудь о своем панкреатите! Вы сейчас же приводите себя в порядок! Я больше не буду таскать повсюду с собой подобных грязнуль. Я не свинопас! Итак, вы сейчас моетесь, бреетесь, меняете одежду, иначе я вас выброшу за борт!

Пораженные моей решительностью, коллеги начинают самым тщательным образом приводить себя в порядок. Закончив все перечисленные мною процедуры, они появляются передо мной, уже похожие на людей. И мы, не теряя времени, отправляемся в ресторан, что располагается на нижней палубе.

За нашим столиком № 3 уже сидит дама неопределенного возраста. Она встречает нас сладкой улыбкой.

На ней оранжевая кофточка в фиолетовых цветочках, юбка в красную и зеленую клетку, на шее колье из разноцветных пластмассовых сердец.

Конечно же, мои друзья стараются изо всех сил завести знакомство с соседкой по столу. Дама немного говорит по-французски, а Пино блещет своим английским. Чтобы покорить даму, он произносит фразу «I wish you a merry Christmas»[25] с таким чудовищным акцентом, от которого бы даже волосы на голове Юла Бриннера[26] встали дыбом. Одним словом, за нашим столом царит душевная атмосфера.

Берюрье очень быстро опустошает бутылку белого бургонского и приступает к красному бордо, что стоит на нашем столе. Не забывает он и об американке, понемногу спаивая ее.

Я постоянно возвращаюсь в мыслях к той задаче, которую поставил перед нами Старик. Интересно, как предполагает он, мы можем найти документы? Если на теплоходе около тысячи пассажиров и тонны багажа! Невозможно ведь все перерыть! И даже если бы мне удалось это сделать, то мой обыск вызвал бы массу нареканий и даже международный скандал. Глядя на интернациональное сборище в ресторане, я по-настоящему понимаю всю масштабность задачи, стоящей перед нами... Они никогда не согласятся на обыск... Не говоря уже о том, что это нежелательно для авторитета самой компании «Трансатлантик». Иностранцы любят этот французский паром, потому что на его борту прекрасно кормят и царит здесь атмосфера доброжелательности.

Тогда как же?

— Ты о чем думаешь? — спрашивает Толстяк, лицо которого иллюминировано как четырнадцатое июля[27].

— О твоих глупостях,— отвечаю я.

— Но это ведь входит в мою программу действий.— Бузит он.— Ты что, забыл об этом?

Пино рассказывает даме на франко-английском — о кишечной непроходимости с фатальным исходом у его дядюшки Альфреда. Это возмущает Берюрье:

— Ты только глянь на нашего отца, как он обхаживает американку. В его возрасте это отвратительно! На что он надеется, этот Пинюш, если то, что у него в кальсонах, уже давным-давно затянуто паутиной!

— Оставь его,— успокаиваю я Берю.— Может ему и удастся взять ее на мушку!

Берюрье не успокаивается.

— Когда я думаю...

— О чем ты думаешь?

— О своей супруге, которая осталась одна дома... Наше путешествие туда и обратно займет дней пятнадцать! В мое отсутствие она опять спутается с парикмахером.

— Ну и что?

— Как это, ну и что? Сразу видно, что ты не женат.

— Мне так больше нравится! Послушай меня, Толстяк, ей не захочется изменять тебе в эти пятнадцать дней. Потому что измена не доставит ей никакого удовольствия.

— Почему?

— Все очень просто. Самое возбуждающее в измене, это чувство страха быть застигнутым врасплох... Но поскольку ты далеко, то и страха никакого нет. И она не будет и думать об измене... Вот увидишь, как она будет оплакивать тебя, когда ты умрешь! Разлука всегда идеализирует, Толстяк... Когда ты вернешься домой, ты будешь для нее самым желанным рыцарем. Правда, тебе придется сменить носки и купить за три франка букетик роз, и тогда ты заслужишь право на большой экстаз.

Он пожимает мою руку. Глаза мужественного мужчины туманят слезы.

— Спасибо, Сан-Антонио, ты великолепный парень!

Пинюшу до нас нет никакого дела.

— Как ты думаешь, эта посудина надежная или нет? — спрашивает меня Берю.— Я так бы не хотел, чтобы произошло кораблекрушение! Ты знаешь, что я не умею плавать!

— Знаю... И понимаю твой страх.

— Меня больше всего страшит то, что моя милая жена останется вдовой. Что она станет тогда делать без меня? Любовник ее женат...

— Она накинет на голову черный платок. Но ты не беспокойся за жену. Женщины гораздо сильнее, чем кажутся внешне...

Я замолкаю. Произнесенные мною слова «черный платок» настраивают мои мысли на деловой лад. Женщина, что получила документы от Болемье, тоже скрывала лицо за черной вуалью... Она была одета в черные одежды... Эти траурные одежды, думаю я, она не выбросила после встречи. У нее не было времени, да и такой поступок мог бы привлечь внимание окружающих. Получается, что одежды эти находятся в ее багаже.

Да... да... да... Подождите, подождите... Дайте мне подумать немного... Мне кажется, я на правильном пути... Да, да! Так и есть. Именно так: это все вяжется, стыкуется, уточняется потом, конкретизируется... Послушайте! Давайте зададим себе этот вопрос и сами же ответим на него. Ожидавшая Болемье девушка была агентом или связной агента, которой было поручено получить от инженера документы. Уверен, можно, не боясь проиграть, заключить пари с кем угодно, что она нарядилась в траурные одежды, чтобы замаскировать свое лицо от любопытных глаз. Тогда этот наряд должен быть совершенно случайным в гардеробе женщины, которая сыграла в маскарад. Вывод: если я нашел бы черное платье и черную вуаль среди нормальных одежд, то я мог бы рассчитывать на 100,2-процентный успех, то есть почти положил бы свою руку на интересующие нас предметы.

Проблема остается той же, а именно: как покопаться в багаже пассажиров, чтобы найти вдовий наряд и секретные документы.

Меня осеняет идея. Яркая, словно освещенный ринг во Дворце спорта во время чемпионата мира.

Я поднимаюсь из-за стола и прощаюсь с мисс Дюшнок.

— Куда ты? — волнуется Берюрье.

— Пройдусь по палубе... Встретимся в баре.

Я оставляю их со своей жертвой, которая в компании двух френчменов ведет себя как девчонка, которой предлагают сыграть партию в лап-лап!

Я же, одержимый своей идеей, устремляюсь вперед,

словно бегун с факелом в руках!

* * *

Я нахожу офицера в его каюте. Он предлагает мне сесть и спрашивает, пью ли я пунш. Отвечаю как всегда: кроме сиропа и жавелевой воды, я пью все, что пьется.

Бармен-любитель начинает колдовать и вскоре подает потрясающий напиток! Даже в лучших барах Панамы такого не отведать! После первого глотка становится очень хорошо, после второго — еще лучше, а после третьего — уже ничего не ощущаешь.

— Итак? — спрашивает он.— Вы начали свое следствие?

Не слишком ли он любопытен, этот продукт Высшего военно-морского училища? Но вы ведь знаете Сан-Антонио! Это великое молчание! У меня есть внутренний замочек! Ничего не видел, ничего не слышал!

— Для выполнения своей миссии,— начинаю я атаку,— мне крайне необходима помощь ваших стюардов, особенно тех, которые обслуживают каюты.

Он слегка приоткрывает рот:

— Объясните!

— Пожалуйста: я ищу женщину, в багаже которой должны находиться траурные одежды. Я уверен, что в настоящее время она сняла их и спрятала в чемодан.

— Что еще?

— Ничего. Это несложная задача для стюардов, имеющих свободный доступ в каюты пассажиров. Понимаете? Речь не идет о досмотре багажа. Требуется всего лишь беглый осмотр с целью выявления траурного наряда.

— Досмотр, осмотр, обыск... Очень тонкая грань между этими понятиями, месье комиссар.

— И все же она есть.

Он закладывает палец за воротник и проводит им вокруг шеи... Его океанически голубой взгляд тускнеет.

— Я постараюсь организовать эту работу.

— Спасибо... Когда я смог бы получить ответ?

— Не раньше, чем завтра до обеда. Стюарды делают уборку кают раз в день по утрам. Но имейте в виду, что я ничего вам не обещаю. Я должен буду поставить в известность капитана, а он, может и не разрешит проведение такой операции.

— Скажите ему, что это в интересах Франции.

— Это действительно так?

— Да. Прежде чем паром пришвартуется в Нью-Йорке, я должен завладеть очень важными документами. Мне нужна ваша помощь!

— Рассчитывайте на меня!

Я отказываюсь от второго стакана пунша и покидаю офицера.

* * *

Тандем Берю-Пинюш я нахожу около доски объявлений, на которой вывешена программа мероприятий на весь рейс. Они не знают, чему отдать предпочтение: им, как маленьким детям, хочется все и сразу!

Я увожу их на верхнюю палубу. Стоит великолепная погода. На горизонте видны берега Англии. Непорочные чайки несутся над пенным валом за «Либерте», наполняя воздух воплями старых дев. Я беру напрокат три шезлонга. И мы комфортно устраиваемся в них, подставив свои рожи щедрому солнцу Атлантики.

Пино, сообщив нам не без удовлетворения, что не боится больше морской болезни, тут же засыпает.

— Как ваша американка? — спрашиваю я Берю.— Где она?

— Пошла отдыхать к себе в каюту. Я хотел увязаться за ней, попросив ее показать мне коллекцию японских эстампов, но этот старый козел Пино запретил. Он ужасно ревнивый! Старый ревнивец — это же настоящий кошмар! А я собрался уже было вполне серьезно наставить рога своей супруге, хоть один раз в жизни!

Чтобы успокоиться, он закуривает сигару, которая пахнет дымоходом.

— Я вообще хотел переспать с иностранкой,— продолжает он ностальгически.— Это должно быть шокирующе!

— Не горюй, дружище! — успокаиваю я его.— Пока Пино спит, ты мог бы нанести даме визит.

— Ты, как всегда, прав! Я представляю, как она удивится, увидев меня на пороге!

— Это похоже на приглашение на вальс!

Берю встает с шезлонга, откатывает рукава своей новой рубашки, соскребает ногтем с галстука пятнышко томатного сока и исчезает...

Я снова остаюсь наедине со своими мыслями. Как была бы прекрасна жизнь, если бы не груз огромной ответственности, так неожиданно свалившийся на мои плечи... Простите, мысль банальная! Я знаю, что всего в нескольких метрах от меня находится то, ради чего я плыву к берегам Америки, то, что я должен во что бы то ни стало найти! А мне не за что зацепиться, кроме как за черную вуаль.

Мысль о черной вуале не дает покоя... Возможно, дама уже и избавилась от нее? Это ведь сделать совсем несложно но...

Женщина, которую я ищу, возможно даже рядом со мной, в одном ряду шезлонгов? Может, это она читает «Life», пристроив свой шезлонг рядом с Пино? Она спокойная... Она думает, что все удалось... Она отравила Болемье... Грант должен был застрелить Консея... Других свидетелей нет: путь свободен!

Нет, не усидеть мне на месте. Слишком я взволнован. Чтобы успокоиться, решаю подняться повыше... Крутая лестница приводит меня к красным трубам чудовищных размеров. Между ними терраса под навесом. Здесь расположились пассажиры первого класса. Молодые люди заняты игрой в классики, элегантные месье в возрасте уткнулись в книги, читают всякую белеберду, но зато книги в кожаных обложках. Дамы доверительно отдаются лучам солнца...

До чего же ужасное сборище! Если бы вы только видели эти головы, эти тела, эти физиономии!

Безобразные толстухи и толстяки! С жировыми складками на ягодицах, на животе, на руках... Груди подобны мешкам с мукой. И все это покрыто краской, золотом, шелком, претензией. Толстогубые улыбки, липкие взгляды, словно недопеченные пирожки! Ах, богатые дамы! Прекрасно обеспеченные, варикозные, целлюлитозные, разжиревшие, но все равно достойные! Краснощекие и красногубые! Черно-, зелено-, рыже-, голубо-, каре-глазые! И еще желто-... Желто-зеленые, как испорченное мясо. Потому что они все испорчены, эти достойные дамы! Прежде всего, удачей! Потом возрастом! Испорченные их мужьями, испорченные снизу доверху и сверху донизу, слева-направо... Испорченные и снаружи и внутри... И они все ждут чуда от солнца.

Я драпаю подальше от такого зрелища. Мои уши улавливают собачий лай. Очень любопытно: собака на пароме! Я поднимаюсь еще выше и оказываюсь на небольшой платформе. Передо мной низкая дверь. Решаюсь рискнуть и узнать, а что за ней? Небольшое помещение, похожее на конуру, а в нем клетки для собак. И даже два жильца есть в этой псарне, на лай которых я и пришел. В одной клетке отвратительный пекинес с глазами-пуговичками, а во второй — не менее отвратительный толстый боксер.

Я пытаюсь заворожить их своим ангельским голоском: «Что за очаровательные песики...»

Пекинес сразу же попадает под мое очарование. Боксер же продолжает выражать недовольство, лупя себя обрубком хвоста. У меня появляется желание даже погладить их... Иногда животные помогают вернуть утерянный комфорт душевного состояния. Вот уже и боксер со своими острыми клыками и отвислыми слюнявыми щеками с толстым ошейником кажется мне даже симпатичным.

Когда я уже решаюсь протянуть руку между прутьев ограды клетки боксера, в дверях псарни появляется силуэт.

Я поднимаю голову и встречаюсь с небесно-голубым взглядом нежного создания.

Она изящная, хрупкая, с маленькой грудью и слегка глупо-наивным выражением лица.

Что бы я хотел сказать вам еще о ней? Ах, да!

Она в глубоком трауре! На голове нее черная повязка.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Сколько же ей может быть лет? Двадцать?

Она улыбается мне.

— Это ваш пекинес? — спрашивает незнакомка.

— Нет. Я очень люблю собак, вот и забрел сюда, чтобы поприветствовать их. Боксер, наверное, ваш?

— Моей хозяйки.

— Вы служанка?

— Да. Няня.

Она объясняет мне, что принесла своей собачке поесть, что это очень качественный витаминизированный корм... В его состав входят кальций, фосфор, гормоны самца, икра боливийских лягушек... Такое обогащенное питание способствует росту и крепости зубов.

Наступает моя очередь анкетировать няню... Зовут ее Марлен Пуалфу, родилась она в Пальпези-ле-Гро (Манш); месяц назад умерла ее мать, а отец неделю спустя женился снова, брат ее живет в Северной Африке, сестра сейчас находится в санатории, она же устроилась нянечкой в семью атташе индийского посольства в США. На теплоходе она вместе с мадам и ее малышом... Очаровательным мальчишкой, которого зовут Аминула. Марлен путешествует на теплоходе впервые в жизни... Нет, она не боится морской болезни... Америка? Ей известно, что эта страна находится прямо под Египтом, и что по ней протекает большая река Волга. И еще она как-то прочла в журнале «Моя мечта и твое сердце», что там добывают нефть и что жители балдеют от жевательной резинки. Пожалуй, это все... Остальное ей придется еще открыть... Правда, до нее там уже побывал Гарибальди,— это он открыл Америку за десять тысяч лет до Иисуса Христа, но каждому свой черед!

Как видите, беседа с Марлен полна очарования... А поскольку она сложена не хуже, чем любая другая дурочка ее возраста, то я думаю, а почему бы мне не посвятить немного своего несвободного времени любви.

Я сочиняю легенду о том, что плыву в Голливуд, чтобы заангажировать Элизабет Тейлор для участия в съемках фильма «Он намыливается» у продюссера Монсавон[28]. Она очарована... С самого начала я был поражен, увидев ее в траурном наряде, но сейчас, сквозь призму ее глупости, я начинаю понимать, что сходство между ней и тайным агентом чисто случайное, потому что это нежное создание имеет все данные для того, чтобы получить свидетельство о полном кретинизме.

Я стараюсь добиться свидания с ней, и она не против, но надо сначала решить деликатный вопрос о месте встречи. Поверьте мне, на борту теплохода подобный вопрос не всегда решается легко. Это на суше все просто; пам-пам, кино, ресторан, потом встреча в нормандском лесу! На теплоходе же: бар, салон, каюта!

Но в бар и салон слуги и няни не ходят,— это место времяпровождения их хозяев. Свою же каюту она делит вместе с мальчишкой. Я не знаю, насколько у него глубокий сон. Да и не хочется мне исполнять свое соло на флейте рядом со спящим младенцем.

Пригласить же ее к себе я тоже не решаюсь, ввиду того, что приходится делить жилплощадь с блаженным Пино и Божией немилостью королем идиотов Берюрье.

И вдруг меня осеняет...

А почему не сейчас и почему не здесь,— мы ведь в псарне одни, не считая этих двух милых собачек. И я начинаю из собственного репертуара Казановы типа «Вы так волнующи...», «Еще шаг и вы наступите на мое сердце, что лежит у ваших ног...», «Это само Провидение послало вас на моем жизненном пути» и так далее до тех пор, пока очарованная моим краснобайством, она не позволяет мне некоторые шалости, после чего назначает встречу во время воскресной мессы. Туда уж точно не придет ее хозяйка буддистка, чтобы сделать нам обструкцию за вольное поведение.

* * *

Что бы ни было, но завтрашний день приходит всегда. В моей команде состояние эйфории. Пино познакомился с американкой, а Берюрье тут же покорил ее. Он не стал держать это в тайне, а поспешил поделиться с нами радостью своей победы. Великолепная женщина: первый ее муж торговал галстуками, второй был развратником, третий продавал вареные сосиски, четвертый содержал бакалейный магазин и аптеку.

— Я очень давно искал подобную женщину,— заявляет он.— Если бы вы только увидели ее обнаженной! У нее тело принцессы...

— От которой сбежало четверо мужей,—желчно язвит Пино.

— Что ты понимаешь в этом! Ты бы целовал ей ноги, если бы она досталась тебе... Что это за женщина!.. Да, она просит, чтобы я обучил ее любви по-французски...

— Становишься профессором.

— Пусть тебя это не волнует! Возможно я и не Дон Жуан, но у меня есть несколько секретов!

Я не успеваю высказать свои соображения,— в каюту входит офицер, опекающий нас на корабле.

— Комиссар,— шепчет от,— мы выполнили вашу просьбу. Я принес первые результаты.

Он протягивает мне фирменный бланк Трансатлантической компании с тремя фамилиями и объясняет:

— На теплоходе обнаружено три женщины, имеющие в своем багаже траурные одежды. Речь идет о генеральше Доми-Тур, семидесятидвухлетней даме, муж которой умер год назад,— об этом даже писали газеты. Траурный наряд мадам Лека-Биней в память о погибшем всего неделю назад ее брате.

— Кто же третья?

— Это жена индийского дипломата, мадам Гара-Темиш! Но траурный наряд принадлежит не ей, а няне ее сына. Это все...

— Я благодарю вас... И браво! Вы очень оперативно справились с задачей. Спасибо!

Он уходит, оставив меня в полном смятении...

Допустим, что индийский дипломат был связан с Грантом. Чувствуете? В таком случае, он должен встретиться еще с кем-то в Нью-Йорке, чтобы передать ему документы... Дальше. Чтобы не очень привлекать к себе внимание, он поручает своей жене выполнить эту задачу. Он спокоен: женщина с ребенком не вызовет подозрений.

Дама же нанимает юную француженку по уходу за малышом. Заметив, что ее служанка в трауре, мадам решает воспользоваться траурным нарядом. Это позволяет ей скрыть свое лицо естественным способом. Вернувшись в отель, она

переодевается, складывает чемоданы и садится на теплоход. Вот почему в ее багаже находится черный наряд! Логично ведь? Логично! Я семимильными шагами приближаюсь к тайне! Я, можно сказать, уже на пороге ее разгадки!

— Что-то не клеится? — спрашивает меня Пинюш.— У тебя такой потерянный вид!

— Наоборот, старик! Все идет самым наилучшим образом!

Я напоминаю своим коллегам о главной цели нашего пребывания на борту теплохода «Либерте» и ставлю перед ними задачи.

— Берю, ты сейчас проникнешь в каюту генеральши... Я жду от тебя самого серьезного отношения к делу! Обыщи в каюте каждый уголок. Будь бдителен: тебя никто не должен застукать в каюте. Иначе испортишь все дело!

— Будь спокоен, шеф. Я владею своим ремеслом.

— Не сомневаюсь!.. Тебе же, Пино, предстоит познакомиться с каютой торговки удобрениями... Программа та же, что и для Берюрье. Понятно?

— Понятно, Сан-Антонио. Все это так неожиданно и не вовремя. Я назначил своей Нане свидание в баре.

— Придется предупредить ее, что появились непредвиденные обстоятельства. Придумай, что хочешь. Например, что твоя горячо любимая тетушка Амелия находится при смерти...

Толстяк пожимает плечами.

— Легко сказать,— хнычет он.

Я взрываюсь:

— Ты иногда задумываешься над тем, за что тебе платят зарплату? Или ты считаешь, что это вознаграждение за шефство над старыми американскими вдовушками?

— Не надо так думать обо мне, Сан-Антонио. Я всего лишь любитель! За последние четырнадцать лет я ни разу не изменил серьезным образом своей мадам Берюрье...

— Тем более! Ты же не поменяешь свою жену на американскую вдовушку. Даже если у нее и груди до самых колен.

— Как будто ты видел их?!

— Я хотел бы увидеть такие щедроты природы. Но боюсь, а вдруг я сердечник. Твоя богиня одной грудью моет посуду, а вторая в это же время подметает пол.

Ничего не сказав, Берюрье выскакивает из каюты, резко хлопнув дверью.

Пино смеется как сливной бачок.

— Можно подумать, что к нему возвращаются его двадцать лет!

— Тогда ему бы надо изменить и свою внешность: иначе годы могут подумать, что ошиблись адресом!

Пино взбивает расческой свои сто тридцать четыре волосины на бледном черепе. Затем той же расческой вспушивает усы, чтобы придать им задорный вид.

* * *

Праздничная месса на борту теплохода. Святой отец Колатэр правит ее на сцене кинозала. Зрелище, скажу я вам, очень волнующее! Среди верующих я замечаю и головку малышки Марлен в глубине церкво-театро-кино-праздничного зала. Она искренне радуется моему появлению и тут же сообщает:

— А вы мне снились сегодня ночью! Я видела вас в образе розового облака, сквозь которое я пролетала на крыльях! У меня за спиной было два больших крыла!

Слишком крутовато для ее интеллекта!

После окончания мессы я приглашаю ее к себе.

Мои коллеги где-то в это время шарят по чемоданам, я же закрываю дверь каюты на защелку и предлагаю Марлен кресло, а сам сажусь на койку.

Начинает слегка штормить. Кресло бросает из стороны в сторону.

— Садитесь рядом со мной! — приглашаю я нянечку.— Так будет менее опасно!

Она стремится к безопасности. Малышка явно не читала Кокто[29], но ее физическое развитие позволяет вполне компенсировать этот пробел в образовании. Ощущаю, что Марлен, все равно что богатейшая целинная земля, а такие земли надо возделывать!

Приступая ко второму акту чувственно-осязательной драмы «Все выше и выше!», я все же не забываю, что объектом номер один моих профессиональных интересов является ее хозяйка.

— Когда я думаю, что вы покидаете Францию, меня охватывает чувство горечи! — заливаю я глупышке.

— Почему?

— Мне кажется, что я вас больше никогда не увижу! Вы ведь обязательно найдете в Америке себе денежного американца, чемпиона по бобслею!

— Но это же не сразу случится! Мы с вами еще сможем встретиться в Америке! — успокаивает меня Марлен.

— Что вы? Ваша хозяйка не разрешит вам выходить из дома!

— Еще этого не хватало!

— Я просто знаю подобных рабовладелец!

— Моя хозяйка не такая! Она добрая... И потом, я вольна распоряжаться своим свободным временем!

— Это хорошо! Значит, она не очень следит за вами?

— Вы же видите...

— А сейчас вы обедаете с ней за одним столом?

— Нет... Я питаюсь в спецзале для детей.

У меня все вопросы иссякли, но зато созревает предложение:

— Вам бы надо снять свою юбку. Помнется она...

— Но это не очень удобно...

— Ну, что вы! Да это делают сплошь и рядом во всех приличных обществах! Самые знатные герцогини могут вам подтвердить это!

Она сопротивляется недолго.

И я присутствую при открытии скульптуры. Уверяю вас: это зрелищно. Это достойно телерепортажа. Чувствуется, что она совершенно без комплексов, а это всегда способствует самым тесным контактам.

Занятый по уши работой, я уже давно не оказывал внимания дамам. Поэтому свожу до минимума увертюру третьего акта вышеназванной драмы и являю на свет свое готовое к действию оружие. Марлен имеет право на исключительный сеанс, репертуар которого полностью сымпровизирован беспокойным сегодня океаном.

Как только я заканчиваю свою программу, малышка начинает лихорадочно одеваться и выскакивает из каюты, словно стартует на короткую дистанцию.

— Что же сказать хозяйке? — спрашивает она на прощанье.

— Что месса затянулась!

Я недолго остаюсь в одиночестве. В каюте появляется Пино. Лицо его зелено-голубого цвета южных морей.

— Что с тобой?

— Ты ничего не ощущаешь?

— Корабль горит, что ли?

— Он качается!

— Слава Богу! — улыбаюсь я блаженно.— Но ведь без качки доплыть до Америки никому еще не удавалось!

— Ой, Сан-Антонио, мне кажется, что сердце поднимается до самого горла!

— Выпей стаканчик. Оно опустится.

— Я в баре уже выпил целых пять! И никакого результата.

— Тоща ложись... К вечеру ты придешь в норму... Вот увидишь! А какие новости у тебя?

— Никаких, Сан-Антонио. Я ничего в каюте генеральши не нашел. Я... я об...

Пино не успевает закончить фразу и бежит в туалет.

Я же принимаю допустимую для меня дозу и жду приглашения на обед.

* * *

Как только начинает звучать уже знакомая мелодия, приглашающая к обеду, я выхожу из каюты, но направляюсь не в ресторан, а в апартаменты жены индийского атташе.

Самой совершенной инспекции я подвергаю все, куда можно заглянуть: шкаф, кровать, плафоны ламп, чемоданы, сливной бачок в туалете... Простукиваю паркет, трубы, перегородки. Ничего! Если не считать черного платья и черной вуали, что я нашел в ящике комода. О них и говорил мне офицер... Я боюсь сделать окончательный вывод. Пока. Вместо этого подвергаю тщательному осмотру каюту Марлен, которая находится напротив каюты ее хозяйки.

Она захламлена игрушками младенца, которых здесь видимо-невидимо, и в ящике, и на ковре, и на кровати. Но никаких следов ни документов, ни макета. Разочарованный, огорченный, убитый, в полном отчаянии я захожу в бар, чтобы отметить безрезультатность своей миссии стаканчиком бурбона. На борту теплохода алкогольные напитки продаются без наценок, поэтому было бы грешно не воспользоваться такой щедростью компании «Трансатлантик».

Мой Берю уже здесь. Он сидит за столиком рядом с миссис Онган-Гри. Спаивая даму густым анисовым ликером, он нашептывает ей какие-то глупости.

Отрадно видеть, что Толстяк становится галантным!

Я подхожу к ним. Мадам Шевинг-Гум[30] одаривает меня улыбкой, похожей на серпантин, оборачивающийся вокруг моих ягодиц.

Церемониально я склоняю перед ней свою голову, словно русский принц.

Берюрье же меня не замечает или делает вид, что не замечает.

— Какие новости? — спрашиваю я его профиль.

— Глухо! — отвечает он.

Я присаживаюсь к их столику.

— Знаешь, шеф, к какому выводу я пришел? На борту нет той женщины, которая нам нужна.

Я не очень далек от того, чтобы разделить эту точку зрения.

Спившаяся публика в баре вызывает у меня раздражение, и поэтому я долго здесь не задерживаюсь. Неуютно, скучно. Меня охватывает ужас, что целых две недели придется болтаться на этой посудине. И все зря.

Подходя к библиотеке, замечаю впереди Марлен с малышом, которого она держит за руку. Они следуют за очень красивой, очень смуглой и очень благородной дамой. Это и есть жена индийского дипломата. Она вся дышит международным шпионажем, хотя трудно поверить в это! Но дело в том, что шпионы всегда похожи на кого угодно, но только не на шпионов.

Дама, сказав несколько слов Марлен, заходит в читальный зал, я же догоняю Марлен и предлагаю ей:

— Сплавь его в детскую комнату. Побудем немного вдвоем.

Она соглашается.

Неожиданное свидание! Через пять минут мы уже в ее каюте.

Она начинает раздеваться, но ее движения замедляются, когда раздается голос корабельного диктора из громкоболтателя. Диктор говорит на английском языке.

— Я же совсем забыла! — восклицает Марлен и снимает со стены спасательный круг.

Диктор повторяет тот же текст на французском, потом на испанском...

— Не везет,— сокрушается она.— Я совершенно забыла об учебной тревоге. Надо бежать за малышом.

Я подхожу к двери, открываю ее и застываю на месте, так и не переступив порог: мгновенно вспыхивает мысль словно лампочка, когда замыкаешь электрическую цепь, если, конечно, энергослужба Франции не бастует.

Я закрываю дверь и подхожу к Марлен.

— Ты говоришь по-английски?

— Я-я? Увы, нет! Я бы хотела владеть английским м... Зато отец мой говорит бегло.

Я не отвожу от нее своих глаз, словно от кастрюли с молоком, что должно вот-вот закипеть!

— Ты знаешь, что Грант убит? — спрашиваю я.

Она бледнеет...

Она бледнеет еще сильнее, когда видит мое удостоверение,

— Комиссар Сан-Антонио!

Она реагирует на эту новость.

— Я... Я не понимаю вас... Вы — полицейский! Но я ведь ничего плохого не сделала... Я... Я...

Она забывает, что хотела сказать, так как мой удар отбрасывает ее к стене.

— Хватит прикидываться дурочкой. Я раскусил тебя! Ты выдала себя тем, что сняла спасательный круг со стены после первого объявления о тревоге на английском языке, хотя утверждала, что не владеешь им.

Я продолжаю, не будучи абсолютно уверенным в своей правоте:

— Первая часть вашей операции удалась: Болемье доставил в Гавр документы и макет. Мы оказались рядом, когда Грант расправился с итальянцем, поэтому тут же последовало возмездие. Но перед смертью он успел нам все-таки кое-что сообщить... Например, о тебе, Марлен. Мы тут же помчались вдогонку за Болемье, но не успели... Зато посадка на «Либерте» прошла удачно... Такие вот дела, дама в трауре.

С ней происходит настоящая трансформация. Передо мной уже не дурочка, а разъяренная фурия. Словно пантера с выпущенными когтями она бросается на меня! Я успеваю уклониться в сторону и ударом в затылок укладываю ее на пол.

Теперь могу спокойно нажать кнопку вызова стюарда. Он появляется очень быстро.

— Даме плохо?

— Нет, это она поняла, что я неплох! Любовь с первого взгляда, так сказать!

Я прошу его пригласить сюда офицера Дезир.

— Скажите, на корабле есть камера для заключенных? — спрашиваю я, когда он появляется в каюте.

— Есть для умалишенных!

— Подойдет! Надо туда поместить эту мадемуазель!

— Это та, которую вы искали?

— Она... Мне бы найти спокойное местечко, где бы я мог побыть с ней наедине.

Он понимает мою просьбу по-своему, так как на его губах появляется игривая улыбочка.

— Я провожу вас.

Стакан воды, выплеснутый в лицо цыпочки, приводит ее в чувство.

— Пойдем со мной, красотка.— Я помогаю ей подняться с пола.— Нам предлагают место для уединения. Я думаю, что у нас найдется о чем поговорить! К тому же этот разговор не терпит отлагательств.

— Но я ничего не знаю! — кричит она, глядя в мои глаза.

— Не скромничай! Такой девушке, как ты, всегда найдется, что рассказать! Да и я помогу тебе в этом наводящими вопросами. Итак, в путь! Наручники я не стану одевать, чтобы не привлекать внимание пассажиров. Но ты же будешь себя вести спокойно, не так ли?

Мы выходим из каюты. Я замыкаю шествие, следуя за Марлен. Поведение ее не вызывает тревоги. И это, по-видимому, меня слегка расхолаживает. Поэтому, когда девушка неожиданно бросается в коридор, перпендикулярный нашему, я теряю какие-то доли секунды. Моя рука, выброшенная вперед, хватает пустоту. А Марлен словно на крыльях поднялась по лестнице на верхнюю палубу. Стараюсь догнать ее. Пистолет пока держу в кармане. Меня занимает вопрос, куда же она так торопится? На что надеется, где ее финиш?

Она устремляется на корму мимо загорающих на шезлонгах, которые с любопытством провожают глазами странных бегунов, соображая, как может называться подобное состязание, когда за вооруженной девушкой, а у нее в руке появился маленький пистолет, бежит невооруженный мужчина!

Марлен резко останавливается около бортового ограждения.

— Вам не удастся найти документы! — кричит она.— Они попадут в нужные руки!

Она заканчивает фразу уже в полете, перевалившись через поручни.

Над палубой взлетает крик ужаса. Я останавливаюсь, словно пригвожденный к месту. Ей все-таки удалось обставить меня, пусть даже ценой этого страшного прыжка в океан!

Я медленно подхожу к борту. Как быстро увеличивается расстояние между кораблем и Марлен,— она уже превратилась почти в темную точку на взбитой в пену винтами турбин поверхности океана.

Народ орет, голосит, требует остановить теплоход. Кто-то бросает за борт спасательный круг. И он, словно венок погребенному моряку, беспомощно качается на волнах.

Теплоход останавливается. Но темная точка, как еще недавно выглядела Марлен, бесследно исчезает, и снова поверхность океана кажется совершенно пустынной.

Это все!

Лишь только подгоняемые ветром куда-то к горизонту мимо теплохода бегут барашки волн...

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Через четыре дня прямо по курсу теплохода замаячили берега американского континента. Я в ужасно подавленном состоянии. Еще никогда в своей практике я не был так обескуражен.

То, что произошло, нельзя назвать иначе как одним емким словом — провал! Потому что эта странная Марлен ушла из жизни вместе со своей тайной! Повторный обыск ее каюты ничего не дал... Ничего!

Я уже начал было поворачивать ход следствия в направлении жены индийского дипломата, но она смогла доказать свою непричастность к команде Гранта. Дипломат нанял Марлен в качестве нянечки для своего отпрыска через специальное агентство по трудоустройству. Мне удалось по радиосвязи очень быстро удостовериться, что это так. Да и родословная ее не вызывала никаких сомнений.

Индианка является дочерью махараджа Кельпезехила, большого друга Франции!

И однако, черт возьми, документы и макет должны находиться на корабле.

«Вам не удастся найти документы! Они попадут в нужные руки!» — постоянно звучит в моих ушах последний крик подруги Гранта.

Самое страшное то, что эти документы спокойно подплывают вместе с нами к порту назначения. Мы же сидим втроем в своей каюте, словно улитки, не зная, что предпринять. Меня постоянно бросает в дрожь, как будто я перепил кофе.

Толстяк своей медузьей рожей закрыл иллюминатор, отпугивая летающих рыбок.

— Ура! Я вижу ее! — неожиданно начинает орать наш впередсмотрящий.

— Кого ты видишь?— интересуется Пино.

— Свободу! Она как всегда со своим факелом!

Заинтригованные этим сообщением и желая выразить свое почтение монументу Бартольди[31], мы заглядываем в иллюминатор, потеснив Толстяка.

В легком мареве, окрашенном лучами восходящего солнца в розовые тона, возвышается известная во всем мире статуя.

— Эта Свобода так же, как и любая другая, со временем покрывается плесенью,— замечаю я философски.

— Все равно, она впечатляет! — восторгается Пинюш.

— Что бы ты не говорил, шеф, она неповторима! — не соглашается со мной Берю.

— Давайте поднимемся на палубу! — предлагает Пино.— Оттуда мы сможем увидеть и знаменитые небоскребы.

— У нас еще будет время полюбоваться небоскребами,— сдерживаю его порыв.— «Либерте» стоит в порту два дня! Я тоже схожу с ума от небоскребов. Это для сведения! Но у меня не выходит из головы другое: документы и этот чертов макет! Знать, что они находятся рядом с нами, что они могут спокойно сойти с корабля, а это значит беспрепятственно покинуть Францию... Знать это и осознавать свою беспомощность становится с каждым оборотом корабельного винта все невыносимей. Я схожу с ума, уверяю вас, друзья мои!

— Что ты хочешь, шеф,— вздыхает Берю.— Мы сделали все, что могли... А ты не думал о том, что у Марлен могли быть на корабле сообщники?

— Это маловероятно! Грант не стал бы полагаться на сообщников в таком ответственном деле! Я думаю, что похищение секретных документов, если бы он остался жив, было бы его последним европейским делом в шпионской карьере. Получив за них от заказчика приличную сумму, он собирался забраться в какой-нибудь тихий уголок и доживать там свой век! Я уверен, что они действовали только вдвоем, а значит, на борту Марлен была одна...

Берю молчит. Он думает, наверняка, о своем. Американка потребовала, чтобы он развелся со своей женой и женился на ней. Берю, конечно же, однолюб! Из-за этого ему было показано на дверь!

Пино же, измученный морской болезнью, зеленый словно елочка, оказывается на высоте.

— А не могла она хранить все это при себе, в одеждах?

Я пожимаю плечами.

— Исключено. Я имел честь наблюдать стриптиз этой дамы. Поэтому с полной ответственностью сообщаю вам, что на ней не было ничего, что могло бы быть квалифицированно как национальное достояние.

— Сейчас восемь без десяти... Когда мы прибываем? — спрашивает Пино.

— Около десяти.

— Остается часа два,— медленно произносит он и многозначительно замолкает.

— Ты что-то придумал? — любопытствует Берю.

— Мне кажется, что малышка спрятала документы в заранее оговоренный тайник. И вполне возможно, что их должны забрать оттуда во время стойки корабля в порту.

Я очень чувствителен к думающим людям! Вы только подумайте хорошенько, кто подает эту блестящую идею? Пинюш! Извилины его мозга нуждаются в фосфоре, его мучает простата, у него начинается язва желудка, печень забита камнями, запущенный бронхит мешает дышать полной грудью! И несмотря на все свои недуги он не теряет чувства ответственности, доказывая тем самым, что французское правительство не зря вручает ему ежемесячно конверт с зарплатой.

— Браво, Пино! — восторгаюсь я своим коллегой.— Твою версию надо проработать!

— И немедленно! — предлагает он.

— Прекрасно! Начнем с каюты Марлен. Мы ведь опечатали дверь! Проверим, не побывал ли кто-нибудь там.

Кажется, все пассажиры охвачены эйфорией скорой встречи с материком. Многоязычный говор, одноязычный смех, распахнутые двери кают, заваленные чемоданами коридоры, суета!

Все секретные штучки на месте,— значит, в каюте после нас никто не побывал.

— Месье комиссар! — раздается за моей спиной голос.

Оглядываюсь. Передо мной стоит жена индийского дипломата в наряде принцессы из тысячи и одной ночи.

— Я бы хотела забрать из этой каюты игрушки своего малыша. Это возможно? — спрашивает меня красавица с глазами цвета антрацита Рурского бассейна.

Бдительный Пино толкает меня в бок своим острым локтем.

— Естественно, мадам! — отвечаю я.

Действительно, игрушек в каюте видимо-невидимо! Не

все же дети бродят по берегам Ганга, мечтая о молоке святых коров! Есть и такие, которым повезло больше в жизни: у них нянечки, им покупают электронные игрушки, им делают прививки...

Сразу бросается в глаза, что для жены индийского дипломата сбор игрушек занятие непривычное и довольно трудное. Она складывает их в чемодан внавал. Кораблики, автомобили, мяукающие коты, мычащие бычки и...

— Позвольте? — неожиданно раздается голос Пино.

Он наклоняется над чемоданом и вынимает из кучи игрушек макет самолета дико кричащей расцветки: крылья красные, хвост фиолетовый, фюзеляж голубой.

Дама остается равнодушной к поступку Пино.

А я задыхаюсь от восторга. Мой милый, мой старый, мой язвенник, мой тошнотик, мой бронхитик, мой вонючий, мой бдительный Пинюш держит в руках макет летательного аппарата будущего.

— Сан-Антонио, не это ли ты ищешь? — шепчет он.

— Покажи...

— Обрати внимание, что самолет очень небрежно покрашен. На нем нет обязательной надписи «Made in», как на всех остальных игрушках!

— Вам знакома эта игрушка? — спрашиваю я индианку.

— Видела... Но я не веду учет игрушкам.

— Вам не покажется странным, мадам, и признаком плохого тона, если я попрошу у вас этот самолет на память?

— Ну, что вы... Конечно же, берите!

Берюрье, не желая оставаться в стороне от причастности к делу государственной важности, шепчет мне:

— Если она спрятала среди игрушек макет самолета, то могла так же поступить и с документами.

Я спроваживаю даму, вежливо попросив ее оставить нам чемодан с игрушками. Как только за ней закрывается дверь каюты, мы дружно начинаем играть в вандалов! Игрушки ломаются, рвутся, трещат в наших руках. Что-то похожее мы вытворяли в далеком детстве! Через час мы прекращаем этот вандализм. Каюта напоминает посудный магазин, в котором на некоторое время заперли семейство обезьян.

— Выходит, что для документов она придумала другой тайник,— обескураженно вздыхает Толстяк с окровавленными пальцами.

— Это уж точно,— соглашаюсь я.

— Хоть макет удалось найти! — поднимает наш дух довольный собой Пинюш.— Старик будет доволен. Не зря потрачены деньги на путешествие через океан. Я не люблю сорить деньгами! Не то, что моя жена. Она покупает столько лекарств, что не в состоянии даже проглотить... Вы же знаете, что у нее язва.

Мы покидаем кабину.

С палубы, куда мы поднимаемся, открывается великолепный вид на небоскребы Манхаттана, щедро залитые золотом утреннего солнца.

— Америка! — восхищается Пино, тараща свои слезливые глаза.

— Америка! — повторяет за ним Берю в экстазе.— Думал ли я, что когда-нибудь...

Я тоже не могу запретить себе вздохнуть:

— Америка! Это ослепительно, заманчиво! Одним словом, встреча с Америкой — это настоящий шок!

— Давайте поднимемся еще выше,— предлагает Берю.

Дважды повторять не надо. С верхней палубы обзор

значительно шире: улицы, заполненные людьми, автомобилями. И над всем этим царит настоящий портовый гвалт: скрежет, грохот, музыка, рев сирен, гудков, голоса, крики.

Ошалев от этой какофонии звуков, подают голоса собаки. Я оглядываюсь. Как же я забыл, что мы стоим недалеко от псарни, где я впервые встретил Марлен.

— На корабле собаки? — удивляется Берю.

— Две. Надо их успокоить.

Увидев нас, псы замолкают, а боксер даже позволяет погладить себя по голове. Мне почему-то вспоминается слегка испуганное выражение лица малышки, когда она застала меня около клетки своего боксера.

А не могут ли храниться документы в клетке собаки? Вполне возможно!

Открыть клетку не составляет никакого труда.

— Что ты задумал? — волнуется Берю.

— Появились некоторые мысли! Подержи песика, пока я пошарю по углам его конуры.

— Смеешься, парень! А если этот Медор цапнет меня за зад?

— Побываешь у доктора, только и всего!

Боксер, кажется даже рад нам. И я без всяких проблем передаю пса в надежные руки Берю, который тут же начинает ублажать его нежной белебердой:

— Иди ко мне, мой ласковый малыш, мой нежный песик, такой добрый, такой... Иди, иди ко мне, малыш, иди к дедушке!

Боксер проникается доверием и начинает облизывать лицо Толстяка, млеющего от удовольствия, зажмурив глаза.

А в это время я почти на четвереньках исследую клетку, но все тщетно.

— Ничего? — спрашивает Пино.

— Ничего!

Я уже собираюсь поместить боксера на свое место, как Берю начинает истошно орать:

— Что это за безобразие! Я уколол себе руку об этот дурацкий ошейник! Кто придумал нацепить орудие пытки на такого ласкового и мирного пса!

Охваченный новой идеей, совершенно спонтанно посетившей меня, я снимаю ошейник с собаки.

Безмятежная улыбка освещает мое лицо. Ошейник неестественно раздутый... Что-то похрустывает внутри, а любопытный шов почти по всей длине ошейника делает мою улыбку еще безмятежней.

— Толстяк, нож!

Аккуратный надрез...

И в моих руках появляется рулон из тончайшей бумаги с кабалистическими знаками: чертежи!

— Смотрите, дети мои!

— Документы? — открывает рот Берю.

— И не только они! А еще и свидетельство моей гениальности!

— Так значит, триумф по всем направлениям! — восклицает Пино.

— Во всяком случае, на французском, это уж точно! — заявляю я с умным видом.