/ / Language: Русский / Genre:foreign_detective / Series: Мастера Детектива

Азартная игра

Феликс Фрэнсис

Во время скачек «Гранд нэшнл» в Эйнтри на глазах у сотен людей неизвестный убивает Геба Ковака, финансового консультанта фирмы «Лайял энд Блэк», человека на первый взгляд совершенно законопослушного и в криминальных историях не замешанного. Ник Фокстон, бывший жокей, друг и коллега Ковака, а также по несчастливой случайности прямой свидетель преступления, просто не может остаться в стороне. А когда и у него над головой начинают свистеть пули, убеждается, что затеянное им расследование, а точнее, его скорейшее завершение – это единственный способ остаться в живых. Однако здесь как на скачках: улыбнется удача, выпадет орел – ты победитель, упустишь шанс, выпадет решка – вылетишь из седла, и кто-то другой заберет ценный приз. Слишком ценный приз…

Азартная игра Эксмо Москва 2012 978-5-699-54566-7

Дик Фрэнсис, Феликс Фрэнсис

Азартная игра

Посвящается моей внучке Сьенне Роуз

С благодарностью моему кузену Неду Фрэнсису, консультанту по финансам, а также служащим «Калкин Паттисон энд Компани Лтд»

И еще, конечно, как всегда, Дебби

Глава 01

Я стоял рядом с Гебом Коваком, когда его убили. Точнее было бы сказать, расстреляли.

Выстрелили три раза с близкого расстояния, две пули угодили в сердце, одна – в лицо; и он точно умер прежде, чем упал на землю, и уж определенно до того момента, когда убийца, сделав свое черное дело, развернулся и скрылся в толпе зрителей, прибывших на «Гранд нэшнл»[1].

Все произошло так быстро, что ни Геб, ни я, ни кто-либо другой не смогли предотвратить это несчастье. Я даже не успел понять, что происходит, как все уже было кончено, Геб лежал мертвый у моих ног. Сомнительно, что и у самого Геба было время осознать, что жизнь его в опасности, прежде чем пули вонзились в его тело и земное существование для него подошло к концу.

Наверное, я нахожу в этой мысли некоторое утешение.

Ведь я любил Геба.

А вот кто-то другой – определенно нет.

Убийство Геба Ковака круто изменило обстановку на ипподроме для всех и каждого, самому-то ему было уже все равно. Полиция занялась ситуацией с присущими ей настырной въедливостью и эффективностью и за полчаса до начала отменила одно из грандиознейших мировых спортивных событий. И заставила свыше шестидесяти тысяч зрителей терпеливо простоять в очереди несколько часов, с тем чтоб на выходе они смогли записать имя и адрес каждого из присутствующих.

– Но вы должны были видеть его лицо!

Я сидел за столиком напротив усталого инспектора-детектива в зале одного из ресторанов, откуда всех посетителей попросили вон и где устроили нечто вроде штаба по чрезвычайным ситуациям.

– Я ведь уже говорил вам, – ответил я. – Я не смотрел этому человеку в лицо. – И снова попытался вспомнить эти последние несколько роковых секунд, и понял, что отчетливо помню лишь одно – пушку, из которой он стрелял.

– Так это был мужчина? – спросил инспектор.

– Думаю, да, – ответил я.

– Черный, белый?

– Пистолет был черный, – ответил я. – С глушителем.

Не слишком большая помощь следствию. Я и сам это понимал.

– Мистер… э-э… – Инспектор сверился с записями в блокноте, что лежал на столе. – Фокстон. Что еще вы можете сказать нам об убийце?

– Простите. – Я покачал головой. – Все произошло так быстро…

Тогда он решил зайти с другого конца.

– Скажите, насколько хорошо вы знали мистера Ковака?

– Довольно хорошо, – ответил я. – Мы работали вместе. Последние лет пять или около того. Я бы даже сказал, нас можно было назвать друзьями. – Тут я сделал паузу. – По крайней мере, по работе.

Просто невозможно было поверить, что он мертв.

– И какого рода то была работа?

– Финансовые услуги, – ответил я. – Мы были независимыми финансовыми консультантами.

В глазах детектива отразилась скука, и я не преминул это заметить.

– Конечно, не столь занимательно, как принимать участие в «Гранд нэшнл», – добавил я. – Но и не так уж плохо.

Тут он посмотрел мне прямо в глаза.

– А вы что, когда-нибудь скакали на приз «Гранд нэшнл»? – В голосе звучал сарказм, на губах играла улыбка.

– Вообще-то, да, – ответил я. – Дважды.

Улыбка тотчас поблекла.

– О, – коротко заметил он.

«Вот именно, что «о», – подумал я.

– И во второй раз, представьте, даже выиграл.

Вообще-то, мне было не слишком свойственно говорить о прошлой жизни и уж тем более – хвастаться своими достижениями. Я молча упрекнул себя за эту несдержанность, но меня начало реально раздражать отношение этого полицейского не только ко мне, но и к моему убитому коллеге.

Он снова сунулся в свои записи.

– Фокстон, – прочел он вслух. Потом вновь поднял глаза. – Случайно не Фокси Фокстон?

– Ага, он самый, – ответил я, хотя уже давно расстался с прозвищем «Фокси» и предпочитал, чтоб меня называли настоящим моим именем, Николас, которое, как мне казалось, куда больше подходит для серьезной жизни в Сити.

– Так-так, – заметил полицейский. – А знаете, я даже выиграл на вас несколько фунтов.

Я улыбнулся. Вполне возможно, что он не только выиграл, но и потерял на мне несколько фунтов, однако напоминать ему об этом я не собирался.

– Сегодня, значит, не выступаете?

– Нет, – ответил я. – Уже давно не выступаю.

Неужели со времени моего последнего участия в скачках прошло уже целых восемь лет? Порой казалось, это было вчера, а временами – что с тех пор прошла целая вечность.

Полицейский что-то записал в своем блокноте.

– Так, значит, вы теперь финансовый консультант?

– Да.

– Шаг вниз по наклонной плоскости, вам не кажется?

Я мог бы сказать ему, что, уж во всяком случае, это куда как лучше, чем быть полицейским, но решил промолчать. Хотя в целом был готов скорее согласиться с ним. Вся моя жизнь напоминала скольжение вниз по наклонной плоскости с того времени, как я брал одно препятствие за другим в Эйнтри верхом на полутонне лошадиной плоти.

– И кому же вы даете свои советы? – осведомился он.

– Любому, кто готов за них заплатить, – немного дерзко ответил я.

– Ну а мистер Ковак?

– Он тоже, – ответил я. – Мы оба работали на фирму независимых финансовых консультантов в Сити.

– Здесь, в Ливерпуле?

– Нет, – ответил я. – В городе под названием Лондон.

– На какую именно фирму?

– «Лайал энд Блэк», – сказал я. – Наша контора находится на Ломбард-стрит.

– По какой, по-вашему, причине кто-то захотел разделаться с мистером Коваком?

Этот же вопрос я задавал себе снова и снова на протяжении последних двух часов.

– Не знаю, – ответил я. – Понятия не имею. Все любили Геба. Всегда такой веселый, улыбающийся. Всегда был душой компании.

– Как долго вы с ним знакомы, вы сказали? – спросил детектив.

– Пять лет. Мы пришли в фирму в одно и то же время.

– Я так понял, он был гражданином Америки.

– Да, – кивнул я. – Приехал из Луисвилля, штат Кентукки. Ну и пару раз в год ездил в Штаты.

Инспектор записал и это.

– Он был женат?

– Нет.

– Подружка?

– Если и была, я не знал.

– Вы с ним геи, состояли в интимных отношениях? – спросил полицейский с самым невозмутимым видом, не отрывая глаз от блокнота.

– Нет, – равно невозмутимо ответил я.

– Смотрите, я все равно узнаю, – заметил он и поднял на меня глаза.

– Тут нечего узнавать, – сказал я. – Может, я и работал с мистером Коваком, но живу со своей девушкой.

– Где?

– В Финчли, – ответил я. – Северный Лондон.

Продиктовал ему свой полный адрес, он записал.

– Скажите, а мистер Ковак состоял в однополых отношениях с кем-то еще?

– Да с чего вы вообще взяли, что он гей? – спросил я.

– Ни жены. Ни подружки. Что еще я должен думать?

– У меня нет никаких оснований считать Геба голубым. Вообще-то, я точно знаю, он им не был.

– Откуда знаете? – Полицейский так и подался ко мне всем телом.

Я вспомнил те редкие случаи, когда мы с Гебом проводили время вместе, случалось заночевать в одном отеле во время выездных конференций по финансовым вопросам. Он ни разу не «домогался» меня, даже намека на это не допускал, иногда обсуждал местных девчонок в баре, а утром, за завтраком, хвастался своими победами. Что правда, то правда, я ни разу не видел его в сексуальной «ситуации» с женщиной, но и с мужчиной тоже не видел.

– Просто знаю, и все, – тихо сказал я.

– Гм, – буркнул инспектор и снова что-то записал в блокнот. По всему было видно: он мне не верил.

Но откуда мне было знать? И потом: какое теперь это имело значение?

– А какая, собственно, разница, был он голубым или нет? – спросил я.

– Многие убийства совершаются по сексуальным мотивам, – ответил детектив. – И пока мы не докажем, что это не так, будем рассматривать все версии.

Уже почти совсем стемнело, когда мне наконец разрешили покинуть ипподром. Начался дождь. Маршрутки, обычно без конца сновавшие между ипподромом и отдаленной автостоянкой, все куда-то подевались, и я продрог, промок и чертовски проголодался за то время, что добирался к своему «Мерседесу». Отпер дверцу, уселся и, прежде чем тронуться в путь, еще довольно долго сидел, снова и снова перебирая в уме события сегодняшнего дня.

В начале девятого утра я заехал за Гебом к нему домой, он жил в Хендоне, на Сеймур-вей, и мы сразу же отправились в Ливерпуль, пребывая в отличном настроении. Геб впервые собирался посетить скачки «Гранд нэшнл» и с нетерпением ждал этого события. Был страшно оживлен, даже возбужден, что обычно для него не характерно.

Он вырос в тени знаменитых башен-близнецов ипподрома Чёрчил-Даунс, места, где проводились знаменитые дерби Кентукки, в духовном доме и центре американских соревнований чистопородных скакунов, но всегда утверждал, что скачки, лошади и ставки на них разрушили его детство.

Я неоднократно приглашал его с собой на скачки, но прежде он всегда отказывался, мотивируя тем, что слишком уж болезненные остались воспоминания. Однако сегодня и признака какого-то неудовольствия не наблюдалось, и, пока я гнал машину по автостраде к северу, мы оживленно болтали – о работе, о жизни, о наших надеждах на будущее и страхах.

Откуда нам было тогда знать, что жить Гебу осталось всего ничего.

За последние пять лет отношения между нами установились самые теплые, и все же мы были не друзьями, а коллегами. Сегодняшний день обещал укрепить дружбу, поднять ее на новый уровень.

Я сидел в машине и оплакивал своего нового и столь трагически и быстро потерянного друга. А вот кому и за что понадобилось убивать его, представления не имел.

Казалось, я так никогда и не доеду до Финчли. На автомагистрали М6 к северу от Бирмингема произошла какая-то авария, колонна из машин выстроилась миль на пять. По радио между бесконечными новостными выпусками и сообщением об отмене сегодняшних скачек «Гранд нэшнл» говорили об убийстве Геба. Нет, конечно, имени его они не называли. Просто говорили: «убит мужчина». Я решил, что полиция будет сохранять инкогнито жертвы до тех пор, пока не объявится кто-то из ближайших родственников. Но кто они, ближайшие родственники Геба? И как полиция будет их искать? Слава богу, это не моя проблема.

И вот к югу от Стоука я пристроился к хвосту этой очереди из автомобилей и видел перед собой целое море красных габаритных огоньков, ярко сияющих во тьме.

Следует признать: обычно я водитель нетерпеливый. Наверное, тот самый случай – «ведь наездник – он всегда и везде наездник». И неважно, что у моего скакуна четыре колеса вместо четырех ног – стоит увидеть хотя бы небольшую лазейку, и я сразу устремляюсь туда. По крайней мере, именно так действовал я, будучи жокеем, за всю свою короткую четырехлетнюю карьеру, которая многому меня научила.

Однако этим вечером у меня не было ни сил, ни охоты раздражать длиннющий хвост из еле ползущих машин. Вместо этого я тихо сидел в крайнем правом ряду, пока мы медленно проезжали перевернутый фургон на колесах, людей и вещи из которого разбросало на полдороги. Человеку не следует смотреть на несчастье других, но, разумеется, как водится в таких случаях, мы пялились во все глаза и благодарили судьбу и счастливые звезды за то, что это произошло не с нами, что это не мы сейчас лежим на холодном асфальте в ожидании медицинской помощи.

Я притормозил возле придорожного сервисного центра и позвонил домой.

Клаудия, моя подруга, ответила после второго гудка.

– Привет, это я, – сказал я. – Еду домой, но буду с опозданием часа на два, не меньше.

– Удачно прошел день? – спросила она.

– Новости слушала?

– Нет. А что?

Я знал, что новости она слушать не станет. Клаудия была художницей и намеревалась весь этот день провести за работой в так называемой мастерской, которую она устроила в гостевой спальне нашего дома. Затворив за собой дверь, она тут же включала музыку, которую слушала через наушники, и принималась за полотно, и отвлечь ее от творчества мог разве что ядерный взрыв или землетрясение. Надо сказать, я удивился, что она подошла к телефону.

– «Нэшнл» отменили, – сказал я.

– Отменили?

– Ну, не совсем, были разговоры, что, возможно, скачки перенесут на понедельник, но сегодня отменили.

– Почему? – спросила она.

– Там убили человека.

– Нашли время, – заметила она, в голосе ее звучал смех.

– Это был Геб, – сказал я.

– Что – Геб? – Смех тотчас стих.

– Это Геба убили.

– О господи! – воскликнула она. – Но как?

– Включи новости.

– Послушай, Ник, – голос ее звучал встревоженно. – Ты сам-то как… в порядке?

– В полном. Постараюсь как можно быстрей приехать домой.

Затем я позвонил своему боссу – вернее, боссу Геба – предупредить, что в бизнесе, возможно, возникнут осложнения, но мне никто не ответил. Сообщений я решил не оставлять. Мне показалось, что голосовая почта – не лучший способ для передачи столь скверных новостей.

Ну а затем снова направился на юг, и весь остаток пути снова думал о Гебе, и никак не мог понять, кому это понадобилось убивать его и за что. Вопросов много – ответов всего ничего.

Во-первых, как убийца узнал, что Геб сегодня будет в Эйнтри?

Может, он следовал за нами от самого Лондона, а потом высматривал на ипподроме?

Был ли Геб его мишенью или же он с кем-то его спутал?

И почему вообще понадобилось совершать убийство на глазах шестидесяти тысяч потенциальных свидетелей, когда проще и безопасней было бы заманить жертву в укромный темный уголок и прикончить ее там?

Примерно то же самое я говорил и полицейскому инспектору, но он не узрел в случившемся ничего необычного. «Порой убийце легче затеряться в большой толпе, – ответил он. – К тому же многие склонны тешить свое «я», показать, что они способны совершить нечто подобное в публичном месте на глазах многих свидетелей».

– Но в таком случае куда вероятнее, что убийцу мог бы кто-то узнать или, на худой конец, дать полиции точное его описание.

– Вы будете удивлены, – заметил он. – Чем больше свидетелей, тем чаще разнятся описания. Люди видят вещи по-своему, и дело кончилось бы тем, что мы получили бы описание черного/белого мужчины с прямыми/кудрявыми волосами, четырьмя руками и двумя головами. Ведь все обычно смотрят на истекающую кровью жертву, а не на человека, совершившего преступление. И очень часто мы получаем замечательное описание трупа, а про убийцу – ровным счетом ничего.

– Ну а камеры слежения? – спросил я.

– Выяснилось, что то место под трибунами, где был застрелен мистер Ковак, не попадает в поле зрения ни одной из камер системы безопасности, установленных на ипподроме. Мало того, оно не могло попасть и в камеры телевизионщиков, прибывших освещать спортивное событие.

Стало быть, убийца это знал и все прекрасно рассчитал. Действовал явно профессионал.

Но почему?

Мысленно я все время возвращался к одному и тому же вопросу. Кому и за что понадобилось убивать Геба Ковака? Да, некоторые наши клиенты были крайне недовольны тем, что проиграли на инвестициях, сделанных по нашим советам. Может ли это быть мотивом убийства? Почему бы нет?..

Люди, подобные мне и Гебу, не имели отношения к миру наемных убийц и ассасинов. Мы существовали в другой среде – цифр и компьютеров, доходов и оборотов, процентных ставок и ценных бумаг, а не в мире револьверов, пуль и насильственных смертей.

И чем дольше я думал об этом, тем больше убеждался, что этот профессионал-убийца, должно быть, просто ошибся.

Ко времени, когда я остановил «Мерседес» на стоянке перед своим домом в Финчли, на Личфилд-гроув, голод и усталость одолели вконец. Было без десяти двенадцать, а стало быть, с тех пор как я выезжал отсюда утром, прошло шестнадцать часов. Но мне казалось, что прошла уже целая неделя, не меньше.

Клаудия ждала меня, вышла к машине.

– Смотрела новости по телевизору, – сказала она. – Просто не верится!

Мне тоже не верилось. Казалось совершенно нереальным.

– Я стоял прямо рядом с ним, – сказал я. – Только что был жив, смеялся и спорил, на какую лошадь ставить. А в следующую секунду погиб.

– Ужасно. – Она погладила меня по руке. – Они уже выяснили, кто это сделал?

– Если и да, то мне не сказали, – ответил я. – А что говорили в новостях?

– Да совсем немного, – ответила Клаудия. – Пара каких-то доморощенных экспертов спорили на тему того, что это было, террористический акт или очередная выходка организованной преступности.

– Это было спланированное убийство, – твердо заметил я. – Простое и однозначное.

– Но кому, скажи на милость, понадобилось убивать Геба Ковака? – воскликнула Клаудия. – Правда, я видела его всего дважды, но на меня он произвел впечатление спокойного и славного человека.

– Согласен, – кивнул я. – И чем дольше я думаю об этом, тем больше склоняюсь к выводу, что, должно быть, произошла ошибка. Преступник просто спутал его с кем-то. Наверное, именно поэтому полиция до сих пор не объявила, кто жертва. Не хотят, чтоб киллер знал, что убил не того человека.

Я вернулся к машине, открыл багажник. День сегодня выдался солнечный и теплый, и мы с Гебом, приехав в Эйнтри, решили оставить пальто в машине. Я посмотрел – там они и лежали, в багажнике. Темно-синее пальто Геба поверх моего, коричневого.

– О боже! – воскликнул я, вновь испытав эмоциональное потрясение. – Что же мне теперь с ним делать?

– Оставь там, – сказала Клаудия и захлопнула багажник. Потом взяла меня под руку. – Пошли, Ник. Тебе надо лечь.

– Нет, сперва пропущу стаканчик-другой.

– Ладно, – улыбнулась она. – Сначала стаканчик-другой, потом – в постель.

Утром я чувствовал себя ненамного лучше, но возможно, это объяснялось тем, что, прежде чем завалиться спать около двух ночи, я пропустил куда больше двух стаканчиков.

Вообще-то, я никогда не был особым любителем спиртного, тем более что в бытность жокеем приходилось тщательно следить за весом. Школу я закончил с тремя высшими оценками «А» по основным предметам, а затем, к отвращению и огорчению родителей и учителей, вместо того чтоб поступать в Лондонскую школу экономики, где место мне было уже уготовано, выбрал седло, то есть карьеру жокея. И вот в восемнадцать лет, когда многие мои сверстники устремились в университеты и учились брать от новой свободной жизни все, что только можно, в том числе и вливать в себя огромные порции алкоголя, я вместо этого бегал по улицам Лэмбурна в толстом шерстяном свитере или просиживал в сауне, пытаясь сбросить фунт или два лишнего веса.

Однако вечером шок, испытанный мной на ипподроме, все не проходил. И тогда я разыскал полбутылки солодового виски – осталось еще с Рождества – и допил все до донышка, после чего поднялся наверх в спальню. И, разумеется, спиртное не смогло изгнать демонов, угнездившихся в мозгу, и большую часть ночи я провел без сна, явственно представляя, как Геб, весь такой холодный и бледный, лежит на мраморном столе в одном из моргов Ливерпуля.

И погода в то воскресенье выдалась под стать настроению – с утра зарядил унылый и беспросветный апрельский дождь, и сопровождался он порывами ледяного северного ветра.

Около десяти, воспользовавшись недолгим затишьем, я выбежал из дома и отправился за воскресной газетой в небольшой магазинчик на Риджент-Парк-роуд.

– Доброго вам утречка, мистер Фокстон, – сказал владелец магазина из-за прилавка.

– И вам того же, мистер Патель, – ответил я. – Только далеко не уверен, что оно уж такое доброе.

Мистер Патель улыбнулся и промолчал. Мы были соседями, жили рядом, но существовали в разных культурах.

Все первые полосы выставленных на стеллажах газет пестрели заголовками на одну и ту же тему. «СМЕРТЬ НА СКАЧКАХ» – один вариант; «УБИЙСТВО ВО ВРЕМЯ «НЭШНЛ» – второй; и, наконец, третий: «КРОВАВАЯ СТРЕЛЬБА В ЭЙНТРИ».

Я быстро просмотрел их все. Ни в одной из газет не называлось имя жертвы, и у меня впечатление сложилось такое, что газетчики куда больше сочувствуют толпе, переживший весь этот ужас, а заодно – и отмену долгожданных скачек, нежели бедняге Гебу. Наверное, этого и следовало ожидать, поскольку у репортеров было крайне мало фактической информации, из которой можно было бы соорудить захватывающую историю. И тем не менее меня неприятно удивило отсутствие какого-либо сострадания к жертве убийцы.

Одна из газет зашла настолько далеко, что выдвинула предположение, будто бы убийца страдал наркозависимостью и что жертва, видимо, не смогла удовлетворить его спрос на дозу, вот он с ней и расправился в припадке гнева.

Я купил «Санди таймс», скорее всего из-за заголовка: «ПОЛИЦИЯ ОТКРЫЛА ОХОТУ НА АССАСИНА ДНЕВНЫХ СКАЧЕК». Он был, пожалуй, наименее сенсационным, в отличие от всех остальных, да и в статье, напечатанной ниже, не было оскорбительных выпадов в адрес Геба.

– Спасибо, сэр, – сказал Патель и отсчитал мне сдачу.

Я сунул увесистую газету под мышку и поспешил обратно домой.

Личфилд-гроув являла собой вполне типичную для лондонских окраин улицу с застройкой 30-х годов – небольшие домики на две семьи каждый с окнами-фонарями и крохотными садиками у фасадов.

Я жил здесь последние восемь лет, но с соседями был едва знаком – отношения ограничивались приветственным взмахом руки, когда кто-то подъезжал или отъезжал из дома в одно и то же время. Да мистера Пателя, торговца прессой, я знал лучше, нежели парочку, которая жила во второй половине дома. Я знал, что зовут их Джейн и Фил (или Джон?), но понятия не имел, какая у них фамилия и чем они зарабатывают на жизнь.

Шагая к дому, я размышлял над тем, как все же странно, что представители рода человеческого могут жить бок о бок с себе подобными и при этом словно не замечать друг друга. С другой стороны, разительное отличие от сельской жизни – этот опыт у меня тоже имелся, – где каждый непременно сует нос в дела соседа, знает о нем больше, чем он сам, и ни одного секрета надолго не утаить.

Интересно, стоит ли мне приложить какие-то усилия, постараться стать более коммуникабельным? Наверное, все зависит от того, надолго ли я намереваюсь здесь остаться.

Большинство моих друзей по скачкам сочли странным, что я выбрал местом жительства Финчли, но мне нужно было резко отойти, оторваться от прежней своей жизни. Оторваться – что за шутка! Ирония судьбы. Именно отрыв сыграл роковую роль в моей карьере как раз в начале ее подъема, заставил раз и навсегда отказаться от участия в скачках. В результате этого «отрыва» я повредил второй шейный позвонок, так называемый осевой, который позволял поворачивать голову. Иными словами, я сломал шею.

Очевидно, мне следовало благодарить судьбу за то, что я тогда не погиб или не стал полностью парализованным инвалидом – весьма высокая вероятность в подобных случаях. А конкретнее – за тот факт, что я в данный момент бодро вышагивал по Личфилд-гроув, следовало благодарить врачей «Скорой», прибывших вовремя и действовавших умело и осторожно, тех, кто дежурил в тот роковой для меня день на ипподроме в Челтенхеме. Им стоило немалого труда иммобилизовать мою шею и позвоночник перед тем, как поднять с дорожки и переложить на носилки.

Дурацкое падение, и следовало признать, оно отчасти стало результатом моей непростительной небрежности.

Последний заезд в среду на Фестивале по стипль-чезу в Челтенхеме обычно называют Бампером или гонкой по ровной местности. Никаких прыжков, взятия барьеров или других препятствий, просто две мили извилистого густо-зеленого травяного покрытия между стартом и финишем. Не самое зрелищное мероприятие на Фестивале, и к этому времени толпа зрителей уже начинает рассасываться, люди или идут на парковку к своим машинам, или заскакивают в бары.

Но Бампер – скачка страшно азартная, и жокеи воспринимают ее вполне серьезно. Не так уж часто прыгучим мальчикам и девочкам выдается возможность превзойти Вилли Шумейкера[2] или Фрэнки Деттори[3]. К тому же здесь можно развить приличную скорость, поскольку препятствия не сбивают ритма, хотя правильно построить забег и распределить силы – это тоже искусство. Надо знать, где и когда сделать последний решающий рывок к финишу. От этого знания и зависит результат.

В ту среду, восемь лет назад с небольшим, я скакал на лошади, которую «Рейсинг пост» с присущей ей доброжелательностью назвала «аутсайдером». У нее была всего одна скорость – умеренная – и абсолютно никакого куража, желания обойти соперников и добиться победы не наблюдалось. У меня был единственный шанс – резко оторваться еще на старте и пытаться сохранить эту дистанцию до финиша.

План сработал, но только до определенного момента.

Примерно на середине дистанции мы с моим скакуном опережали ближайшего соперника корпусов на пятнадцать и все еще шли вполне прилично, совершив поворот влево и спускаясь с холма. Но топот копыт преследователей все громче звучал у меня в ушах, и вот шесть или семь скакунов промчались мимо нас, точно «Феррари» мимо парового катка, как раз в тот момент, когда мы вышли на финишную прямую.

Скачка была проиграна, что не стало большим сюрпризом ни для меня, ни для тех немногих зрителей, кто еще оставался на трибунах.

Возможно, лошадь подо мной вдруг уловила эту перемену в настроении наездника – резкий переход от возбуждения и радостного ожидания к унынию и разочарованию. Или же животное просто перестало концентрироваться на поставленной перед ним задаче, как и жокей, который мысленно уже прикидывал, как будет выступать на скачках завтра и есть ли у него шансы на успех.

Каковы бы ни были причины, но только что галопировала моя лошадка безмятежно и ровно, хоть и не слишком шустро, а в следующую секунду споткнулась и упала, точно подстреленная.

Я сам видел все это в телевизионной записи. Шансов у меня не было.

При падении меня катапультировало из седла, я пролетел вдоль шеи лошади и рухнул на землю головой вперед. Очнулся я только через два дня в отделении нейрохирургии и повреждений спинного мозга больницы Френчей, что в Бристоле, очнулся с чудовищной головной болью и металлическим приспособлением под названием «нимб», в буквальном смысле слова «ввинченным» мне в черепную коробку.

Затем последовали три мучительных месяца, и вот наконец «нимб» разрешили снять. И я уже намеревался начать приводить себя в спортивную форму, собираясь вновь усесться в седло, но все мои надежды обратила в прах специальная медицинская комиссия, решившая, что вернуться на скачки мне уже не суждено никогда. «Слишком рискованно, – сказали они. – Еще одно падение на голову может оказаться фатальным». Я спорил, пытался доказать, что готов рискнуть, и что падение на голову всегда может оказаться фатальным, и совершенно не обязательно ломать перед этим шею.

Я пытался объяснить этим людям, что все жокеи рискуют жизнью всякий раз, когда садятся на лошадь весом в полтонны, которая несется со скоростью тридцать миль в час и перепрыгивает через барьеры высотой пять футов. Жокеи давным-давно привыкли рисковать и принимают нежелательные последствия как должное, не взваливая вину на организаторов скачек. Но они остались неумолимы. «Простите, – сказали они, – но решение наше окончательное».

Так оно и оказалось.

И вот пришедший на ипподром еще не оперившимся юнцом, самый молодой жокей-победитель в «Гранд нэшнл» со времен Брюса Хоббса в 1938 году и вполне перспективный кандидат на чемпионство в следующем году, я в двадцать один год вдруг оказался экс-жокеем, и опереться мне было не на кого.

– Раз скачки теперь для тебя позади, надо бы подумать об образовании, – сказал отец в последней бесплодной попытке заставить меня пойти в университет.

– Не волнуйся, – ответил я, – получу образование, когда почувствую в том потребность.

И так я и поступил, снова подал заявление в Лондонскую школу экономики, где должен был выслушать комбинированный курс лекций по управлению, политике и экономике.

Примерно в то же время я и переехал на Финчли, вложив в покупку дома сбережения, оставшиеся после последнего моего успешного сезона в седле.

Станция метро «Финчли» располагалась прямо за углом, и от нее по Северной линии до университета было всего десять остановок по прямой.

Но эти перемены дались мне нелегко.

Я уже привык к выбросам адреналина, к возбуждению, которое охватывает тебя, когда ты скачешь на лошади и берешь одно препятствие за другим, стремясь к одной-единственной цели – победе. Победа, победа, победа – все остальное не имеет никакого значения. Все, что я ни делал, было нацелено только на победу. И мне нравилось это. Я это любил. Это как наркотик, и я на него плотно подсел.

А когда вдруг все это у меня отобрали, я стал страдать от ломки. И мучения эти не могли заглушить ни алкоголь, ни травка.

В те первые несколько месяцев я изо всех сил храбрился, занимался покупкой нового дома, подготовкой к занятиям, проклинал свою неудачу и говорил всем и каждому, что со мной полный порядок. Но на самом деле я болел, временами впадал в полное отчаяние и был близок к самоубийству.

Небо потемнело, на город грозил обрушиться еще один ливень, и последние несколько ярдов до дома я преодолел бегом, зажав газету под мышкой.

Последовав примеру многих соседей, я закатал маленькую лужайку перед домом в асфальт и превратил ее в стоянку для своего стремительно стареющего спортивного «Мерседеса SLK». Я покупал эту машину новенькой, с иголочки, на проценты от выигрыша на «Гранд нэшнл». С тех пор прошло десять лет, и эти годы, а также пробег в сто восемьдесят тысяч миль сделали свое дело, и, если честно, машину давно было пора сменить.

Я открыл багажник и взглянул на два пальто, что лежали там. Накануне вечером один только взгляд на синее кашемировое пальто Геба произвел совершенно удручающее впечатление. Теперь же я взирал на него относительно спокойно. Просто еще одно пальто, без хозяина.

Я достал оба пальто, захлопнул багажник и поспешил в дом – на голову упали первые крупные капли дождя.

Повесил свое пальто на вешалку в коридоре, прямо за входной дверью, потом призадумался. Что же делать с пальто Геба? Оно ему теперь ни к чему, но, наверное, все же принадлежит его семье. А потому, решил я, как-нибудь надо изыскать способ вернуть его им.

Ну и временно я повесил его рядом с моим, в прихожей.

Сам до сих пор не понимаю, почему я вдруг полез по карманам. Наверное, подумал, что там могут оказаться ключи от квартиры Геба – ведь пальто было на нем, когда вчера утром он вышел и запер за собой дверь.

Ключа там не оказалось, зато вместо него я нашарил в самой глубине левого кармана какую-то бумажку. Сложенную кое-как да еще скомканную. Я развернул ее, затем разгладил, прислонив к стене.

И так и замер, глазам своим не веря, и в который уже раз перечитывал послание, выведенное на бумаге черной шариковой ручкой:

«ТЕБЕ СЛЕДОВАЛО ДЕЛАТЬ, ЧТО ГОВОРЯТ. ТЫ ЕЩЕ ПОЖАЛЕЕШЬ ОБ ЭТОМ, И ЖДАТЬ ОСТАЛОСЬ НЕДОЛГО».

Неужели это означает, что Геб все-таки был настоящей мишенью? Неужели убийца застрелил именно того человека, которого и намеревался? И если да, то за что?..

Глава 02

Большую часть воскресенья я читал и перечитывал эту записку на листке бумаги, пытаясь понять, было ли это угрозой убийства или вполне невинным сообщением, не имеющим никакого отношения к событиям, имевшим место накануне, на скачках «Гранд нэшнл».

«ТЕБЕ СЛЕДОВАЛО ДЕЛАТЬ, ЧТО ГОВОРЯТ. ТЫ ЕЩЕ ПОЖАЛЕЕШЬ ОБ ЭТОМ, И ЖДАТЬ ОСТАЛОСЬ НЕДОЛГО».

Затем я выудил из кармана визитку, которую дал мне в Эйнтри инспектор Пол Мэтьюз из полиции Мерсесайда. Попробовал позвонить по указанному там номеру, но абонент оказался недоступен. Пришлось оставить ему сообщение с просьбой перезвонить мне.

Любопытно было бы знать, чего же не сделал Геб и что именно должен был сделать. И почему или о чем он должен был сожалеть?

Потом я бросил это занятие и взялся за чтение «Санди таймс», начав со статьи об убийстве. И снова подумал, что следовало бы позвонить боссу. Но, с другой стороны, он наверняка сам скоро узнает обо всем этом из газет, узнает, что жертвой стал его старший помощник. Так к чему портить человеку выходной день?

Еще жокеем я на своем опыте убедился, что не стоит верить всему, что написано в газетах. Но в данном случае был удивлен, насколько точно описывались в статье события – в том, что касалось фактической информации. Очевидно, что этот корреспондент «Санди таймс» имел самые тесные связи с полицейским участком в Мерсесайде, впрочем, не настолько тесные, чтоб они сообщили ему имя жертвы. И еще у него почти не было никакой информации о мотиве преступления, что не помешало ему выдвинуть свои версии на эту тему.

«Такое чудовищно жестокое и циничное убийство говорит о том, что в деле замешаны представители организованной преступности». Далее он развил эту тему, предположил, что имя жертвы, возможно, скрывают по той причине, что убитый является известным преступником, и полиция тем самым старается уберечь потенциальных свидетелей от возможных угроз и нежелания давать показания.

– Чушь собачья, – сказал я вслух.

– Что чушь? – спросила Клаудия.

Я сидел в нашей тесной кухоньке, разложив газету на столе, а Клаудия пекла пирог ко дню рождения своей сестры.

– Да вся эта муть в газете, – ответил я. – Они полагают, что Геб был преступником и, возможно, заслуживал, чтоб его убили.

– А он им был? – спросила Клаудия и обернулась, ее длинные черные волосы, собранные в хвост, метнулись, как флаг на ветру.

– Ну, разумеется, нет!

– Откуда тебе знать? – откликнулась она. – Тоже мне, нашелся еще один детектив.

– Просто знаю, и все, – отрезал я. – Проработал с ним бок о бок последние пять лет. Думаешь, не заметил бы, если б он был преступником?

– Мог и не заметить, – сказала Клаудия. – Думаешь, те, кто работал бок о бок с Берни Мэдофом, понимали, что он мошенник? Ну а как насчет того доктора, Гарольда Шипмана? На протяжении двадцати лет он убил около двухсот пациентов, и никто ничего не заподозрил.

Клаудия была права. Она почти всегда бывала права.

Я познакомился с Клаудией еще на втором курсе Лондонской школы экономики. Вообще-то, мы встретились в подземке – месте, не слишком подходящем для знакомств. Итак, тем вечером – было это почти шесть лет тому назад – я ехал в университет на какое-то мероприятие и сидел рядом с Клаудией в вагоне метро, когда поезд вдруг остановился в туннеле. Минут через двадцать машинист объявил, что на перегоне у станции «Юстон» случились какие-то проблемы с проводкой, возможно, короткое замыкание. Но вот поезд наконец тронулся с места, мы медленно доползли до станции «Кентиш Таун», где всех попросили покинуть вагоны.

На вечеринку в ЛШЭ я так и не попал.

Вместо этого мы с Клаудией пошли в паб поужинать. Но то была не романтическая встреча, оба мы были настроены на чисто деловой лад. Для меня студенческая жизнь обходилась куда как дороже, нежели я рассчитывал, Клаудии нужно было наскрести определенную сумму, чтоб закончить школу искусств Вайам Шо.

К концу вечера мы заключили сделку. Она согласилась жить в гостевой спальне моего дома и выплачивать мне некоторую сумму за жилье, чтобы мне, в свою очередь, было легче погасить задолженность за дом.

К концу того же месяца она перебралась из гостевой спальни в мою в качестве полноправной возлюбленной, хоть и продолжала использовать гостевую комнату в качестве мастерской.

Это соглашение между нами существует до сих пор, хотя студенческие годы остались позади, причем с каждым годом плата за жилье все уменьшалась, пока и вовсе не сошла на нет; мои заработки росли, а ее оставались равными нулю.

– Быть настоящим художником вовсе не означает иметь коммерческий успех, – всякий раз возмущалась она, когда я начинал ее подкалывать. – Все придет и окупится, если личность творческая.

В том, что она была личностью творческой, я ничуть не сомневался. Просто иногда хотелось подтверждений, хотелось, чтоб и остальные оценили ее достижения, выписывая чеки на приличные суммы. Но поскольку этого не наблюдалось, третья спальня в нашем доме все заполнялась и заполнялась новыми полотнами, уложенными вдоль стен так плотно, что места для кровати уже не осталось.

– Однажды, – говорила Клаудиа, – все они уйдут за десятки тысяч долларов, и я стану богачкой.

Но главная проблема состояла в том, что ей совсем не хотелось расставаться с этими работами, и она даже не пыталась продавать их. Похоже, она создавала их для собственного удовольствия. И, надо сказать, они были рассчитаны на особый вкус – темные, тревожные, наполненные сюрреалистическими образами, отражающими боль и беспокойство.

За исключением одного карандашного эскиза, сделанного еще во время обучения в школе искусств и украшавшего одну из стен, все они пылились в третьей спальне; я отказывался развешивать их по стенам, потому как на меня они производили угнетающее впечатление.

Какое-то время я даже тревожился о психическом состоянии Клаудии, но, похоже, все свои мрачные мысли она изливала на полотна, где они и оставались, а сама жила вне их, в ярком и веселом разноцветном мире.

У самой Клаудии не было ни одного приемлемого объяснения тому, почему она писала именно так, а не иначе, и когда я выдвигал предположение, что, должно быть, обусловлено это внезапной смертью ее родителей – бедняжка осталась сиротой еще в детстве, – она начинала яростно все отрицать. И говорила, что получается у нее это как бы само собой, стоит кисти прикоснуться к полотну.

Одно время я даже подумывал отправить несколько самых отталкивающих ее полотен психоаналитику – пусть решит, является ли такой стиль признаком нарушений в психике, – но делать этого без ее согласия не хотелось, а сам я не осмеливался спрашивать, из боязни, что она откажется.

Итак, я не предпринял ровным счетом ничего. Я всегда старался избегать семейных конфликтов, и не только потому, что родители мои часто ссорились – это еще слабо сказано, ссорились, непрерывно сражались не на жизнь, а на смерть на протяжении тридцати лет, и развелись, лишь когда обоим было уже под шестьдесят.

– Но здесь сказано, – снова обратился я к Клаудии и ткнул пальцем в газету, – что, судя по почерку, убийца являлся членом организованной преступной группировки. И я уж наверняка знал бы, если б Геб был каким-то образом связан с бандитами.

– Готова побиться об заклад, у моих друзей каких только скелетов нет в шкафах, и мы о том не знаем ни сном ни духом.

– Как ты цинична, – заметил я. Но и тут она была права. Среди друзей Клаудии действительно попадались весьма странные типы.

– Не циник я, а реалист, – заметила она. – Все лучше, не приходится потом разочаровываться.

– Разочаровываться?

– Да, – кивнула она. – Если думать о людях худшее, то не будешь разочарован, узнав, что так оно и есть.

– Ты и про меня тоже так думаешь?

– Не глупи, – сказала она. Подошла и погладила испачканной в муке ладонью по волосам. – Уж я-то тебя знаю вдоль и поперек. И худшие, и лучшие стороны.

– И ты разочарована?

– Всегда! – со смехом ответила она.

А я призадумался. Может, она снова права?..

В понедельник в восемь пятнадцать утра я прибыл по адресу Ломбард-стрит, 64, к офисам «Лайал энд Блэк», что располагались на четвертом этаже здания. Дверь мне преградил мощного телосложения констебль полиции в полной униформе, пуленепробиваемом жилете и шлеме.

– Извините, сэр, – холодно заметил он, когда я собирался прошмыгнуть мимо него, – но никому нельзя входить в эти офисы без специального на то разрешения от моего непосредственного начальства.

– Но я здесь работаю, – возразил я.

– Ваше имя, сэр?

– Николас Фокстон.

Он сверился со списком, который достал из кармана брюк.

– Мистер Н. Фокстон, – прочел он. – Что ж, сэр. Можете войти. – И он немного посторонился, давая мне пройти, но, как только я сделал это, быстро занял прежнее место, точно предполагалось целое нашествие со стороны тех, кого не было в списке.

Никогда прежде не доводилось мне видеть в конторе «Лайал энд Блэк» такой бурной активности, как в этот понедельник.

Оба главных партнера, Патрик Лайал и Грегори Блэк, находились в приемной для клиентов, стояли и томились в ожидании, привалившись к стойке.

– О, привет, Николас, – сказал Патрик, когда я вошел. – Полиция уже здесь.

– Вижу, – ответил я. – Из-за Геба?

Они закивали.

– Мы здесь с семи утра, – сказал Патрик. – Но они не пропускают нас в наши кабинеты. Велели стоять здесь и ждать. И никуда не уходить.

– А они говорили, что именно ищут? – спросил я.

– Нет, – резко и раздраженно буркнул Грегори. – Полагаю, надеются отыскать какой-то ключ к тому, кто его прикончил. И знаешь, это меня не радует. У него на столе вполне могут оказаться материалы, затрагивающие весьма чувствительные интересы клиентов. Я бы не хотел, чтоб их видели посторонние. Информация строго конфиденциальная.

Я подумал, что вряд ли полицию заинтересует информация, пусть и строго конфиденциальная, но не имеющая ни малейшего отношения к разоблачению убийцы.

– Когда вы узнали, что он убит? – спросил я, подозревая что имя Геба все-таки прозвучало в позднем выпуске воскресных новостей.

– Вчера днем, – ответил Патрик. – Позвонили из полиции и попросили встретиться здесь прямо с утра. А ты?

– Звонил тебе все воскресенье, но ты не отвечал, – сказал я. – Вообще-то, я был рядом с Гебом, когда его застрелили.

– О боже, – пробормотал Патрик. – Ну да, все правильно. Вы же вместе ездили на скачки.

– Стоял прямо рядом с ним, когда его убили, – добавил я.

– Ужасно, – протянул Патрик. – А ты видел, кто в него стрелял?

– Краем глаза, – ответил я. – Вообще-то, смотрел только на пушку.

– Ума не приложу, – Патрик удрученно покачал головой, – кому это понадобилось убивать Геба?

– Нам только этого не хватало. – Грегори тоже покачал головой. – Вся эта история может самым отрицательным образом сказаться на бизнесе. Ничего хорошего…

«Ничего хорошего не было в том и для Геба», – подумал я, но вслух решил не говорить. «Лайал энд Блэк» – компания хоть и небольшая, но один из ведущих игроков на рынке финансовых услуг – и все благодаря целеустремленности и энергии Патрика Лайала и Грегори Блэка. Туда, куда вела «Лайал энд Блэк», следовали все остальные. Они умудрились выработать инновационный подход к своим клиентам и их инвестициям и чаще рекомендовали схемы и операции, которые другие, более ортодоксальные финансисты сочли бы слишком рискованными.

От всех независимых финансовых консультантов требуется, прежде всего, определить и оценить склонность клиентов к риску. Капиталовложения с низкой степенью риска, такие, как банковские счета с фиксированным процентом или государственные облигации с самым высоким рейтингом надежности 3А, обладают низкой степенью доходности, зато основная сумма вклада остается сохранной. Инвестиции среднего риска включают: акции в крупных компаниях, паевые фонды – здесь доходность выше, но всегда есть шанс потерять часть капиталовложений из-за падения рыночных цен на акции. И, наконец, к рискованным инвестициям относятся венчурные трастовые фонды и операции с иностранной валютой – они могут принести высокие доходы, но и потери тоже бывают весьма высоки.

Консультанты «Лайал энд Блэк» советовали также делать инвестиции в предприятия, где уровень риска просто зашкаливал – к примеру, финансировать фильмы и театральные постановки, покупать доли акций в виноделии, в иностранной недвижимости, вкладываться в произведения искусства. Доходы могли быть просто огромными, равно высоки были шансы потерять все.

Именно такой подход показался мне в свое время страшно привлекательным.

Пришпоривать лошадь, просить ее ускорить бег перед взятием препятствия – все это тоже было стратегией высокого риска и запросто могло привести к самым печальным последствиям. В качестве альтернативы можно было использовать и другую, более безопасную тактику – натянуть поводья, немного притормозить скакуна, а уже перед самым препятствием поддать ходу. Может, и безопасней, но куда как медленней. Лично мне казалось: куда как лучше рухнуть на беговую дорожку в стремлении победить, нежели не рисковать и занять второе место.

– И долго еще они собираются нас здесь держать? – сердито спросил Грегори Блэк. – Неужели не понимают, что нам надо работать?

Никто ему не ответил.

Постепенно в приемной собрались и другие сотрудники, и теперь тут стало тесновато. По большей части все они уже слышали о смерти Геба, и последнее, чего им сейчас хотелось, так это приниматься за работу. Две дамы, попеременно сочетавшие функции дежурных в приемной и помощниц администрации, лили слезы. Геб был популярен, его здесь любили, и не в последнюю очередь за то, что он являл собой разительный контраст сухому и скучному, затянутому в строгий полосатый костюм обычному финансисту из Сити.

Гебу нравилось быть американцем за границей – 4 июля, в День независимости, он являлся в офис с подарками, леденцами и яблочным пирогом. В ноябре на День благодарения устраивал ленч с индейкой и другими положенными угощениями. И громко кричал «Ии-хо!», подобно ковбою с лассо, когда удавалось заарканить нового клиента. Геб был веселым парнем, и теперь жизнь без него в конторе станет куда скучней.

И вот наконец около девяти тридцати в приемную вошел средних лет мужчина в скверно сидящем костюме и обратился к присутствующим.

– Леди и джентльмены, – официально начал он. – Я старший инспектор Томлинсон из отделения полиции Мерсесайд. Прошу прощения за доставленные неудобства, но, как всем вам известно, мы с коллегами расследуем убийство Геба Ковака в Эйнтри во время вчерашних воскресных скачек. Полагаю, нам придется пробыть здесь еще какое-то время, так что прошу вас набраться терпения. И еще вынужден просить вас оставаться здесь, потому как намерен побеседовать с каждым из вас индивидуально.

Грегори Блэк был явно недоволен.

– А нельзя ли поработать в кабинетах, пока мы ждем?

– Боюсь, это невозможно, – ответил полицейский.

– Почему нет? – спросил Грегори.

– Потому что не хочу, чтоб кто-либо из вас, – тут он оглядел помещение, – имел доступ к компьютерам.

– Но это же просто ни в какие ворота не лезет! – так и вскипел Грегори. – Вы что же, обвиняете нас в том, что мы имеем какое-то отношение к убийству мистера Ковака?

– Я никого ни в чем не обвиняю, – ответил старший инспектор Томлинсон уже более мягким тоном. – Мне просто нужно перекрыть все каналы. Если в компьютере мистера Ковака найдутся какие-либо улики, тогда… Уверен, все вы понимаете, его следует оградить от возможного заражения вирусом, который может проникнуть, если у вас будет доступ к файлам через сервер компании.

Но Грегори все не унимался.

– Но все наши файлы сохранены, доступны и при желании их можно просмотреть в любое время. Просто смешно, знаете ли!

– Мистер Блэк, – теперь старший инспектор смотрел уже только на Грегори. – Вы лишь напрасно тратите мое время. Чем скорее я вернусь к работе, тем скорее и вы сможете вернуться в свой кабинет.

Я тоже взглянул на Грегори Блэка. Похоже, никто и никогда не осмеливался говорить с ним подобным образом еще со времен школы. Да и там тоже вряд ли. В комнате воцарилась мертвая тишина, все ждали взрыва, но его не последовало.

Впрочем, в одном Грегори был все же прав: ограничивать доступ к нашим компьютерам было просто смешно. Наша система открывала доступ к файлам тем сотрудникам компании, у которых во время отсутствия в конторе вдруг возникала необходимость срочно получить материалы на свои ноутбуки. И если кому-то из нас понадобилось, как выразился инспектор, «заразить» файлы, узнав о смерти Геба, в его распоряжении было время, практически весь уик-энд.

– Но можно хотя бы пойти и выпить по чашечке кофе? – спросила Джессика Уинтер, председатель надзорной комиссии. Помещение для ксерокопирования одновременно использовалось в качестве небольшой кухни, где можно было приготовить горячий чай или кофе.

– Да, – ответил Томлинсон, – но только не все сразу. Потому как скоро я буду вызывать на допросы. Так что уж постарайтесь быть здесь к десяти часам.

Джессика торопливо поднялась и направилась к двери. За ней потянулись с полдюжины сотрудников, в том числе и я. Похоже, никого не грела перспектива остаться в компании с разъяренным Грегори Блэком хотя бы еще на полчаса.

Ждать, когда меня вызовут на допрос, пришлось до одиннадцати утра, и, к раздражению Грегори Блэка, я был вторым в этом списке после Патрика Лайала.

Не знаю, сделал ли это инспектор нарочно, с целью еще больше досадить Грегори, но допросы проводились в его кабинете, и старший инспектор Томлинсон разместился за его столом в кожаном кресле с высокой спинкой, которое обычно заполнял своей объемистой фигурой Блэк. «Ничем хорошим это не кончится, – подумал я, – особенно когда полицейский приступит к допросу самого Грегори Блэка».

– Итак, мистер Фокстон, – начал инспектор, изучая какие-то бумаги на столе, – насколько я понимаю, вы были в субботу днем на скачках в Эйнтри, и там же, прямо на месте вас допросил один из наших коллег.

– Да, – ответил я. – Детектив Мэтьюс.

Он кивнул.

– У вас есть что добавить к уже сказанному?

– Да, есть, – ответил я. – Вчера я пытался дозвониться инспектору Мэтьюсу. Но не получилось, и я оставил ему сообщение с просьбой немедленно перезвонить мне, но он этого не сделал. Дело вот в чем.

И с этими словами я достал из кармана сложенный листок бумаги, обнаруженный в кармане пальто Геба, развернул его и положил на стол так, чтоб инспектор мог прочесть. Сам я знал эти слова уже наизусть. «ТЕБЕ СЛЕДОВАЛО ДЕЛАТЬ, ЧТО ГОВОРЯТ. ТЫ ЕЩЕ ПОЖАЛЕЕШЬ ОБ ЭТОМ, И ЖДАТЬ ОСТАЛОСЬ НЕДОЛГО».

Несколько секунд он рассматривал записку, потом поднял на меня глаза.

– Где вы это нашли?

– В кармане пальто мистера Ковака. Он оставил пальто у меня в машине, когда мы приехали на скачки. Я обнаружил пальто только вчера.

Инспектор вновь принялся изучать записку, не прикасаясь к ней.

– Почерк вам знаком? – спросил он.

– Нет, – ответил я. Да и откуда? Ведь слова были выведены аккуратно, крупными печатными буквами, каждая очень четко и раздельно.

– И вы прикарманили эту записку? – Вопрос, с моей точки зрения, был чисто риторическим, ведь он сам видел, как я только что достал ее из кармана и развернул. Я промолчал.

– А вам не кажется, что это может быть уликой? – спросил он. – И присваивать такую вещь, да еще и свертывать ее таким вот образом означает одно. Это может значительно осложнить проведение экспертизы.

– Она уже лежала свернутой у него в кармане, – стал защищаться я. – И откуда мне было знать, что это, до тех пор пока я ее не развернул?

Он снова уставился на записку.

– Как думаете, что это означает?

– Понятия не имею, – ответил я. – Но, полагаю, это похоже на предупреждение.

– Предупреждение? Но почему именно предупреждение?

– Знаете, я почти всю ночь думал об этом, – ответил я. – На угрозу это не похоже. Иначе там бы было написано: «Делай, что тебе говорят», что-то в этом роде. А не «тебе следовало делать».

– Так, – произнес полицейский. – Но это еще не означает предупреждение.

– Понимаю, – сказал я. – Но я долго размышлял над этим. Допустим, вы хотите кого-то убить. Тогда вряд ли станете названивать ему по телефону и сообщать об этом, верно? Это только осложнит ситуацию, потенциальная жертва будет настороже, а следовательно, и подобраться к ней трудней. Она может даже попросить защиты у полиции. Так что убийца тут ничего не выигрывает, напротив, только теряет. И, ясное дело, не станет объявлять о своих намерениях.

– Да, смотрю, вы действительно думали, – заметил он.

– Думал, – кивнул я, – много думал. К тому же я был там, когда убили Геба. И перед тем, как грянули выстрелы, убийца не произносил этих слов: «Ты должен был сделать так-то и так-то». Напротив. Он стрелял так быстро и без всяких преамбул, что Геб умер, не успев понять, что же происходит. А это как-то не сочетается с посланием, – я сделал паузу. – Так что, думаю, то было предупреждение от кого-то другого, не от киллера. Вообще-то, если честно, на мой взгляд, записка походит скорее на извинение, а не на предупреждение.

Старший инспектор поднял на меня глаза и смотрел несколько секунд.

– Вот что, мистер Фокстон, – вымолвил он наконец, – это, знаете ли, не телевизионная драма. В реальной жизни люди не станут извиняться перед человеком, которого хотят убить.

– Так вы считаете, я ошибаюсь?

– Нет, – тихо произнес он. – Я этого не говорил. Но и то, что вы правы, тоже не говорил. Стараюсь смотреть на события непредвзято.

Но мне показалось, он все же считал, что я не прав. Затем старший инспектор встал, подошел к двери, подозвал какого-то полицейского, отдал ему записку. Тот осторожно поместил ее в прозрачный пластиковый пакет с застежкой.

– Итак, – обернулся ко мне инспектор, как только дверь за его помощником затворилась, – что вам известно о работе мистера Ковака, что могло бы помочь понять, почему его убили?

– Абсолютно ничего, – ответил я.

– Мистер Лайал сказал, что вы и мистер Ковак работали в плотной связке. – Я кивнул. – Чем именно он занимался?

– Тем же, чем и я. Работал в основном на Патрика Лайала. В качестве одного из помощников. Но были у него и свои клиенты. Он…

– Простите, – перебил меня вдруг инспектор. – Что-то я не совсем понимаю. Мистер Лайал не говорил, что мистер Ковак был его личным помощником.

– Не секретарем, нет, – сказал я. – Он помогал мониторить инвестиции клиентов мистера Лайала.

– Гм, – буркнул инспектор, потом и вовсе умолк. Было очевидно, что он так и не понял моих объяснений. – Можете точно и четко сказать, что вы здесь делаете и чем занимается ваша фирма?

– Хорошо, – кивнул я. – Попробую.

И вот, набрав побольше воздуху и подумывая о том, как лучше растолковать все это Томлинсону, чтоб тот понял, я начал:

– Проще говоря, мы управляем за людей их деньгами. Они и есть наши клиенты. Мы советуем им, куда и когда они должны вложить свои капиталы, и, если клиенты соглашаются, инвестируем их деньги, затем отслеживаем судьбу этих инвестиций, можем переключиться на что-то другое, если сочтем, что доходность там будет выше.

– Понимаю, – протянул он и записал что-то в блокнот. – И сколько же клиентов у вашей фирмы?

– Ну, на этот вопрос не так-то просто ответить, – сказал я. – Хоть мы и фирма, консультанты работают индивидуально, у них могут быть свои клиенты. У нас работают шестеро высококвалифицированных специалистов, НФК, с лицензиями. Работали, до того как убили Геба. Теперь пятеро.

– НФК?

– Независимые финансовые консультанты.

Он и это тоже записал.

– И вы один из них?

– Да, – ответил я.

– И у вас тоже есть свои клиенты?

– Да, – снова сказал я. – Лично у меня около пятидесяти клиентов, но половину времени я трачу на обслуживание клиентов Патрика.

– А сколько клиентов у мистера Лайала?

– Около шестисот, – ответил я. – Кроме Геба Ковака и меня, у него есть еще два помощника.

– И все они тоже НФК?

– Только один, – сказал я, – хотя она лишь недавно получила лицензию, и у нее пока что нет своих клиентов. А остальные – нет. – Я продиктовал ему имена и фамилии, Томлинсон сверился со списком сотрудников фирмы и нашел их там.

– Как можно быть независимым, если работаешь на фирму?

Хороший вопрос, я часто спрашивал себя о том же.

– Независимость в данном случае означает, что мы независимы от инвестиционных провайдеров, а потому имеем право консультировать наших клиентов по всем вопросам, связанным с инвестиционными возможностями. Допустим, вы пришли в свой банк и заявили, что хотели бы инвестировать энную сумму. Сотрудник тут же попробует продать вам что-то из банковского инвестиционного портфеля, даже если есть более выгодные для вас варианты. Там могут работать отличные финансовые консультанты, но независимыми они не являются.

– Стало быть, именно так вы зарабатываете деньги? – спросил он. – Уверен, что вы делаете это не бесплатно.

– Нет, конечно, – кивнул я. – Мы делаем наши деньги в основном двумя способами, в зависимости от клиента. Большинство из них предпочитают платить нам фиксированную зарплату, она представляет собой небольшой процент от общей суммы инвестиций. Другие же предпочитают выплачивать комиссионные от инвестиционных провайдеров, по продуктам, которые мы посоветовали им купить.

– Понимаю, – протянул он, но мне показалось, он мало что понял. – И за какой суммой денег вы «приглядываете», если в целом?

– О, за целой кучей денег, – шутливо ответил я, но он даже не улыбнулся. – У некоторых клиентов есть всего несколько тысяч, которые они собираются вложить, у других – многие миллионы. Думаю, если в целом, наша фирма присматривает за сотнями миллионов долларов. Большую часть наших клиентов представляют люди, которые много работают, выходцы из богатых семей или и то и другое, вместе взятое.

– И все эти клиенты доверяют вам крупные суммы денег? – недоверчиво и удивленно спросил он.

– Да, – ответил я. – А доверяют они нам по той причине, что у нас имеется масса мер предосторожности и систем проверок, обеспечивающих сохранность капиталов.

– И они действительно работают, эти меры предосторожности и проверки?

– Конечно, – заверил я его несколько обиженным тоном, словно недоумевал, как можно ставить это под сомнение.

– А мог мистер Ковак воровать у своих клиентов?

– Абсолютно исключено! – выпалил я и тут же вспомнил, что говорила Клаудия накануне вечером. Ну, про то, что никогда не знаешь, кто может оказаться мошенником. – Все, чем мы здесь занимаемся, подвергается самой тщательной проверке со стороны регулирующих финансовых служб, имеется у нас в штате и представитель по надзору, который тщательно рассматривает каждую транзакцию с целью убедиться, что проводится она по правилам. Если бы Геб воровал у клиентов, надзорные органы непременно выявили бы это, уже не говоря о регулирующих финансовых службах.

Он уставился на список штатных сотрудников.

– И кто же здесь у вас выполняет надзорные функции?

– Джессика Уинтер, – ответил я. Он нашел ее имя в списке. – Та женщина, которая просила у вас разрешения отлучиться и выпить кофе.

Он кивнул.

– А насколько хорошо мистер Ковак был знаком с мисс Уинтер?

Я рассмеялся.

– Если вы намекаете на то, что Геб Ковак и Джессика Уинтер были в сговоре и воровали у клиентов, можете забыть об этом. Геб считал нашу дорогую надзирательницу высокомерной штучкой с претензиями, она же его – чудаком, клоуном, инакомыслящим. Джессика была единственной из всех сотрудников, кто не любил Геба.

– Может, они только притворялись, – заметил детектив и что-то записал.

– А вы, я смотрю, весьма подозрительны, – сказал я.

– Да. – Он поднял на меня глаза. – И просто удивительно, как часто оправдываются мои подозрения.

А что, если он прав? Что, если Геб и Джессика все это время водили нас за нос? И кто еще из работников фирмы мог быть вовлечен в этот заговор? Но я тут же сказал себе: глупости. Так недолго докатиться и до того, что матери собственной доверять не будешь.

– Ну а сами-то вы как относились к мистеру Коваку? Не считали его чудаком?

– Нет, – ответил я. – Он просто был ярким и веселым американцем в бизнесе, где, как принято считать, работают только скучные унылые люди. Зануды.

– А вы сам зануда? – спросил он, глядя мне в глаза.

– Возможно, – ответил я. И подумал, что стал гораздо занудливей с тех пор, как перестал выступать на скачках. Но лучше быть скучным и живым, нежели веселым и мертвым.

Я вернулся в приемную, где вызова на допрос ожидали еще человек пятнадцать. Помещение было совсем маленьким, из предметов обстановки здесь размещались лишь два кресла и небольшой журнальный столик.

– О чем тебя спрашивали? – спросила Джессика.

– Да так, ни о чем особенно, – ответил я, стараясь, чтоб она не поняла по выражению моего лица, что старший инспектор интересовался ее отношениями с Гебом. – Просто хотели знать, чем именно занимался здесь Геб. Спрашивали, кто, по моему мнению, мог бы его убить.

– Но ведь ясно, что убили его не из-за работы, – похоже, Джессика встревожилась. – Думаю, это как-то связано с его личной жизнью.

– А я считаю, они до сих пор понятия не имеют, за что его убили, – вмешался Патрик Лайал. – Поэтому и расспрашивают так долго и обо всем.

Тут в предбаннике началась какая-то толкотня, похоже, что в приемную пытался пробиться кто-то посторонний. Но его не пускал здоровяк-охранник в полицейской униформе. Через стеклянную дверь я видел: этим незваным гостем был Эндрю Меллор, адвокат нашей фирмы. Наша компания была слишком маленькой, чтоб позволить себе взять штатного адвоката, так что мы обращались за помощью к Эндрю, который работал в своей конторе неподалеку, прямо за углом, на Кинг-Уильям-стрит.

Патрик тоже увидел его и подошел к двери.

– Все нормально, офицер. Мистер Меллор наш адвокат.

– Но его нет в моем списке, – упрямо твердил полицейский.

– Я сам составлял этот список и просто забыл включить в него мистера Меллора.

Полицейский нехотя отступил и пропустил в приемную посетителя.

– Извини, Эндрю, – сказал Патрик. – Тут у нас творится сущий кошмар.

– Вижу. – Эндрю Меллор оглядел знакомые лица. – Страшно сожалею о том, что случилось с Гебом Коваком. Просто до сих пор не верится. Невозможно, невероятно!

– И к тому же чертовски некстати, – вмешался Грегори, который после препираний со старшим инспектором почти все время молчал. – Но я рад, что ты здесь. – «Вполне возможно, – подумал я, – что это Грегори пригласил сюда Эндрю, с тем чтобы тот присутствовал при его допросе». – Пойдем, надо перемолвиться словечком. – И Грегори начал подниматься из кресла.

– Вообще-то, Грегори, – адвокат остановил его взмахом руки, – я пришел не к тебе. Мне необходимо переговорить с Николасом. – Пятнадцать пар глаз тут же устремились в мою сторону. – Не возражаешь? – И он подхватил меня под руку и увлек к двери.

Казалось, что эти взгляды прожигают спину, пока я выходил в предбанник вместе с Эндрю. Мы прошли мимо лифтов, свернули за угол, чтоб скрыться от любопытных глаз сотрудников «Лайал энд Блэк» и чтоб полицейский, дежуривший у стеклянных дверей, не мог нас слышать.

– Ты уж извини, – пробормотал Эндрю, – но я должен тебе кое-что передать.

Из внутреннего кармана пиджака он извлек белый конверт и протянул мне. Я взял.

– Что это? – спросил я.

– Завещание Геба Ковака. Его последняя воля.

Я переводил недоуменный взгляд с конверта на Эндрю.

– Но почему ты отдаешь его мне?

– Потому, что Геб назначил тебя своим душеприказчиком.

– Меня? – Я был крайне удивлен.

– Да, – ответил Эндрю. – К тому же ты теперь являешься единственным наследником его состояния и имущества.

Удивлению моему не было предела.

– Разве у него не было семьи?

– Очевидно, не было того, кому бы он мог все оставить.

– Но почему именно мне? – спросил я.

– Понятия не имею, – ответил Эндрю. – Может, потому, что ты ему нравился.

Разве мог предположить я в тот момент, что оставленное Гебом Коваком наследство превратится в кубок с ядом, который мне предстоит выпить до дна.

Глава 03

Во вторник я отправился на скачки в Челтенхем. Но не ради удовольствия, по работе.

Скачечный бизнес – он ни на какой другой не похож, особенно когда речь идет о взаимоотношениях между жокеями.

Конкуренция очень высока. Всегда была высока. Перед появлением в 1960 году специальных съемок скачек, дающих возможность определить, кто из жокеев вел себя не самым лучшим образом, часто случалось, что жокей подрезал соперника, не давал пройти вперед, оттеснял его лошадь к изгороди, с тем чтобы увеличить свои шансы на победу. А хлысты зачастую использовались не только для того, что подстегнуть лошадь, но и оставляли свои отметины на телах жокеев. Особенно запомнился случай в Довиле, во Франции, где Лестер Пиггот, потеряв свой хлыст, вырвал другой из рук жокея-соперника во время скачек, что помогло ему прийти к финишу первым.

Пока идут скачки, жокеи – самые непримиримые соперники, но в жизни этих мужчин и женщин, рискующих собой ради забавы других по пять-шесть раз на дню, всегда существовала дружба и чувство братства. И своих они в беде никогда не бросали.

То же случилось и со мной.

Мои заклятые соперники, которые во время скачек злорадно наблюдали за тем, как я слетел с лошади на землю – а это означало, что они могут выиграть забег, – были первыми, кто выразил мне свои соболезнования и оказывал всяческую поддержку, пока я лечился.

А когда меня вынудили уйти из скачек, именно мои друзья-жокеи устроили мне торжественные благотворительные проводы в Сэндаун-парк, где собрали денег, чтобы я мог заплатить за обучение в университете. И те же люди стали моими первыми клиентами, когда я устроился на работу независимым финансовым консультантом.

С тех пор я приобрел репутацию личного финансового консультанта людей с ипподрома. Почти все мои клиенты так или иначе были связаны со скачками, и я стал практически монополистом этого рода деятельности, причем встречи чаще всего проходили в раздевалках, атмосфера которых была мне столь знакома и дорога.

Так что раза два в неделю я регулярно ездил то на один ипподром, то на другой – конечно, все это с благословения Патрика и Грегори – и встречался со своими клиентами до, после, а иногда даже во время скачек.

В Челтенхеме в апреле царило настроение «цирк уехал» – так всегда бывает после спада возбуждения, царившего во время четырехдневного Фестиваля по стипль-чезу в марте. Часть временных трибун была разобрана, пестрые и гостеприимные палатки, раскинувшиеся на несколько акров вокруг, тоже убрали. Исчезла и атмосфера нервной энергии, радостного предвкушения, исходившая от семидесяти тысяч зрителей в ожидании победы и чествования новых героев.

Нынешнее апрельское мероприятие было событием менее впечатляющим, но на беговых дорожках продолжалось сражение между двумя ведущими жокеями, каждый стремился получить корону чемпиона текущего сезона, который завершался в конце месяца. Оба мои клиента. С одним из них, Билли Серлом, мы договорились встретиться сразу после скачек.

Часть требований государства, направленных на борьбу с отмыванием денег, сводилась к тому, что финансовые консультанты должны были «знать своих клиентов». И в фирме «Лайал энд Блэк» придерживались правила, обязывающего сотрудников лично встречаться с клиентами хотя бы раз в год – это помимо нашей регулярной трехмесячной переписки и оценки их инвестиций, которая проводилась дважды в году.

Я уже давно пришел к выводу, что это всего лишь напрасная трата времени – ждать, когда люди с ипподрома приедут к нам в Лондон на встречу. Если я хотел сохранить их в качестве своих клиентов – а я хотел, – тогда лучше самому ехать к ним, а не наоборот. И еще я знал, что встретиться с ними на месте работы, то есть на ипподроме, куда проще, нежели пытаться поймать их дома.

Я также обнаружил, что регулярное посещение скачек – лучший способ приобрести новых клиентов. Именно поэтому я в данный момент торчал на террасе перед комнатой взвешивания, грелся на ласковом апрельском солнышке часа за полтора до начала скачек.

– Привет, Фокси! О чем задумался? Отличный выдался денек, верно? Смотрел вчера «Нэшнл»? – То был Мартин Гиффорд, крупный мужчина, тренер средней руки, который всегда любил шутить, что не стал жокеем лишь потому, что у него очень большие ноги. А тот факт, что росту в нем было больше шести футов и по объему талии он мог бы поспорить с борцом сумо, как-то не принимал во внимание.

– Нет, – ответил я. – Пропустил. Проторчал в конторе весь день. Только и видел, что короткий отчет по ящику. Но я был в Эйнтри. В субботу.

– Чертовски некрасивая вышла история, – проворчал Мартин. – Это надо же, отменить «Гранд нэшнл» только потому, что какого-то там ублюдка пристрелили.

Очевидно, он читал газеты.

– С чего ты взял, что он был ублюдком? – спросил я.

Мартин как-то странно посмотрел на меня.

– С того, что так сказано в газетах.

– А мне прежде казалось, ты не веришь всему, что пишут в газетах. – Я выдержал паузу, не зная, стоит ли продолжать. – Человек, которого убили, был моим другом. И я стоял рядом с ним, когда его застрелили.

– Черт побери! – воскликнул Мартин. – Прости, брат. Страшно жаль, можешь мне поверить.

Как же, поверил я ему.

– Ладно, все нормально. Проехали.

И тут я страшно рассердился на себя за то, что упомянул об этом происшествии при нем. Ну неужели нельзя было промолчать? Все на ипподроме знали, что Мартин Гиффорд заядлый сплетник. В среде, где многие не имели представления о том, что у людей бывают приватные разговоры и какие-то секреты, Мартин был настоящим королем сплетен. Похоже, он обладал каким-то особым талантом влезать в личные дела и разговоры других людей и передавать все, что они говорили, любому, кто согласится его выслушать. Сказать Мартину, что убитый был моим другом, было равносильно размещению объявления об этом на развороте «Рейсинг пост», только сведения в данном случае доходили значительно быстрее. Все в Челтенхеме узнают об этом к концу дня, и я крайне сожалел теперь о своей несдержанности.

– Ну и что, хорошие были скачки? – спросил я, в попытке сменить тему.

– Думаю, да, – ответил он. – Дипломатка легко выиграла в конце, но на первом круге едва не угодила в канаву.

– Народу много было? – осведомился я.

– На мой взгляд, так просто битком, – ответил он. – Но я смотрел по телевизору.

– Своих не выставлял? – спросил я, зная, что достойных скакунов у него для этих соревнований не нашлось.

– Вот уже несколько лет у меня нет лошади, годной для «Нэшнл», – ответил он. – С самых девяностых, когда Ледяной сошел, а потом и вовсе помер, бедняга.

– Ну а сегодня есть приличные?

– Листопад в первом забеге. Ну и еще Весельчак в стипль-чезе на три мили.

– Что ж, удачи тебе, – пожелал я.

– Ага. Удача, она нам всем пригодится. Листопад вряд ли выиграет, да и на Весельчака надежды тоже маловато. Шансов у него нет. – Он на секунду умолк. – А кем был тот твой друг, которого убили?

«Черт», – подумал я. Надеялся, что он уже забыл об этом, но, как оказалось, нет. Не зря Мартин Гиффорд заработал репутацию отъявленного сплетника.

– Да просто коллега по работе, – равнодушным тоном бросил я.

– А как его звали?

Стоит ли говорить ему? С другой стороны, почему нет? Все газеты уже пестрели его именем.

– Геб Ковак.

– А за что его убили? – не унимался Мартин.

– Понятия не имею, – ответил я. – Я ведь уже говорил: он всего лишь мой коллега по работе.

– Перестань, Фокси, – вкрадчивым тоном заметил Мартин. – Должны же быть у тебя какие-то соображения на эту тему.

– Нет. Никаких. Ровным счетом ничего.

Он смотрел разочарованно, точно ребенок, которому отказали в сладком.

– Давай выкладывай, – протянул он. – Я же вижу, ты что-то скрываешь. Уж мне-то мог бы сказать.

Ага. А заодно – и половине Вселенной.

– Честно, Мартин, – сказал я. – Я понятия не имею, за что его убили и кто. А если б даже знал, то сказал бы не тебе, а полиции.

Мартин пожал плечами. Давая понять, что не верит мне ни на грош. «Скверно, – подумал я. – Этому конца и края не будет».

Но тут от дальнейших расспросов меня спасла Джен Сеттер, еще один тренер, являющая собой полную противоположность Мартину. Невысокого росточка, стройная, привлекательная и веселая. Она схватила меня за руку и увела от Мартина.

– Привет, любовничек, – шепнула она мне на ухо и чмокнула в щеку. – Не желаешь провести уик-энд с испорченной девчонкой?

– Всегда готов, – шепнул я в ответ. – Только гостиницу назови.

Она расхохоталась и отстранилась.

– Все дразнишь, никак не успокоишься, – сказала она, кокетливо глядя на меня снизу вверх из-под густо накрашенных ресниц.

На самом деле это она дразнила меня, и проделывала это с тех пор, как мы познакомились лет десять тому назад. Тогда я ничего собой не представлял, восемнадцатилетний паренек, только начинающий, она же уже была известным тренером. И я не знал, как реагировать на все эти ее шуточки и заигрывания – они и льстили мне, и одновременно пугали. К тому же тогда она была замужем.

А теперь была разведена, свободная женщина лет под пятьдесят, твердо вознамерившаяся наслаждаться жизнью. И при этом она очень много работала. В ее конюшнях в Лэмбурне тренировалось около семидесяти лошадей, и я по своему опыту знал: Джен правит этим большим своим хозяйством очень разумно и предельно жестко.

Джен на протяжении трех лет была моей клиенткой, с тех самых пор, когда после развода в суде получила солидную сумму от своего бывшего.

– Ну, как там мои денежки? – спросила она.

– Живут и процветают, – ответил я.

– И надеюсь, растут? – со смехом спросила она.

Я тоже надеялся на это.

– Как прошел предварительный просмотр?

– Потрясающе, – ответила она. – Я взяла с собой дочурку Марию и ее парня. И мы замечательно провели время. Шоу просто сногсшибательное.

По моему предложению Джэн инвестировала весьма внушительную сумму в постановку нового мюзикла в Вест-Энде – в основу сюжета легли жизнь и приключения Флоренс Найтингейл[4] во время Крымской войны. Премьера должна была состояться примерно через неделю, но предварительные показы уже начались, и я читал в газетах рецензии. Впечатление они оставляли смешанное, но это вовсе не означало, что спектакль не будет пользоваться успехом. Потрясающий мюзикл «Волшебник из страны Оз» был после премьеры на Бродвее буквально оплеван в «Нью-Йорк таймс», но затем с успехом шел по всему миру семь лет подряд – всего состоялось около трех тысяч представлений, и кассовые сборы просто зашкаливали.

– Некоторые из предварительных просмотров проходят не столь успешно, – заметил я.

– Не понимаю, почему, – удивленно ответила Джен. – Девушка, которая играет Флоренс, просто великолепна, а голос! Думаю, она принесет мне целое состояние. Уверена, рецензии после премьеры будут просто замечательные. Но если нет и я потеряю все, то взвалю вину на своего консультанта по финансам.

– Ничего. Слыхал, спина у него широкая, – со смехом ответил я.

На самом деле мне было совсем не до смеха. Инвестиции в театральные постановки всегда считались самыми рискованными – тут люди чаще теряли целые состояния, нежели выигрывали. Да и вообще, не существует инвестиций без риска. Это всегда рулетка. Я знал случаи, когда, казалось бы, железно надежные и подкрепленные тщательными расследованиями инвестиции обращались в прах. Самыми надежными считались доли в крупных компаниях с именем, рост они давали небольшой, но стабильный, но даже там случались исключения. К примеру, акции «Энрон»[5] упали с девяноста долларов до нескольких центов всего за десять недель, а «Хелс Саус Инк.», одна из крупнейших американских фармакологических компаний, умудрилась потерять девяносто восемь процентов своей стоимости на Нью-Йоркской фондовой бирже всего за один день. Оба эти коллапса произошли или из-за какого-то мошенничества, или же из-за неправильных, нечестных подсчетов, искусственно взвинченных ожиданий доходности, но результат всегда получался один – катастрофа. Акции «Бритиш Петролеум» за месяц упали в цене больше чем на пятьдесят процентов, когда в Мексиканском заливе взорвалась нефтедобывающая платформа. Даже расходы на устранение последствий взрыва и очистку водной глади от нефтяных пятен не шли ни в какое сравнение с этими потерями.

Может, именно такие вот катастрофические потери и привели к убийству Геба?

Мне как-то не слишком верилось в это.

Раз в неделю, обычно по понедельникам, Патрик Лайал проводил совещания, где обсуждались инвестиционные планы наших клиентов. Присутствовали все его помощники, в том числе и мы с Гебом. Мы должны были исследовать рынки и выдвигать новые предложения по инвестициям – к примеру, на новый мюзикл, который я рекомендовал Джен Сеттер. Но правила фирмы были ясны и просты: деньги ни одного из наших клиентов не могли быть инвестированы в какой-то новый продукт без одобрения на то Патрика или Грегори.

Наша оценка рисков в связи с потерями «Би Пи» свелась лишь к рекомендациям по сокращению пенсионного довольствия персонала. И хотя положение нефтяной компании блестящим никак нельзя было назвать, никому из ее сотрудников не пришлось снимать последнюю рубашку, даже галстука не пришлось снимать. Так что, пришел я к выводу, убивать консультанта по финансам не было причин.

– Приезжай как-нибудь, покатайся на лошадках, – сказала Джен, вернув меня с небес на землю. – Первая партия отправляется в субботу, в семь тридцать. Так что подваливай в пятницу, можешь у нас переночевать. Тебе понравится.

Прикажете расценивать это как приглашение на уик-энд с испорченной девчонкой или нет?

И, да, конечно, мне понравится. Поскакать на хорошей лошадке. Наверное. Потому как не сидел я в седле вот уже восемь лет.

Хорошо помню отчаяние, охватившее меня, когда я узнал, что жокеем мне больше не быть. Я сидел за дубовым столом в одном из офисов Клуба жокеев, что в Хай-Холборн в Лондоне. Напротив меня разместились три члена медицинской комиссии.

Я почти слово в слово запомнил краткое заявление, которое сделал председатель комиссии.

– Прости, Фокстон, – начал он, когда мы все разместились в креслах, – но мы пришли к выводу, что ты по состоянию здоровья не способен принимать участие в каких бы то ни было скачках. Ни сейчас, ни в будущем. А следовательно, мы отбираем у тебя жокейскую лицензию. – С этими словами он поднялся, собираясь выйти из комнаты.

Я сидел совершенно потрясенный. Весь покрылся холодным потом, и еще показалось, что стены вокруг угрожающе сжимаются, давят на меня. Я ожидал, что встреча с медкомиссией будет чистой формальностью, еще одним шагом на пути к полному восстановлению.

– Нет, погодите минутку, – сказал я, обращаясь к председателю. – Мне сказали, я должен прийти сюда ответить на несколько вопросов. Где же вопросы?

Председатель остановился в дверях.

– В них нет необходимости. Результаты анализов, сканирования дали нам все ответы.

– Ладно. Но у меня есть к вам вопросы, так что, пожалуйста, сядьте.

До сих пор перед глазами стоит удивленное его лицо. Какой-то жокей, вернее, уже бывший жокей, осмеливается говорить с ним таким тоном! Но он вернулся и снова уселся напротив меня. И я стал задавать вопросы и отчаянно и даже грубо спорил, но только это ни к чему не привело.

– Наше решение окончательное.

Но даже тогда я не сдался.

Обратился к независимому эксперту, крупному специалисту по повреждениям шейных и спинных позвонков, чтоб тот помог мне выиграть дело. Но он лишь подтвердил выводы комиссии и умудрился напугать меня до полусмерти.

– Проблема, – объяснил он, – заключается в том, что при падении удар был такой силы, что ваш первый шейный позвонок был раздроблен и практически впечатался во второй. Вам чертовски повезло, что вы остались в живых. Необыкновенно повезло. И во время этого основного повреждения многие костяные выступы, соединяющие эти два позвонка, были сломаны. Проще говоря, сейчас голова ваша рискованно балансирует только на шее, вернее, ее мышцах, и достаточно малейшей травмы, чтоб она просто свалилась. Да с такой шеей я бы и на мотоцикле не рекомендовал ездить, не говоря уже о лошадях.

Да, не слишком ободряющие новости.

– Но неужели ничего нельзя сделать? – спросил его я. – Операцию, к примеру? А как насчет металлической пластины? В лодыжку у меня вставлена после одной из травм.

– Эта область шеи имеет весьма деликатное строение, – сказал он. – К тому же еще и очень сложное, ни в какое сравнение с лодыжкой не идет. Здесь совершаются самые сложные движения, в разных плоскостях и под разными углами. Проблема крепления к черепу, уже не говоря о том осложнении, что нервные волокна, подающие сигналы от всех частей тела, проходят теперь через самую середину, не говоря уже о том, что мозговой ствол доходит до этого поврежденного позвонка. Не думаю, что металлическая пластина тут поможет, скорее создаст новые проблемы. Если будете вести нормальный образ жизни, мышцы все удержат и шея будет в полном порядке, только старайтесь не попадать в автомобильные аварии. – Он улыбнулся. – И мой вам совет – воздержитесь от драк.

На протяжении нескольких недель после этого я едва поворачивал голову и какое-то время снова спал в специальном воротнике. Помню, как панически боялся чихать – вдруг голова отлетит, а к лошадям и на пушечный выстрел не приближался, уже не говоря о том, что не садился в седло. Хватит рисковать.

– Страшно хотелось приехать и посмотреть, как ты работаешь с лошадками, – сказал я Джен, вновь вернувшись к реальности. – Но боюсь, что скакать не буду.

Она огорчилась.

– А я-то думала, тебе понравится.

– Еще как понравилось бы, – ответил я. – Но слишком велик риск. Для моей шеи.

– Чертовски жаль.

Еще бы не жаль. Я истосковался по верховой езде. Приезжать на скачки из Лондона каждую неделю – это, конечно, приятно, отвлекает от унылой городской жизни, и одновременно – мучительно. Каждый день я по-приятельски болтал со своими клиентами, особенно если на них были шелковые жокейские ветровки, и мне мучительно хотелось оказаться на их месте. Иногда после всех этих разговоров я сидел в машине и оплакивал то, что потерял. Почему? За что? Почему это случилось именно со мной?

Я покачал головой, крайне недовольный собой, и решил выбросить все эти мысли из головы. Пора перестать жалеть себя. Я должен быть благодарен судьбе за то, что мне двадцать девять, я жив и счастлив, что у меня хорошая работа и я вполне обеспечен с финансовой точки зрения.

Но до чего же мне хотелось снова быть жокеем!

За первым забегом я наблюдал с выгодной позиции на трибунах; яркие и по-арлекински пестрые ветровки жокеев так и сверкали на солнце, пока лошади преодолевали две мили до финишного столба.

И, как всегда, глядя на это зрелище, я испытывал острое чувство тоски. Интересно, пройдет оно когда-нибудь или нет? Пусть даже Челтенхем был тем самым местом, где столь болезненно и плачевно закончилась моя карьера, отвращения к нему я не испытывал. Ипподром не виноват, что я слетел с лошади и разбился. И потом, именно благодаря действиям дежуривших здесь тогда медиков я остался жив и не был парализован.

Челтенхем был первым ипподромом в моей жизни, и я до сих пор любил это место. Я вырос в маленьком городке Престбери, неподалеку от ипподрома, и каждое утро проезжал мимо него на велосипеде, торопясь в школу. И каждый год в марте, с приближением Фестиваля по стипль-чезу, радостное предвкушение охватывало всех здешних обитателей, и этот путь в жизни был словно предназначен мне самой судьбой. Сперва я научился ездить на лошади, затем нанялся на каникулы к одному из тренеров, не гнушался самой черной работой, ну а уже потом отказался от запланированного семьей обучения в университете в пользу завораживающей и всепоглощающей карьеры профессионального жокея.

Челтенхем являлся столицей скачек с препятствиями. И несмотря на то что «Гранд нэшнл» являются самыми знаменитыми соревнованиями по стипль-чезу, каждый владелец лошади предпочтет победе там Золотой кубок Челтенхема.

«Гранд нэшнл» – это соревнования с гандикапом, и на лучших лошадей падает наибольшая нагрузка. Мечта участника таких соревнований – это чтоб все лошади пересекли финишную прямую одной плотной толпой. И уже потом взвешивание определяет победителя. Но это все равно что заставить Усейна Болта бегать олимпийскую стометровку в тяжелых резиновых сапогах, чтоб уравнять шансы с остальными. А в скачках на Золотой кубок в Челтенхеме все участники – небольшие исключения делаются только для кобыл – должны нести на себе один и тот же вес, а потому победитель и является истинным чемпионом.

Я участвовал в них лишь однажды на аутсайдере без шансов, но помню напряженное и радостное возбуждение, царившее в раздевалке перед началом забега. Золотой кубок – это тебе не всего лишь очередная скачка, это история, которая творится на глазах, и уже одно только участие в ней значит больше, чем все остальные достижения. Пусть даже я и слетел тогда с лошади головой вниз задолго до финиша.

Слева от меня, в дальнем конце прямой линии выстраивались для старта в первом забеге пятнадцать лошадей.

– Пошли! – прогремел голос комментатора в динамиках, и они сорвались с места.

Две мили быстрого бега с постукиванием копыт о деревянные препятствия – звук этот был отчетливо слышен тем, кто сидел на трибунах. Поначалу лошади летели прямо на нас, затем повернули влево, начав новый круг и еще больше увеличив скорость. Три лошади взяли препятствие бок о бок, только и замелькали ноги жокеев, руки и хлысты, которыми они подбадривали своих скакунов, начав подъем вверх по холму к финишу.

– Первым пришел номер три, Листопад! – прозвучал голос в динамиках.

Марк Викерс, жокей, скакавший на этой лошади, сделал еще один шаг к чемпионскому титулу и увеличил свое преимущество над Билли Серлом вдвое.

Стало быть, Мартин Гиффорд, заядлый сплетник, все же вырастил победителя, несмотря на неверие в его способности. Но тут возможны и варианты, подумал я. Что, если он специально завышал стартовую расценку лошади, не рекомендуя другим людям ставить на нее? Я взглянул на перечень участников и решил поставить небольшую сумму на Весельчака в третьем заезде, ведь Мартин говорил, что у него нет никаких шансов.

И я направился к весовой, спускаясь по ступенькам и внимательно глядя под ноги.

– Добрый день, Николас.

Я поднял глаза.

– О, приветствую, мистер Робертс, – удивленно заметил я. – Вот уж не думал, что вы ходите на скачки.

– Еще как хожу, – сказал он. – Всегда ходил. У нас с братом есть свои лошади, их тренируют в конюшнях. Не раз видел ваши выступления. Вы хороший жокей. Могли бы даже стать великим жокеем. – Он поджал губы и удрученно покачал головой.

– Спасибо, – сказал я.

Мистер Робертс – или, если использовать его полный титул, полковник Джолион Вестроп Робертс, кавалер ордена Военного креста, младший сын графа Бэлскота – являлся моим клиентом. Если точней, он был клиентом Грегори Блэка, но я довольно часто видел его в конторе на Ломбард-стрит. В отличие от многих наших клиентов, которые были счастливы взвалить на нас обязанность присматривать за их деньгами, Джолион Робертс предпочитал держать руку на пульсе в том, что касалось его инвестиций.

– У вас сегодня выходной? – осведомился он.

– О, нет, – усмехнулся я. – Должен встретиться с одним из моих клиентов сразу после скачек. С жокеем Билли Серлом.

Он кивнул, потом вдруг замялся.

– Вот уж не ожидал… – Снова пауза. – Впрочем, неважно.

– Может, я смогу чем-то помочь? – спросил я.

– Нет, все в порядке, – ответил он. – Я это оставил.

– Оставили? Что?

– Да ничего, неважно, – ответил он. – Нет поводов для беспокойства. Все отлично. Уверен, все просто прекрасно.

– Что прекрасно? – сам не зная почему, я решил проявить настойчивость. – Это имеет какое-то отношение к нашей фирме?

– Нет, ничего, – бросил он. – Забудьте, что я вообще упомянул об этом.

– Но ведь вы ни о чем не упоминали.

– Ну, ладно, – со смехом заметил он. – Значит, не упоминал.

– Так вы уверены, что вам не нужна моя помощь? – еще раз спросил я.

– Да, уверен, – ответил он. – Спасибо.

Еще несколько секунд я стоял на ступеньках трибуны и не сводил с него глаз, но он так и не стал объяснять, что же его беспокоит.

– Что ж, ладно, – сказал я. – Надеюсь, скоро увидимся у нас в конторе. Всего доброго.

– Да, – кивнул он. – До свиданья.

И я ушел и оставил его там, на трибунах, стоящего с прямой, как палка, спиной и взирающего на беговые дорожки в глубокой задумчивости.

Интересно все же, о чем он хотел, но так и не решился поговорить?

Марк Викерс выиграл в тот день еще два забега, в том числе и главный, на Весельчаке, при очень выгодном соотношении восемь к одному, что сделало Марка четырехкратным победителем над Билли Серлом, а мне принесло от тотализатора вполне кругленькую сумму.

Понятно, что, выходя после взвешивания ко мне навстречу, Билли Серл пребывал не в самом радужном настроении.

– Чертов Викерс, – пробормотал он. – Ты видел, как он выиграл первый забег? Едва не забил насмерть свою лошадку хлыстом. Бедное животное! Куда только смотрят организаторы? Я бы отобрал у него лицензию.

Я решил не говорить, что, по моему мнению, Марк Викерс вовсе не переусердствовал с хлыстом, а провел забег просто образцово, как прописано в учебнике, подгоняя лошадь руками, пришпоривая каблуками, и опередил ближайшего соперника на голову. Наверное, в данных обстоятельствах это было бы не слишком дипломатично. Я решил также не говорить Билли, что и Марк является моим клиентом.

– Ну, у тебя еще полно времени, успеешь с ним поквитаться, – сказал я, хоть и знал, что на самом деле это не так, и Марк Викерс как раз вошел в самую форму, а Билли, в отличие от него, только терял с каждым годом.

– Вот она, невезуха, – злобно пробормотал он. – Все эти годы только и ждал своего шанса, и теперь, после ранения Фрэнка, проиграл какому-то сопляку, выскочке!..

Вообще, надо сказать, судьба была не слишком благосклонна к Билли Серлу. Он был на четыре года старше меня и во всех чемпионатах за последние восемь лет занимал второе место. И всякий раз его побеждал один и тот же жокей, признанный мастер в стипль-чезе, Фрэнк Миллер. Но прошлым декабрем Фрэнк упал, как-то очень неудачно сломал ногу и не выступал вот уже на протяжении четырех месяцев. В этом году впервые за десятилетие кто-то другой должен был стать жокеем-чемпионом, но после сегодняшнего оглушительного триумфа Марка Викерса стало ясно, что это не Билли. Тридцать три – критический возраст для жокея, выступающего в стипль-чезе, подрастало новое поколение очень неплохих, даже замечательных ребят, жаждущих победы.

Мне сразу стало ясно – Билли сейчас не в настроении обсуждать финансовые вопросы, пусть даже это он сам звонил мне накануне днем и просил о срочной встрече в Челтенхеме. Но я проделал весь этот путь из Лондона, чтобы поговорить с ним, и не хотел тратить время попусту.

– Так что ты хотел обсудить? – спросил я его.

– Хочу забрать все мои деньги обратно, – сказал он. Неожиданный ответ.

– Что это значит – обратно?

– Хочу забрать мои деньги назад из «Лайал энд Блэк».

– Но твои деньги находятся вовсе не в «Лайал энд Блэк», – сказал я. – Это инвестиции, они вложены нами в дело. Хотя деньги по-прежнему твои.

– Вот я и хочу забрать их, – сказал он.

– Но почему?

– Просто хочу, и все! – сердито прошипел он. – И не обязан объяснять, что да почему. Это мои деньги, и я хочу их забрать. – Он все больше распалялся. – Ведь я вправе делать со своими деньгами все, что захочу, разве нет?

– Ладно, хорошо, Билли, – сказал я, стараясь его успокоить. – Конечно, ты можешь забрать свои деньги назад, но сделать это не так-то просто. Мне придется продать все твои акции и облигации. Заняться этим смогу только завтра.

– Вот и хорошо, – чуть сбавил он тон.

– Но, Билли, – осторожно начал я, – часть твоих инвестиций вложена в долгосрочные проекты. Буквально на прошлой неделе я приобрел для тебя долгосрочные государственные облигации. Срок составляет тридцать лет. И если продать их завтра, ты много потеряешь.

– Ну и пусть, мне плевать, – ответил он. – Мне нужны мои бабки. Прямо сейчас!

– Хорошо, – сказал я. – Но как финансовый консультант я вынужден еще раз спросить, зачем это тебе так срочно понадобились эти деньги. Если б ты дал мне больше времени, я смог бы продать твои бумаги с большей выгодой.

– У меня этого времени нет, – ответил он.

– Почему нет?

– Не могу тебе сказать.

– Билли, – осторожно начал я, – у тебя что, какие-то неприятности?

– Да ничего подобного! – воскликнул он. Но язык тела выдал: это не так.

Я почти во всех деталях помнил инвестиционные портфели большинства своих клиентов, и Билли Серл не был исключением. Накопления у него были достаточно скромные, куда меньше, чем можно было бы представить после долгих лет столь успешной карьеры. Но Билли по природе своей всегда был транжирой, ездил на дорогих машинах, селился в самых роскошных гостиницах. Однако, насколько я помнил, ему все же удалось отложить в корзину для яиц весьма кругленькую сумму на старость – где-то около ста пятидесяти тысяч фунтов – уж определенно больше, чем ему понадобится для приобретения нового автомобиля или на проведение отпуска на заграничном курорте.

– О’кей, Билли, – сказал я. – Займусь ликвидацией твоего хозяйства завтра прямо с утра. Но на то, чтоб извлечь все наличные, уйдет несколько дней.

– А прямо завтра никак нельзя? – В голосе его звучало отчаяние. – Мне завтра нужно.

– Но, Билли, это просто невозможно. Мне нужно продать все ценные бумаги, добиться перевода этих фондов в нашу компанию на счет клиента и уже только потом передать тебе. Банки всегда говорят, что на каждый трансферт уходит в среднем три дня, так что в целом получится около недели, ну, может, чуть меньше. Сегодня у нас вторник. А значит, если повезет, получишь в пятницу. Но скорее всего – только в понедельник.

Билли побледнел.

– Билли, – начал я, – скажи честно, у тебя проблемы, верно?

– Просто задолжал одному парню, вот и все, – ответил он. – Говорит, я должен отдать ему завтра.

– Ну а ты скажи ему, что это невозможно, – посоветовал я. – Объясни ему, по каким причинам, уверен, он поймет.

Билли окинул меня выразительным взглядом. Было очевидно, что парень, о котором шла речь, никаких отговорок не примет.

– Извини, – пробормотал я. – Но быстрее никак не получится.

– А ты не сможешь уговорить свою фирму одолжить мне денег? Я отдам сразу, как только получу.

– Но, Билли, – возразил я, – речь идет о ста пятидесяти тысячах фунтов. У нас таких денег в свободном обращении нет.

– Ну, хотя бы сотню, – умоляюще протянул он.

– Нет, – твердо ответил я. – Даже сотни не получится.

– Ты не понимаешь! – в отчаянии воскликнул он. – Деньги нужны мне завтра, к вечеру. – Он уже почти плакал.

– Почему? – спросил я. – Откуда у тебя образовался такой большой долг?

– Не могу тебе сказать! – Он уже почти кричал, и несколько голов повернулись в нашу сторону. – Но мне нужно завтра! Ясно?

Я внимательно посмотрел на него.

– Я ничем не могу тебе помочь, – тихо произнес я. – Ладно, мне пора. Так ты все еще хочешь, чтоб я продал твои ценные бумаги и отдал деньги?

– Да, – решительным тоном ответил он.

– Хорошо, – кивнул я. – Зайду в контору и вышлю тебе письменное распоряжение. Ты его подпишешь и тут же отправишь обратно мне. Постараюсь, чтобы деньги поступили к тебе на счет в пятницу.

Он словно в трансе пребывал.

– Остается надеяться, что доживу до пятницы.

Глава 04

Я сидел в машине на служебной стоянке ипподрома и перебирал в памяти недавний разговор с Билли Серлом. И задавался вопросом: могу ли я чем-то ему помочь, и если да, то как.

Он был прав, говоря, что деньги его и что он может делать с ними все, что захочет. Вот только вряд ли ему хотелось это делать.

Он также сказал мне, что задолжал какому-то парню около ста тысяч и что жизнь его окажется в опасности, если он не отдаст долг к вечеру завтрашнего дня. Обычно я отвергаю подобные угрозы, как мелодраматическую чепуху, но после субботних событий в Эйнтри уже не был так в этом уверен.

Стоит ли рассказывать кому-то о нашем разговоре? Но кому? В полиции наверняка потребуют доказательств, а их у меня не было. С другой стороны, страшно не хотелось, чтоб Билли попал в неприятности. Жокеев, задолжавших крупные суммы, обычно подозревают в незаконных связях с букмекерами. Но, возможно, нужда в наличных не имеет ничего общего с противозаконной деятельностью. Может, Билли собрался покупать дом. Я знал – агенты по недвижимости весьма решительны и даже агрессивны в своих методах, но уж определено не станут угрожать убийством, чтоб завершить сделку.

И я решил ничего не предпринимать до тех пор, пока не удастся обсудить все с Патриком. Помимо всего прочего, я обязан уведомить его о том, что начинаю процесс ликвидации ценных бумаг Билли.

Я взглянул на часы. Уже пошел седьмой час, и контора закрыта. Придется поговорить с Патриком утром. Сейчас все равно ничего нельзя поделать, лондонские биржи и рынки уже не работают.

И я решил навестить маму.

– Привет, дорогой, – сказала она, открывая дверь. – Господи, до чего же ты худющий!

То было обычное ее приветствие, обусловленное давним патологическим страхом, что я страдаю анорексией. А началось все, когда я был костлявым пятнадцатилетним подростком, отчаянно хотевшим стать жокеем. Роста я всегда был немаленького и потому изводил себя голодом, чтоб сбросить вес. Но анорексия тут была ни при чем. Я всегда любил поесть и теперь ни в чем себе не отказывал, но, похоже, так натренировал свое тело, что оно до сих пор оставалось тощим.

Как правило, я не слишком задумывался о том, что ем, и если бы жил один, то явно недоедал бы. Но моя мамочка заботилась о том, чтоб этого не случилось. Она посылала Клаудии пакеты с едой и строгими инструкциями, настаивала, чтоб я употреблял в пищу больше белка, или больше углеводов, или больше чего-то там еще.

– Привет, мам, – ответил я, игнорируя ее замечание, и чмокнул в щеку. – Как поживаешь?

– Ни шатко ни валко, – ответила она, тоже как всегда.

Она все еще жила близ Челтенхема, но не в том большом доме, где я вырос. Его, увы, пришлось продать после скандального развода родителей, непременным условием которого стала дележка имущества и денег ровно пополам. И нынешний дом моей мамы представлял собой скромный побеленный коттедж, затерявшийся на самом краю небольшой деревни к северу от ипподрома. Две спальни, ванная комната наверху и одна большая комната внизу, объединяющая функции кухни, столовой и гостиной сразу. Оба эти уровня соединялись между собой узкой винтовой лестницей в углу, доступ на которую перекрывала у подножья небольшая дверца со щеколдой.

Коттедж идеально подходил для вынужденно одинокой жизни, но я знал, как тоскует мама по прежним временам, когда она была гостеприимной хозяйкой в большом доме – эту роль она играла на протяжении всего моего детства.

– Как поживает твой отец? – спросила она.

То был вопрос, продиктованный скорее правилами приличия, а не истинным желанием получить информацию. Наверное, она думала, что мне понравится такой подход.

– О, с ним все в порядке, – ответил я, тоже выполняя свой долг. По крайней мере, я думал, что в порядке. Я не говорил с ним недели две, если не больше. Нам с отцом особенно не было о чем говорить.

– Вот и хорошо, – заметила она, но я знал: говорит она это лишь для проформы. И был почти уверен, что мама сказала бы «хорошо», даже если б я сообщил ей, что отец находится на смертном ложе. Но она хоть спросила, поинтересовалась, чего он никогда не делал.

– Купила тебе филе на обед, сделаю стейк, – сказала она, вернув разговор в привычное русло. – И еще приготовила профитроли для пудинга.

– Замечательно, – сказал я. И был вполне искренен. Всякий раз, собираясь навестить маму, я обычно не ел весь день, зная, что вечером меня накормят вкусной и высококалорийной едой, а к этому времени я уже изрядно проголодался.

Я пошел в гостевую спальню, где снял костюм и переоделся в джинсы и свитер. Достал из кармана мобильник и бросил его на кровать. Все равно здесь он бесполезен, близость к Клив-Хилл сказывается на связи и сигнал почти не проходит. По крайней мере, хоть отдохну от назойливых звонков.

Спустился вниз и увидел, что мама стоит у плиты, и из кастрюль и сковородок валит пар.

– Можешь налить себе стаканчик вина, – бросила она через плечо. – Я уже выпила один.

Я подошел к старинному буфету, который некогда стоял у нас в столовой большого дома, и налил себе бокал «Мерло» из раскупоренной бутылки.

– Как Клаудия? – спросила мама.

– Спасибо, хорошо, – ответил я. – Передает тебе привет.

– Чего не приехала с тобой?

«Да, – подумал я, – она должна была бы приехать. Было время, когда мы с ней не могли прожить друг без друга и одной ночи, но теперь страсть, похоже, поутихла. Возможно, так всегда происходит после шести лет совместного проживания».

– Уже давно пора сделать ее честной женщиной, – заметила мама. – Тебе давно пора жениться и завести детишек.

Неужели?..

Вопреки тому, что произошло с моими родителями, я всегда верил, что когда-нибудь непременно женюсь и обзаведусь семьей. Несколько лет назад я обсуждал эту перспективу с Клаудией, но та отвергла ее на корню, сказав, что брак – это для людей скучных, что от детей одни неприятности, что замужество не для художников, подобных ей, которые раздвигают границы существования и воображения. «Интересно, – подумал я, – придерживается ли она до сих пор того же мнения? Никаких намеков на желание надеть на палец кольцо, никакого воркования над младенцами других. Но если б даже все это было, стоит ли мне жениться на ней?»

– Однако ты и папа подали не слишком удачный пример в этом смысле, – бездумно ляпнул я.

– Ерунда, – она обернулась, посмотрела мне прямо в глаза. – Мы прожили вместе тридцать лет, подарили тебе жизнь. Я бы назвала это вполне удачным браком.

– Но вы же развелись… – удивленно протянул я. – И цапались все время, жили как кошка с собакой.

– Может, и так, – ответила она, вернувшись к кастрюлям. – Но брак все равно был удачный. И я ничуть о нем не жалею. – Я был поражен. Должно быть, смягчилась под влиянием возраста. – Нет, – продолжила она. – Не жалею ни секунды. Иначе бы тебя не было на свете.

Что я мог сказать на это? Ничего. Я и не сказал.

Она снова обернулась ко мне.

– И теперь мне очень хочется внуков.

«Ага, вон оно что, – подумал я. – Это причина».

К тому же я был единственным ребенком.

– Тогда вам следовало завести побольше детей, – со смехом заметил я. – Нет смысла складывать все яйца в одну корзину.

Мама стояла совершенно неподвижно, и только тут я заметил, что она вот-вот заплачет.

Я поставил бокал на кухонный стол, шагнул к ней, крепко обнял за плечи.

– Прости, – пробормотал я. – Мне не следовало этого говорить.

– Ничего, – ответила она. Потянулась за салфеткой, промокнула глаза. – Никогда не знаешь…

– Не знаешь что?

– Ничего. Забудем об этом.

Нет, не «ничего», раз по прошествии стольких лет она оплакивает это.

– Будет тебе, мам, – сказал я. – Что-то тебя беспокоит, я же вижу. Валяй, выкладывай.

Она вздохнула.

– Мы хотели больше детей. Много детей. Ты был первенцем, и мы ждали тебя очень долго, были женаты уже восемь лет, когда ты появился на свет. Я так обрадовалась, что у меня мальчик. – Она улыбнулась, погладила меня по щеке. – Но потом выяснилось: что-то внутри у меня не так и больше детей не будет.

Теперь уже я почти что плакал. Мне всегда так хотелось братьев и сестер.

– Мы пытались, конечно, – продолжила она. – И однажды я снова забеременела, но на третьем месяце произошел выкидыш. И я тогда едва не умерла.

И снова я не знал, что сказать, а потому промолчал. Просто еще крепче обнял ее.

– Вот причина, по которой мы были так несчастливы в браке, – сказала мама. – Отец все больше злился, потому что я не могу иметь детей. Глупец. Да, что-то не так было у меня со здоровьем, но что я могла тут поделать, верно? Я изо всех сил старалась сохранить наш брак, но… – Она умолкла.

– О, мамочка. – Я снова сжал ее в объятиях. – Как же все это ужасно!

– Ничего, все в порядке. – Она отстранилась от меня, подошла к плите. – Все это было так давно!.. И картошка переварится, если я сейчас не сниму ее с огня.

Мы сидели за кухонным столом, и я наелся до отвала, просто до полного изнеможения.

Желудок был полон, но мать не оставляла попыток впихнуть в меня еще еды.

– Ну, еще одну профитроль? – спросила она и занесла полную ложку над моей тарелкой.

– Мам… – пробормотал я. – Я сыт. Не в силах больше проглотить и крошки.

Она смотрела разочарованно, но на самом деле я съел гораздо больше, чем ел обычно, даже в этом доме. Старался доставить ей удовольствие, но больше просто не лезло. Казалось, еще один глоток – и желудок просто лопнет. Она же не ела почти ничего.

Если я смолотил гигантский кусок говядины с целой горой картофеля и овощей, мама клевала с тарелки, как птичка, и большую часть своей порции мяса скормила толстому серому коту, который мурлыкал и терся о ее ноги на протяжении всей трапезы.

– Не знал, что ты завела кошку, – сказал я.

– Я и не заводила, – ответила она. – Это он сам завелся. Заявился как-то однажды вечером и с тех пор не уходит.

Неудивительно, если мама потчует его говяжьей вырезкой.

– Иногда пропадает на несколько дней, а то и на неделю, потом обязательно возвращается.

– А как его зовут? – спросил я.

– Понятия не имею, – ответила мама. – Ошейника на нем не было. Он в доме гость, не жилец.

В точности как я. Прихожу сюда наесться до отвала.

– Завтра снова на скачки? – спросила она.

Апрельские скачки в Челтенхеме продолжались два дня.

– Да, посмотрю несколько первых забегов, – ответил я. – Но с утра придется немного поработать. Захватил с собой компьютер. Можно использовать твой телефон для подключения к Интернету?

– Конечно, можно, – ответила она. – А во сколько ты хочешь уйти? Нет, я тебя не тороплю, но завтра днем у нас состоится заседание исторического общества.

– Первый забег в два, – сказал я. – Так что отправлюсь около двенадцати.

– Тогда приготовлю тебе ленч. Чтобы поел перед отъездом.

Сама мысль о еде казалась просто невыносимой. К тому же я знал, что утром она подаст полноценный английский завтрак.

– Нет, спасибо, мам, – сказал я. – Я встречаюсь с одним клиентом за ленчем.

Она покосилась на меня, всем видом давая понять: сынок, ты врун.

И была права.

– Не нравится мне все это, но, раз он просит, мы должны выполнять, – сказал Патрик, когда в восемь утра я позвонил ему по домашнему телефону. – Попрошу Диану, пусть займется прямо сейчас. – Диана была одной из его помощниц, той самой, которая недавно получила квалификацию НФК. – Ты сегодня опять в Челтенхеме?

– Да, – ответил я. – Но посмотрю только первые три забега.

– Попробуй поговори еще раз с Билли Серлом. Вразуми его.

– Попробую, – обещал я. – Но он настроен решительно. И даже вроде бы напуган.

– Все это выглядит как-то подозрительно, – заметил Патрик. – Но мы обязаны выполнять пожелания клиента. И не можем всякий раз взваливать ответственность на вышестоящие инстанции, они не поощряют неразумных действий с нашей стороны.

– Да, но мы обязаны сообщать о каждом случае, который выглядит противозаконным, на наш взгляд.

– Разве у тебя есть доказательства того, что он затеял что-то незаконное с этими своими вложениями?

– Нет. – Я выдержал паузу. – Интересно знать, нарушать правила скачек – тоже противозаконно?

– Вводить в заблуждение людей, делающих ставки, незаконно. Помнишь тот случай в Бейли, несколько лет назад?

Я помнил. Еще как помнил!

– Билли сказал, что задолжал какому-то парню. Вроде бы ему нужно отдать сто кусков. Это очень большой долг. Может, он в сговоре с каким-то букмекером?

– Играть на тотализаторе – это не противозаконно, – заметил Патрик.

– Может, и нет, – согласился я. – Но профессиональным жокеям строго-настрого запрещается делать ставки на скачках.

– Это не наши проблемы, – сказал он. – И когда станешь задавать вопросы Билли Серлу, умоляю, будь осторожен. Ведь мы обязаны соблюдать конфиденциальность в делах с нашими клиентами.

– Конечно. Ладно, увидимся в конторе завтра.

– Хорошо, – ответил Патрик. – И да, вот еще что. Вчера звонил тот полицейский, спрашивал тебя.

– На мобильник он мне позвонить не мог. Эта чертова штуковина здесь не ловит. Мать живет в дыре, где сигнал не проходит.

– Теперь это все неважно, поскольку он был очень груб с миссис Макдауд, и та отказалась дать ему твой номер. Просто сказала ему, что ты недоступен.

Я рассмеялся. Добрая старая миссис Макдауд, одна из наших бесстрашных секретарш в приемной.

– Так чего он хотел? – спросил я.

– Вроде бы они хотели, чтоб ты вместе с ними сходил на квартиру Геба. Что-то такое, связанное с его убийством. – Он продиктовал мне номер полицейского, я вбил его в память своего телефона. – Позвони ему, ладно? Не хочу, чтоб миссис Макдауд арестовали за противодействие полиции.

– Ладно, – сказал я. – Тогда до завтра.

И я тут же набрал номер старшего инспектора Томлинсона.

– А, мистер Фокстон, – бросил он. – Рад, что вы позвонили. Как самочувствие?

– Лучше не бывает, – ответил я, несколько удивленный тем, что он задал этот вопрос.

– А ваша нога в порядке?

– Простите?

– Палец, – пояснил он. – Секретарша сказала, что вам делали операцию. Удаляли вросший ноготь.

– А, это. – Я с трудом подавил смешок. – Спасибо, палец в полном порядке. Чем могу помочь?

– Скажите, у мистера Ковака были финансовые затруднения? – спросил он.

– В каком смысле?

– Ну, были ли у него долги?

– Насколько мне известно, нет, – ответил я. – А почему вы спрашиваете?

– Скажите, мистер Фокстон, вы достаточно хорошо себя чувствуете, чтоб посетить вместе с нами дом мистера Ковака? Я бы хотел обсудить с вами кое-что, к тому же вы являетесь его душеприказчиком. И на то, чтоб изъять некоторые необходимые для расследования предметы из его квартиры, необходимо ваше разрешение. Могу выслать за вами машину.

Я вспомнил, что сегодня должен остаться в Челтенхеме.

– Может, лучше завтра?

– Ну, конечно, – ответил он. – В восемь утра пойдет?

– В восемь утра будет в самый раз, – ответил я. – Я подъеду.

– Так высылать за вами машину?

«Почему бы и нет», – подумал я.

– Да, это было бы замечательно.

Придется мне похромать для виду.

Билли Серл был не в настроении объяснять, почему ему так срочно понадобились деньги.

– Просто положите эту чертову наличку на мой счет! – рявкнул он.

Все дружно повернули головы в нашу сторону. Мы стояли на террасе перед весовой, скоро должен был начаться первый забег.

– Ради бога, Билли, успокойся, – тихим, но твердым голосом произнес я.

Не помогло.

– И вообще, какого черта ты здесь делаешь? – заорал он. – Ты должен быть в конторе, собирать мои гребаные бабки!

В нашу сторону повернулись еще несколько голов.

Инструкции Патрика соблюдать конфиденциальность не прошли.

– Послушай, Билли, я всего лишь хочу помочь.

– Не нужна мне твоя чертова помощь! – Он скривил губы и выплевывал каждое слово, брызгая слюной.

Журналисты, прибывшие освещать скачки, подошли поближе.

Я наклонился к самому его уху и, понизив голос, проговорил:

– А теперь послушай меня ты, слизняк! Тебе нужна помощь, это ясно, и я на твоей стороне. – Я на секунду умолк. – Так что позвони мне, когда успокоишься. Деньги будут в банке на твоем счету в пятницу.

– Я же сказал, мне нужна сотня кусков сегодня вечером, – выкрикнул Билли. Он почти плакал. – Мне нужны мои деньги сегодня!

Теперь мы были в центре внимания уже доброй половины зрителей.

– Извини, – тихо сказал я, изо всех сил стараясь сохранять чувство собственного достоинства. – Это невозможно. Деньги будут в пятницу, ну, может, в четверг, если очень повезет.

– Четверг – это слишком поздно! – крикнул он. – К четвергу я уже сдохну, ясно тебе?

Не было никакого смысла стоять вот так и спорить, пока весь мир скачек прислушивается к каждому твоему слову, и я просто отошел в сторону, видя, как наемные писаки слетаются к нам со всех сторон, точно стервятники, яростно что-то строча в своих блокнотах. Слава богу, хоть Мартина Гиффорда, этого пятизвездочного сплетника, нигде не было видно, но, без сомненья, к концу дня ему будет известно все до мелочей.

– Ты что, убить меня хочешь?! – заорал мне вслед Билли.

Я проигнорировал этот выпад и продолжил свой путь к парадному кругу, где народу сейчас было немного и откуда я рассчитывал позвонить в контору и узнать, как там продвигаются дела с ликвидацией ценных бумаг Билли.

К телефону подошла миссис Макдауд. Патрик и Грегори предпочитали не отвечать на звонки из телефонов-автоматов и безликие голосовые сообщения. «Наши клиенты предпочитают иметь дело с живыми реальными людьми», – говорили они. А потому и наняли миссис Макдауд и миссис Джонсон – отвечать на телефонные звонки.

– Что вы сказали этому полицейскому? – первым делом спросил ее я. – Он был так любезен со мной, даже странно.

– Сказала, что вам удаляют вросший ноготь.

– Но почему?

– Да потому, что он был чертовски груб со мной! – раздраженно ответила она. – Говорил со мной, точно я какая-то уборщица в офисе, вот я и сказала ему, что вы недоступны. Ну, тут он и прицепился, почему это, дескать, недоступен. И пришлось сказать ему, что вы были без сознания после операции. Тогда мне показалось это неплохой идеей, но этот чертов тип оказался таким настырным. Потребовал объяснить, с чего это ты вдруг без сознания, ну и тогда я сказала, что вам делали операцию по удалению вросшего ногтя на большом пальце ноги. Просто не могла придумать ничего более серьезного, ляпнула первое, что пришло в голову. Что еще могло случиться с таким парнем, как вы?

– Знаете, миссис Макдауд, если мне когда-нибудь понадобится алиби, обещаю, позвоню только вам, – сказал я. В тот момент мне и в голову не могло прийти, что алиби действительно понадобится мне, причем очень скоро. – А теперь нельзя ли мне поговорить с мисс Дианой?

Она соединила меня.

Продажа ценных бумаг Билли Серла продвигалась гладко, хоть и со значительными потерями в цене – особенно по недавно приобретенным мною для него облигациям. Но какое мне было до того дело? Да, наверное, никакого, потому как Билли сам это заслужил. Впрочем, я тут же укорил себя за эти неподобающие НФК мысли. Поблагодарил Диану и повесил трубку.

– Привет, любовничек, – раздался голос у меня за спиной. – Небось звонишь моей сопернице?

– Прекрати сейчас же! – с деланым возмущением воскликнул я. – Пойдут сплетни, пересуды.

Джен Сеттер привалилась к моей спине.

– Ну и пусть себе болтают, – проворковала она, затем крепко обняла меня и прижалась уже всем телом. – Хочу тебя!.. – страстно шепнула она мне на ухо.

Уже второй раз за последние два дня она заигрывала со мной на людях, причем вполне откровенно, не в шутку, а на полном серьезе. Возможно, она и не шутила, и это могло превратиться в проблему. Мне всегда импонировал дружеский флирт с Джен, но лишь потому, что я знал: за этим не стоит ничего серьезного, все это лишь болтовня без перспективы физической близости. Однако теперь, похоже, ставки поднялись на несколько пунктов.

Я снял ее руки с моей талии, повернулся лицом к ней.

– Веди себя прилично, Джен, – строго сказал я.

– Это с какой такой стати? – спросила она.

– Да потому, что так надо. – Она скривила губы, точно ребенок, который вот-вот заплачет. – Для начала, я слишком для тебя молод.

– О, спасибо за комплимент, – сердито сказала она и отступила на шаг. – Ты определенно знаешь, как заставить женщину почувствовать себя желанной.

Насмешки в ее голосе не было, она обиделась по-настоящему.

– Послушай, – начал я, – ты уж извини, но лично я никогда не собирался выпускать эту ситуацию из-под контроля.

– А ничего и не вышло из-под контроля, – сказала она. – Все остается так, как было. Ничего не изменилось.

Но мы оба понимали, что изменилось и возврата к прежним отношениям уже нет.

– Вот и замечательно, – сказал я.

Она злобно улыбнулась.

– Но только дай знать, если передумаешь.

– Обязательно. – Я улыбнулся в ответ. – Кто из твоих сегодня бежит?

– Никого, – ответила она. – Почти все мои уже отбегались, до лета, по крайней мере. – Помолчав, она добавила: – Я и пришла-то сегодня только потому, что рассчитывала увидеть тебя здесь.

Я стоял и молча смотрел на нее.

– Мне очень жаль, – выдавил я наконец.

– Да, – вздохнула она. – И мне тоже.

Почетный полковник Джолион Вестроп Робертс, орденоносец и младший сын графа Бэлскота, ждал меня на трибунах, на том же самом месте, где мы встретились с ним вчера.

– А, Николас, – воскликнул он, когда я поднялся по ступенькам посмотреть первый забег. – Очень надеялся увидеть вас здесь сегодня.

– Добрый день, сэр, – ответил я, вместо того чтоб обратиться к нему «мистер Робертс». Я знал, что он обожает формальности. – Чем могу служить?

– Ну, – протянул он с тихим смешком, – от души надеюсь, что вы сможете помочь. Но, может, помогать и не придется. Вы понимаете, о чем это я?

– Нет, сэр, – ответил я. – Не знаю, о чем это вы. Вы же пока что мне ничего не объяснили.

Он снова рассмеялся, как-то нервно.

– Как я уже говорил вам вчера, – начал он, – беспокоиться совершенно не о чем. По крайней мере, я надеюсь, что так. Возможно, просто напрасно отнимаю у вас время. И потом мне бы не хотелось вовлекать кого бы то ни было в неприятности. Правильно?

– Но, сэр, – возразил я, – откуда мне знать, правильно или нет, если вы не говорите, в чем, собственно, дело? Что конкретно вас беспокоит?

Несколько секунд он стоял молча, глядя через мою голову на ипподром, точно решая, продолжать или нет.

– Грегори, – вымолвил он наконец. – Меня беспокоит Грегори.

– А что с Грегори? – спросил я. Временами нас всех беспокоил Грегори. Он слишком много ел, не занимался физическими упражнениями, если не считать, конечно, ежедневных его прогулок в дальний конец Ломбард-стрит, куда он ходил в ресторан съесть сытный ленч.

– Да, возможно, и ничего, – повторил Джолион Робертс. Притопнул ногой и засмущался. – Лучше забудьте все, что я только что говорил.

– Может, вас беспокоит здоровье Грегори? – спросил я.

– Его здоровье? – удивился мистер Робертс. – Но с какой стати меня должно волновать его здоровье?

– Тогда что же вас волнует?

Джолион Робертс выпрямился во все свои шесть футов три дюйма. Рост у него был поистине гренадерский – в самый раз для полковника, награжденного Военным крестом за храбрость, проявленную еще в молодости во время войны за Фолкленды.

– Меня беспокоят его суждения.

Мой запланированный ранний отъезд из Челтенхема оказался под угрозой – я отчетливо осознавал это, продвигаясь вместе с мистером Робертсом в самый дальний и тихий уголок зала в баре, где подавали дары моря. Самое подходящее место для приватных разговоров. Когда у клиента, особенно с таким большим инвестиционным портфелем, как у младшего сына графа Бэлскота, возникают сомнения в правильности суждений одного из главных партнеров по бизнесу, торопиться домой не следует.

– А теперь, сэр, – начал я, когда перед нами поставили тарелки с креветками в розмариновом соусе и с копченой семгой, – по какой такой причине вы подвергаете сомнению суждения Грегори Блэка? И почему говорите об этом мне?

– Да, может, и ничего такого, – снова пробормотал он. – Грегори был так добр ко мне все эти годы, очень добр. Почти уверен, что ничего такого…

– Тогда почему бы не рассказать мне? А там рассудим.

– Да, – медленно кивнул он. – Думаю, вы можете рассудить. Вы всегда были на коне. Это ведь я рекомендовал вас в «Лайал энд Блэк», вы не знали?

Я не знал. И был польщен. Неудивительно, что они приняли меня столь охотно, чуть ли не с распростертыми объятиями.

– Спасибо вам, сэр, – сказал я. – Я этого не знал.

– О, да, – кивнул мистер Робертс. – Я заприметил вас еще восемнадцатилетним юнцом, когда вы выиграли забег на лошади моего кузена в Чепстоу. Потрясающая была скачка. Помню, я еще тогда сказал кузену: «Этот парень – будущий чемпион». Чертовски обидно, что вы так покалечились.

«Да уж, – подумал я, – чертовски обидно».

– И все же расскажите мне о Грегори Блэке, – я решил вернуть разговор в нужное русло.

– Да, может, ничего такого и нет, – снова завел он свою песню.

– Вот что, сэр, полковник Робертс, – строго заметил я. – Вы только что говорили мне, что подвергаете сомнению какие-то его суждения. Обещаю, все, что вы скажете, останется строго между нами.

По крайней мере, я надеялся сохранить сказанное им в тайне. Независимые финансовые консультанты должны следовать строгим правилам. И действовать в соответствии с определенными принципами поведения. И я не смогу, просто не имею права утаивать информацию, если она затрагивает интересы нашей фирмы или другого НФА, тем более если это мой босс.

Он все еще мялся, видимо не зная, с чего начать.

– Это относится к вашим инвестициям? – спросил я.

Снова молчание.

– Вам не понравилось нечто, что Грегори попросил вас сделать?

Он рассеянно съел несколько креветок, задумчиво хмуря брови.

– Он мог и ошибаться, – выдавил Робертс наконец.

– Кто мог ошибаться? Грегори Блэк?

Мистер Робертс поднял на меня глаза.

– Нет, – ответил он. – Мой племянник. Бенджамин.

Я уже совсем ничего не понимал.

– И в чем же ошибался ваш племянник?

– Он посетил этот участок и рассказал мне, что там нет ни домов, ни завода, что никакие строительные работы там не ведутся. Вообще-то, он назвал это огромной свалкой с горами гниющих отходов, загрязняющих среду тяжелыми металлами и какими-то вонючими лужами. И чиновник из местных недвусмысленно дал понять, что удалить эти ядовитые отходы обойдется дороже, нежели стоимость самого этого участка.

– Прошу прощения, но при чем тут Грегори Блэк? – спросил я.

– Он посоветовал мне инвестировать в этот проект.

– Какой проект?

– Болгарский проект, – ответил он. – Дома, магазины и новый завод по производству энергосберегающих электроламп.

Я смутно помнил, как обсуждался этот проект несколько лет тому назад в кабинете у Патрика во время одного из еженедельных совещаний. И тогда, если не ошибаюсь, его отвергли как слишком рискованную инвестицию, чтоб рекомендовать нашим клиентам. Но это еще вовсе не означало, что Грегори считал его таковым. Имена Патрика и Грегори значились в названии нашей фирмы, но каждый из них ценил свою независимость, даже друг от друга.

– А вы уверены, что ваш племянник посетил то самое место?

– Он так говорит. Говорит, что не ошибся. Участок, на котором должны были появиться сотни новых жилых домов и магазинов, есть не что иное, как огромная свалка промышленных отходов. Одно время даже шли разговоры, что его использовали для захоронения ядерных отходов, еще при Советском Союзе.

– И сколько же вы вложили в это предприятие? – спросил я.

– Не так уж и много, – ответил он. – В целом семейный трастовый фонд инвестировал в этот проект около пяти миллионов. Фабрику решили назвать Электроламповым заводом имени Бэлскота, в честь отца. Я видел чертежи, фотографии, макеты, документацию. Проект должен был стать грандиозным социальным экспериментом в деле развития одного из самых отсталых регионов Евросоюза. В него было вложено немало денег от Евросоюза.

Может, для Джолиона Робертса и его семейного трастового фонда сумма в пять миллионов и не являлась столь уж значительной, но для большинства людей – это целое состояние.

– И на этих фотографиях были показаны новые дома и сам завод?

– Да. Кроме того, эти дома были в стадии возведения, – ответил он. – И показывал мне их Грегори Блэк. Но чему я должен верить, тем фото или снимкам, которые сделал мой племянник?

– Тут должно быть какое-то очень простое объяснение, – сказал я. – Почему бы вам не пойти и не спросить Грегори напрямую? Уверен, он инвестировал ваши деньги самым выгодным образом.

– Я уже обращался к нему, и он сказал, что все это глупости, заверил, что завод строится. Но Бенджамин стоит на своем. Говорит, что никакого Электролампового завода имени Бэлскота в Болгарии не существует.

– Так чего же вы от меня хотите? – спросил я.

– Узнать правду.

– Но почему именно я? Если вы решили, что тут пахнет крупным мошенничеством, надо обращаться в полицию или в финансовые регулирующие органы.

С минуту он сидел и молча смотрел на меня.

– Потому что я вам доверяю, – ответил он.

– Но вы же меня почти не знаете.

– Знаю гораздо лучше, чем вы себе представляете. – Он улыбнулся. – Наблюдал за каждым вашим шагом в карьере с того момента, как вы победили в скачках на лошади моего кузена. Я, знаете ли, всегда гордился тем, что могу отличить плохих парней от хороших. Поэтому так и беспокоит меня этот проект. Ведь это именно я убедил своего брата, виконта Шеннингтона, что семейный фонд должен инвестировать средства во что-нибудь стоящее. И мне непременно нужно знать, что там происходит.

– Видите ли, сэр, – начал я. – В мои обязанности входит сообщать начальству о тех случаях, где выявляется мошенничество, даже искажения в репрезентации того или иного проекта с инвестициями.

– М-м… понимаю, – протянул он, поглаживая подбородок. – Нам с братом меньше всего хотелось бы, чтоб доброе имя Робертсов трепали в судебных инстанциях. Сам он склоняется к тому, что следует просто вывести инвестиции из проекта, не объясняя ничего. Однако… – Тут он снова умолк.

– Вы чувствуете свою ответственность? – предположил я.

– Вот именно, – кивнул он. – Но я бы предпочел, чтоб вы хранили молчание. Если это действительно мошенничество, то, честно говоря, не хотел бы, чтобы люди узнали, какую глупость я допустил.

– В особенности ваш брат.

Он заглянул прямо мне в глаза и улыбнулся.

– Вижу, на вас можно положиться. Вы еще и умны.

– Но мне придется переговорить об этом с Грегори, – сказал я.

– А нельзя ли выяснить все, никому пока ничего не говоря? Уверен, что вы с вашим острым нюхом на доброкачественные инвестиции сразу сможете отличить протухшее яйцо от нормального.

Я рассмеялся.

– Думаю, вы преувеличиваете. Нюх у меня вовсе не такой острый.

– Просто уверен, что это так, – сказал Джолион Робертс. – У меня есть друг, он рассказывал, какие деньги вы помогли заработать на инвестициях в театры и фильмы.

– Просто повезло, – скромно заметил я.

– Да, – улыбнулся он. – Повезло, как в свое время Арнольду Палмеру.

Я недоуменно уставился на него.

– Вы еще слишком молоды, – с улыбкой заметил Робертс. – Арнольд Палмер – это гольфист.

– И что же? – спросил я.

– Когда однажды репортер спросил, почему ему так везет в гольфе, он ответил: «Занятная получается штука. Чем больше я тренируюсь, тем чаще везет».

Но мое везение, похоже, подходило к концу.

Глава 05

Верный своему обещанию, старший инспектор Томлинсон в четверг прислал за мной машину и ровно в восемь утра, когда мы подъехали к дому Геба Ковака, уже поджидал меня там, на квартире.

– О, доброе утро, мистер Фокстон, – сказал он, открывая входную дверь и протягивая мне руку. – Ну, как сегодня ваш пальчик?

– Замечательно, – вполне искренне ответил я. – Совсем не болит.

Я совсем забыл, что надо прихрамывать.

– Жуткая, доложу вам, штука эти вросшие ногти, – сказал он. – Несколько лет назад сам страдал. Боль была просто невыносимая.

– Я в этом смысле везунчик, все заживает быстро, как на собаке, – сказал я. – Итак, чем могу помочь?

Он отступил в сторону, и я прошел мимо него в прихожую квартиры Геба. Я все еще считал ее квартирой Геба, хотя формально она принадлежала теперь мне или будет принадлежать в скором времени.

– Так вы уверены, что у мистера Ковака не было никаких личных финансовых проблем? – спросил детектив, затворив входную дверь.

– Нет, не уверен. Но у меня нет никаких оснований полагать, что они у него были. А почему вы спрашиваете?

Он подвинул ко мне стопку бумаг.

– Что это? – спросил я.

– Банковские выписки по кредитным картам, – ответил старший инспектор.

– И что с того?

– У мистера Ковака было более двадцати кредитных карт, и, согласно этим выпискам, на момент его смерти по этим картам он задолжал около ста тысяч фунтов.

Я просто ушам своим не верил. И не только потому, что у Геба столько долгов, но что все они скопились на кредитных картах. Уж если кто и знал, как это сложно и дорого – получить кредит на пластиковую карту, так это финансовый консультант. Среднегодовой процент по кредитным картам обычно составляет от шестнадцати до двадцати, иногда даже до тридцати. А потому брать деньги в долг по кредитной карте – это вообще полное безумие. По такому большому долгу ему приходилось выплачивать около полутора тысяч в месяц. Это составляло примерно половину месячной зарплаты Геба, после всех налоговых и страховых вычетов, разумеется.

И если у Геба накопилось долгов по кредитным картам около ста тысяч, это, в свою очередь, означало, что квартира его заложена и перезаложена. А значит, в конечном счете она перейдет не мне, а банку.

А ведь при этом в кармане у него всегда было полно наличных. Он был экстравагантен даже в тратах, постоянно ходил в обновках, обедал в дорогих ресторанах. Как-то странно все это.

– А нельзя ли мне взглянуть на них? – спросил я старшего инспектора и потянулся к бумагам.

Тот пододвинул мне кипу. Я просмотрел три или четыре выписки. Баланс на каждой кредитке был очень высок, в некоторых случаях почти дотягивал до максимума, но общая картина так и не прояснялась. Я просмотрел остальные выписки. То же самое.

– Не заметили здесь ничего необычного? – спросил я.

– А что я должен был заметить? – отозвался Томлинсон.

– За предыдущие месяцы никаких выплат по процентам. Все эти долговые обязательства, судя по этим документам, они новые.

Я перевернул одну выписку, просмотрел детализацию расходов и с изумлением обнаружил, что Геб потратил за один месяц в общей сложности сто тысяч фунтов. Причем не на какие-то там крупные покупки, то была плата за множество ставок по Интернету, за посещение сайтов казино в режиме онлайн. Чертова уйма ставок. Я просмотрел все выписки – везде то же самое. Причем по большей части ставки он делал скромные, но раз или два доходило до нескольких тысяч. И лишь немногие из тотализаторов возвращали выигранные деньги на счет, в большинстве случаев наблюдался дефицит. Словом, Геба можно было назвать не победителем, а неудачником – за один только месяц он проиграл около сотни тысяч фунтов.

Все выписки вполне недвусмысленно свидетельствовали о том, что баланс за предыдущий месяц был восстановлен полностью и вовремя. Я произвел вычисления в уме. Получалось, что, будучи должен почти сто тысяч, Геб выплатил примерно такую же сумму по своим долгам за один только март. Где же он взял столько денег? И откуда, черт побери, у него было столько времени, делать такую уйму ставок на всех этих сайтах, да еще оперируя множеством кредитных карт и работая при этом в «Лайал энд Блэк»? Нет, это просто уму непостижимо.

Как говорила Клаудия, никогда не знаешь, на что способен твой лучший друг. Возможно, именно такая вот заядлая игра онлайн на тотализаторе и стала причиной убийства Геба? Но с другой стороны, поступления на его счет в случае выигрышей были весьма скромны – из-за таких денег не убивают.

– Я бы хотел, чтоб вы взглянули еще на несколько вещей, – сказал инспектор. – Может, поможете мне разобраться?

Он развернулся и пошел по коридору, затем свернул влево, к двери. Я последовал за ним.

Гостиная Геба была обставлена по-холостяцки, примерно половину помещения занимало одно большое и глубокое кресло перед огромным плоским экраном телевизора, вмонтированным в стену. В дальнем конце размещался письменный стол, с ноутбуком, принтером и тремя стопками бумаги в металлических корзинах.

Старший инспектор хотел, чтоб я взглянул на некоторые из этих бумаг.

– Нам необходимо ваше разрешение как душеприказчика мистера Ковака на то, чтоб изъять часть предметов, которые могут пригодиться в расследовании. Вот эти бумаги, к примеру. Но сперва хотелось бы знать ваше мнение.

И он протянул мне два листа бумаги, исписанные с обеих сторон колонками цифр – судя по всему, то были даты, а рядом значились какие-то суммы. Еще одна колонка состояла из заглавных букв.

– Скажите, они имеют отношение к работе мистера Ковака?

Я бегло проглядел листы.

– Сомневаюсь, – ответил я. – Они написаны от руки, а мы все делаем на компьютере. Думаю, здесь обозначены какие-то денежные суммы, – я указал на центральную вторую колонку. – Ну а эти цифры похожи на даты.

– Да, – кивнул он. – Я тоже так подумал. Но вы понимаете, что все это значит?

– Возможно, они соответствуют суммам, указанным в выписках по кредитным картам?

– Нет. Я проверял. Никакого совпадения по цифрам.

– А как насчет выписок за прошлый месяц? – предположил я. – Большинство дат относятся к прошлому месяцу.

– Мы не нашли никаких других выписок, только те, которые вы уже видели. Но некоторые из дат в этом списке значатся в выписках, а вот суммы указаны совсем другие.

– Тогда, боюсь, ничем не могу помочь, – сказал я. – Мне эти суммы ничего не говорят. К тому же они слишком малы и не могут иметь ничего общего с работой мистера Ковака. Мы оперируем тысячами, даже десятками тысяч. А здесь, по большей части, сотни. – Я еще раз взглянул на списки. – Может, третья колонка – это инициалы?

Инспектор посмотрел.

– Вполне возможно. Узнаете какие-то из них? Ну, к примеру, там могут быть указаны имена и фамилии ваших коллег, нет?

Я снова пробежал глазами списки.

– Не вижу.

– Хорошо, – сказал он, словно приняв какое-то решение. – Тогда с вашего разрешения мы забираем эти бумаги, выписки по кредиткам, компьютер мистера Ковака и все эти остальные предметы.

И инспектор взмахом руки указал на коробку, стоявшую возле стола. Я подошел, заглянул в нее. Там лежали американский паспорт Геба, телефонная книжка, настольный дневник и целая папка банковских выписок. Печальное зрелище.

– Забирайте, – сказал я. – Но известно ли вам, что через этот компьютер вы не получите доступа к рабочим файлам мистера Ковака?

– Так я и думал.

– Вернее, он мог получить доступ к офисным файлам и электронной почте через свой ноутбук, но никакой информации на хранение там не оставалось. Его ноутбук служил лишь ключом и экраном просмотра к главному компьютеру фирмы на Ломбард-стрит.

– И тем не менее, – заметил старший инспектор, – это входит в наши обязанности, просмотреть данное устройство. Возможно, в нем отыщется информация, имеющая отношение к его смерти. Надеюсь, вы не против?

– Ну, разумеется, нет, – кивнул я.

– Вот и отлично, – сказал он и уложил ноутбук в коробку к остальным предметам.

– Могу ли я сделать копии тех счетов по кредиткам, пока вы их не забрали? Ведь одна из первых задач душеприказчика сводится к тому, чтоб закрыть банковские счета и расплатиться с долгами покойного. Хотя одному Господу известно, откуда я возьму сто тысяч. Сколько денег у него в банке?

– Не так много, – ответил старший инспектор.

– Не возражаете, если я посмотрю? – спросил я.

– Ничуточки, – ответил он. – Насколько я понял из объяснений адвоката мистера Ковака, все эти деньги теперь ваши.

Я достал из коробки пачку банковских распечаток и просмотрел самые последние. Баланс был приличный, но, как и говорил старший инспектор Томлинсон, ничего похожего на сумму в сто тысяч фунтов здесь не наблюдалось. Скорее всего, лишь десятая часть. Я расправил последний банковский документ, вложил его в принтер на столе, сделал копию. А затем сделал копии со всех документов по кредиткам, а также с двух листов бумаги, исписанных непонятными цифрами и буквами, и отдал оригиналы полицейскому.

– Благодарю вас, – сказал он. – Теперь, пожалуйста, распишитесь вот на этом бланке, ну, в том, что даете нам разрешение на вывоз всех этих предметов, а я выдам вам отрывной талон.

Он протянул мне бланк, я расписался, а талон сунул в карман.

– Чертова бумажная работа, – проворчал он, забирая бланк. – В наши дни приходится быть крайне осторожным, соблюдать все до последней буковки, на тот случай, если какой-то там выскочка адвокат вдруг заявит в суде, что улики были добыты незаконным образом, а потому к рассмотрению не принимаются. Это просто кошмар какой-то, скажу я вам!

«Но все лучше, – подумал я, – нежели полицейские будут шастать где им заблагорассудится в своих ботинках двенадцатого размера и хватать все подряд без разрешения и без всяких на то оснований».

Он сложил в коробку и свои бумаги.

– А теперь, мистер Фокстон, – сказал он, – я бы попросил вас пройтись по квартире и убедиться, что мы не наделали здесь беспорядка, а заодно проверить, все ли на своих местах. Может, чего не хватает?

– Я с удовольствием посмотрю, – начал я, – но дело в том, что мне никогда не доводилось бывать здесь прежде, а потому я не знаю, как выглядела квартира до вашего появления.

– И все же, – продолжал настаивать он и указал на дверь.

Я бродил по квартире – он топал за мной по пятам, – заглянул в каждую из спален, в ванную, на уютно и удобно обставленную кухню. На мой взгляд, все вроде бы было на месте. Хотя, конечно, на самом деле вряд ли.

– Вы уже все здесь обыскали? – спросил я.

– Ну, не слишком старательно в плане материалов для судмедэкспертизы, – ответил он. – Ни полы не осматривали, ни дырки в стенах, ничего такого. Но тщательно искали все, что могло бы нам помочь узнать причину, по которой его убили. Ведь мистер Ковак был жертвой, а не преступником.

– А как вы попали в квартиру? – спросил я, когда мы шли по коридору. – На входной двери вроде бы нет следов взлома.

– В кармане брюк мистера Ковака были ключи.

Тут я снова представил, как Геб, холодный и молчаливый, лежит в холодильнике морга.

– А как насчет похорон? – спросил я.

– Что «насчет похорон»?

– Полагаю, это теперь моя обязанность – организовать похороны.

– Только после того, как коронер выдаст тело, – сказал он.

– А когда это будет?

– Пока не знаю, – ответил он. – Официальная идентификация еще не проводилась.

– Но ведь я сказал, кто он.

– Да, сэр, – иронично заметил он. – Я это знаю. И уверен, что все мы знаем, кто он такой, поскольку вы нам сказали, но вы же не родственник, да и знали его всего каких-то пять лет. Вам он мог назваться Гебом Коваком, что вовсе не означает, что это так и есть.

– А вы, как я посмотрю, очень подозрительны, инспектор.

Кажется, я это ему уже говорил.

Он улыбнулся.

– Мы все еще пытаемся разыскать его родственников, но безуспешно.

– Знаю, что он жил в Нью-Йорке до того, как переехал в Англию, – сказал я. – Но вырос в Кентукки. В Луисвилле. По крайней мере, так он рассказывал.

«Неужели я теперь даже в этом усомнился?»

– Да, – сказал старший инспектор. – Мы связывались с нашими коллегами в Нью-Йорке и Луисвилле, но пока что они не смогли найти хоть кого-то из членов семьи. Очевидно, родители его умерли.

– Так вы не знаете, когда могут состояться похороны?

– Сейчас не скажу, – ответил он. – Думаю, не раньше чем через несколько недель. Возможно, его останки придется отправлять в Соединенные Штаты.

– А я как душеприказчик тут ничего не решаю? – спросил я.

– Ну, все зависит от официальной идентификации. Пусть этим занимается коронер. А пока что, если вдруг вы вспомните что-то, что может помочь нам в расследовании, пожалуйста, позвоните мне. – И он достал из кармана визитку. – Можете звонить на мобильник. Обычно он включен, а если не дозвонитесь, оставьте сообщение.

Я положил визитку в бумажник, старший инспектор Томлинсон подхватил коробку с уликами.

– Вас домой подвезти? – осведомился он.

– Нет, спасибо. Хотел бы немного тут оглядеться. А потом пойду на автобус.

– Смотрите не перенапрягитесь с этим вашим ногтем, – сказал он. – Со мной был именно такой случай, несколько недель ушло, чтоб поправиться.

– Обещаю, буду осторожен, – кивнул я, еле сдерживая улыбку. На самом деле, выйдя отсюда, я собирался вовсе не домой, а в контору. – Вот только как я запру потом дверь?

– Ах да, – сказал он и порылся в кармане пиджака. – Я изготовил еще один ключ, так, на всякий случай. Ну, мало ли что, вдруг возникнут новые вопросы и обстоятельства и кому-то придется заглянуть сюда еще раз, что-то уточнить.

– Хорошо, – сказал я и взял ключ. – Так вы базируетесь где-то здесь поблизости? Я думал, вы из полиции Мерсесайда.

– Так оно и есть, – ответил он. – Но на всю неделю, работая по этому делу, обосновался в Паддингтон-Грин. Домой поеду только в пятницу.

– И вы дадите мне знать, когда что-то прояснится насчет похорон?

– С вами свяжется коронер из Ливерпуля, – ответил он довольно неуверенно, после чего удалился, неся под мышкой картонную коробку с потенциальными уликами.

Какое-то время я сидел за письменным столом Геба и снова рассматривал выписки по кредитным картам.

В каждой выписке я насчитал от двадцати до тридцати выходов в Интернет на сайты азартных игр, а также на веб-сайты казино. Половина из них была мне незнакома, о том, что представляют собой несколько, можно было догадаться по названиям.

Не в каждой выписке значились все сайты, но некоторые попадались во всех, причем по меньшей мере с полдюжины раз. Я начал считать. В целом у Геба было двадцать две кредитные карты, и он пятьсот двенадцать раз заходил на сайты. Общая сумма задолженности составляла девяносто четыре тысячи шестьсот двадцать шесть фунтов пятьдесят два пенса.

В целом средняя потеря по каждому заходу составляла чуть меньше ста восьмидесяти пяти фунтов. Я сверил эти данные с цифрами на листках, но, как и говорил главный инспектор, никаких совпадений тут не прослеживалось.

Меня поразило не сколько количество денег – хотя, конечно, тоже поразило, – сколько число заходов в Интернет. И снова я задался вопросом: откуда у Геба было столько времени, чтоб заходить в Интернет, делать ставки и играть онлайн, и все это в общей сложности пятьсот двенадцать раз? Я сделал подсчеты в уме. Если не есть, не спать, не работать, проводить за компьютером весь день на протяжении целого месяца, получалось, что на каждый заход он тратил около полутора часов. Нет, это просто невозможно.

Я встал и пошел на кухню.

Моя мама всегда говорила: хочешь узнать о человеке больше, загляни к нему в холодильник. Но с Гебом это не прошло. Холодильник был абсолютно пуст, если не считать пластиковой упаковки сливок и половины пачки масла с низким содержанием жиров. В буфетах тоже почти ничего – две пачки хлопьев на завтрак и полбатона хлеба, уже зачерствевшего. На разделочном столике – банка растворимого кофе и две округлой формы жестянки с надписями на боках: «ЧАЙ» и «САХАР», внутри пакетики чая и таблетки гранулированного сахара.

Я наполнил электрический чайник водой, приготовил себе чашку кофе. Отнес ее в гостиную и снова принялся изучать выписки по кредитным картам.

А потом заметил еще одну странность.

Не во всех из них значилось наверху одно и то же имя и адрес.

В одних – адрес квартиры, в других – нашей конторы на Ломбард-стрит. Ничего необычного. А вот имена и фамилии варьировались. Тоже вроде бы ничего необычного. Но отличия были.

Я снова стал просматривать выписки, раскладывая их на столе в две отдельные пачки – по адресам.

В каждой оказалось по одиннадцать выписок с одиннадцатью вариантами написания имени Геба: Геб Ковак, мистер Геб Э. Ковак, Гербет Ковак, эскв., мистер Г. Ковак, Герберт Э. Ковак, мистер Г. Э. Ковак-младший, Г. Эдвард Ковак, Берт Ковак-младший, Герберт Эдвард Ковак и мистер Берт Э. Ковак.

Не было и двух выписок с одинаковым именем и адресом.

И что тут подозрительного?..

В этот момент я вдруг услышал, как в двери поворачивается ключ. И подумал, что старший инспектор Томлинсон, наверное, что-то забыл. Но я ошибался.

Вышел в прихожую и увидел привлекательную молодую блондинку, которая протискивалась в дверь с огромным чемоданом. Увидев меня, она остановилась.

– Ты кто такой, черт возьми? – спросила блондинка с характерным южным американским акцентом.

Я уже собрался задать ей тот же вопрос.

– Николас Фокстон, – ответил я. – А вы?

– Шерри Ковак, – ответила она. – Где мой чертов брат?

Нелегко было сказать Шерри, что брат ее мертв, но больше всего ее удручила причина смерти.

Она сидела в кресле и рыдала, я пошел на кухню и приготовил ей чашку горячего сладкого чая.

Между приступами истерических рыданий она все же умудрилась сказать мне, что прилетела сегодня рано утром ночным рейсом из Чикаго. Она удивилась, даже разозлилась, что Геб ее не встретил, как обещал. Но все же сумела сама добраться до Хендона – поездом, затем на такси.

– Но откуда у вас ключ от его квартиры? – спросил я.

– Геб дал, когда я навещала его в прошлом году.

Геб и словом не упоминал о том, что в прошлом году к нему приезжала сестра, даже о том, что у него была сестра, не говорил ни разу. Но разве должен был? Ведь мы с ним были скорее коллегами, нежели близкими друзьями. Не говорил он и о том, что играет в азартные игры онлайн.

Стоит ли сообщать старшему инспектору Томлинсону, что объявился ближайший родственник Геба? Наверное, но ведь тогда он тут же примчится сюда и начнет задавать разные хитрые вопросы, а тут и дураку было понятно, что девушка, просидевшая всю ночь в кресле самолета, должна как следует отдохнуть и выспаться. Ничего, позвоню инспектору позже.

В ванной, в сушилке, я нашел чистое постельное белье и постелил ей в маленькой гостевой спальне. Затем помог подняться усталой и все еще плачущей мисс Ковак наверх, уговорил ее снять туфли и прилечь.

– Поспите немного, – сказал я, укрывая ее одеялом. – Я буду тут, где-нибудь поблизости, когда вы проснетесь.

– Но кто вы такой? – прорыдала она.

– Друг вашего брата, – ответил я. – Мы работали вместе. – Я решил пока что не упоминать о том, что ее брат оставил все свое имущество не ей, а мне. Хотя… все же непонятно, почему именно.

Шерри Ковак заснула сразу же, как только голова ее коснулась подушки. Я вернулся к столу Геба, к выпискам по кредитным картам.

Было уже начало десятого, и я набрал номер конторы с мобильного. Ответила миссис Макдауд.

– Звонит человек с вросшим ногтем, я заболел, – сказал я.

– Прогульщик! – хихикнула она.

– Нет, правда, – сказал я. – Сегодня днем меня на работе не будет. Пожалуйста, доложите мистеру Патрику, что у меня возникло срочное дело.

– Неприятности? – спросила она.

– Да нет, – ответил я. – Никаких неприятностей, просто надо срочно провентилировать один вопрос.

Я так и чувствовал: ей страшно хочется спросить, в чем дело. Миссис Макдауд нравилось быть в курсе всех событий штата, так она нас называла. Она постоянно осведомлялась о том, как поживает Клаудия, и, похоже, знала о ней больше, чем моя мать.

– Скажите-ка мне вот что, миссис Макдауд, – начал я. – Вы знали, что у Геба Ковака есть сестра?

– Конечно, – ответила она. – Шерри. Живет в Чикаго. Она и мистер Ковак близнецы. Навещала его прошлым летом.

– И вы поделились этой информацией с полицейским, который допрашивал нас в понедельник?

– Нет, – твердо ответила она. – Не поделилась.

– Позвольте узнать, почему?

– Он меня не спрашивал.

Очевидно, миссис Макдауд не слишком любила полицию.

– Пожалуйста, передайте мистеру Патрику, что сегодня я буду позже, – попросил я.

– Непременно передам, – ответила она. – И вообще хорошо, что вас сегодня здесь нет. Мистер Грегори просто рвет и мечет.

– Это из-за чего?

– Да из-за вас, – ответила она. – Он просто в бешенстве. Говорит, что вы подорвали репутацию фирмы. Жаждет вашей крови.

– Но почему? – я разволновался уже не на шутку. – Что я такого сделал?

– А вы не догадываетесь?

– Нет, – ответил я.

– Тогда почитайте на первой полосе «Рейсинг пост»…

Я пошел проверить, как там Шерри Ковак. Пряди длинных белокурых волос спадали на лицо. Я стоял в дверях и несколько секунд прислушивался к ее дыханию. Похоже, она крепко спала. Что ж, теперь это самое лучшее для нее. Ведь, когда проснется, ее ждут неприятности и ужасы реальной жизни.

Затем, стараясь ступать как можно тише, я выскользнул из дома и пошел к ближайшей станции метро, «Хендон Сентрал», в поисках магазина или киоска, где продают газеты.

И едва увидел первую полосу одной из газет, сразу понял, в чем проблема. Заголовок крупными черными буквами гласил:

«ФОКСИ ФОКСТОН И БИЛЛИ СЕРЛ ИГРАЮТ ПО-КРУПНОМУ, СТАВКА 100 000 ФУНТОВ?»

Я купил газету и, держа ее в дрожащих руках, читал прямо в магазине.

Помимо заголовка, на первой странице были размещены снимки мой и Билли, мой был сделан еще в ту пору, когда я участвовал в скачках, а потому красовался я на нем в пестрой жокейской ветровке.

Размещенная ниже статья не уступала заголовку.

«Лидирующий в Национальных скачках жокей Билли Серл был замечен вчера на ипподроме в Челтенхеме за жарким спором со своим бывшим коллегой Ником (Фокси) Фокстоном. Тема этого оживленного разговора? Конечно, деньги.

Согласно данным, полученным от нашего штатного корреспондента, работающего на скачках, в разговоре неоднократно упоминалась сумма в сто тысяч фунтов, которую Серл настойчиво требовал выплатить ему, утверждая, что деньги эти находятся у Фокстона. Свидетели слышали, как Серл спрашивал, почему он, Фокстон, хочет его убить. Может ли все это быть связано с новой работой Фокси в Сити, в финансовой фирме «Лайал энд Блэк», где он ежедневно вместе с другими сотрудниками рискует деньгами других людей на рынках ценных бумаг?

Известный тренер Мартин Гиффорд утверждает, будто бы во вторник Фокстон рассказал ему, что Герберт Ковак – человек, чье убийство привело в прошлую субботу к отмене скачек на приз «Гранд нэшнл», – лучший его друг и известный на рынке ценных бумаг спекулянт, тоже работавший в «Лайал энд Блэк». Гиффорд не исключает, что Фокстон может знать об этом убийстве больше, чем говорит.

Неудивительно, что люди вчера задавались вопросом: не связана ли эта перепалка между Фокстоном и Серлом с убийством в Эйнтри? Правила скачек категорически запрещают профессиональным жокеям делать ставки, но бывших жокеев это не касается. «Рейсинг пост» обещает держать своих читателей в курсе относительно дальнейшего развития событий».

В статье не было выдвинуто никаких конкретных обвинений против Билли Серла или меня, там задавались только вопросы. Но сам тон статьи не оставлял сомнений в том, что между нами с Биллом существовал некий криминальный заговор, который имел отношение к смерти Геба Ковака.

Неудивительно, что Грегори Блэк просто рвет и мечет.

И странно, что мой телефон еще не разрывается от гневных звонков.

«Черт… Что же мне теперь делать?»

Я позвонил Патрику на мобильный. Не хотелось звонить на один из телефонов фирмы и нарваться на Грегори – он иногда сам отвечал на звонки, когда телефоны в приемной были заняты.

– Привет, Николас, – сказал Патрик. – Я же предупреждал тебя, будь осторожнее. Слышал, что Грегори жаждет твоей крови. На твоем месте я бы пришел с повинной.

– Обязательно, – ответил я. – Но только все это – нагромождение лжи.

– Ты это знаешь, я тоже знаю. Но, к сожалению, Джо Блоггз с улицы верит тому, что написано в газетах.

– Но они совершенно исказили правду. Это нечестно и несправедливо!

– Скажи это политиканам. – Он рассмеялся. – Я уже посоветовал Грегори не верить написанному, на что он справедливо заметил, что ты, прежде всего, не имел права спорить с клиентом на людях. Он страшно рассердился.

– Да ничего мы не спорили, – пытался защититься я. – Просто Билли Серл раскричался, стал ругаться без всяких на то причин.

– Ладно, не бери в голову, – сказал Патрик. – Все уляжется через пару дней.

«Хорошо, если он прав», – подумал я.

Глава 06

Я шел к дому Геба, не чувствуя под собой ног.

Что за чертовщина!

Можно было понять, почему Билли Серл на меня сердился. Но последнее, чего ему хотелось бы, подумал я, так это чтоб организаторы скачек начали задавать ему вопросы. К примеру, зачем это вдруг ему так срочно понадобилось сто тысяч фунтов.

Я отпер дверь и поднялся наверх, проверить, как там Шерри. Она по-прежнему крепко спала. Я тихонько спустился в гостиную, где снова уселся за стол Геба, жалея о том, что не захватил с собой ноутбука. Он лежал на кухонном столе в Финчли, и меня так и подмывало съездить домой и забрать его. Вместо этого я позвонил Клаудии.

– Привет, это я.

– Привет, ты, – откликнулась она.

– Послушай, ты бы не могла привезти мой ноутбук на квартиру Геба? – спросил я. – Его сестра приехала, она не знала, что Геба убили. Сейчас спит, но мне не хотелось бы надолго оставлять ее одну. Попробую остаться и поработать здесь, но для этого мне нужен ноутбук. – Я решил пока что ничего не говорить ей о малоприятной статейке в «Рейсинг пост».

Повисла небольшая пауза.

– Ладно, – раздраженно буркнула Клаудия.

– Это не очень далеко, – решил приободрить ее я. – Возьми машину. Парковаться не надо, просто закинешь компьютер, и все.

– Ладно, – снова сказала она без всякого энтузиазма. – Но я как раз собиралась выйти.

«Черт побери, – подумал я. – Неужели от нее так многого просят?»

– А куда едешь? – спросил я.

– О, да никуда особенно, – ответила она. – Просто попить кофейку с приятелем.

– С кем это?

– Ты не знаешь, – уклончиво ответила она.

Наверное, с одним из ее дружков-художников. Я их действительно не знал, да и не хотел знать. Некоторые из них были столь же противными, как и ее картины.

– Прошу тебя, Клаудия, – твердо сказал я. – Ноутбук мне нужен для работы. – «И еще было бы неплохо подкинуть мне хоть немного денег, раз уж живешь здесь совершенно бесплатно», – подумал я. Но говорить этого не стал.

– Ладно, – снова буркнула она. – Где эта его квартирка?

Я продиктовал адрес, Клаудия обещала подвезти компьютер как можно скорей.

Я ждал и перебирал бумаги, оставшиеся на столе после того, как все остальное увез в коробке старший инспектор.

Обычный набор – квартирные счета по оплате разных услуг, чеки, журналы по оказанию финансовых услуг, документы по страховке и несколько писем личного характера. Я просмотрел их все, но никакого ключа к разгадке того, кто хотел смерти Геба или как это он умудрился спустить в азартных играх онлайн сто тысяч фунтов, не нашел.

Да и не слишком рассчитывал найти. Очевидно, полиция забрала все, что представляло в этом плане хоть какой-то интерес.

Затем я принялся обшаривать ящики стола. Их было по три с обеих сторон, в тех, что слева, хранились такие интригующие предметы, как степлер с запасными скрепками, конверты из коричневой бумаги разных размеров, бумага и картриджи для принтера, пачка маркеров разных ярких цветов, пластиковая коробочка с крупными цветными скрепками и калькулятор.

Те, что справа, оказались интереснее. Там хранилась толстая пачка оплаченных счетов, бумаги по налоговым сборам, копия американской налоговой декларации Геба, перехваченная резинкой пачка поздравительных рождественских открыток и пластиковая папка, где лежали корешки от чеков по ежемесячным зарплатам Геба в «Лайал энд Блэк».

И я не без интереса узнал, что Гебу платили больше, чем мне, – несомненно, из-за его трехлетнего опыта работы в «Дж. П. Морган Эссет Менеджмент» в Нью-Йорке, до того, как он перебрался в Лондон. Теперь, когда я остался единственным старшим помощником Патрика, можно будет поговорить с ним о повышении зарплаты.

Я перелистывал счета, но озарение так и не снизошло на меня – бумажки не помогли понять, кто же является убийцей Геба. Хотя одну характерную его черту все же удалось подметить – он любил, как выражалась моя матушка, «бросать деньги на ветер». Так она называла тех, кто тратился на ненужные покупки, всякие там роскошные безделицы, вместо того чтоб делать, как она, – копить на черный день.

Два счета-фактуры от местного туристического агентства показывали, что Геб не скупился на билеты, летал по меньшей мере два раза через Атлантику первым классом «Бритиш Эрвейз», и цена каждого билета составляла восемь тысяч фунтов. Один из них датировался прошлым месяцем, другой полет, которому уже не суждено состояться, был намечен на май. Может, он и зарабатывал больше меня в нашей конторе, но вряд ли зарплата позволяла так роскошествовать, тем более что он задолжал по кредитным картам сто тысяч фунтов.

«Может, он унаследовал кругленькую сумму от умерших родителей? Тоже вряд ли, – подумал я. – Ведь Геб сам говорил, что его отец растратил почти все семейное состояние на азартные игры. Все равно есть вероятность, что Геб спешил растратить и остальное».

Но где тогда он держал эти деньги?

Я взглянул на распечатку банковских выписок. Я сделал распечатку только для того, чтоб зафиксировать номер счета Геба и код доступа к нему, считая, что эти бумаги могут понадобиться, когда я пойду и проинформирую банк о его смерти. Последний баланс составлял немногим меньше десяти тысяч фунтов, но никаких новых поступлений, могущих быть выплатами по кредитным задолженностям, там не значилось. И уж тем более не было на счету восьми тысяч фунтов, которые он должен был заплатить агенту турфирмы за предыдущий месяц.

Стало быть, у Геба есть еще один банковский счет, вот только признаков его в столе я не нашел.

Взглянул на часы. Со времени моего звонка Клаудии прошло полчаса, а доехать сюда с Личфилд-гроув можно было минут за десять. Я пошел к двери посмотреть, может, она подъехала и стоит где-нибудь напротив дома. Но ни ее, ни «Мерседеса» видно не было.

Я проторчал в дверях еще минут пять или около того, и раздражение мое лишь нарастало. Мне совсем не хотелось снова звонить ей, но она явно начала испытывать мое терпение.

Некогда, когда я весь так и пылал желанием увидеть ее снова, я готов был простить ей опоздание хоть на полдня. Однажды я помчался встречать Клаудию в Хитроу за два часа до прилета самолета – и все ради того, чтоб не пропустить ее, когда она в толпе будет проходить через таможню.

Но теперь – причем не впервые – я уже начал подумывать: а не исчерпали ли себя наши отношения?

И вот наконец, минут через тридцать пять после моего звонка, она подъехала. Остановилась посреди дороги, опустила боковое стекло. Я перегнулся, протянул руку и взял свой компьютер с сиденья.

– Спасибо, – буркнул я. – До встречи.

– О’кей, – кивнула она и быстро отъехала.

Я стоял на дороге и махал вслед рукой, но она, даже если и видела меня, не махнула в ответ. Было время, когда при расставании мы долго-долго махали друг другу руками – до тех пор, пока не переставали видеть друг друга.

Я вздохнул. Я вложил столько эмоционального капитала в отношения с Клаудией, что одна только мысль о том, что придется порвать с ней, остаться в одиночестве, начать все сначала, не вселяла в меня особой радости. К тому же я был далеко не уверен, что хочу навсегда порвать с ней.

Клаудия все еще возбуждала меня, и секс с ней вполне устраивал, вот только случался все реже и реже. Фактически секса с ней у нас не было вот уже две недели, причем всякий раз Клаудия находила какой-то предлог. Так что пошло не так? Почему она внезапно разлюбила меня?

Наверное, у нее есть другой. Вот только кто он? Ясно, что не один из дружков-художников по колледжу. Хотя… как знать. При мысли о том, что она спуталась с кем-то из этих парней, меня просто начинало тошнить от отвращения. А вот злости почему-то не было.

Подавленный и несчастный, я вернулся в квартиру Геба и снова уселся за письменный стол, но даже наличие компьютера не помогло сосредоточиться на работе. Я сидел и думал лишь о газетной статье и о Клаудии. Примерно через полчаса позвонил ей на мобильный, но она включила автоответчик, и сообщения я оставлять не стал. Просто потому, что не знал, что сказать.

Вместо этого я вошел в Интернет и проверил свою офисную электронную почту. Ничего особенного, всякая муть, предложения от разных финансовых фирм, сулящих более высокую доходность, нежели та, что считается нормой на рынках.

И среди всего этого мусора только три деловых сообщения: первое от Дианы, подтверждающей продажу ценных бумаг Билли Серла и самый скорый трансферт денег со счета клиента фирмы в его банк. Второе от Патрика, он просил меня проанализировать новый план персональных пенсионных выплат, предоставленный одним из ведущих провайдеров, в свете нового пенсионного законодательства. И, наконец, третье от Джессики Винтер, предлагающей мне надеть пуленепробиваемый жилет, если я собираюсь зайти в контору.

На мой взгляд, это предложение было шуткой весьма дурного тона, особенно если учесть, что случилось с Гебом всего пять дней тому назад.

Я снова просмотрел почту.

Если обещанная доходность подозрительно хороша, значит, она слишком хороша, чтоб быть правдой.

И я вспомнил свой вчерашний разговор с Джолионом Робертсом в Челтенхеме. Наверное, и обещанная доходность по тому болгарскому проекту тоже оказалась слишком хороша, чтоб быть правдой? Вроде бы нет, насколько я помнил. Не тот уровень доходности, чтоб встревожиться или заподозрить неладное. К тому же все осложнялось отдаленностью места застройки и трудностями в плане добывания точной и самой свежей информации по развитию проекта. И мистер Робертс считал это ключевой проблемой.

Я уже начал было набирать фамилию «Робертс», чтоб выйти на сайт нашей компании, занимающейся этим клиентом, но затем вдруг остановился. В главном офисном компьютере хранились все файлы, каждый из сотрудников мог заглянуть в любой, каждый мог узнать, кто именно в него заглядывал. Придумано это было вовсе не для того, чтоб шпионить за нами или перекрыть тем самым доступ к этим файлам, но список посетителей того или иного сайта составить было нетрудно. К моим файлам мог запросто получить доступ тот же Патрик, открывать его хоть и изредка, но регулярно, как и все остальные файлы конторы, постоянно проверяемые и изучаемые Джессикой Винтер, нашим штатным председателем надзорной комиссии.

Если кто залезал в файл, имя его тут же высвечивалось в правом верхнем углу экрана, сохранялся также список из пяти человек, имевших последнее время доступ к этому файлу, вместе с датой и временем посещения.

У меня как у НФК были полномочия просматривать все файлы нашей конторы, но, возможно, придется затем объясняться с Грегори. Тот наверняка захочет знать, зачем это мне понадобилось влезать в файлы его клиента, в особенности столь ценного, как Робертс со своим фамильным трастовым фондом. Причем без его уведомления и именно сейчас.

Тогда я сказал себе, что лучше всего пойти прямо к Грегори и Патрику, а возможно, и к Джессике тоже, и рассказать им о разговоре с Джолионом Робертсом, а там пусть сами и займутся этим делом. Но мне не слишком хотелось обращаться к Грегори и практически обвинять его в том, что он, мягко говоря, ввел в заблуждение своего клиента.

В этом случае мне наверняка понадобится пуленепробиваемый жилет.

В отличие от Соединенных Штатов, где Комиссия по ценным бумагам и биржевым операциям, сокращенно КЦБ, придерживалась в работе режима, основанного на строгих правилах, власти Соединенного Королевства перешли к системе регулирования на базе соблюдения определенных принципов. И на меня теперь возлагалось бремя ответственности – действовать так, чтоб были соблюдены высочайшие принципы честности, открытости и целостности.

Трудно сказать, чья система лучше. Опыт показал, что ни та, ни другая не обеспечивали полной защиты от мошенничества. Да, КЦБ несколько раз расследовала деятельность Берни Мэдоффа, но так и не докопалась до признаков величайшего мошенничества в истории Америки. Все равно что сумасшедший дом, где правят безумцы-пациенты, Мэдофф три раза назначался председателем НАСДАК. И это случилось через много лет после того, как он затеял свою аферу, и после того, как КЦБ заинтересовалась деятельностью его компании.

Мэдофф умудрился уйти и прихватить с собой шестьдесят пять миллиардов – миллиардов! – долларов. А все потому, что ему удалось перехитрить установленную в США систему регуляционных правил. В то время как в Великобритании я должен был следовать не только букве закона, но и его духу.

Но разве имел я право, следуя этим благородным принципам, не сообщить тотчас же о случившемся своему начальству и надзорным службам, что клиент нашей фирмы подвергает сомнению суждения и выводы одного из ее основателей?

Возможно, и нет.

В конце концов я решил, что упомяну об этом сразу после того, как Грегори немного успокоится. А пока что проведу свое маленькое тайное расследование, как и просил меня Джолион Робертс.

Сперва я попробовал найти в поисковой системе «Гугл» «Болгарский проект по застройке», но поисковик выдал около пятидесяти пяти миллионов ссылок, причем первые две страницы не имели ничего общего с тем проектом застройки, который меня интересовал. Тогда я набрал «Болгарский проект застройки Бэлскота» – тут оказались всего две ссылки, и опять же ни одна из них не имела отношения к заводу по производству экономичных электроламп.

Затем я попробовал зайти в «Европу» – так назывался официальный сайт Евросоюза, но продвигаться по нему было еще сложнее, чем по самому континенту.

Словом, меня всюду поджидал тупик, и узнать, с кем, где и когда контактировала фирма Робертса с его фамильным трастовым фондом в Болгарии или Евросоюзе, так и не удалось.

Тогда я решил потихоньку просмотреть все записи и документы, хранившиеся в нашей конторе. Акции и облигации интенсивно покупались и продавались через Интернет в режиме онлайн, но сделки с крупными суммами фиксировались в многочисленной бумажной документации, и бумаги эти мы были обязаны хранить на протяжении минимум пяти лет. А потому контора наша была чуть ли не до потолка завалена коробками с бумагами, и где-то среди них должны были находиться документы, подтверждающие, что трастовый фонд Робертса действительно произвел пятимиллионную инвестицию в электроламповый завод Бэлскота.

Я откинулся на спинку кресла и вспомнил о Клаудии. Снова попробовал позвонить ей на мобильный, но нарвался на тот же женский голос, призывающий оставить сообщение. Теперь я уже жалел, что не сказал ей о статейке в «Рейсинг пост», когда она привезла мне компьютер. Снова попробовал позвонить и на этот раз все же оставил сообщение.

– Дорогая, – сказал я, – пожалуйста, перезвони мне сразу же, как только получишь это. Люблю, целую, пока. – И повесил трубку.

Взглянул на настольные часы Геба. Всего без четверти одиннадцать. Я пробыл здесь около трех часов, но казалось, что вечность.

Интересно, чем это была так занята Клаудия без четверти одиннадцать утра и с кем, что даже отключила свой мобильник?

Я вздохнул. Наверное, лучше не знать.

Исполняя роль душеприказчика Геба, я, используя номер счета и код доступа, отправил в банк по e-mail сообщение с информацией, что мистер Ковак мертв. И попросил оказать любезность переслать мне копии всех его счетов с указанием остатков на этих счетах.

Сколь ни удивительно, но ответ пришел почти сразу же. Они благодарили меня за прискорбную информацию и сообщали, что им нужно собрать оригиналы различных документов, прежде чем они смогут ответить на мой запрос. В том числе им необходимо свидетельство о смерти, копия завещания и официальное утверждение завещания.

Сколько же понадобится времени, чтоб собрать все эти документы?

Тут я услышал, как Шерри идет по коридору в ванную.

Мои проблемы с Билли Серлом – просто ничто в сравнении с ее проблемами.

Я взял «Рейсинг пост», вырвал первую полосу и в несколько раз сложил ее, чтоб не видеть этих слов, словно это могло уменьшить ущерб, нанесенный моей репутации и карьере. Затем сунул сложенную газету в карман и выбросил все остальное в корзину для мусора, что стояла под столом у Геба.

Там находились и какие-то другие бумаги, и я решил, что раз уж искать везде, так почему бы и не здесь?

И вывалил содержимое корзины на стол.

Среди вскрытых конвертов, пустых пластиковых чашек из-под кофе и скомканных салфеток обнаружилось множество мелких клочков бумаги размером примерно в квадратный дюйм каждый. Я свалил чашки, салфетки и конверты обратно в корзину, оставив на столе лишь горку бумажных обрывков. Очевидно, некогда они представляли собой один цельный лист, и вот я принялся складывать их. Все это походило на сборку пазла, но только без картинки на коробке, которая могла бы подсказать и направить меня.

И довольно быстро пришел к выводу, что обрывки принадлежали не одному листу, а трем. Медленно, но верно на столе передо мной вырисовывались оригиналы. Каждая страница была размером около шести на четыре дюйма, с печатным текстом и поправками, сделанными авторучкой. Я склеивал обрывки между собой прозрачной липкой лентой.

– Чего это ты там делаешь? – спросила Шерри, стоя в дверях.

Я даже подскочил от неожиданности.

– Да ничего особенного, – ответил я и развернулся в кресле лицом к ней. – Ну, как самочувствие?

– Ужасное, – ответила она, прошла в комнату и плюхнулась в большое кресло. – До сих пор не могу поверить…

Мне показалось, она сейчас снова заплачет. И никак не мог понять, образовались ли темные круги под глазами от усталости или просто от слез размазалась тушь.

– Приготовлю тебе еще чаю, – вставая, сказал я.

– Чудесно, – с вымученной улыбкой ответила она. – Спасибо.

Я пошел на кухню, вскипятил воду в чайнике. Заварил чай и отнес обе чашки в гостиную.

Шерри сидела за столом и разглядывала клочки бумаги. Я уселся на подлокотник кресла.

– Знаешь, что это такое? – спросил я.

– Конечно, знаю, – кивнула она. – Это квитанции от денежных переводов через «МаниХоум». – Она отпила глоток чая. – Один квиток на восемь тысяч, два – на пять.

– Фунтов? – спросил я.

Она взглянула.

– Нет, долларов. Обменянных на фунты.

– А ты откуда знаешь? – спросил я.

Она подняла на меня глаза.

– Да я все время пользуюсь услугами «МаниХоум». Немного похоже на «Вестерн Юнион», только дешевле. У них агенты по всему миру. Геб посылал мне деньги на билет через «МаниХоум».

– Так это от них квитанции?

– Нет, – уверенно ответила она. – Эти квитанции выдают, когда ты идешь забирать деньги, а не когда их посылаешь.

– Получается, Геб набрал восемнадцать тысяч долларов через «МаниХоум»?

– Да, – кивнула она.

– Когда?

Она снова внимательно посмотрела на реконструированные мной бумаги.

– На прошлой неделе, но не в один день. Восемь тысяч в понедельник, по пять – во вторник и пятницу.

– И от кого они? – спросил я.

– По ним можно узнать, лишь когда подразделением «МаниХоум» были получены эти деньги, а вот кто их прислал, не сказано. – Она снова отпила глоток. – А зачем это тебе?

– Сам не знаю, – ответил я. – Просто нашел эти обрывки в мусорной корзине.

Шерри сидела и пила чай, поглядывая на меня.

– Скажи, ты вообще зачем здесь, а? – спросила она.

– Я был другом Геба и коллегой по работе, – ответил я, достал из кармана визитку и протянул ей. – В своем завещании он назначил меня душеприказчиком. – Пока что я решил не упоминать о том, что Геб сделал меня единственным своим наследником.

– Вот уж не знала, что он оставил завещание, – сказала Шерри, взглянув на визитку. – «Мистер Николас Фокстон, магистр эконом., дипл. фин. консультант».

– Он сделал это еще пять лет тому назад, как только поступил на работу в «Лайал энд Блэк», – сказал я, не обращая внимания на перечисление моих званий. – Каждый работающий в фирме человек должен составить завещание. Старшие партнеры всегда говорят: мы не имеем права давать советы клиентам, как спланировать будущее, если сами не подаем в том примера. Но я понятия не имею, почему Геб назначил именно меня. Возможно, потому, что столы наши стояли рядом. Он только что прибыл в чужую страну, наверное, других знакомых у него больше здесь не было. Да и потом, вряд ли человек, которому только под тридцать, думает, что скоро умрет. Но мог бы назначить на эту роль и тебя, хоть ты и живешь в Соединенных Штатах.

– Пять лет назад мы с Гебом практически не разговаривали друг с другом. Я тогда даже заявила ему, что не желаю больше видеть его и слышать.

– Не слишком ли сурово? – осведомился я.

– Просто мы жутко поссорились из-за родителей. – Она вздохнула. – Все всегда происходило из-за родителей.

– Почему так? – спросил я.

Она смотрела на меня, словно решая, стоит говорить или нет.

– Наши мама с папой были довольно необычной парой. Папа зарабатывал на жизнь, если можно так выразиться, букмекером без лицензии, в подпольном тотализаторе Черчил-Даунс. Некогда он хотел стать конюхом, но присматривать за лошадьми ему не понравилось. Все свое время проводил за тем, что брал ставки от других конюхов, а также от тренеров и владельцев лошадей. Иногда выигрывал, но чаще проигрывал. Мама же работала официанткой, разносила коктейли в одном из фешенебельных отелей в центре Луисвилля. Так, по крайней мере, она всем говорила.

Она умолкла, я сидел и ждал продолжения. Сама заговорит, если захочет.

– Она была проституткой. – И Шерри снова заплакала.

– Совсем не обязательно было говорить это мне, – пробормотал я.

Она подняла на меня полные слез глаза.

– Я должна была хоть кому-то сказать, – всхлипнула Шерри. – Невозможно… так долго носить это в себе.

И вот в перерывах между рыданиями она поведала мне печальную сагу о своем с Гебом детстве. Рассказ просто потряс меня – я все эти годы просидел рядом с Гебом, ни на миг не догадываясь о том, какие тяготы ему пришлось преодолеть, чтобы добиться успеха.

Отец Геба и Шерри был к тому же еще и алкоголиком и обращался со своими детьми, как с рабами, безжалостно эксплуатируя их труд. Оба ребенка очень хорошо учились в школе, но по настоянию отца бросили ее и в шестнадцать лет пошли работать: Геб – конюхом в Черчил-Даунс, а Шерри – горничной в тот самый отель, где занималась своим ремеслом ее мамаша.

Геб восстал и сбежал в Лексингтон, в колледж, куда втайне от родителей подал документы, сдал экзамены, и его приняли на бесплатное отделение. Но дома у него не было, ночевать приходилось на улицах. Как-то один из членов попечительского совета колледжа нашел его там и предложил кров. Человек этот был финансовым консультантом, и карьера Геба определилась.

Окончив колледж, он из Лексингтона не уехал, посещал там экономическое отделение Университета Кентукки, затем перебрался в Нью-Йорк, получив работу в компании «Дж. П. Морган».

А я еще удивлялся, как это птица такого высокого полета вдруг перешла из всемирно известной фирмы к нам в «Лайал энд Блэк»! Маленькое застойное болото в сравнении с «Дж. П. Морган». Не иначе как что-то напортачил там, в Нью-Йорке?..

Тем временем Шерри прекрасно справлялась со своей работой, была замечена начальством, и ее отправили на курсы повышения квалификации. После этого она переехала в Чикаго и работала помощником управляющего в большом отеле той же сети.

Я не представлял, насколько полезной может быть для меня вся эта информация, но сидел и терпеливо слушал ее эмоциональное повествование.

– Ну а как получилось, что вы с Гебом разругались? – спросил я, когда она сделала паузу.

– Он отказался приехать в Нью-Йорк на похороны, когда отец умер. Я говорила, он должен был поддержать маму, но он отказался и еще сказал, что уж скорее приедет на ее похороны, если она скончается прямо завтра. Прямо так и сказал, этими самыми словами. И мама все слышала. Потому что я говорила с ним из машины, по громкой связи. – Она умолкла, слезы снова градом покатились по щекам. – До сих пор думаю, она поступила так из-за этих его слов.

– Поступила как? – спросил я.

– Проглотила целую упаковку тайленола. Сто таблеток.

– И умерла? – осторожно спросил я.

Шерри кивнула.

– В ту же ночь. Я нашла ее утром. – Она выпрямилась и глубоко вздохнула. – И я тогда обвинила Геба в том, что это он ее убил, и сказала, что не желаю видеть и слышать его снова.

– Сколько лет прошло со смерти родителей?

– Лет шесть или семь. – Она призадумалась. – Да, в июне будет ровно семь.

– И когда же ты передумала?

– Это ты о чем? Когда снова стала видеться с Гебом?

Я кивнул.

– Да ничего я не передумала. Он сам первым связался со мной два года назад. – Шерри вздохнула. – Пять лет не разговаривать с братом-близнецом – это долгий срок. Мне страшно хотелось пообщаться с ним, но я ведь тоже гордая. – Она умолкла на секунду-другую. – Вернее, глупая. Он написал мне на адрес отеля, и мы договорились встретиться в Нью-Йорке. А потом прошлым летом пригласил меня приехать в Англию, провести с ним отпуск. Здорово было! – Она улыбнулась. – Как в старые добрые времена. – Но улыбка почти тотчас же померкла, на глаза снова навернулись слезы. – Просто поверить не могу, что его больше нет.

Я тоже не мог.

И вот, наконец, в половине второго я появился в конторе, рассчитывая, что как раз в это время Грегори сидит где-нибудь за обильным ленчем в одном из ресторанов на Ломбард-стрит. Однако к дому под номером шестьдесят четыре я приближался с другой стороны, противоположной маршруту, которым Грегори ходил в свой излюбленный ресторан, чтоб свести шансы встречи с ним к минимуму, если он вдруг выйдет позже.

На лифте я подниматься не стал, взбежал по лестнице на четвертый этаж, приоткрыл стеклянную дверь, заглянул.

– Скажите, мистер Грегори уже ушел на ленч? – спросил я сидевшую в приемной миссис Макдауд.

– Десять минут назад, – шепнула она в ответ.

– А мистер Патрик?

– Ушел вместе с ним, – ответила она. – Вернутся через час с четвертью, может, даже позже.

Я расслабился и улыбнулся ей.

– Тогда, наверное, задержусь здесь на часок.

– Мудро, – заметила она, улыбаясь во весь рот. – А теперь скажите-ка мне, это правда, что написали в газете?

– Ну, ясное дело, нет, – сказал я.

Она взглянула на меня, и во взгляде этом так и читалось: «Как же, как же, знаем вы вас». А потом добавила:

– Должно быть, все же что-то натворил, иначе не попал бы на первую полосу.

– Миссис Макдауд, ничего я не натворил. Честное слово.

Она капризно скривила губы – точно избалованный ребенок, которому только что отказали в мороженом. Я проигнорировал эту ее мину, прошел через приемную и выскользнул в коридор. Проходя мимо всегда открытой двери, заглянул в кабинет Джессики, но ее там видно не было. Джессика всегда выходила в обеденный перерыв, но, в отличие от Геба и других, вовсе не затем, чтобы поесть, а потренироваться в местном спортивном зале.

Я прошел в свой кабинет, хотя назвать его своим было бы преувеличением. Он состоял из пяти отсеков, втиснутых в крохотную комнатку, один из этих отсеков был моим. Геб сидел рядом, два других помощника Патрика, Диана и Рори, размещались ближе к двери. Пятый отсек был бесхозным, но использовался другими сотрудниками. Обычно два дня в неделю в нем просиживал бухгалтер; заглядывал к нам и Эндрю Меллор, юрист, если ему было негде больше разместиться. Сегодня эта клетушка пустовала.

Диана, как обычно, отправилась на ленч, Рори же сидел за своим столом, печатал одной рукой на клавиатуре компьютера, в другой держал надкушенный сандвич.

– О боже, – пробормотал он с набитым ртом. – Возвращение человека-невидимки! А Грегори искал тебя все утро. У тебя неприятности, парень. – Судя по тону, ему доставляло удовольствие, что у меня неприятности, а на столе у него лежал экземпляр «Рейсинг пост». Наверное, это он показал газету Грегори.

– Ты меня не видел, договорились? – сказал я.

– Только не втягивай меня в свои грязные мелкие делишки, – довольно неприветливо буркнул он. – Не собираюсь рисковать из-за тебя карьерой.

Иногда Рори превращался в настоящее шило в заднице.

– Знаешь что, Рори, – заметил я, – вот когда получишь квалификацию НФК, если вообще это когда-нибудь случится, тогда и будешь говорить о карьере. А до тех пор советую заткнуться!

Рори уже два раза провалил квалификационные экзамены, знал, что мне это известно и что у него остался всего один последний шанс. А потому проявил благоразумие и заткнулся.

Я снял пиджак, накинул на спинку стула. Затем уселся за стол Геба и выдвинул верхний ящик.

– Что это ты делаешь? – подозрительно спросил Рори.

– Осматриваю стол Геба, – ответил я. – Он назначил меня своим душеприказчиком, хочу найти адрес его сестры.

Откуда ему было знать, что сестра Геба в Хендоне. Рори промолчал и стал снова стучать по клавиатуре.

Адреса Шерри я не нашел, зато обнаружил еще две копии квитанций по денежным переводам через «МаниХоум», на этот раз вполне целые, не разорванные в клочки. Нашлись в столе и еще два листа исписанной с двух сторон бумаги, в точности такие же, какие показывал мне на квартире Геба старший инспектор Томлинсон. Я аккуратно сложил их и сунул в карман.

Кроме этого, в ящиках стола ничего больше не оказалось. Ни скомканных салфеток, ни оберток от шоколадных батончиков.

И это меня ничуть не удивляло. Напротив, я изумился, что нашел хоть что-то. Ведь полиция еще в понедельник, вскоре после убийства Геба, наверняка перевернула здесь все вверх дном и забрала все, что можно.

Я огляделся по сторонам. Некоторые наши сотрудники держали на столах семейные фотографии в рамочках, сувенирные открытки, присланные друзьями из отпуска. Но ничего подобного в отсеке Геба я не обнаружил, не было здесь даже снимка Шерри. К перегородке был пришпилен лишь список внутренних телефонов компании да маленький ключик, он висел на булавке. Я присмотрелся к нему, но оставил на месте. От ключа без замка толку мало.

Да и в мусорной корзине тоже ничего интересного, она была пуста. Чего и следовало ожидать. Даже если ее опустошила не полиция, то наверняка уборщицы успели побывать здесь – и не один раз – за то время, что Геб отсутствовал на работе, то есть с пятницы.

Я прошел по коридору и сунул голову прямо в клетку льва.

Грегори, как старший партнер, считал этот кабинет своим, но, к счастью для меня, в данный момент лев все еще был на ленче. Я уселся в его кресло, взглянул на экран компьютера. И, как я и надеялся, Грегори не выключил его перед уходом. Да мы почти все никогда не выключаем. Система данных нашей конторы была весьма обширна, замучаешься искать что-то нужное заново.

Я напечатал: «Фамильный трастовый фонд Робертса» и ввел в компьютер. И тут же на экране возник нужный файл с датой поступления инвестиции в верхней своей части. Список доступа в правом углу подсказал мне, что сам Грегори просматривал этот файл не далее как сегодня утром, ровно в десять двадцать две, наверное, просто ради разнообразия, устав искать меня в конторе. Оставалось лишь надеяться, он не заметит, что на этот же сайт еще раз заходили в час сорок шесть дня.

Но по-настоящему любопытным оказался другой факт. Имя еще одного человека, которого интересовали приведенные здесь данные. Список услужливо подсказал, что Геб Ковак заходил на этот сайт десять дней тому назад. К чему это вдруг понадобилось Гебу просматривать файлы клиентов Грегори? Просто даже как-то неприлично с его стороны. Хотя чем сейчас занимаюсь я сам?.. Возможно, у Геба тоже возникли подозрения насчет этой болгарской инвестиции. Интересно, откуда? Впрочем, теперь уже, конечно, не спросишь.

Мне страшно хотелось скопировать весь файл, но, к сожалению, офисный сервер был подключен к центральной копировальной системе, регистрировавшей, кто запрашивал распечатку и когда. Как тогда я объясню Грегори, зачем рылся в его компьютере и копировал файл, пока его не было на работе? И кстати, если он сейчас вдруг вернется, как я объясню, почему сижу за его столом и пользуюсь его компьютером?

Я нервно взглянул на часы. Десять минут второго. Еще минут двадцать у меня есть, но надо управиться раньше.

Я торопливо просматривал страницы файла в надежде найти имена болгарских агентов – участников проекта, но тут начался настоящий кошмар – все соответствующие документы были набраны кириллицей. Для меня это все равно что китайский. Я не мог прочесть ни единого слова. Затем возник, как мне показалось, номер телефона – он был написан обычными цифрами. Я переписал его на один из бланков денежного перевода Геба. Начинался номер с +359 – наверняка международный код Болгарии. Что ж, посмотрю позже в Интернете и проверю.

Я снова взглянул на часы. Ровно два.

Открыл электронную почту Грегори и стал искать слово «Болгария». Всего там было шесть сообщений, все отправлены в сентябре два года тому назад. Я просмотрел их, но ничего подозрительного не обнаружил. Во всех речь шла о деньгах Евросоюза, все – от одного и того же источника. Я скопировал адрес электронной почты отправителя: urijoram@ec.europa.eu, а также получателя: dimitar.petrov@bnet.co.bg, однако никаких ответов не нашел. Я воспользовался случаем и перекинул эти сообщения на адрес своей электронной почты, затем запретил все грядущие сообщения из папки отправителя, то есть Грегори. Хотелось бы переправлять себе всю почту по Робертсу, но наша система безопасности этого не позволяла.

Я нехотя закрыл почту Грегори и файл с «Фамильным трастовым фондом Робертса», затем убедился, что экран выглядит в точности так, как перед моим вмешательством.

Выскользнул в коридор, и никто не окликнул меня, никто не спросил, чем это я занимался в кабинете начальника.

Как и во многих других конторах, в коридоре у нас вдоль стен стояли коробки с различной документацией, в том числе и с отчетами по транзакциям. И вот я стал искать ту, что была помечена датой, которую я видел в компьютерном файле.

Миссис Макдауд, может, и недолюбливала полицейских, и уж определенно любила совать нос в личные дела сотрудников, но при работе с бумагами была очень аккуратна. Все коробки стояли в хронологическом порядке, на каждой маркером были крупно и четко выведены даты.

Я поднял коробку с нужной мне датой, стал рыться в бумагах и нашел отчет о транзакции «Фамильного трастового фонда Робертса» и еще несколько документов, имеющих к нему отношение. Вытащил бумаги, сложил их в несколько раз, сунул в карман брюк, туда, где уже лежали квитанции от денежных переводов на имя Геба. Затем аккуратно поставил коробку на место.

Еще раз взглянул на часы – двадцать минут третьего. Эти двадцать минут пролетели незаметно. Самое время сматываться. Почему это я вдруг занервничал, как вор, застигнутый врасплох в ночи? Я ведь не сделал ничего плохого. А может, все же сделал? Может, мне следует пойти к Джессике, когда она вернется с обеда, и выложить все как на духу? Но клиент, Джолион Робертс, просил действовать втайне, не затевать никакого официального расследования, иначе, как он выразился, его затаскают по судам и замарают честное имя Робертсов.

Как бы там ни было, но мне вовсе не хотелось торчать в конторе, когда Грегори вернется из ресторана.

Я вернулся к себе, снял пиджак со стула.

– Уже уходишь? – с сарказмом спросил Рори. – Что передать Грегори?

Я промолчал.

И, лишь шагая по коридору к приемной, с замиранием сердца вдруг понял, что задержался. Услышал голоса Патрика и Грегори. Ну, сейчас начнется!

– Ах, вот ты где, Фокстон! – прогудел Грегори. – А я искал тебя все утро.

Я был настолько потрясен этой встречей, что едва обратил внимание на мужчину, стоявшего рядом с Патриком. А тот вдруг шагнул вперед и остановился прямо передо мной.

– Николас Фокстон, – сказал незнакомец. – Я арестую вас по подозрению в покушении на убийство Уильяма Питера Серла.

Глава 07

Весь день я провел в камере предварительного заключения, клетушке восемь на шесть футов, в полицейском участке Паддингтон-Грин, не зная, что и думать.

Человек, пришедший за мной в контору, представился еще одним старшим инспектором, только на этот раз из центрального управления городской полиции.

Имя его я пропустил мимо ушей. Как-то прослушал.

Однако помнил, что он посоветовал мне хранить молчание, чтобы все сказанное мной не было затем использовано против меня в суде. Я был просто потрясен и не говорил ничего. Так и стоял с разинутым от удивления ртом, пока полицейский в форме надевал на меня наручники, а затем повел к лифту. Мы спустились, на улице уже ждал полицейский автомобиль.

«Уильям Питер Серл», – сказал старший инспектор, когда арестовывал меня.

Речь шла о Билли Серле.

Стало быть, Билли был прав.

В четверг было бы слишком поздно.

Наверное, не стоило упрекать полицию в том, что меня арестовали. Сотни свидетелей слышали и видели, как Билли кричал на меня в Челтенхеме. «Ты что, убить меня хочешь?» Таковы были его слова, но в «Рейсинг пост» их исказили.

Я не пытался его убить, но и принимать всерьез эти его выпады тогда не стал.

И все же, кому Билли задолжал столько денег? Очевидно, тому, кто был готов убить его в случае невыплаты долга. И крайний срок – среда.

Я сидел на краешке жесткой койки, привинченной к стене камеры, сидел и ждал. Но особого страха не испытывал. Ведь я знал, что ничего плохого Билли я не сделал, уж тем более не пытался его убить. Полиция разберется – это лишь вопрос времени.

Сперва Геб Ковак, и вот теперь Билли Серл. Связаны ли между собой эти два события?

Близился вечер, время тянулось страшно медленно, а я все еще сидел в клетке и ждал.

И, наверное, в двадцатый раз взглянул на часы и в двадцатый раз убедился, что их на руке нет.

Их сняли, когда меня «принимали» в специально отведенном под досмотр помещении. Сержант, проводивший досмотр, отобрал не только часы, но и брючный ремень, шнурки от ботинок, а также выгреб все содержимое моих карманов, в том числе – квитанции денежных переводов Гебу и документы, взятые из коробки напротив кабинета Грегори.

Дверь в камеру распахнулась, полицейский в белой рубашке внес поднос с прикрытой сверху тарелкой и пластиковой бутылкой воды.

– Который час? – спросил его я.

– Семь, – ответил он, посмотрев на наручные часы.

– И долго еще меня намерены здесь держать? – спросил я.

– Старший инспектор встретится с вами, когда будет готов, – ответил полицейский. Затем поставил поднос на койку и вышел. В двери щелкнул засов.

Я заглянул в тарелку – рыба и чипсы. И надо же, выглядят вполне пристойно.

Я съел все до крошки, запил водой. На ужин ушло минут пять.

А затем снова стал ждать, считать кирпичи в стенах камеры, пытаясь прогнать скуку. Не удалось.

И вот наконец старший инспектор отворил железную дверь камеры – свет в окошке со стеклом с изморосью давно померк.

– Мистер Фокстон, – обратился он ко мне. – Вы свободны. Можете идти.

– Что? – растерянно воскликнул я.

– Вы свободны и можете идти, – повторил детектив и отступил от двери. – Мы больше не выдвигаем против вас никаких обвинений. – Он выдержал паузу, словно собираясь с духом. – И приносим вам извинения за причиненные неудобства.

– Извинения? – воскликнул я. – Ничего себе, дешево хотите отделаться. Да со мной здесь обращались, как с закоренелым преступником!

– Мистер Фокстон, – немного обиженно заметил инспектор. – С вами обращались согласно предписанным законом правилам.

– Но почему меня арестовали? – спросил я.

– У нас были основания полагать, что вы ответственны за покушение на жизнь жокея Уильяма Серла.

– Но что заставило вас прийти к выводу, что именно я ответственен? – Я нарочно заводился все больше и больше. Возможно, это единственный шанс получить от детектива ответы на несколько вопросов, и я должен выжать из ситуации все возможное.

– Я убедился в том, что вы не могли быть в том месте, где напали на мистера Серла. У вас есть алиби.

– Но откуда вам знать? – воскликнул я. – Вы даже не допросили меня!

– И тем не менее, – ответил он. – И лично я рад тому обстоятельству, что вы никак не могли совершить нападения. Так что можете идти.

Я не сдвинулся с места.

– А почему вас радует это обстоятельство? – не унимался я.

– Да потому, что это физически невозможно – быть в разных местах в одно и то же время. Стало быть, у вас имеется алиби. Алиби – это латинское слово, означает «где-то еще». Ну или «в другом месте». И вы были где-то в другом месте, когда свершилась попытка покушения на жизнь мистера Серла.

– И где же произошло это нападение? – спросил я. – И когда?

Старший инспектор явно чувствовал себя не в своей тарелке, видно было: ему совсем не хочется отвечать на все эти вопросы. Что и понятно: он привык задавать вопросы, а не отвечать на них.

– Мистер Серл был намеренно сбит машиной, когда ехал на велосипеде по дороге недалеко от своего дома в деревне Бейдон в Уилтшире. Произошло это сегодня, пять минут восьмого утра. В настоящее время находится в больнице Грейт-Вестерн, в Свиддоне, в тяжелом состоянии.

– Но почему вы так уверены, что я был где-то в другом месте сегодня, пять минут восьмого утра?

– Да потому, что через пятьдесят пять минут после этого вы находились по адресу: 45 Сеймур-вей в Хендоне, – ответил он. – И вас ровно в восемь утра допрашивал старший инспектор Томлинсон из полиции Мерсесайда. И вы никак не могли проехать семьдесят две мили от Бейдона до Хендона за пятьдесят пять минут. И уж особенно в утренние часы пик.

– Так почему же вы не подумали об этом перед тем, как меня арестовать? – возмутился я. Даже переборщил, наверное, всячески выказывая свой праведный гнев.

– Мы действовали по запросу полиции Уилтшира, – почти что виновато ответил он.

– Что ж, им следовало бы проверить, – заметил я, продолжая изображать праведный гнев. – Возможно, я подам на вас в суд за необоснованный арест.

– Ваше право, сэр, – холодно заметил он. – Подайте, и узнаете, что человек, подозреваемый в покушении на убийство, по закону подлежит аресту. К тому же у нас были вполне веские основания. И сам тот факт, что, как выяснилось позже, вы не могли оказаться на месте преступления, еще не дает вам оснований подавать в суд за необоснованный арест.

– Гм, – буркнул я. – Значит, я могу идти, да?

– Да, – ответил он.

– И никаких допросов? И выпуска под залог?

– Нет, сэр, – ответил он. – Алиби – лучший способ защиты. Оно не смягчает вины, оно доказывает невиновность. Так что у нас нет оснований допрашивать вас или назначать залог. Однако ничуть не сомневаюсь, что у полиции Уилтшира возникли к вам вопросы по поводу вашей ссоры с мистером Серлом на скачках в Челтенхеме. И они вызовут вас, когда сочтут нужным. А теперь отправляйтесь домой. – И он махнул рукой в сторону двери, словно подбадривая меня.

Я достаточно насиделся в этой клетке и ни в каких ободрениях не нуждался.

Сержант криво ухмылялся, отдавая мое имущество: часы, мобильный телефон, галстук, ремень и шнурки от туфель, а также содержимое карманов. Ему явно больше нравилось сажать людей, чем отпускать.

– Подпишите вот здесь. – Он ткнул пальцем в бланк.

Я подписал.

– Спасибо за ужин, – весело сказал я.

Сержант не ответил.

– Где тут у вас выход? – спросил я, оглядывая разные двери. Ни над одной из них не светился приветливый знак. Очевидно, это было сделано нарочно, чтоб сбить с толку тех, кто вознамерился бежать.

– Туда, – сказал сержант и указал на одну из дверей. Затем надавил на кнопку в столе, послышался металлический щелчок, тяжелая дверь была отперта. Я толкнул ее и вышел в приемную участка, дверь с громким стуком захлопнулась за мной.

Клаудия ждала меня там, сидела на небольшом стульчике из трубчатых металлических конструкций, привинченном к полу. Увидев меня, она вскочила, подбежала, обвила руками шею и крепко обняла. Она плакала.

– О, Ник, – прорыдала она мне в шею. – Я так испугалась!

– Перестань. – Я похлопал ее по спине. – Поехали домой.

Мы вышли в ночь рука об руку и поймали такси.

– Вот уж не ожидал увидеть тебя здесь, – сказал я Клаудии, залезая в машину.

– Почему нет? – удивилась она. – Я примчалась сразу же, как только узнала, что тебя арестовали. Проторчала здесь черт знает сколько времени!

– Но как ты узнала, что меня арестовали? – В полиции мне разрешили сделать всего один звонок, и я позвонил только адвокату компании, Эндрю Меллору.

– Розмари мне сказала, – ответила Клаудия. – Прямо вся обрыдалась, бедняжка.

– Розмари? – удивился я.

– Ну да, ты же ее знаешь, – сказала она. – Розмари Макдауд. Такая славная женщина.

Я проработал в «Лайал энд Блэк» пять лет и понятия не имел, что миссис Макдауд зовут Розмари. К секретаршам в приемной всегда обращались «миссис Макдауд» и «миссис Джонсон», они и сами называли друг друга только так. К другим же сотрудникам обращались по именам – мистер Патрик, мистер Грегори, мисс Джессика, мистер Николас, ну и так далее. Только так, и не иначе.

– Но откуда у миссис Макдауд твой номер телефона? – спросил я.

– О, мы с ней часто болтаем.

– Это о чем же? – спросил я.

Клаудия не ответила.

– О чем? – повторил я.

– О тебе, – ответила она.

– И что же вы обо мне говорите?

– Да ничего особенного, – уклончиво ответила она.

– Нет уж, давай выкладывай, – настаивал я. – Что вы обо мне говорили?

Клаудия вздохнула.

– Иногда я звонила ей узнать, в каком настроении ты вышел из конторы.

«Скорее всего, – подозревал я, – проверить, в конторе ли я нахожусь, и если нет, то когда ушел».

– Так что же сказала тебе миссис Макдауд сегодня? – Я решил немного сменить тему.

– Ну, она так плакала, а потом сообщила, что тебя арестовала полиция за покушение на убийство. И я подумала, это имеет отношение к смерти Геба Ковака, но она сказала, что пострадал кто-то другой.

Я кивнул.

– Да, сегодня утром напали на Билли Серла. Один из лучших жокеев в стипль-чезе, к тому же мой клиент.

– Что, черт возьми, происходит? – воскликнула Клаудия.

Мне бы тоже очень хотелось знать.

Меня выпустили около одиннадцати вечера, и я попросил таксиста остановиться около газетного киоска на Эджвер-роуд, куда, как я знал, поступают к этому времени свежие утренние выпуски газет.

Клаудия осталась в машине, я пошел и купил по одному экземпляру каждой, в том числе – и «Рейсинг пост», которую привезли, как раз когда я расплачивался.

Если в предыдущем выпуске заголовок на первой полосе был несколько расплывчат и в конце его красовался вопросительный знак, то этот по жесткости и определенности формулировки сомнений не вызывал.

«НАПАДЕНИЕ НА БИЛЛИ СЕРЛА – ФОКСТОН АРЕСТОВАН ЗА ПОКУШЕНИЕ НА УБИЙСТВО»

Статья под ним тоже не слишком радовала:

«В дополнение к нашему эксклюзивному репортажу, опубликованному во вчерашнем выпуске «Рейсинг пост», где шла речь о жарком споре, разгоревшемся на скачках в Челтенхеме между жокеем Билли Серлом и бывшим жокеем, ныне финансовым колдуном Николасом (Фокси) Фокстоном, можем добавить, что вчера Фокстон был арестован за покушение на убийство Серла.

После чудовищного дорожного инцидента в Бейдоне, неподалеку от Лэмбурна, – рано утром Билли Серл выехал из дома на велосипеде и был специально сбит машиной – пострадавшего отправили в госпиталь «Грейт Вестерн» в Суиндоне. По утверждениям врачей, состояние у Серла критическое, сломана нога, серьезные травмы головы.

Фокстона арестовали за покушение на убийство вчера в 2.25 дня в его офисе на Ломбард-стрит, где он работает на фирму «Лайал энд Блэк», оказывающую финансовые консультационные услуги. В настоящее время он находится под стражей в полицейском участке Паддингтон-Грин».

Почти все правильно, за исключением одной мелкой неточности – что я до сих пор нахожусь в полицейском участке. Хотя… двадцать минут назад все обстояло именно так. Кроме статьи, на первой полосе размещался и снимок Билли Серла – на этот раз улыбающегося во весь рот и в деловом костюме, а также фотография огороженного участка дороги в деревне Бейдон. А наверху, в правом углу этого фото, был вставлен крохотный, по плечи, мой снимочек в рамке. Наверное, для того, чтоб обозначить мое присутствие на Бейдон-Хай-стрит.

Грегори с утра собирался выехать по делам. И теперь требовал уже не только моего скальпа, сама моя карьера висела на волоске. Кто же станет доверять консультанту по финансам, чей снимок красуется на первой полосе национальной газеты и который подозревается в покушении на убийство?

Да даже я не стал бы.

Я забрался в такси и протянул «Рейсинг пост» Клаудии.

– Но это же черт знает что такое! – возмутилась она. – Как посмели они упомянуть твое имя, если тебе даже обвинений не выдвинули? Ты должен подать в суд.

– За что? – спросил я. – Все, что здесь написано, правда.

– Но разве имеет право полиция выдавать имена людей до того, как им предъявлено обвинение?

Я подозревал, что информация эта исходила не от полиции, но от источника, более близкого к конторе. Уж слишком точно было названо время и место ареста. Полиция ответила бы на этот вопрос примерно так: «Мужчина двадцати девяти лет был арестован и помогает прояснить картину происшедшего».

Я бы сделал ставку на Рори, этого крысеныша, хотя какая ему была от того выгода – непонятно. Мое место он получить никак не сможет, не сдав предварительно экзамены на звание НФК, и даже я не склонялся к мысли, что это он убил Геба, чей закуток находился ближе к окну. С тем же успехом это могла быть и Диана.

Перед тем как лечь спать, я просмотрел все газеты и во всех на первой или последней полосе имелись сообщения о нападении на Билли Серла. Ни одна не представила всех фактов, однако каждая умудрилась упомянуть мое имя и намекнуть, что, возможно, виновен я.

«О господи, – подумал я. – Мама увидит все это утром, а теперь уже слишком поздно звонить и предупреждать ее».

Я включил телевизор и стал смотреть последний выпуск ночных новостей по каналу «24». И увидел репортаж из Бейдона.

– Судя по всему, – говорил репортер, – жокей Билли Серл выехал из дома, чтобы совершить прогулку на велосипеде до Лэмбурна, как он это обычно делал по утрам. Там он объезжал лошадей, устраивал себе разминку. Его девушка махала ему рукой, и в этот момент машина, которая, судя по всему, поджидала на улице, внезапно сорвалась с места и на большой скорости врезалась в его велосипед, сбила Серла, а затем умчалась прочь на бешеной скорости. Билли Серла отвезли на «Скорой» в госпиталь в Суиндоне, где он находится в критическом, но стабильном состоянии, с ранениями ног и головы. Полиция допрашивает всех, у кого может быть информация по этому инциденту. Один человек, насколько нам известно, бывший жокей Николас Фокстон, был арестован, но затем отпущен полицией без предъявления обвинений.

– Что ж, по крайней мере, хоть они сказали, что тебя отпустили, – заметила Клаудия.

– Я бы предпочел, чтоб они вообще не упоминали моего имени, – сказал я. – Вот увидишь, теперь большинство людей будут думать, что я виновен. Мысленно они уже осудили и приговорили меня. А то, что полиция отпустила, не имеет для них значения. Чтоб оправдаться, необходимо, чтоб полиция поймала настоящего преступника, заставила его признаться. И все равно даже тогда многие будут думать, что я это сделал.

– Но это несправедливо! – воскликнула Клаудия.

«Да, несправедливо, – подумал я, – но тут ничего не поделаешь». Оставалось надеяться, что настоящий преступник будет арестован в самом скором времени.

И вот мы с Клаудией пошли наверх, в спальню, но заснуть я не мог. Лежал в темноте с открытыми глазами и думал, думал.

До прошлой субботы жизнь казалась мне такой устроенной и предсказуемой, карьера тоже складывалась неплохо и шла по восходящей, пусть временами работа и навевала скуку. Но за последние пять дней все резко изменилось. Я собственными глазами видел с близкого расстояния одно убийство, затем был арестован за покушение на другое. Я усомнился в своих взаимоотношениях с Клаудией, даже заподозрил, что у нее интрижка на стороне; я за спиной своего начальника влез в его персональную электронную почту с целью узнать, замешан ли он в мошенничестве при сделке на многие миллионы фунтов.

Уже не говоря о том, что стал доверенным лицом и наследником человека, которого практически не знал. И у которого вдруг обнаружилась сестра-близнец. Мало того, мне вдруг предложила заняться сексом женщина двадцатью годами старше меня, и я узнал реальную и душераздирающую причину, по которой развалился брак моих родителей.

Словом, более чем достаточно, чтоб не дать уставшему человеку уснуть.

Я вертелся и перекатывался в постели с боку на бок, размышляя над тем, что же делать дальше и стоит ли мне с утра ехать на работу. Возможно, меня уже уволили.

Проснулся я после этой мучительной ночи поздно, вторая половина постели была пуста и холодна.

Я повернулся и посмотрел на будильник на тумбочке. Шел уже девятый час, в это время я должен был находиться в метро.

Тут резко зазвонил стоявший рядом с будильником телефон. Я решил, что не хочу ни с кем говорить, и не стал снимать трубку. И он перестал звонить – это Клаудия внизу подошла и ответила на звонок.

Я включил телевизор посмотреть новости. Покушение на Билли Серла сменил другой хит – резкий поворот правительства в школьной политике, однако один репортаж из Бейдона все же проскочил, и они снова умудрились упомянуть мое имя и показать мой снимок, несмотря на то что из-под ареста меня освободили.

Нет, если и дальше пойдет так, весь этот чертов мир будет считать меня виновным.

Вошла Клаудия.

– Тебя мама, – сказала она.

Я снял трубку.

– Привет, мам.

– Дорогой, – начала она, – что, черт возьми, происходит? Ты во всех газетах и в телевизоре тоже. – Голос у нее был очень расстроенный, похоже, она плакала.

– Все в порядке, мам, – сказал я. – Успокойся. Я не сделал ничего плохого, и полиция это знает. Иначе бы они меня не отпустили. Точно тебе говорю, все будет хорошо.

Минут пять ушло на то, чтоб мама уже окончательно успокоилась. Я понял это, когда она посоветовала мне плотно позавтракать. И вот я положил трубку и откинулся на подушки.

– Ты что, на работу сегодня не пойдешь? – спросила Клаудия. Она вошла в спальню с двумя дымящимися чашками горячего кофе.

То был вполне невинный вопрос, но мне почему-то показалось, она задала его специально, узнать о моих планах и, в зависимости от ответа, строить свои.

– Не знаю, – ответил я, принимая у нее из рук чашку. – А ты как думаешь, стоит?

– Могло быть и хуже, – ответила она. – Ты до сих пор мог бы торчать в полицейском участке. Или оказаться в суде. Так что давай взглянем на ситуацию со светлой ее стороны.

– А у тебя какие планы? – спросил я.

– Да никаких особенно, – сказала она. – Может, чуть позже прошвырнусь по магазинам.

– За продуктами?

– Нет. Мне нужно новое платье. Для шоу на следующей неделе.

– Ах да, – сказал я. – Совсем забыл.

Мысль о том, что придется прийти на премьеру нового мюзикла в Вест-Энде, где будут присутствовать все эти толпы репортеров, не слишком радовала. Мы с Клаудией получили приглашение от Джен Сеттер не только на это событие, где будут сплошь звезды, но и на вечеринку после спектакля. «Интересно, – подумал я, – будет ли Джен после того, как я столь неуклюже отшил ее в Челтенхеме, так уж рада видеть меня в театре. Уже не говоря о моем аресте».

Смотреть на все со светлой стороны – так сказала Клаудия. Все действительно могло быть гораздо хуже. Я мог бы до сих пор торчать в камере полицейского участка, или, как Геб, лежать в холодильнике морга в Ливерпуле, или же в палате интенсивной терапии госпиталя в Суиндоне, как Билли. Все могло быть значительно хуже.

– Ладно, – со всей решимостью заметил я. – Пришла пора бросить вызов миру. Я собираюсь встать и пойти на работу и в гробу видел всех, кто что-то там про меня думает. Я невиновен, так и буду себя вести.

– Узнаю моего мальчика, – с улыбкой заметила Клаудия. – В гробу ты их видел, правильно!

И она легла на постель и придвинулась ко мне поближе, и рука ее скользнула под простыни.

– Идти, но ведь не сразу же? Или… – тут она снова усмехнулась. – С работой можно немножко и подождать, а?

Вот теперь я окончательно смутился.

Может, я неправильно истолковал эти ее сигналы?

– Так, дай-ка подумать, – с улыбкой предвкушения протянул я. – Работа или секс? Секс или работа? Трудно принять решение.

На самом деле ничуть не трудно.

Секс с легкостью победил.

До ленча я в контору так и не явился, но не только из-за игр в постели с Клаудией. По дороге заехал в Хендон, проверить, как там Шерри, и забрать свой компьютер, который оставил на столе Геба.

– Что это с тобой случилось? – спросила она, открыв дверь. – Я думала ты заедешь вчера днем.

– Собирался, – ответил я. – Но в одном месте меня задержали. – Я решил не вдаваться в подробности. – Ну, чем занимаешься?

– Да вот начала разбирать вещи Геба в спальне, – ответила она. – До смерти надоело сидеть и ничего не делать. Хоть какое-то занятие, отвлекает.

– Нашла что-нибудь интересненькое? – осведомился я, направляясь следом за ней в спальню.

– Только это, – она подняла с кровати какой-то предмет. – В самом дальнем углу гардероба, висел на крючке за пиджаками.

И она протянула мне маленькую пластиковую коробочку с замочком-защелкой. Внутри, скрепленные резинкой, лежали двадцать две кредитные карты. Я снял резинку и стал их перебирать. Насколько можно было судить, все они соответствовали выпискам с разными вариациями имени Геба.

– Зачем человеку столько кредитных карт? – спросила Шерри. – И почему они были спрятаны в коробке в самом дальнем углу шкафа? На мой взгляд, совсем новенькие.

«На мой взгляд – тоже», – подумал я. Геб не озаботился подписать их на обратной стороне. Эти карты были приобретены исключительно с одной целью – использовать их в Интернете. Но я это и так знал. Видел выписки.

Под картами лежали сложенные в несколько раз четыре листка бумаги, аналогичные тем, что показывал мне старший инспектор Томлинсон накануне утром. И я снова смотрел на списки цифр и букв. Первые колонки на каждой стороне были определенно датами, но написаны по-американски – сначала месяц, затем день. Стало быть, 2/10 – это десятое февраля. Все даты во всех списках начинались с 1, 2 или 12, значит, были от января, февраля или декабря.

Шерри, сидя на полу, разбирала содержимое ящиков комода, вынимала аккуратные стопки маек и выкладывала их на кровать. Я оставил ее, вышел из спальни и прошел в гостиную.

Копии исписанных от руки листов все еще лежали на столе рядом с моим компьютером, а также копиями бланков и выписок по кредиткам. Даты на них все начинались с цифры 3 – стало быть, с марта.

Я отнес их в спальню.

Во всех списках вторая и третья колонки представляли, судя по всему, денежные суммы. А четвертая – ряд заглавных букв – наверное, инициалы. Я пересчитал их. Всего получилось девяносто семь наборов разных букв.

– Ты чего это рассматриваешь? – спросила Шерри.

– Сам еще толком не пойму, – ответил я. – Списки каких-то цифр и букв. Вот, взгляни, – я протянул ей листы. – Думаю, что первые колонки в каждом списке – это даты, следующие, очевидно, деньги.

– В долларах или фунтах? – спросила она.

– Понятия не имею, – протянул я. Может, именно поэтому суммы, указанные в выписках по кредитным картам, не соответствуют тем, что на листах. Возможно, одни указаны в долларах, а другие – в фунтах?

Я оставил Шерри изучать списки, а сам пошел в гостиную за квитанциями и калькулятором Геба.

– Скажи, какой курс доллара к фунту? – вернувшись, спросил я.

– Около одной целой шести десятых доллара за один фунт, – ответила Шерри. – По крайней мере, на прошлой неделе так было, но курс все время меняется.

Я перемножил суммы, указанные в выписках по кредиткам, на 1,6 и попробовал сравнить полученные суммы с теми, что значились на листах бумаги. Бесполезное занятие. Начать с того, что я не знал точного курса обмена на тот или иной день, к тому же в двадцати двух выписках значилось свыше пятисот различных поступлений. Некоторые суммы были близки, но ни одна не совпадала точно. Но какая-то связь между ними просматривалась, это ясно.

– Узнаешь какие-нибудь инициалы в этих списках? – спросил я Шерри.

– А ты думаешь, это инициалы?

– Не знаю. Но похоже на то.

Она покачала головой.

– А ты знала, что Геб делал ставки через Интернет? – спросил я.

Она подняла на меня глаза.

– Ну конечно. Все мужчины играют в эти игры. Геб любил время от времени поставить на какую-нибудь лошадь. В отца пошел. Должно быть, это заложено в генах.

– И много он играл? – спросил я.

– Да нет, не очень, – ответила Шерри. – Иногда делал ставку при выгодном соотношении. Но я знаю, он считал, что азартные игры разрушили наше детство. Никогда не ставил больше, чем мог позволить себе потерять. Я это точно знаю.

– Ну а сколько примерно он мог позволить себе проиграть? – спросил я.

– Ты на что намекаешь?

– Просто Геб очень много играл через Интернет, – сказал я. – Там фигурировали огромные суммы.

Известие потрясло Шерри.

– Ты уверен? – спросила она.

Я кивнул.

– Должно быть, каждый день часами просиживал в Интернете, делал разные ставки, играл онлайн в покер за виртуальными столами казино. И проигрывал. Очень крупно проигрывал.

– Не верю, – сказала Шерри. – Откуда ты знаешь?

Я протянул ей копии выписок по кредитным картам.

– Только за один прошлый месяц Геб проиграл свыше девяноста тысяч фунтов. И примерно столько же – за предыдущий.

– Этого просто быть не может, – с нервным смешком заметила она. – У Геба никогда не было таких денег.

– Вот, сама посмотри, – и я протянул ей бумаги.

Она посмотрела на них, потом вдруг снова заплакала.

– Как думаешь, его поэтому убили? – спросила она.

– Не знаю, – ответил я. – Но думаю, вполне вероятно.

Она заплакала еще громче.

– Не надо было ему приезжать в эту Англию, – пролепетала Шерри сквозь слезы. – Дома Геб ни за что бы не стал так играть. У нас в большинстве штатов делать ставки по Интернету запрещено.

Что правда, то правда.

Я вспомнил, что читал где-то о владельце одного игрового сайта в Интернете. Его арестовали по прибытии в аэропорт США и выдвинули обвинение в рэкете. Просто за то, что позволял американцам играть на своем сайте, хоть и базировался он в Англии. И в том деле тоже были замешаны кредитные карты с американскими адресами.

Я еще раз взглянул на написанные от руки списки дат, сумм и инициалов. Потом достал из кармана квитанции по денежным переводам через «МаниХоум», которые нашел в конторе, в офисном закутке Геба.

Только на прошлой неделе, если верить этим отрывным чекам, найденным в мусорной корзине, Геб получил три крупные суммы наличными, две по пять тысяч долларов, одна – на восемь.

И тут вдруг все стало ясно.

Это не Геб проиграл свыше девяноста тысяч фунтов в прошлом месяце, эту сумму проиграли люди, чьи инициалы значились в списках Геба, девяносто семь человек, пятьсот двенадцать раз присылавшие деньги на счета по кредиткам. И я готов был побиться об заклад, что все они американцы.

Если я прав, тогда получается, Геб создал систему, позволившую девяноста семи американцам, используя кредитные карты Великобритании, делать ставки и играть в различные азартные игры, в том числе в покер, на сайтах Интернета и в виртуальных казино.

Но зачем понадобилось его убивать?

Глава 08

Сказать, что мое прибытие в контору «Лайал энд Блэк» через час после обеденного перерыва вызвало ажиотаж, – это ничего не сказать.

– А ну, пошел вон отсюда! – заорал Грегори, едва я поднялся на четвертый этаж и переступил порог приемной. И это было еще не все. – Ты опозорил свою профессию и нашу фирму! И я не допущу, чтоб ты оставался здесь и распространял свою заразу на весь наш штат!

Я сделал ошибку – надо было зайти, когда он на ленче.

Миссис Макдауд была явно напугана таким взрывом. Надо признаться, я тоже.

– Грегори… – начал я, но он развернулся ко мне, сжав кулаки. «Нет, конечно, – подумал я, – он меня не ударит, нет». И он не ударил, но схватил за рукав пиджака и потащил к двери.

Он оказался на удивление сильным для человека, единственная физическая нагрузка которого состояла в ежедневной прогулке до ресторана на углу и обратно.

– Отпусти меня! – крикнул я. Но он и не думал отпускать.

– Грегори! Прекрати! – низкий голос Патрика заполнил собой все помещение.

Грегори перестал тянуть, отпустил рукав.

– Я не желаю видеть этого человека в офисе, – сказал Грегори. – Он подорвал репутацию фирмы «Лайал энд Блэк».

Патрик покосился на стол, за которым замерли испуганные миссис Макдауд и мисс Джонсон.

– Давай обсудим все у тебя в кабинете, – спокойно произнес Патрик. – А ты, Николас, будь добр, подожди здесь.

– За дверью, – добавил Грегори и даже шагу не сделал к своему кабинету.

Я стоял неподвижно, переводя взгляд с одного на другого. Всем в конторе был известен вздорный нрав Грегори, о нем ходили легенды, но я редко видел, чтоб он вот так, открыто и прилюдно, проявлял его.

– Пойду выпью чашку кофе, – сказал я. – Вернусь через двадцать минут.

– Лучше ступай домой, – сказал Патрик. – А я тебе позвоню чуть позже.

Грегори обернулся к Патрику.

– Я с самого начала предупреждал, не следовало его брать.

– Ступай в кабинет, Грегори! – Патрик уже почти кричал. Он тоже был вспыльчив, хоть и не заводился с полоборота, как Грегори.

Я выждал, пока Грегори нехотя уйдет по коридору следом за Патриком. Я мечтал превратиться в муху на стене, чтоб подслушать их разговор там.

– Знаете, вам, пожалуй, лучше уйти, – решительно заявила миссис Макдауд. – Не хочу, чтоб вы и дальше только и делали, что расстраивали мистера Грегори. Сердце у него слабое, может не выдержать.

Я взглянул на нее. Миссис Макдауд, считавшая своим долгом знать обо всех в фирме все и вся. Возможно, ей было известно давление Грегори, возможно даже, она была знакома с его кардиологом.

– Скажите-ка, миссис Макдауд, как вы считаете, Геб много играл в азартные игры?

– Вы имеете в виду на биржах?

– Нет, на ипподромных тотализаторах.

– О, нет, – ответила она. – Мистер Геб не любил ставить на лошадей. Слишком рискованно, так он говорил. Куда как лучше делать ставку на что-то определенное, так он мне всегда говорил.

Смерть – самая определенная штука на свете.

Кажется, Бенджамин Франклин так говорил. Смерть и налоги.

Я пошел домой, но не сразу. Перед тем как уехать в Хендон, я узнал, где находится самое близкое к Ломбард-стрит агентство «МаниХоум». И поразился тому, как их много – в радиусе одной мили от нашей конторы их находилось минимум тридцать, и ближайшее – прямо за углом, на Кинг-Уильям-стрит.

– Этот не отсюда, – сказала дама, сидевшая за стеклянной перегородкой. – На нем нет нашего штампа.

Я почему-то думал, что агентство по денежным переводам «МаниХоум» должно походить на банк или пункт обмена валюты, но это заведение располагалось в закутке, в задней части продовольственного магазина.

– А вы можете сказать мне, откуда этот перевод? – спросил я.

– Разве вы сами не знаете? – удивилась дама.

– Нет, – смиренно ответил я. – Если б знал, то не спрашивал.

Она посмотрела на меня через стекло, затем на квитанцию. Я принес с собой одну из тех, что нашел в столе Геба, целую, а не те листки, порванные на мелкие квадратики.

– Простите, – пробормотала она, – но я не узнаю этого штампа. Одно могу точно сказать: не наш.

– А можете сказать, кто отправил деньги? – спросил я.

– Нет.

– А что необходимо для установления личности, чтоб можно было забрать переведенные деньги?

– Имя получателя и КНДТ.

– Что?

– Да вот, – и она ткнула пальцем в бумажку. – Контрольный номер денежного трансферта.

– И это все, можно забирать деньги? – удивился я. – Ни паспорта, ни водительского удостоверения?

– Нет, если не было специального запроса от отправителя, – ответила она. – Иногда я должна задать какой-то вопрос, а человек правильно ответить. Все равно что игра в шпионы, пароли и все такое, – улыбнулась женщина.

– Так получается, – заметил я, – нет никакого способа выяснить, кто отправил деньги и кто их получил, так, что ли?

– Ну почему. Имя получателя значится в квитанции.

Имя получателя в квитанции, которую я ей показал, гласило: Бутч Кэссиди[6].

На других были Билли Кид, Уайетт Эрп, Джесси Джеймс и Билл Коди[7].

– Это не настоящее его имя, – сказал я.

– Нет, – взглянув, согласилась она. – Наверное, нет. Но деньги-то их. И пока они платят нам комиссионные, нам все равно, кто они на самом деле такие.

– А сумма имеет значение? – спросил я.

– Головное управление «МаниХоум» не разрешает нам принимать переводы на суммы свыше эквивалентных десяти тысячам долларов США, делается это с тем, чтоб бороться с отмыванием денег. Если не считать этого ограничения, сумма значения не имеет, хотя у нас есть лимиты по выплатам сумм свыше четырех тысяч фунтов без предварительного уведомления. Ну сами понимаете, чтоб собрать наличные, требуется время.

– А переводы всегда в наличных? – спросил я.

– Ну, разумеется, – ответила она. – Именно этим мы и занимаемся. Переводим и выдаем наличными. Здесь работают множество эмигрантов, они отсылают деньги домой женам. В основном поляки. У нас даже есть специальные скидки на переводы в Польшу, за каждую тысячу фунтов комиссионные составляют всего двадцать.

Словом, она не слишком мне помогла. Геб сплел паутину, которую будет очень трудно, а скорее вообще невозможно распутать. Судя по спискам и бланкам-квитанциям денежных переводов «МаниХоум», было ясно, что он получал огромные суммы наличными из самых разных источников. Затем, должно быть, он использовал эти деньги для ежемесячного пополнения баланса на своих двадцати двух кредитных картах.

Лишь за прошлую неделю Геб собрал восемнадцать тысяч долларов, причем последние пять тысяч буквально за день до смерти. Где-то должны были еще оставаться наличные.

Моя проблема заключалась в том, что теперь, будучи его доверенным лицом и наследником, я становился ответственным и за его долг. Причем огромный, свыше девяноста четырех тысяч фунтов, и я пока что не представлял, как смогу выплатить его.

Когда в половине четвертого я вернулся домой, Клаудии там не оказалось. Я пытался позвонить ей на мобильный, но включался автоответчик.

И я принялся бродить по дому, размышляя, что же пошло не так в наших взаимоотношениях.

Нет, я действительно не понимал. Не далее как сегодня утром мы занимались любовью, и это было прекрасно, однако после Клаудия ходила какая-то тихая и молчаливая, точно мысли ее витали где-то далеко-далеко, что было вовсе не характерно для нее.

И я спросил себя, чего же хочу. Хочу ли продолжать в том же духе или пора подвести черту, расстаться и жить дальше? Люблю ли я ее до сих пор? Буду ли тосковать, если она уйдет?

Мы с Клаудией вместе вот уже почти шесть лет. Мне двадцать девять, она тремя годами младше. Если не считать ее отвратительных картин, жизнь с ней меня устраивала. Я был вполне счастлив и доволен.

Так в чем же дело? Может, Клаудия хочет от наших отношений чего-то большего, нежели я? Может, хочет кольцо на пальце? Или изменила свой взгляд на то, стоит ли заводить детей? Но тогда бы она наверняка сказала мне об этом. И я был бы на седьмом небе от счастья.

Итак, заключил я, проблема была во мне. Должно быть, я просто надоел Клаудии. Или же на горизонте возник кто-то другой, готовый занять мое место. Пожалуй, единственное приемлемое объяснение.

Я снова попробовал позвонить ей на мобильный, и снова безуспешно.

И вдруг дом показался мне страшно пустым, и я осознал, как мне одиноко без Клаудии. Я бродил по нему, глядя на знакомые вещи, и они казались мне чужими, точно видел я их впервые.

Поднялся в мастерскую Клаудии и начал рассматривать полотна, над которыми она работала, потом посмотрел еще на два или три, прислоненные к стене для просушки.

И как всегда, они показались мне слишком темными, мрачными и тревожными. Одно полотно было целиком заполнено какими-то летающими монстрами с птичьими телами и человеческими головами, причем рот у каждой головы был широко разинут и показывал страшные заостренные зубы.

Я содрогнулся и прикрыл это жуткое изображение другой картиной. На ней были несколько одинаковых и очень красивых женщин в синих бальных платьях. Приятное зрелище, могли бы подумать вы, за тем исключением, что ноги у этих дам являли собой орлиные когти, рвущие на части тело обнаженного мужчины, на котором они стояли.

Может, этот мужчина я? А все эти женщины символизируют Клаудию? Так, значит, вот чем должны закончиться наши отношения, Клаудия разорвет меня на куски?.. Впрочем, я сомневался, что произойдет это в буквальном смысле, как на картине, но с чисто эмоциональной точки зрения она уже была на полпути к осуществлению своего плана.

И тогда я снова спросил себя: как может такая славная девушка рисовать столь ужасные и странные картины? Следовало отметить, что за последние месяцы они стали еще непонятнее и агрессивнее. Может, отражали ту потаенную сущность Клаудии, о которой я не догадывался? Но в целом я считал, что это даже неплохо, найти вот такой способ изливать все, что накопилось у тебя в голове и душе, и не выплескивать наружу каким-то другим взрывоопасным образом.

Зазвонил телефон, и я бросился в спальню в надежде, что это Клаудия.

Но звонила не она. Патрик.

– Хочу извиниться за эту выходку Грегори, – сказал он. – Мы с ним все обсудили, и он уже почти совсем успокоился. Просто его очень огорчили те газетные статьи.

«Будто меня не огорчили», – подумал я.

– Так я могу вернуться в контору?

– Только не сегодня, – поспешно ответил он. – Может, в понедельник или чуть позже, на следующей неделе. Пусть пыль окончательно осядет и все утрясется.

– Тогда я буду работать дома, – сказал я. – Связываться с базой фирмы через компьютер.

– Верно, – как-то неуверенно заметил Патрик. – Но я согласен с Грегори в том, что в ближайшее время ты не должен представлять нашу фирму.

– И сколько будет длиться это ближайшее время? – спросил я.

– До тех пор, пока мы с ним не согласимся принять тебя обратно, – ответил он.

– Так ты хочешь сказать, я уволен?

– Нет, конечно, нет, – ответил он. – Для тебя же будет лучше уйти в оплачиваемый отпуск до тех пор, пока полиция не выяснит, кто же напал на Билли Серла.

– А если они так никогда и не выяснят?

– Будем надеяться, что это не тот случай, – сказал он. – Позвоню тебе на следующей неделе. А пока что вынужден просить тебя не пользоваться компьютером, не влезать в базу наших данных и не контактировать с кем-либо из конторы.

Патрик повесил трубку, даже не попрощавшись, без сомненья, довольный тем, что за все время этой беседы я не повысил на него голос.

А мне хотелось кричать, даже выть. Всего неделю тому назад все шло прекрасно. А потом вдруг рухнуло. Я прилег на край кровати, чувствуя себя еще более несчастным, чем в тот день, когда мне сказали, что я никогда уже не сяду на лошадь.

Потом я вдруг подумал, что, если жалеть себя, будет только хуже. Спустился вниз и расположился за кухонным столом с ноутбуком.

Первые полчаса я провел непродуктивно, читая шесть электронных посланий, которые успел перекачать из компьютера Грегори на свой адрес. Речь там шла о болгарском проекте застройки.

Все сообщения были от одного человека, Юрия Джорама, в двух речь шла о грантах, которые выдавались Евросоюзом на развитие самых отсталых стран и регионов. Особое внимание уделялось восстановлению тех участков, где находились субсидируемые государством предприятия. Большинство из таких предприятий прекратили свое существование с развалом коммунистического режима и развитием свободного рынка.

Насколько я понял из довольно безграмотных сообщений мистера Джорама на английском, деньги ЕС могли поступить только в том случае, если в проект будут вложены частные инвестиции, тогда на каждый евро частника приходилось бы по два евро от Евросоюза. Джолион Робертс говорил мне, что инвестировал из своего семейного трастового фонда пять миллионов фунтов, следовательно, от европейских налогоплательщиков должно было поступить десять.

Но этих денег так никто и не увидел.

В четырех остальных сообщениях речь шла о спонсировании строительства домов вблизи завода, где должны были жить рабочие. И отправителем был другой источник, некий Фонд социального строительства ЕС, здесь никаких оговорок и процентного соотношения один к двум по капиталовложениям не было. Получалось, что строительства одного лишь завода достаточно для получения стопроцентного гранта на жилищное строительство – в данном регионе удовольствие это должно было обойтись в восемьдесят миллионов евро.

Если, как утверждал племянник Джолиона Робертса, в Болгарии не появилось ни новых домов, ни электролампового завода, это могло означать одно: кто-то где-то успешно прикарманил почти сто миллионов евро, большую часть суммы составляли гранты объединенной Европы.

Я внимательно рассматривал адреса почтовых отправлений. Электронные письма были отправлены urijoram@ec.europa.eu некоему dimitar.petrov@bsnet.co.bg, а получил их Грегори Блэк. Домен ec.europa.eu означал, что Юрий Джорам, видимо, работал в какой-то комиссии Евросоюза, возможно, в Брюсселе. И еще я пришел к выводу, что мистер Петров должен находиться в Болгарии – из-за этой приписки: bg.

Ну и какой от всего этого прок?

Я также посмотрел телефонный номер, скопированный мной с компьютера Грегори, с файла «Семейного трастового фонда Робертса». Может, позвонить по нему? Но что толку? По-болгарски я не говорю, и даже если там ответят на английском, вряд ли они дадут какую-либо информацию в ответ на мои вопросы.

Так что же делать?

А ведь племянник мистера Робертса мог и ошибаться. Мог заехать в Болгарии совсем не туда, а завод и жилые дома размещались где-нибудь в другом месте. И еще очевидно, что чиновники из Евросоюза должны проверять, как расходуются деньги из Фонда социального строительства, с целью убедиться, что их восемьдесят миллионов евро расходуются, как и положено – на кирпич и цементный раствор.

Я решил, что раз меня попросил заняться этим делом Джолион Робертс, ничего не остается, кроме как отправить короткое сообщение по электронной почте тому Димитру Петрову и попросить его выслать мне фамилии и адреса управляющих электроламповым заводом Бэлскота, если они у него имеются.

Когда же некоторое время спустя я понял, что отправлять e-mail мистеру Петрову, который сам участвует в этом мошенничестве на сотни миллионов евро, не слишком хорошая идея, было поздно. «Птичка» вылетела из гнезда, и вернуть ее назад было уже невозможно.

Но ведь и особого вреда я этим не причинил, верно?

Я закрыл компьютер, взглянул на часы. Без четверти пять, так что можно сделать себе чашечку чая.

И тут вдруг я заметил, что Клаудия оставила счет от последней оплаты за мобильник с распечаткой переговоров на разделочном столике, рядом с чайником. Я не мог преодолеть искушения и взглянул на него.

Наверное, я искал незнакомые мне номера, по которым она регулярно звонила. Был один номер, на который она последние две недели звонила каждый день, а иногда даже несколько раз в день.

И что теперь делать? Позвонить на этот номер и спросить, с кем это так часто говорит моя девушка? Нет, конечно. Но я переписал номер в свой мобильник, просто на тот случай, если вдруг передумаю.

Клаудия пришла домой в пять тридцать, я сдержал любопытство и не стал спрашивать ее, где она болталась и почему отключила телефон.

– А ты чего не на работе? – спросила она.

– Патрик отправил меня домой, – ответил я. – Грегори считает, что я подрываю репутацию фирмы. И Патрик думает, что мне лучше отсидеться какое-то время, взять отпуск, не появляться в конторе, пока все не утрясется.

– Но это просто смешно, – заметила она. – Полиция тебя отпустила. У тебя железное алиби.

– Я это знаю, и ты знаешь, – сердито ответил я. – Но большинство людей, да будет тебе известно, верят всему, что пишут в газетах.

– Эти чертовы газетенки! – злобно фыркнула она. – Нельзя разрешать им публиковать имена людей до того, пока им не предъявили официальное обвинение.

«Или не признают виновными в суде», – подумал я. Но я также знал, что полиция втайне заинтересована в разглашении имен тех, кого выпустили почти сразу после задержания, – на тот случай, что вдруг возникнет потенциальный свидетель.

– Патрик говорит, через несколько дней все утрясется, – сказал я. – Считает, что люди все забудут.

– Надеюсь, он прав, – буркнула она.

Я тоже очень на это надеялся.

– Ну, что, купила себе платье? – спросил я.

– Какое платье?

– Перестань, дорогая, – с легким раздражением заметил я. – Платье, которое ты собиралась надеть на премьеру в среду.

– А, это, – рассеянно отмахнулась она. – Наверное, завтра схожу. Сегодня днем не получилось.

Мне даже думать не хотелось, почему не получилось. И спрашивать я не стал.

– И сколько же дней ты не должен ходить на работу? – спросила Клаудия в наступившей неловкой тишине.

– Может, неделю, – ответил я. И призадумался: наверное, ее интересует нечто другое, нежели моя карьера и репутация, поэтому и спросила. – Вместо этого поеду, пожалуй, на скачки.

– Вот и правильно, хорошая идея, – сказала Клаудия. – Тебе давно пора отдохнуть от всех этих людей и цифр.

Возможно, пришла пора заняться совсем другими людьми и цифрами.

Глава 09

В субботу днем я собрался с духом, сел на поезд в Ватерлоо и поехал на скачки в Сэндаун-Парк.

– Черт побери, – пробормотала Джен Сеттер. – Вот уж не ожидала увидеть тебя здесь. Думала, тебя уже засадили в Тауэр.

– Как видишь, не совсем, – сказал я.

Мы стояли на траве, неподалеку от парадного круга, рядом со статуей лошади по кличке Особый Груз.

– Так ты это сделал? – со всей серьезностью спросила Джен.

– Ну, разумеется, нет, – ответил я. – Полиция меня не отпустила бы, если бы считала, что я пытался убить Билли. У меня железное алиби.

– Тогда кто?

– Не знаю, – ответил я. – Но точно не я.

– Чтоб мне провалиться на этом месте! – воскликнула Джен. – Тогда выходит, настоящий убийца на свободе, шастает где-то поблизости.

– Причем не один, их полно, – заметил я. – Убийца не только Билли, но и Геба Ковака.

– А кто такой Геб Ковак? – спросила она.

– Парень, которого застрелили в Эйнтри в прошлую субботу, – ответил я. – Мой коллега по работе.

– Тогда, значит, ты его убил?

– Джен, – с нажимом произнес я. – Я никого не убивал и не пытался убить. Ясно тебе?

– Тогда почему тебя арестовали?

Я вздохнул. Люди, даже добрые твои друзья, верят тому, что написано в газетах.

– Кто-то донес полиции, что Билли кричал на меня в Челтенхеме, спрашивал, за что я собираюсь убить его. Сложили два и два, и у них получилось пять. Вот и все. Они превратно истолковали ситуацию.

– Почему Билли кричал на тебя?

– Поспорили из-за инвестиций.

Джен вопросительно приподняла бровь.

– Это конфиденциальная информация, – сказал я. – Ты же не хочешь, чтоб я рассказывал о твоих инвестициях каждому встречному и поперечному, верно?

– Нет, – согласилась она. – Но ведь и не меня нарочно сбили с велосипеда.

Попала в самую точку, но правила есть правила, и я обязан их соблюдать.

– Пусть Билли тяжело ранен, но он все равно остается моим клиентом.

«Хотя, конечно, и у конфиденциальности есть пределы», – подумал я.

В пятницу вечером мне позвонили из полиции Уилтшира и вызвали на допрос. И я провел время с двумя их представителями, в деталях и поминутно вспоминая все события вторника и среды на скачках в Челтенхеме, а также все, что связано с инвестициями Билли Серла.

– Это правда, что вы должны мистеру Серлу сто тысяч фунтов? – вопрос первого полицейского прозвучал, как выстрел.

– Нет, – спокойно ответил я. – Лично я ничего ему не должен. Билли Серл мой клиент, я его финансовый консультант, а это означает, что я давал ему рекомендации по размещению капиталов. В целом он инвестировал через меня около ста пятидесяти тысяч фунтов, а потом вдруг во вторник заявил, что ему срочно нужны все эти деньги, наличными. И он очень огорчился, даже рассердился, когда я сказал ему, что на то, чтоб реализовать через продажу все его ценные бумаги, уйдет несколько дней.

– Как думаете, зачем мистеру Серлу вдруг так срочно понадобилась такая сумма? – спросил второй полицейский.

– Он сказал мне, что задолжал какому-то парню сто тысяч и что ему нужно расплатиться с ним самое позднее в среду вечером. Иначе…

– Иначе что? – в унисон спросили они.

– Билли был напуган и, когда я сказал ему, что деньги поступят в банк не раньше, чем в пятницу, пробормотал нечто вроде: «до пятницы еще дожить надо».

– Это точные его слова?

– В целом да, – ответил я.

– А он говорил, кто этот человек?

– Нет. Но было ясно: он его очень боится. Почему бы вам не спросить самого Билли?

– Мистер Серл находится в критическом состоянии, – ответил один из них. – У него тяжелейшие ранения головы, в сознание пока не пришел, и неизвестно, придет ли вообще.

«Нет, это просто ужасно, – подумал я. – За все эти годы скачек Билли перенес столько падений, а тут вдруг какой-то мерзавец сбивает его автомобилем с велосипеда и наносит тяжелейшие ранения головы. Несправедливо».

– Не думаю, что сбить кого-то с велосипеда – самый надежный способ прикончить человека, – заметил я. – Откуда было знать этому типу, что Билли будет ехать на велосипеде именно в это время?

– Мистер Серл ездил на велосипеде в Лэмбурн каждый день в одно и то же время. Очевидно, то было своего рода тренировкой, и все кругом это знали. К тому же машина летела на огромной скорости.

– Пусть даже и так, но все равно менее надежный способ, нежели, к примеру, стрельба. – В этот момент я подумал о Гебе и о том, что с ним случилось в прошлую субботу. – Так вы абсолютно уверены, что это покушение на убийство?

– Да, мы расцениваем это происшествие как попытку убийства, – довольно неуверенно ответил один из них.

«Но это вовсе не означает, что так оно и есть на самом деле», – подумал я.

– Давайте вернемся к человеку, которому задолжал мистер Серл. Вы абсолютно уверены, что он даже не намекнул, кто бы это мог быть?

– Абсолютно, – ответил я. – Билли только и сказал, что должен денег одному парню.

Но зачем убивать того, кто должен тебе деньги? Ведь тогда нет никаких шансов вернуть долг. Возможно, нападение служило своего рода предупреждением. Или же напоминанием, что надо заплатить, и этот тип просто зашел слишком далеко. Или то было какое-то послание другим? Дескать, заплати, иначе с тобой случится то же, что и с Билли?

– «Рейсинг пост» намекала на то, что это как-то связано с букмекерством.

– Досужие домыслы, – сказал я. – Лично мне Билли ничего такого не говорил. Даже подчеркнул, что не может сказать мне, кому и почему должен эти деньги.

– Так почему он все-таки кричал, что вы его убиваете?

– Теперь я понимаю, должно быть, он поверил, что его точно убьют, если я не смогу собрать деньги к среде. И потому это будет моя вина, если его прикончат. Но в то время, конечно, мне это в голову не приходило.

Двое полицейских задавали мне одни и те же вопросы снова и снова, в разных вариациях, и я всякий раз отвечал одно и то же, терпеливо и вежливо.

В конце концов, продержав меня больше часа, они убедились, что мне нечего им больше сказать, и отпустили на все четыре стороны. Но перед тем как сделать это, поехали и осмотрели мою машину – нет ли на ней вмятин или царапин, указывающих на столкновение с велосипедом Билли. Их не оказалось.

Как только они уехали, я выехал из дома и помчался по дороге, чтобы успеть в Сэндаун к первому забегу. Уже на ипподроме я заметил несколько косых взглядов в мою сторону, услышал несколько нелестных и нелепых комментариев, но все равно был рад оказаться в привычной обстановке, свободным и на свежем воздухе.

Вот если бы еще я мог принять участие в скачках!..

– Из твоих сегодня кто-нибудь бежит? – спросил я Джен. Хотел, по крайней мере, убедиться, что она сегодня здесь не из-за меня.

– Один в большом стипль-чезе. Боевой Конь Эда. Шансов у него немного, но владелец очень настаивал. – Она выразительно закатила глаза, и я рассмеялся. – Смотрю, чувство юмора ты еще не потерял?

– А с чего бы это мне его терять? – спросил я.

– Похоже, каждый, с кем ты говорил, или убит, или подвергся нападению. Надеюсь, со мной этого не случится.

Я тоже очень на это надеялся. По возрасту она годилась мне в матери, но все еще была весьма привлекательной женщиной. Может, я поторопился, отвергнув ее предложение?

Джен пошла в весовую поговорить с жокеем, который будет скакать на ее лошади, я же облокотился на перила паддока и стал искать в списке участников Боевого Коня Эда. Отметил, что скакать на нем будет Марк Викерс, мой клиент и к тому же вполне реальный претендент на лидерство, особенно теперь, когда Билли Серл в прямом и переносном смысле выбит из седла.

Покушение на убийство Билли пришлось для Марка как нельзя более кстати, он давно мечтал стать чемпионом, но мне не слишком верилось, что нападение в Бейдоне затеяли с этой целью. Да, был один прискорбный инцидент на зимних Олимпийских играх, когда один конькобежец подстроил все так, чтоб его соперник сломал ногу, и увеличил тем самым свои шансы на выигрыш. Но покушение на убийство – это, пожалуй, уже слишком. Особенно если учесть эту непонятную историю с долгом в сто тысяч долларов. Ведь так до сих пор и неясно, кому задолжал Билли и почему.

– Привет, Фокси! О чем задумался? – раздался голос за спиной, и сердце у меня упало. Меньше всего на свете мне хотелось видеть сейчас Мартина Гиффорда.

Я обернулся и выдавил улыбку.

– Да вот как раз замышляю новое убийство, – ответил я. – Как насчет того, чтоб стать следующей жертвой?

Мартин на секунду испугался, причем не на шутку, лишь потом до него дошло, что это юмор у меня такой.

– Очень смешно, – заметил он, придя в себя. – Ну, давай рассказывай, на что это похоже, когда тебя арестовывают?

– Смейся, смейся, – сказал я. – Ты ведь этому поспособствовал, наплел ребятам из «Пост», будто я знаю больше об убийстве в Эйнтри, чем говорю. И зачем тебе понадобилось говорить, что Геб Ковак – мой лучший друг, если я сам подчеркнул, что он лишь коллега по работе?

– Сказал потому, что поверил, это правда, – с видом оскорбленной невинности заметил он.

– Сволочь, – бросил я. – Ты заварил всю эту кашу.

– Ну, перестань, Фокси, – заскулил он. – Ты же не был до конца со мной честен. Запомни: правда, только правда, и ничего, кроме правды.

– Да пошел ты куда подальше! – прикрикнул на него я. – Мы не в суде, и вообще с чего ты взял, что имеешь право знать все и обо всех? Ты самый гнусный сплетник на ипподроме! Не умеешь хранить тайну, тут же выбалтываешь, точно от этого зависит сама твоя жизнь!

Едва слова эти слетели с моих губ, я понял, какую ошибку совершил. Все мои слова о Мартине Гиффорде были справедливы, но он принадлежал к тому типу людей, которые твердо держатся на чьей-то определенной стороне, и теперь я навеки потерял в нем союзника. Впрочем, мне было плевать. За все эти годы он просто достал меня, и если теперь, завидев меня, не будет всякий раз подбегать и спрашивать, о чем это я задумался, – тем лучше.

– Что ж, раз ты и впрямь такого обо мне мнения, – злобно начал он, – сам пошел к чертовой бабушке! – И он резко развернулся и зашагал прочь с высоко поднятой головой. Слабый ответный удар, но он пришелся в цель.

Из весовой вышла Джен, направилась ко мне. Я смотрел, как она вышагивает по траве, с каким-то новым особым интересом. Она заметила мой взгляд и насмешливо скривила губы.

– Ну, что, передумал, любовничек? – тихо спросила она, подойдя почти вплотную.

– Нет, – ответил я. Но разве это было правдой?

– Жаль, – заметила она. – Так ты уверен, что не хочешь приехать ко мне в гости, поскакать на лошадках?

– Я же говорил тебе, не могу. Рисковать с такой шеей нельзя.

– Да не в этом смысле, глупенький! – Она улыбнулась. – Я устрою тебе скачки, где с твоей шейкой ничего не случится. – И она облокотилась на перила, и теперь ее бедро терлось о мою ногу.

– Веди себя прилично, Джен! – одернул ее я.

– С какой такой стати? – хихикнула она. – Я свободна, разведена и богата, или ты забыл? Такие женщины по определению не могут вести себя прилично. Давай трахнемся?

– Джен! Пожалуйста, прекрати!

– Боже, – протянула она и резко выпрямилась. – Да ты и в самом деле смутился. Надо же! Думала, такие странные старомодные мальчики давно перевелись.

Я наверняка старомоден. Но странный?..

Может, и так. Но значит ли это, что я хочу стать любовником Джен?

Нет, решил я. Не хочу. Она мне не нужна.

Мне нужна только Клаудия.

Истинной целью приезда в Сэндаун было желание повидаться с Джолионом Робертсом.

В утренней газете сообщалось, что одна из лошадей, участвующая в третьем забеге, принадлежит виконту Шеннингтону, вполне вероятно, та самая, которой Робертс владеет совместно с братом.

Во время первого и второго забегов я высматривал полковника Робертса на трибунах, но, к моему удивлению, видно его нигде не было. Прекрасная погода привлекла в Сэндаун целые толпы зрителей, к тому же и соревнования обещали быть интересными – просто скачки на скорость и разные варианты стипль-чеза, и все это вперемешку. Как было указано в программке, всего должно состояться восемь забегов. Первым заездом дня стала гонка на одну милю, где жокеи из обеих групп соревновались друг с другом только на скорость.

Перед третьим забегом я спустился к парадному кругу. И конечно, он был тут как тут. Джолион Робертс стоял на траве в центре группы из трех мужчин и двух женщин – никого из них я не знал.

Я пробрался к тому месту в ограждении, откуда должен был выйти Робертс со своей компанией, и стал ждать.

Он увидел меня, находясь всего в пяти шагах, и если и был шокирован или удивлен, то никак этого не показал. Однако от внимания моего не укрылось, как он слегка покачал головой, многозначительно глядя мне в глаза.

И, как истинный джентльмен, отошел в сторону и пропустил вперед своих знакомых.

– Бар «Чейзерс», после шести, – тихо, но отчетливо бросил Джолион Робертс, проходя мимо меня гвардейским своим шагом. Я стоял и наблюдал за тем, как он взял под руку одну из дам. Он ушел и не обернулся. Смысл его слов, произнесенных так тихо, был абсолютно ясен: «Не останавливайте меня сейчас. Поговорим позже, с глазу на глаз».

Я пришел в бар «Чейзерс» раньше его. И наблюдал за шестым забегом на экране большого телевизора, вмонтированного в стену, предварительно заняв столик в самом дальнем от двери углу и как можно дальше от барной стойки.

Я сидел и поглядывал на дверь. На столике передо мной стояли два бокала вина – красного и белого.

Вот в дверях появился Джолион Робертс, остановился на секунду, оглядел зал, затем направился прямо ко мне и уселся напротив.

– Вы уж извините, сэр, – сказал я. – Просто не было другого способа связаться с вами.

– У вас есть для меня новости? – спросил он.

– Хотите выпить? – Я кивком указал на бокалы с вином.

– Нет, спасибо, – ответил он. – Не хочу.

– Тогда, может, безалкогольный напиток? – спросил я.

– Нет, спасибо. Ничего.

– Жаль, что так получилось с вашей лошадью, – сказал я.

Она упала на втором препятствии и сломала ногу.

– Такие вещи случаются, – сказал он. – Жена огорчилась больше, чем я. Если честно, этот случай помог разрешить проблему, что делать дальше с этой никчемной тварью. Да она не выиграла бы скачки, даже если б стартовала еще вчера. – Он громко усмехнулся собственной шутке – привычка, которая меня всегда раздражала. – Ладно. Выкладывайте, что раскопали.

– Боюсь, что немного, – ответил я и отпил большой глоток белого вина. – За тем разве что исключением, что если это действительно мошенничество, то в куда больших масштабах, чем мы с вами предполагали.

– Это в каком смысле? – спросил он.

– Проект со строительством завода был только ключом к куда более грандиозному предприятию, – начал я. – Строительство завода должно было обойтись в двадцать миллионов евро, причем вклад вашего трастового фонда составлял чуть больше шести миллионов, а остальные средства должен был выделить Евросоюз, в соотношении два евро за каждый ваш.

Он кивнул.

– Все верно. Это составляет примерно пять миллионов фунтов.

– Да, – сказал я. – И привести в движение этот механизм с выделением гранта на строительство домов должен был именно ваш вклад в создание завода. На жилищное строительство предполагалось выделить около восьми миллионов евро, и необходимости в участии частного капитала тут не было. Так что ваша инвестиция дала старт всей этой затее. – Я сделал паузу. – Откуда вы вообще узнали о перспективах этой инвестиции?

– Сейчас точно не помню, – ответил он. – Но вроде бы от Грегори Блэка. Почти все инвестиции нашего трастового фонда проводились через «Лайал энд Блэк».

– И название завода было идеей Грегори?

– О, совершенно не помню, – сказал он. – Да и какое это имеет значение? Главное – это выяснить, существует завод или нет. Вот что заботит меня прежде всего.

– Пока что мне не удалось этого выяснить. Скажите, а я могу поговорить с вашим племянником?

Мистер Робертс явно колебался.

– Просто хотелось бы спросить его, куда он ездил, что именно видел. Или же не видел.

– Он сейчас в Оксфорде, – сказал Робертс.

– В Оксфордском университете? – спросил я.

Джолион Робертс кивнул.

– В Кебл. Слушает курс лекций по ФПЭ. Думает, что может изменить мир. Довольно наивно с его стороны, если хотите знать мое мнение.

ФПЭ – философия, политика и экономика. Одно время я и сам подумывал поступить на это отделение, но затем все же решил получить диплом НФК.

Факультет ФПЭ в Оксфорде часто расценивался как первая ступень в успешной политической карьере, причем не только в Британии, но и в других странах. Среди выпускников были три премьер-министра Соединенного Королевства, в том числе Дэвид Камерон, лауреат Нобелевской премии мира – 1991, бирманская демократка Аун Сан Су Чжи, медиамагнат Руперт Мердок и приговоренная к девяти годам заключения бомбистка Роуз Дагдейл из ИРА. Даже Билл Клинтон закончил курс ФПЭ, будучи стипендиатом Родса[8].

Если племянник Робертса хотел изменить мир, он выбрал для начала правильное место.

– У вас ведь есть номер его телефона? – спросил я.

Джолион Робертс все еще колебался.

– Послушайте, – сказал он. – Мне бы очень не хотелось вовлекать его в это дело.

– Но, сэр, – возразил я, – он уже вовлечен. Вы же сами говорили мне, именно он почувствовал неладное, даже съездил в Болгарию.

– Да, – кивнул он. – Но мой брат, его отец, велел ему забыть об этом раз и навсегда.

– А ваш брат знает, что вы говорили со мной?

– Господи, нет, конечно, – ответил мистер Робертс. – Он пришел бы в бешенство.

– Вот что, сэр, – сухо заметил я. – Думаю, будет лучше, если я предоставлю вам возможность решать все дальнейшие вопросы с самим Грегори. Я старался, как мог, выяснил, конечно, не так много, но считаю, должен на этом остановиться. В данном случае семейный трастовый фонд Робертсов является нашим клиентом. И ваш брат главный его распорядитель. Так что мне не пристало действовать у него за спиной. – «И уж тем более – за спиной Грегори», – добавил про себя я.

– Нет, – сказал он. – Все правильно. Я это понимаю. – И мистер Робертс заметил после паузы: – Извините. Я сразу должен был понять, что мне следует позвонить Грегори Блэку прямо с утра в понедельник. – Он снова ненадолго умолк. – Так что вопрос закрыт в том, что касается вас. Не буду вас больше беспокоить. – Он поднялся, коротко кивнул мне и вышел из бара.

Я же сидел там еще довольно долго и перешел от белого вина к красному.

Правильно ли я поступил?

Определенно, что да.

Ведь я финансовый консультант, а не сыщик, расследующий мошенничество.

Но что, если там действительно некие умельцы затеяли мошенничество на сотню миллионов евро? Разве я, как человек ответственный, не должен доложить об этом куда следует? Но кому именно? Может, стоит отправить e-mail Юрию Джораму в Комиссию Евросоюза? Да какое мне дело, в конце-то концов!..

Я допил красное вино и решил, что теперь самое время отправиться домой.

При мысли о том, что я еду домой к Клаудии, меня всегда охватывало возбуждение, сердце начинало биться чаще, просыпалось желание. Но сейчас я колебался, даже боялся возвращаться к ней, боялся того, что могу обнаружить, увидеть или услышать там.

Когда я вернулся, Клаудия была дома. Она плакала.

Пыталась скрыть это от меня, но я-то заметил. Глаза покраснели, тушь размазалась и стекала темными полосками.

– Мог бы и позвонить ради приличия, – сердито бросила она, когда я направился в кухню. – Предупредить, что едешь, а не врываться вот так.

«Ничего себе, – подумал я. – Это мой дом, и я вернулся в него после субботних скачек в шесть тридцать вечера».

– Я же не мог позвонить из метро.

– Мог бы позвонить из поезда, когда выехал из Сэндауна.

Это верно, конечно, но мне уже надоело звонить ей и всякий раз нарываться на голос автоответчика. Уже от одного этого болезненно разыгрывалось воображение. И теперь я предпочитал не знать, отключила телефон Клаудия или нет.

– А что, собственно, случилось, дорогая? – спросил я. Подошел и обнял ее за плечи.

– Ничего, – ответила она и оттолкнула меня. – Просто спина разболелась. Пойду приму ванну.

И она быстро вышла из кухни, оставив меня одного. Последнее время Клаудия часто жаловалась на боли в спине. «Возможно, потому, – не без злобного ехидства подумал я, – что слишком часто на ней лежит».

Я смешал себе коктейль – большую порцию джина с тоником. Не слишком хорошая идея после выпитых в Сэндауне двух бокалов вина, но неважно. Мне же не надо готовиться к завтрашним скачкам, проходить взвешивание и прочие процедуры. А жаль.

Я слышал, как она запустила воду в ванну наверху, и внезапно страшно разозлился. Она что, держит меня за полного идиота? В доме явно творится что-то неладное, и я должен знать, что именно. Я готов к самому худшему.

Надо подняться наверх и спросить ее, прямо в ванной. Но я боялся. Мне так не хотелось терять ее. Я просто не вынесу, если она скажет, что променяла меня на кого-то другого.

И вот вместо этого я прошел в гостиную и включил телевизор, но смотреть не стал. Сидел в кресле, пил джин с тоником и чувствовал себя совершенно несчастным.

Но вот шум воды стих, и через некоторое время Клаудия спустилась вниз. Прошла на кухню и затворила за собой дверь.

Я не знал, что делать. «Хочет она, чтоб я зашел туда к ней, или нет? Нет, – решил я, – иначе бы она оставила дверь открытой».

И я остался в гостиной и благополучно допил весь джин. Каминные часы подсказали: двадцать минут восьмого.

Ложиться в постель, наверное, еще слишком рано?

Я сидел в кресле, смотрел на экран, где кривлялось в шоу «Ищем таланты» какое-то юное существо, страшно тощее и похожее на богомола. Смотрел и все время прокручивал в голове варианты того, что должен сказать Клаудии. Не делать вовсе ничего – нет, это не выход. Так дальше нельзя.

Если отношения между нами кончены, что ж, так тому и быть. Поплачу и перестану. Все лучше, чем пребывать в ступоре, пока воображение подсказывает самые мерзкие сцены и эмоции просто зашкаливают. Я любил Клаудию, я это точно знал. Но теперь сердился и ненавидел ее за то, что она обманывает меня, наверняка спит с кем-то другим. Пришла пора узнать правду.

Войдя в кухню, я увидел, что она рыдает уже во весь голос, без всякого притворства. Она сидела за кухонным столом, в синем махровом халате, в одной руке бокал белого вина, другой подпирает голову. Она даже глаз не подняла, когда я вошел.

«По крайней мере, – подумал я, – она уходит от меня, не отмахнувшись, как от назойливой мухи. Разрыв, очевидно, болезнен для нас обоих».

Я подошел к столику у холодильника, налил себе еще джина с тоником. Мне просто необходимо было выпить.

– Что случилось, дорогая? – не оборачиваясь, глухо спросил я.

Возможно, ей будет легче рассказать, не видя моего лица.

– О, Ник, – простонала она дрожащим голосом. – Я должна тебе кое-что сказать. – Она судорожно сглотнула. – И тебе это не понравится.

Я резко развернулся, взглянул на нее. С какой такой стати я должен облегчать ей эту задачу?..

Она смотрела мне прямо в глаза.

– Мне так жаль, – пролепетала она.

Я почувствовал, что вот-вот заплачу. На глаза наворачивались слезы. И еще мне почему-то страшно захотелось обнять ее.

– Мне страшно жаль, – повторила она. – У меня рак.

Глава 10

Как мог я так ошибаться? Быть таким слепым, бесчувственным идиотом?

– Что?

– Рак, – повторила она. – У меня рак яичников.

– Как это? – глупо спросил я. – То есть… когда?

– Я подозревала недели две. Но все точно выяснилось. В четверг.

– Так почему же ты мне не сказала? – спросил я.

– Я собиралась, но ты был так занят на работе. Потом собиралась сказать тебе тем вечером, после «Гранд нэшнл», но тут убили Геба Ковака. И я подумала – неприятностей у тебя и так хватает. А потом, в четверг… – она вздохнула. – Четверг – это был просто ужасный день. Я вышла из больницы, доктор все подтвердил. Я словно онемела, вообще ничего не чувствовала, не понимала даже, куда иду. – Она умолкла, вытерла слезы со щеки рукавом халата. – И брела по Тоттенхем-Корт-роуд, когда Розмари мне позвонила и сказала, что ты арестован. Все было просто ужасно. А потом… ты так страшно рассердился за то, что твое имя напечатали в газетах, что я как-то не решилась сказать в ту ночь. Ну а вчера… обстановка в доме была такая напряженная, что я решила – лучше отложить этот разговор. Когда на тебя столько всего навалилось…

– Глупенькая моя девочка, – пробормотал я. – Для меня нет ничего в жизни важнее тебя.

Я зашел ей за спину, обнял за плечи, стал нежно растирать спину.

– Что будем делать? – спросил я.

– У меня операция. Во вторник.

– О, – сказал я. Внезапно все обратилось в самую жесткую и неприглядную реальность. – И что они собираются делать?

– Отрежут левый яичник, – ответила она, глотая слезы. – Но сказали, что могут удалить и оба. И тогда… у меня уже никогда не будет ребенка.

«Вот как, – подумал я. – Слишком реально и слишком жестоко».

– А я знаю, как ты хотел детей, – сказала Клаудия. – И мне страшно жаль…

Слезы потекли просто ручьем.

– Ну, будет тебе, будет, – прошептал я, продолжая поглаживать ей спину. – Твое здоровье важнее каких-то там будущих детей. Ведь ты всегда говорила – с этими детьми одни только хлопоты.

– Я так переживала, – сказала она. – Думала, ты рассердишься.

– Что за глупости! Я сержусь лишь только потому, что ты мне сразу не сказала. Как, наверное, это ужасно, носить эту боль в себе и ни с кем не поделиться.

– У меня очень хороший врач, просто замечательный, – сказала она. – Он рекомендовал мне консультанта по этому заболеванию. – Она достала из кармана халата визитку. – Совершенно потрясающая женщина. Я уже столько раз звонила ей, что знаю телефон наизусть.

Я взглянул на визитку. Тот самый номер, который я скопировал из распечатки ее телефонных звонков.

И я снова задал себе тот же вопрос: как мог я так ошибаться?

– Знаешь, лучше расскажи-ка поподробнее, что сказал тебе этот твой врач.

– Ну, сначала я пошла в женскую консультацию, как-то неважно себя чувствовала, и еще казалось, что живот распух. – Она улыбнулась. – Подумала, может, я беременна? Но ведь я сидела на таблетках, и потом у меня недавно были месячные.

– И?..

– Он сразу спросил, не болит ли у меня спина. И я сказала, да, побаливает, и тогда он направил меня к специалисту, который сделал сканирование, взял разные анализы, и все они дали положительный результат.

Боли в спине…

Я проклинал себя за все свои глупые подозрения.

– И что же случилось с твоими яичниками? – спросил я.

– На левом обнаружили опухоль, – ответила она.

– Злокачественную? – спросил я, заранее страшась ответа.

– Да, боюсь, что так, – сказала Клаудия. – Но она совсем маленькая, размером с арахис.

На мой взгляд – не такая уж и маленькая. Опухоли на яичниках не могут быть больше.

– Онколог надеется, что метастазы еще не успели распространиться. Но все точно выяснится во вторник, во время операции.

– А где будут делать операцию? – спросил я.

– В университетском госпитале, – ответила она. – Всю последнюю неделю ходила туда на осмотр к онкологу и сдавала анализы. Вчера провела там почти весь день, опять делали сканирование, чтобы до миллиметра знать, где раковая опухоль, насколько велика. Готовились к операции.

Поэтому и телефон у нее был выключен.

– Вообще-то, мне повезло, что ее достаточно рано обнаружили. Это очень важно, ведь такие опухоли часто замечают слишком поздно, путают недомогание с какими-то другими симптомами.

– Чем я могу помочь? – спросил я.

– Да ничем, – ответила она. – Просто будь рядом. – И Клаудия улыбнулась. – Я тебя очень люблю.

«Дурак, идиот, слепец!» – не уставал я корить себя.

– А я тебя – еще больше, – сказал я и поцеловал ее в макушку. – Тебе, наверное, лучше лечь в постель?

– Но я не чувствую себя больной, – возразила она. Подняла голову, взглянула на меня с улыбкой. – Или ты думаешь о чем-то еще?

Я покраснел. Наверное, сказалось воздействие выпитого.

– Да нет, – ответил я. – Хотя… меня можно убедить. Просто я имел в виду… это для тебя не вредно?

– Секс? – спросила она. Я кивнул. – Совершенно нет. Онколог еще в четверг сказал, что это значения не имеет.

А вот для меня имело.

Я лежал в темноте без сна и ломал голову над новой проблемой.

Я так боялся потерять Клаудию, подозревая, что у нее есть другой, что, услышав новость о раке, даже испытал своего рода облегчение. Но теперь предстояла битва с куда более грозным соперником. И сама мысль о том, что я могу потерять ее уже совсем, если эта битва будет проиграна, наполняла меня отчаянием.

Клаудия уснула где-то около десяти, ко мне сон не шел. И несколько следующих часов я провел за компьютером, выясняя, что же это на напасть такая, рак яичников?

Первоначальные результаты изысканий оказались неутешительны.

Приводилась статистика за последние пять лет, выживаемость заболевших этим раком составляла пятьдесят процентов.

«Ничего хорошего, – мрачно подумал я. – Все равно что бросать монетку. Чтобы жить дальше, надо правильно угадать, орел или решка».

Впрочем, Клаудия сказала, что онколог считает – метастазы не успели распространиться. У заболевших раком яичников на первой стадии опухоль сосредотачивалась лишь в пораженном органе, и процент выживаемости составлял девяносто два.

Уже гораздо лучше.

Бросьте две кости. При счете одиннадцать и двенадцать вы умрете. При любом другом останетесь жить.

Немного хуже, чем статистика выживания тех, кто летает на космических «шатлах» (девяносто восемь процентов), но гораздо лучше, чем у пациентов, перенесших трансплантацию сердца, – семьдесят один процент за пять лет наблюдений.

Я слышал ритмичное дыхание Клаудии, лежавшей рядом.

«Все же странно, – подумал я, – как часто кризис помогает выявить истинные чувства». Вернувшись домой со скачек, я прошел через целую гамму чувств, начиная от отвращения и гнева и заканчивая радостью, которая тут же сменилась тревогой, страхом и всепоглощающей взаимной любовью.

Меня изнурили все эти переживания, но заснуть все равно не удавалось.

Как мог я так ошибаться? Ведь мы почти подошли к разрыву.

Слишком близко подошли.

Воскресное утро выдалось ясным, солнечным как в плане погоды, так и под стать моему расположению духа.

Я смотрел на Клаудию, тихо посапывающую рядом, и, несмотря на неуверенность в успешном исходе лечения, благодарил свои счастливые звезды. Да, Джен вела себя самым вызывающим образом, и я едва удержался от искушения. Но ведь устоял! Именно поведение Джен подвигло меня на решительное выяснение отношений с Клаудией. И, как выяснилось, надуманной мной проблемы не существовало.

Зато возникла другая проблема, борьба с раком, тоже весьма серьезная, но справиться с ней было можно. Особенно сейчас, когда мы с Клаудией оказались по одну сторону баррикад.

Я лежал тихо, стараясь не разбудить ее, потом спустился на кухню и снова уселся за компьютер.

Вывел на экран электронные послания от Юрия Джорама, еще раз их перечитал. И призадумался, не зная, что же с ними делать.

Сто миллионов евро – это огромные деньги, но всего лишь капля в море по сравнению с общим бюджетом Евросоюза, который составляет свыше ста двадцати пяти миллиардов. Но если даже Европейскому суду аудиторов за последние несколько лет не удалось выявить ни одного значительного случая мошенничества, что мог сделать я?

И я решил, что это просто не мое дело. Перед нами с Клаудией стояли куда более важные и сложные задачи. Если Джолион Робертс хочет и дальше задавать вопросы о судьбе своих инвестиций, пусть обращается прямо к Грегори.

Я же тем временем занялся другими делами, а именно – копиями распечаток с двадцати двух кредитных карт Геба.

Я рассортировал их по датам и заметил, что срок оплаты долга по четырем из них настает на следующей неделе. «Интересно, – подумал я, – есть ли закон, освобождающий от долга по кредитным картам покойного?» В одном я был совершенно уверен: ни один банк не станет просто по доброте сердечной прощать долги кому бы то ни было. Но больше всего меня беспокоили проценты. На девяносто четыре тысячи шестьсот двадцать шесть фунтов пятьдесят два пенса каждый месяц будут набегать изрядные пени, это если я не выплачу долг, уже не говоря о штрафах за отсрочку. А прежде чем мне выдадут официально утвержденное завещание и я смогу расплатиться с долгами из других источников и имущества Геба, пройдут долгие месяцы.

Так что надо срочно доставать наличные.

Даже восемнадцати тысяч, которые Геб получил через агентство «МаниХоум» незадолго до своей смерти, не хватит, чтоб расплатиться с самыми срочными долгами.

Но и это еще не все.

Девяносто семь человек, которые посылали Гебу деньги, чтоб он делал на них ставки через Интернет, возможно, не знают, что их посредник умер. И когда ставки прекратятся, наверняка начнут выяснять, куда же делись их денежки.

Участие в любых подобного рода азартных играх предполагает определенную степень доверия. И Геб от всех этих девяносто семи участников требовал полную предоплату наличными, чтоб система могла работать. А это, в свою очередь, означало, что долг в девяносто четыре тысячи шестьсот двадцать шесть фунтов пятьдесят пенсов мог возрасти, причем значительно. Сколько же еще он должен этим людям?

Я должен где-то найти наличные.

И вот я решил, что первым делом надо аннулировать кредитные карты, чтобы проценты на них больше не набегали.

В каждой из распечаток по этим картам был указан на обратной стороне номер телефона, и вот я начал названивать. Многие не отвечали, потому как не работают по воскресеньям, а те, где отвечали, находились, по большей части, в Индии и ничем толком помочь не могли.

Как только я сообщал, что мистер Ковак умер, они дружно начинали требовать, чтоб я выслал им оригинал свидетельства о смерти.

– Хорошо, – сказал я одному по фамилии Эшвин, мысленно напомнив себе попросить старшего инспектора полиции выдать мне целых двадцать два оригинала свидетельства о смерти Геба. – Но не могли бы вы тем временем приостановить рост процентов?

– Закройте эти кредитки, – сказал Эшвин, – и никаких процентов набегать не будет.

Как мог я объяснить ему, что самих кредитных карт на руках у меня не было, только банковские распечатки по ним?

– На них регулярно поступают деньги, – сказал я. – А самой карты у меня в наличии в данный момент нет. Как же быть?

– Тогда вы должны связаться с отправителем денег, – беспомощно пробормотал он в ответ.

Ага, со всеми пятьюстами двенадцатью незнакомцами.

Затем я решил притвориться Гебом, чтобы закрыть хотя бы одну карту в Хендоне, но и это тоже не сработало, поскольку карты у меня не было, и я понятия не имел, на какой она выдана срок и какой у нее пин-код. К тому же мне со всей определенностью дали понять, что, пока я не погашу задолженность, ни о каком закрытии карты и речи быть не может.

Снова тупик.

Нет, я просто должен достать наличные.

Спустилась Клаудия в синем махровом халате.

– Чем занимаешься? – спросила она.

– Да так, ничем, – ответил я и закрыл ноутбук. – Всякой ерундой. Беспокоиться не о чем.

– Послушай-ка, – она скроила строгую мину. – Я рассказала тебе о своих неприятностях, так что давай выкладывай свои.

– Ну, это связано с Гебом Коваком, – сказал я. – В своем завещании он назначил меня своим душеприказчиком.

– И что это означает? – спросила она.

– Это означает, – ответил я, – что вместо того, чтоб заботиться о тебе, я должен заниматься его мутными делишками.

– Скверно, – заметила она. Подошла и уселась мне на колени. А потом обняла за шею. – Скверный мальчишка.

Я улыбнулся.

Жизнь постепенно налаживалась. Ну или почти.

Днем я позвонил старшему инспектору Томлинсону на мобильный.

– Алло?.. – Голос звучал сонно.

– Старший инспектор Томлинсон?

– Да, слушаю вас, – уже бодрее произнес он.

– Простите, что разбудил, – сказал я. – Это Николас Фокстон.

– А я только что глаза продрал. Чем могу помочь?

– Думаю, это я могу помочь вам, – сказал я. – Появилась сестра Геба Ковака.

– Вот как? Когда?

– Вообще-то, еще в четверг днем, вскоре после того, как вы покинули его квартиру. Но с тех пор случилось столько всякого разного, что я просто забыл сообщить вам.

– Да, – сказал он. – Слышал, что у вас возникли проблемы.

– Именно, – согласился я. – И спасибо за то, что предоставили мне алиби.

– Вам не за что благодарить меня, – сказал он. – Я просто втолковал им, что оказаться на месте преступления вы никак не могли, что вертолета у вас нет, что никто не сможет проехать семьдесят миль от Бейдона до Хендона за пятьдесят пять минут в это время суток. Особенно человек, которому недавно удалили вросший ноготь. Да когда мне удалили, я хромал несколько недель.

Я подавил смешок. Добрая старая миссис Макдауд с пылко развитым воображением – вот кого следовало благодарить.

– Что ж, все равно спасибо, – сказал я. – У меня для вас еще кое-какая информация.

– Слушаю?

– Кажется, я разгадал загадку кредитных карт.

– Продолжайте, – сказал он.

– Думаю, что Геб Ковак позволял разным людям использовать счета своих кредитных карт, чтобы играть в Интернете в азартные игры, делать ставки. Скорее всего, американцам, поскольку в большинстве штатов азартные игры под запретом.

– И какие у вас доказательства? – спросил он.

– Доказательств немного, – ответил я. – Но думаю, я прав. Пятьсот двенадцать разных поступлений на эти счета. Впрочем, это вовсе не означает, что в играх принимали участие все пятьсот двенадцать человек, потому как один мог играть сразу на нескольких сайтах в Интернете.

– И вы знаете, кто эти люди?

– Нет, – ответил я. – Но у нас имеется набор из девяноста семи различных инициалов. Ну, на тех листах, в списках, которые вы мне показывали. Думаю, под этими инициалами скрываются девяносто семь человек.

– Так вы хотите сказать, что все эти девяносто семь человек, живущие где-то в Соединенных Штатах, использовали счета кредитных карт Геба Ковака, чтобы делать ставки через Интернет?

– Да, – ответил я. – И еще играть в покер онлайн. Я нашел квитанции «МаниХоум», доказывающие, что за неделю до смерти Геб Ковак получил переводом большие суммы наличными. Очевидно, деньги эти предназначались для оплаты каких-то долгов по картам.

– И вы хотите сказать, что именно из-за этого его и убили?

– Не обязательно, – ответил я. – Я понятия не имею, за что или почему его убили. Думаю, это ваша обязанность – разобраться.

Он на эту приманку не клюнул. На другом конце линии повисло молчание.

– Я пытался аннулировать кредитные карты, – сказал я. – Но они все требуют оригиналы свидетельства о смерти. Можете раздобыть? Мне нужно двадцать две штуки.

– Ни одного свидетельства о смерти еще не выписано, – сказал Томлинсон. – Случай каждой насильственной смерти подлежит расследованию, а за этим обычно наступает судебное разбирательство. Свидетельство можно выдать только после окончания следствия.

– Но ведь оно может растянуться на месяцы, если не годы. – Я был на грани отчаяния. – Должна существовать какая-то официальная бумага, подтверждающая, что он мертв. Нужно же мне хоть что-то предъявить этим чертовым компаниям, выдающим кредитные карты.

– Как его душеприказчик, вы можете подать заявление на утверждение завещания до выдачи свидетельства о смерти.

– Но как? – спросил его я. – У меня нет ни единого документа, подтверждающего, что он умер.

– Дело об убийстве и специальном расследовании заведено еще в прошлый четверг, – сказал он. – Так что можете обратиться к коронеру в Ливерпуле. Он выдаст вам письмо. Я договорюсь.

– Спасибо.

– Так где мне найти сестру Ковака? – спросил старший инспектор.

– У него на квартире, полагаю. Во всяком случае, в пятницу утром она там еще была.

– Ладно, – сказал он. – Она знает, что ее брата убили?

– Да. Я ей сказал.

– Хорошо. Я с ней свяжусь, приглашу на официальное опознание. – «Бедная девочка», – подумал я. – Что-нибудь еще?

– Да, – сказал я. – А вам известно, кто его убил?

– Пока нет, – ответил Томлинсон.

– Ну, хоть какие-то зацепки есть?

– Нет. Ни одной. Этот стрелок как сквозь землю провалился.

По крайней мере, он был честен со мной.

– Ну а как насчет той бумажки, которую я нашел в кармане у Геба? – спросил я.

– Толку никакого, – ответил он. – Обычная копия чека, которую выдают в любом магазине офисных принадлежностей. И единственные различимые отпечатки на ней или ваши, или мистера Ковака.

– Откуда вы знаете? – спросил я.

– Сверили ваши с имевшимся у нас образчиком. Ну а потом я распорядился, чтоб отпечатки мистера Ковака сняли с тела.

Я уже пожалел, что спросил.

– Ну и какие дальше предпримете шаги?

– Думаю, надо еще раз взглянуть на эти списки, – ответил он. – Ну и хотелось бы увидеть эти документы, выданные «МаниХоум». Договорюсь, их заберут прямо у вас из офиса.

– На этой неделе я вряд ли буду на работе, – сказал я. – Можете подъехать и забрать из дома? – Я призадумался на секунду. – Вообще-то, у меня здесь только две, третья осталась на квартире у Геба.

– Мне нужно повидаться с сестрой Ковака. Перезвоню позже, как только буду точно знать маршруты своего передвижения.

– Шерри, – сказал я.

– Что?

– Шерри, – повторил я. – Сестру Ковака зовут Шерри. Они близнецы.

– О, – тихо произнес он.

Тот факт, что они близнецы, почему-то, на его взгляд, осложнял ситуацию.

Мы с Клаудией пошли обедать в «Луиджи», местный итальянский ресторанчик, и на протяжении всей трапезы умудрились ни разу не упомянуть слова на букву «р».

Мы поступили так нарочно, устроили нечто вроде игры, но это не помещало нам обсуждать разные другие вещи, в том числе события последних двух недель.

– Мама передает тебе привет, – сказал я.

– О, спасибо, – ответила Клаудия. – Как она?

Мне хотелось сказать, что мама мечтает о внуках, но я промолчал. Для нее, как и для всех нас, все решится во вторник, под скальпелем хирурга.

– Прекрасно, – ответил я. – Она любит свой маленький домик, активно участвует в работе местного исторического общества.

– Наверное, надо навестить ее вдвоем, – сказала Клаудия. – Ну, потом. После.

После операции.

– Пожалуй. Позвоню Джен Сеттер прямо с утра и скажу, что мы не сможем быть на премьере в среду.

– Ты можешь и один пойти, – сказала Клаудия. – Развлечешься.

Сидеть рядом с Джен в театре весь вечер, чтоб она лапала меня в темноте? Нет уж, спасибо.

– Нет, – сказал я. – Лучше скажу, что мы не сможем быть.

Клаудия улыбнулась. Я понял, она ждала именно такого ответа.

– Хорошо, хоть сэкономили. Не пришлось покупать новое платье.

И оба мы рассмеялись.

Весь вечер мы избегали говорить об операции. Затем я оплатил счет и отвел свою девочку домой, где уложил в постель.

В больнице ей надо было быть завтра к вечеру, подготовиться к операции во вторник. И мы страстно и долго занимались любовью, точно оба осознавали, что, возможно, это в последний раз, когда Клаудия является женщиной в полном смысле этого слова.

Глава 11

В понедельник утром, ровно в девять ноль-ноль, я позвонил Патрику в офис.

– Я прощен или нет? – спросил я.

– Грегори сегодня не будет, – ответил он. – Уехал на уик-энд и возвращается только днем в среду. Думаю, будет лучше, если ты отсидишься еще немного.

Спорить я не стал. Не ходить еще пару дней на работу – это меня вполне устраивало.

– А я могу войти в нашу базу данных? – спросил я. – Просто проверить, не пропустил ли какого сообщения или нового предложения по инвестициям.

Система позволяла нам присоединять к файлам клиентов специальные памятки, с тем чтоб не пропустить возможность инвестировать деньги клиентов наиболее выгодным образом.

– Да, конечно, – ответил Патрик.

Похоже, к концу недели они смягчились.

– Так, значит, в среду я могу появиться?

– Лучше в четверг, – несколько нерешительно ответил Патрик. – Поговорю с Грегори за ленчем в среду.

– Ну, хорошо, в четверг так в четверг, – сказал я. – А если получится раньше, ты мне звякни.

– Ладно. – Патрик снова говорил как-то неуверенно. – Тебя нет, Геба тоже, и у нас тут полный завал. Диана с Рори должны успеть все до четверга. Попрошу их задержаться.

Я улыбнулся. Рори это наверняка не понравится. К тому же никаких дополнительных выплат за переработку нам не полагалось.

Старший инспектор Томлинсон позвонил в субботу вечером, сказал, что завтра едет в Ливерпуль и что собирается по дороге заехать на квартиру к Гебу. Могу ли я тоже подъехать, где-то к одиннадцати? Я ответил, что да.

И мы с Клаудией решили съездить в Хендон вместе на «Мерседесе», поскольку ей не хотелось торчать одной дома. Я был только рад взять ее с собой.

Полицейский приехал раньше нас и уже допрашивал бедную Шерри Ковак, которая была явно не в восторге от этой процедуры. Глаза покраснели от плача, лицо бледное, осунувшееся. Клаудия немедленно вмешалась, обняла ее за плечи – я даже не успел их познакомить – и увела в кухню.

– Спасибо, что приехали, – сказал старший инспектор и пожал мне руку. – Сожалею, но, похоже, я расстроил мисс Ковак.

– Каким это образом? – спросил я.

– Сказав, что мне нужно съездить с ней в Ливерпуль, провести официальное опознание тела.

Я кивнул.

– Боялся, что так оно и будет. Может, совсем не обязательно подвергать людей таким психологическим травмам. – «Особенно с учетом того, – подумал я, – что одна из пуль угодила Гебу прямо в лицо».

– К сожалению, закон не слишком считается с чувствами людей.

– Но вам следовало бы понимать это, – заметил я.

– Да, – сказал он, глядя мне прямо в глаза. – Я понимаю.

Клаудия вернулась в прихожую, и тут я должным образом представил ее старшему инспектору Томлинсону.

– Так вы тот самый человек, который арестовал моего Ника? – с укором спросила она.

– Нет, дорогая, – поспешил я на помощь полицейскому. – Этот человек меня не арестовывал. Даже напротив, обеспечил мне алиби.

– О, – протянула она. – Что ж, тогда хорошо. Оставлю вас в живых.

Старший инспектор бегло улыбнулся ее шутке и тут же перешел к делу.

– А теперь, – обратился он ко мне, – нельзя ли взглянуть на эти бумаги от «МаниХоум»?

Клаудия вернулась к Шерри на кухню, мы со старшим инспектором прошли в гостиную. Я разложил небольшие склеенные мною квадратики бумаги на письменном столе Геба. Старший инспектор приподнял бровь.

– Я нашел их в мусорной корзине, были разорваны на мелкие клочки, – пояснил я. – Ну и склеил их. Здесь три отдельные квитанции. Одна на восемь тысяч долларов, две – на пять тысяч каждая.

– Так вы хотите сказать, что мистер Ковак получил эти деньги через агентство фирмы «МаниХоум» за неделю до своей смерти?

– Да, – кивнул я. – Это видно по штампам.

– И вы знаете, кто послал ему эти деньги?

– Нет, – ответил я. – В «МаниХоум» спрашивают только имя получателя и так называемый контрольный номер по переводу денег, а затем выплачивают означенную сумму. Похоже, агент не знает имени и фамилии отправителя.

– Эти чертовы компании по переводу денег, – проворчал он. – Похоже, они твердо вознамерились позволять людям переправлять деньги по всему свету совершенно анонимно. Наличные поступают, наличные выплачиваются, никаких вопросов никто не задает. Прямо-таки облегчают жизнь разным злодеям, в особенности наркоторговцам.

– А вы не можете заставить их сказать, кто все-таки послал эти деньги? – спросил я.

– Да они, скорее всего, и сами того не знают, – заметил он. – А если даже отправитель и назвал им свое имя, то наверняка ненастоящее.

– Буч Кэссиди, – пробормотал я.

– Что?

– Имена получателей на платежках, – пояснил я. Вытащил из кармана еще два и тоже выложил на стол. – Буч Кэссиди, Билли Кид, Уайетт Эрп, Джесси Джеймс и Билл Коди. Ясное дело, что имена ненастоящие.

– Иначе говоря, прозвища или клички, которые использовал мистер Ковак при получении денег? – спросил он, пристально всматриваясь в склеенные обрывки.

– Да, – сказал я.

По выражению лица старшего инспектора стало ясно: он немедленно причислил Геба к так называемым злодеям.

– Наркоторговцем он не был, – заметил я. Инспектор поднял на меня глаза. – И мошенником тоже. Просто позволял своим друзьям-американцам делать то, что здесь у нас в Англии вполне легально.

– Азартные игры – грязная штука, – заметил он.

– Возможно, – согласился я. – Но здесь это занятие легальное, налоги платятся, и без этого скачек, возможно, не существовало бы вовсе. Во всяком случае, не в таком масштабе.

Томлинсон поджал губы, точно давая понять, что потеря, по его мнению, невелика. «Интересно, – подумал я, – неужели все полицейские рождаются пуританами? Или же это качество вырабатывается у них за годы службы?»

– И все же мистер Ковак нарушал закон.

– Неужели? – воскликнул я. – Какой именно?

– Подстрекал к дурным поступкам других, – без тени сомнения заметил он.

Я не собирался с ним спорить. Сам был почти уверен, что если сведения об аресте счетов на сайте азартных игр в Интернете не прошли бы мимо чьего-то внимания, Геб столкнулся бы в Штатах с рэкетирами, знай они точно, чем он занимается.

Затем я показал старшему инспектору целую пачку неподписанных кредитных карт, но того, похоже, куда больше интересовали квитанции по денежным переводам через «МаниХоум».

– Так что это нам дает и куда двигаться дальше? – спросил я.

– Заберу эти квитанции, потом поднажму на «МаниХоум». Может, удастся хотя бы узнать, через какие их отделения переводились деньги. Чтобы выяснить это, достаточно номеров переводов. Ну а затем приложим все усилия, чтобы выяснить, чьи инициалы указаны в тех списках.

– Вы действительно думаете, что все это может иметь какое-то отношение к убийству Геба? – спросил я.

– А вы разве нет? – парировал он. – Ведь у нас больше никаких зацепок. Как знать, возможно, мистер Ковак шантажировал одного из своих «клиентов», угрожал, что сообщит властям США об их незаконных азартных играх. Вот они его и убили.

– А вы, я не устаю повторять, весьма подозрительны, господин старший инспектор.

– Подозрение – это на данный момент все, чем мы располагаем, – вполне серьезно заметил он. – Для раскрытия дела этого маловато.

Тут вдруг громко постучали во входную дверь.

– Должно быть, мой сержант, – сказал старший инспектор. – Приехал отвезти меня и мисс Ковак в Ливерпуль.

Мы с Клаудией смотрели, как они отъехали.

– Бедная девочка, – сказала Клаудия и взяла меня за руку. – Все члены семьи отправились в мир иной. Осталась одна-одинешенька.

«По крайней мере, она хоть здорова, – подумал я. – Как это похоже на мою прекрасную Клаудию – думать о других, забывая о своих куда более серьезных проблемах».

– Хочешь, поедем куда-нибудь пообедаем? – спросил я.

– О, с удовольствием.

– Снова в «Луиджи»?

– Не слишком ново, но почему бы нет? Мне там нравится.

И вот мы отправились на машине домой, я оставил ее там, а затем уже пешком прошли по улице и свернули за угол, туда, где находился наш любимый итальянский ресторанчик. Сегодня гостей встречал сам хозяин заведения, Луиджи Пучинелли.

– О, сеньор Фокстон и его прелестная синьорина Клаудия! Buongiorno[9], добро пожаловать! – приветствовал он нас в свойственной ему экспансивной манере. – Столик на двоих? Прекрасно. Следуйте за мной.

И он повел нас к нашему любимому столику у окна.

– Что-то не часто мы видим вас на ленче в нашем заведении, – заметил Луиджи с сильным итальянским акцентом, добавляя «э» к каждому слову, которое заканчивалось на согласную.

– Нет, – кивнул я. – Только по особым случаям.

– Eccellente[10], – с улыбкой сказал он и подал нам меню.

– Grazie, – ответил я, поддерживая эту игру.

В жилах Луиджи текло не больше итальянской крови, чем в моих. Как-то вечером за ужином я разговорился с его матерью, и она со смехом сообщила мне, что Луиджи Пучинелли родился на Тотенхэм-Хай-роуд, буквально в пяти милях отсюда, и был зарегистрирован там как Джим Меткаф.

В любом случае я желал ему только удачи. Еда и обслуживание в его ресторане были выше всяких похвал, заведение процветало, и неважно, что он не был настоящим итальянцем.

Для начала Клаудия заказала для нас обоих antipasto[11], за чем должен был последовать saltimbocca alla pollo[12], я же решил съесть еще и ризотто с грибами.

Первое блюдо мы ели в полном молчании.

– Поговори со мной, – попросила Клаудия. – Это же не последняя трапеза приговоренного к смертной казни.

Я улыбнулся.

– Конечно, нет.

Но оба мы сильно нервничали.

Что принесет нам завтрашний день?..

Я заказал такси на семь вечера, машина приехала, и мы отправились в больницу.

– Не понимаю, какая надобность ехать в больницу за ночь до операции? – спросил я Клаудию, пока мы пробирались через запруженную автомобилями Финчли-роуд.

– Хотят понаблюдать за мной до операции, чтоб сравнить затем результаты анализов до и после.

– А на сколько она назначена? – спросил я.

– Хирург сказал, что займется мной сразу же после утреннего обхода.

«Стало быть, это может состояться в любое время», – подумал я.

По своему опыту – набрался его достаточно еще в бытность мою жокеем – я знал: врачи и хирурги соблюдали расписание не лучше водителей лондонских автобусов в час пик.

– Что ж, по крайней мере, не придется ждать весь день, – с улыбкой заметил я.

Клаудия одарила меня взглядом, говорящим, что она готова ждать хоть целый год.

– Лучше уж пройти через все это, а там будем знать, с чем придется иметь дело.

– Понимаю, – кивнула она. – Но все равно страшно.

Мне тоже было страшно. Просто я старался этого не показывать.

– Все будет хорошо, – как можно убедительнее произнес я. – Ты же сама говорила, что рак обнаружен на ранней стадии, и я посмотрел данные в Интернете. Ты обязательно поправишься. Вот увидишь.

– О, Ник, – пробормотала она и крепко сжала мою руку. В глазах ее стояли слезы.

Я притянул ее к себе, и какое-то время мы сидели в полном молчании, пока машина проезжала через Риджент-парк, а затем свернула на Юстон-роуд.

Клаудию провели в приемный покой, сотрудники которого с удручающей торопливостью проделали все положенные при поступлении пациента процедуры. Они не то что были к нам холодны или невнимательны, но несколько раз заставили нас почувствовать себя неловко и даже глупо.

Меня попросили подождать в коридоре, пока медсестры и прочий персонал производили свои действия. Изо рта и носа Клаудии были взяты соскобы, затем то же самое проделали и с более интимными частями тела. Взяли кровь и мочу на анализ.

Примерно через пару часов они наконец объявили, что она готова для утренней операции, и оставили нас в покое. Я вошел в палату, выключил верхний свет, оставил лишь лапочку для чтения в изголовье кровати. И в помещении сразу стало уютнее.

Затем придвинул к постели стул, сел, взял ее за руку.

– Поезжай домой, – сказала Клаудия. – Со мной все будет в порядке.

– Меня можно вывести отсюда только силой, – ответил я. – Никуда не уйду.

Клаудия откинула голову на подушку и улыбнулась.

– Ладно, – сказала она.

До сих пор не верилось, что я столь превратно истолковал происходящее с ней. Вел себя как полный дурак. А могу оказаться в еще более печальном положении. При одной только мысли о том, что с ней может случиться худшее, меня прошибал холодный пот.

– Ты должна поспать, милая, – сказал я Клаудии. – Завтра тебе понадобятся все твои силы.

– Эта чертова постель такая жесткая. Спина просто разламывается от боли.

Еще несколько минут я возился с панелью управления кроватью, приподнимая то изголовье, то изножье, чтобы ей было удобнее. Не получилось.

– Неужели нельзя было сделать эти чертовы кровати такими, чтоб на них можно было лежать? – пожаловалась Клаудия. – Первое, о чем им следовало бы подумать.

Я понимал, что происходит. Ее раздражала каждая мелочь. Верный признак того, что она сильно нервничает. И мне оставалось лишь нежно улыбаться и соглашаться с ней во всем.

– Да, дорогая, – сказал я. – А теперь закрой глазки и попробуй уснуть.

– Ага, уснешь тут на этом долбаном ложе, – пробормотала она и повернулась ко мне спиной.

Но вот наконец воркотня стихла, и вскоре по тихому посапыванию я понял, что она спит. Я пересел в кресло и закрыл глаза.

В палату заглянула медсестра, включила верхний свет.

– Время справить естественные нужды, – громко объявила она.

И так продолжалось всю ночь – с интервалами часа в два приходили то мерить температуру, то давление, то брать кровь на анализ. И всякий раз палату при этом заливал ослепительный свет. Больницы явно не предназначены для релаксации и отдохновения.

Домой меня никто не прогонял. И я остался, хотя, должен признаться, провел не самую лучшую и спокойную в жизни ночь.

Завтрак Клаудия есть не стала, да ей и не предлагали – на крючке возле двери висела табличка с надписью «ЕСТЬ ПЕРЕД ОПЕРАЦИЕЙ ЗАПРЕЩЕНО». А потому я примерно в шесть утра спустился в вестибюль в поисках местечка, где можно было бы выпить чашку кофе и съесть булочку, пока пациентка принимает душ.

Примерно в восемь тридцать появился мистер Томик, хирург. На нем была голубая пластиковая туника и светло-голубые брюки – специальный костюм для операционной. Он принес с собой какие-то бумаги и толстую ручку-маркер, с помощью которой нарисовал большую черную стрелку на левой стороне живота Клаудии, чуть ниже пупка.

– Мы же не хотим выбрать неверное направление, правильно? – заметил он.

Не слишком ободряющее начало.

– Что именно вы собираетесь делать? – спросил я.

– Сделаем два маленьких надреза, вот здесь и здесь. – И он показал, где именно. – Затем с помощью лапароскопа как следует рассмотрим, что там творится внутри. Ну и потом полностью удалим левый яичник, – ответил он. – Я также планирую взять клиновидную биопсию с правого яичника.

– А что это такое, клиновидная биопсия? – спросил я.

– Крохотный кусочек ткани, его отщипывают, а затем подвергают анализу с целью проверить, все ли там чисто, – сказал он. – Потом зашью все дырочки, и Клаудия вернется в палату, вы и опомниться не успеете. В целом вся процедура занимает около часа, ну, может, чуточку больше.

– А если биопсия покажет, что не все чисто? – спросила Клаудия.

– Если я определю это сразу, просто на глаз, – ответил он, – тогда мне придется удалить и второй яичник. Если нет, ткань отправят в лабораторию на анализы. Есть шанс, правда, совсем мизерный, что мне придется провести полную гистероктомию, если обнаружу раковые клетки, прикрепленные к матке. Но, судя по результатам сканирования, это маловероятно.

Клаудия смотрела на меня расширенными от страха глазами.

Мистер Томик заметил это.

– Вот что, Клаудия, – сказал он, – обещаю минимальное хирургическое вмешательство. Но если придется сделать это, то сделаю. Ведь опухоль и метастазы сами собой не рассосутся. И я должен сказать вам все прямо и честно, поскольку мне нужно ваше согласие на дальнейшие действия. И вы прекрасно понимаете, что я не стану будить вас посреди операции и спрашивать разрешения удалить матку, если это потребуется для спасения вашей жизни. – Он улыбнулся ей. – Но, честное слово, не думаю, что дойдет до этого.

– А нельзя ли просто удалить опухоль? – спросил я. – И не трогать при этом яичник?

– Раковые клетки, скорее всего, распространились по всему яичнику, и это единственный способ остановить заболевание.

– Но если второй яичник в порядке, его ведь не обязательно удалять?

– Давайте преодолевать проблемы по мере их поступления, – сказал он. – Обсудим будущее после операции.

Из этого я понял, что и второй яичник, скорее всего, «не чист».

И желание мамы заиметь наконец внуков вряд ли сбудется.

– Ну, ладно, – сказал мистер Томик. – Мне нужна ваша подпись, вот здесь. – Он показал. – И здесь. И вот тут тоже, пожалуйста.

Клаудия взглянула на меня, в глазах ее читалось отчаяние. Я стиснул зубы и кивнул. Она подписала бумаги. У нас не было выбора.

– Прекрасно, – сказал хирург и забрал у нее бумаги. – Увидимся в операционной, минут через двадцать. За вами придут.

Мне хотелось сказать ему, чтоб осторожней обращался с моей девочкой. Но я не стал. Конечно, он будет осторожен. Иначе какой из него врач?..

Если вечер выдался трудным, то следующие двадцать минут ожидания показались просто невыносимыми.

Уходя, мистер Томик оставил дверь в палату открытой, и мы с Клаудией всякий раз вздрагивали, когда кто-то проходил мимо по коридору.

Что тут можно было сказать? Ничего. И мы молчали. И не сводили глаз с настенных часов, стрелки которых неумолимо переползли с без десяти минут девять до девяти, затем показали пять минут десятого и десять минут десятого.

Клаудия так крепко держала меня за руку, словно от этого зависела вся ее жизнь.

– Все будет хорошо, – сказал я. – Ты же сама слышала, что он сказал. Вернешься сюда и заметить не успеешь, что все уже позади.

– О, Ник, – несчастным голосом простонала она, – если у меня останется хотя бы крохотный кусочек яичника, давай постараемся заиметь детишек.

– Обязательно, – сказал я. – Ловлю тебя на слове.

– А ты сначала женишься на мне? – спросила она.

– Можешь не сомневаться.

Необычное предложение руки и сердца. Но ведь и находились мы в необычной ситуации.

Пятнадцать минут десятого в палату вошел санитар в таком же, как у хирурга, голубом одеянии и плотной матерчатой шапочке на голове.

– Пожалуйста, поаккуратней там с моей невестой, – сказал я, когда он начал выкатывать кровать из палаты в коридор. – Она очень мне дорога.

Я проводил Клаудию до лифта, там меня остановили и сказали, что дальше нельзя. Я последний раз взглянул на испуганное лицо любимой, затем двери лифта закрылись, и она скрылась из виду. Как-то слишком, на мой взгляд, быстро.

Я вернулся в палату и уселся в кресло.

Никогда прежде не чувствовал я себя таким несчастным, беспомощным и одиноким.

Честно говоря, не слишком удачное начало помолвки.

Клаудия отсутствовала почти три часа. К этому времени я чуть ли не бился головой об стенку от отчаяния и тревоги.

Просидеть три часа в больничной палате в ожидании оказалось куда как страшней и хуже, чем провести втрое больше времени в камере полицейского участка в Паддингтон-Грин.

Какое-то время я размышлял над тем, что именно происходит наверху, в операционной, мысленно поделив циферблат часов на сегменты. Сперва попробовал сообразить, сколько времени уйдет на то, чтоб усыпить Клаудию; затем – как долго хирург будет делать эти самые свои надрезы. Потом: сколько времени ему понадобится, чтоб вырезать яичник, ну и так далее. Я понятия не имел о том, верны ли эти мои исчисления – скорее всего, нет, – но занятие немного успокаивало.

Согласно этим исчислениям Клаудия должна была вернуться в палату через два часа, и когда этого не произошло, воображение начало подсказывать самые ужасные варианты развития событий. Часы на стене продолжали неумолимо тикать, словно смеясь надо мной. А Клаудии все не было.

Ко времени, когда я наконец услышал, как ее везут по коридору, я уже полностью был уверен в том, что все прошло ужасно, что Клаудия умерла на операционном столе.

Но она не умерла. Ей было холодно, все тело сотрясала дрожь.

Я страшно обрадовался, увидев ее, и не сразу заметил, что состояние ее хорошим никак было нельзя назвать. Она испытывала боль, ее тошнило от анестезии. И еще ей никак не удавалось сдержать эту противную дрожь.

– Вполне нормальное явление, – сказала медсестра, когда я спросил, почему она так дрожит. – Скоро будет в полном порядке.

– А нельзя ли принести еще одно одеяло? – спросил я.

Медсестра нехотя согласилась, и вскоре дрожь прекратилась, Клаудия немного расслабилась. А потом уснула.

Мистер Томик пришел проведать нас часа в два, когда Клаудия еще спала.

– У меня есть новости, хорошие и не очень, – тихо сказал он мне. – Начнем с хороших. Я удалил только один яичник, второй выглядит вполне здоровым. Но я все равно отщипнул кусочек для биопсии, его уже передали в лабораторию для проведения анализов.

– Ну а не очень хорошие? – спросил я.

– Рак проник не только в яичник, как мы полагали, метастазы вышли на поверхность. С помощью сканирования точно определить не всегда удается.

– И что это означает? – спросил я.

– Это означает: есть вероятность того, что раковые клетки яичника могут оказаться в жидкости внутри брюшной полости. Сказать наверняка можно только по завершении лабораторных анализов.

– И?..

– Чтоб убедиться, что все раковые клетки уничтожены полностью, Клаудии, возможно, придется пройти один или два курса химиотерапии.

– Химиотерапии?

– Боюсь, что да, – ответил он. – Ну, просто чтоб окончательно убедиться.

– Это значит, что я потеряю волосы? Совсем облысею? – спросила Клаудия. Она лежала с закрытыми глазами, но, оказывается, не спала и все слышала.

– Возможно, – ответил врач, – хотя сегодня у нас появились новые препараты, значительно лучше прежних. – Я воспринял этот его ответ как «да», она облысеет. – Но волосы очень быстро отрастут.

Длинные, гладкие, черные, как вороново крыло, волосы Клаудии всегда были предметом ее гордости.

– Так, значит, прямо сейчас надо начинать химиотерапию? – спросил я.

– Нет, только через несколько недель, – ответил он. – Сперва дадим Клаудии время оправиться после операции.

– А это может как-то повлиять на второй яичник? – не унимался я. – Читал в Интернете, что некоторые лекарства от рака приводят к бесплодию.

– Мы используем очень мощные средства, – сказал он. – Они атакуют те клетки, которые быстро размножаются делением, к примеру, раковые. Но также могут до какой-то степени повлиять и на другие клетки и органы. Насколько я понимаю, сохранение способности к деторождению является для вас приоритетом?

– Да, – тут же выпалила Клаудия, не открывая глаз.

– В таком случае мы будем очень и очень осторожны, – сказал он. – Правильно?

В половине четвертого я оставил Клаудию в больнице и поехал домой, переодеться и принять душ. Я воспользовался Северной линией метрополитена, сел на «Уоррен-стрит» и доехал до «Финчли Сентрал».

– Я ненадолго, – сказал я Клаудии. – Часика на полтора, не больше. Тебе что-нибудь принести?

– Новое тело, – с несчастным видом пробормотала она.

– Меня вполне устраивает это, – с вымученной улыбкой сказал ей я.

Врач сказал, что она должна провести в больнице еще одну ночь, обещал выписать на следующий день или самое позднее – в четверг.

Перед станцией «Ист Финчли» поезд вырвался из темного туннеля, в глаза ударил яркий солнечный свет. Добрый знак. Он означал, что я почти уже дома.

Я шел по Личфилд-гроув и вдруг увидел, что у двери моего дома стоит какой-то мужчина и жмет пальцем на кнопку звонка. Я уже хотел окликнуть его, но тут он слегка повернул голову, словно оглядываясь через плечо.

Несмотря на то что я сказал полиции, что толком не разглядел убийцу Геба в Эйнтри, я тут же узнал его. Убийца стоял у двери моего дома на Финчли, и было ясно: он навестил меня вовсе не для того, чтоб осведомиться о моем здоровье.

Сердце екнуло и заколотилось, как бешеное, я с трудом подавил крик. И уже начал было заворачивать назад, но тут глаза наши встретились, и я увидел в правой его руке продолговатый черный предмет: пистолет с глушителем.

«Вот гадина», – подумал я.

Развернулся и помчался прочь по Личфилд-гроув по направлению к Риджент-Парк-роуд.

Нашу улицу в часы пик иногда использовали для объезда, и машин тут бывало полно, но сейчас, в четыре часа дня, она выглядела сонной и пустынной, не было видно даже детишек, спешащих из школы домой.

«Безопасно там, где много людей, – подумал я. – Ясно, что он не станет убивать меня на глазах свидетелей. Но с другой стороны, он убил Геба на ипподроме, где собралось около шестидесяти тысяч зрителей».

Я оглянулся через плечо – для этого пришлось развернуться чуть ли не всем корпусом из-за поврежденных шейных позвонков. Это было ошибкой.

Пуля просвистела слева от меня.

Я припустился бежать еще быстрей и закричал.

– Помогите! Помогите! – во все горло завопил я. – Звоните в полицию!

Но никто не откликнулся, а дыхание нужно было беречь для бега. И находился я не в лучшей спортивной форме.

Показалось, что мимо просвистела еще одна пуля, со звоном срикошетила от тротуарного бордюра, но оглядываться и проверять, так ли это, я не стал.

Целым и невредимым я добежал до Риджент-Парк-роуд и свернул влево, за угол. И, не сбавляя скорости, ворвался в магазинчик мистера Пателя, где покупал газеты, промчался мимо ошарашенного владельца, забежал за прилавок, пригнулся и спрятался там, с трудом переводя дух.

– Мистер Патель, – задыхаясь, пробормотал я, – за мной гонятся. Пожалуйста, вызовите полицию.

Не знаю почему, возможно, благодаря своему происхождению, мистер Патель не рассердился и не стал спрашивать, почему я спрятался у него за прилавком. Просто стоял и молча смотрел на меня сверху вниз, слегка приподняв брови, точно был немного удивлен столь странным поведением англичанина.

– Мистер Патель, – настойчиво повторил я. – За мной гонится очень опасный человек. Пожалуйста, не смотрите на меня, иначе он сразу поймет, где я спрятался. И прошу вас, вызовите полицию.

– Какой человек? – спросил он, продолжая смотреть на меня сверху вниз.

– Мужчина, за окном, – сказал я. Мистер Патель посмотрел.

И тут я вспомнил, что в кармане у меня мобильник. Уже набирая номер 999, я услышал, как дверь в лавку отворилась, звякнул колокольчик.

Я затаил дыхание. Слышал лишь громкое биение сердца в груди.

– Служба спасения, с кем вас соединить? – раздался в трубке мобильника голос.

Я сунул телефон под мышку в надежде, что вошедший не услышит этого голоса.

– Да? – произнес мистер Патель. – Чем могу служить, сэр?

Пришелец не ответил, я старался не дышать, казалось, грудная клетка вот-вот разорвется.

– Что вам угодно, сэр? – уже громче спросил мистер Патель.

И снова остался без ответа. Я слышал лишь приглушенные шаги.

Как-то дышать все же надо, и я неслышно выпустил воздух из груди и так же осторожно набрал глоток свежего.

Все же хотелось видеть, что происходит в лавке. И вот через несколько секунд я услышал, как снова звякнул колокольчик и дверь затворилась. Все равно непонятно, где теперь убийца, вышел на улицу или остался в лавке?

Мистер Патель продолжал стоять совершенно неподвижно. Поза его мне ничего не говорила.

– Он вышел, – вымолвил он наконец.

– И что делает? – спросил я.

– Стоит на улице и оглядывается, – ответил мистер Патель. – Кто он такой и почему вас преследует? Вы что, преступник?

– Нет, – ответил я. – Я не преступник.

И тут вспомнил про телефон, зажатый под мышкой. Оператор, очевидно, отчаялся ждать и повесил трубку. Я снова набрал 999.

– Служба спасения, с кем вас соединить? – произнес тот же голос.

– С полицией, – сказал я.

– Полиция, говорите, – прозвучал через секунду уже другой голос.

– Тут человек, он вооружен. На углу улицы Риджент-Парк-роуд в Финчли, – торопливо произнес я.

Мистер Патель глянул на меня сверху вниз.

– Мистер Патель, – раздраженно произнес я, – пожалуйста, не надо на меня смотреть. Тот тип может увидеть и снова войдет в магазин.

– Номер дома на Риджент-Парк-роуд? – спросил голос в телефоне.

– На углу с Личфилд-гроув, – ответил я. – Пожалуйста, приезжайте побыстрей!

– Ваше имя, сэр?

– Фокстон, – бросил я в трубку. – Мистер Патель, что сейчас делает этот тип?

– Уходит. Нет… Остановился. Оглядывается назад. О, господи боже, он возвращается! Идет прямо сюда!

Мистер Патель наклонился, снял с крючка под прилавком связку ключей и исчез из виду.

– Куда? Что вы делаете? – крикнул я.

– Иду запереть дверь, – ответил он.

У меня не было времени поразмыслить над тем, хорошая это идея или плохая, – я услышал, как мистер Патель повернул ключ в замке. Теперь убийца знает наверняка, где я спрятался. В следующую секунду я услышал, как он трясет и дергает дверь.

– Мистер Патель, – крикнул я, – отойдите от двери! У этого человека пистолет!

– Все в порядке, мистер Фокстон, – усмехнувшись, сказал он. – Это не он трясет дверь, это я. А тот человек ушел. Я его больше не вижу.

Что вовсе не означало, что убийца не затаился где-то поблизости. А потому я предпочел остаться под прилавком. Сердцебиение немного унялось, но мне по-прежнему было не до смеха.

– А теперь скажите, мистер Фокстон, почему этот человек гоняется за вами? Это было прямо как в кино!

– Нет, – ответил я. – Никакое не кино, все по-настоящему. Он хотел убить меня.

– Но за что? Почему?

Хороший вопрос. Очень даже хороший.

Я оставался сидеть на полу за прилавком, когда прибыла полиция. На то, чтоб добраться до магазина мистера Пателя, у них ушло минут сорок, а мне пришлось еще два раза набирать 999. И вот наконец у дверей появились два вооруженных до зубов парня в бронежилетах. Мистер Патель впустил их.

– Как раз вовремя, – иронично заметил я, вылезая из-под прилавка.

– Мистер Фокстон? – осведомился один из полицейских, держа пистолет-автомат наготове, с пальцем на спусковом крючке.

– Да, он самый, – ответил я.

– Вы вооружены, сэр?

– Нет.

– Пожалуйста, руки за голову, – скомандовал один из них и прицелился в меня из автомата.

– Но это не я бегал тут с пистолетом! – раздраженно воскликнул я. – Тот человек меня преследовал!

– Руки за голову, кому говорят! – повторил полицейский, и в голосе его звучала угроза. – И вы тоже, сэр, – и он повел стволом автомата в сторону мистера Пателя.

И вот мы оба встали, заложив руки за головы. Мистер Патель улыбался во весь рот – наверное, думал, что это какой-то розыгрыш.

Подошел второй офицер, обыскал меня, предварительно убедившись, что не стоит на линии огня между мной и своим коллегой с автоматом. Затем проделал то же самое с мистером Пателем. Потом прошел через весь магазин и скрылся за пластиковой шторкой, отделявшей основное помещение от подсобки. Вскоре возник снова и отрицательно помотал головой. Лишь после этого полицейские немного расслабились.

– Прошу прощения, сэр, – сказал первый полицейский и перекинул автомат через плечо. – Но излишняя предосторожность никогда не помешает.

Я медленно опустил руки.

– Что так долго ехали?

– Пришлось перекрывать весь район, – ответил он. – Стандартная практика, когда поступает сообщение о вооруженном человеке на улице. – Он прижал палец к уху, очевидно слушая кого-то по рации, вмонтированной в шлем. – А теперь, сэр, – обратился он ко мне, – мой начальник хотел бы знать, можете вы описать того человека с пистолетом? – Сам тон предполагал, что он не очень-то верит в то, что средь бела дня по улицам Финчли разгуливает вооруженный мужчина.

– Думаю, могу предложить вам нечто лучшее, – ответил я. – Скажите, мистер Патель, у вашей охранной системы есть записывающее устройство? – И я выждал какое-то время, чтоб полицейские наконец-то обратили внимание на небольшую белую видеокамеру, закрепленную над полками с сигаретами.

– Ну, конечно, – ответил Патель. – Пришлось повесить одну, чтоб ловить юнцов-хулиганов, которые только и норовят стащить что-нибудь из магазина.

– В таком случае, офицер, – сказал я, – будьте так любезны, проинформируйте старшего инспектора Томлинсона из Мерсесайд-Парк, что у нас есть изображение убийцы Геба Ковака на видео.

И все же как он узнал, где меня искать? И почему хотел убить?

Глава 12

В конце концов именно я позвонил старшему инспектору Томлинсону, но только после того, как команда быстрого реагирования закончила разбираться с происшествием в Финчли.

– Так вы утверждаете, что видели мужчину, стоявшего у входной двери в ваш дом? – спросил начальник отряда быстрого реагирования. Мы все еще находились в лавке мистера Пателя.

– Да, – ответил я. – И он звонил в дверь.

– И у него был пистолет?

– Да, – снова сказал я. – С глушителем.

Было нечто в его голосе, подсказывающее, что он не слишком мне верит. Ведь Патель никакого пистолета не видел, как, похоже, и все остальные.

– Он стрелял в меня, – сказал я. – Когда я бежал по Личфилд-гроув. Выстрелил дважды. Я слышал, как пули просвистели над головой.

Тут же были отправлены люди обыскивать территорию, и вскоре один из них вернулся с пластиковым пакетом, где лежали две пустые медные гильзы.

Тут лица у всех сразу стали серьезными. И мне наконец поверили.

– Вам придется проехать с нами в участок, – сказал старший офицер. – И написать заявление.

– А здесь никак нельзя? – осведомился я.

– Мне нужно открыть лавку, – с мольбой в голосе произнес Патель.

– Тогда, может, у меня дома? – спросил я. – Мне необходимо вернуться в больницу при университете. Сегодня утром моей невесте сделали операцию, она меня ждет.

Начальник нехотя согласился, и мы вместе с ним зашагали по Личфилд-роуд к моему дому. Улица была перекрыта, машины сюда не пропускали, примерно с дюжину полицейских в темно-синей униформе, выстроившись в линию и низко пригнувшись, прочесывали проезжую часть, тротуар и прилегающую к нему территорию.

– Ищут патроны, – пояснил офицер, не дожидаясь моего вопроса. – К двери не прикасайтесь, – сказал он, когда мы подошли к дому. – И к звонку тоже.

Я осторожно открыл дверь ключом, и мы прошли на кухню.

– А теперь, мистер Фокстон, – официально начал офицер, – объясните мне, зачем этому человеку с пистолетом понадобилось звонить вам в дверь?

Я и сам задавал себе тот же вопрос вот уже добрый час.

– Уверен, он хотел меня убить, – ответил я.

– Ужас какой. Но почему?

Действительно, почему? Ведь он с легкостью мог сделать это и в Эйнтри, прикончить меня вместе с Гебом. Что же изменилось за последние десять дней, что заставило убийцу попытаться прикончить меня именно сейчас, а не тогда?..

И я рассказал полицейскому об убийстве на скачках «Гранд нэшнл», а закончив, снова попросил разрешения позвонить старшему инспектору Томлинсону.

– Бог ты мой, мистер Фокстон! – воскликнул со смешком офицер. – Похоже, у вас вошло в привычку давать показания полиции.

– Можете мне поверить, готов избавиться от этой привычки при малейшей возможности, – парировал я.

Офицер какое-то время переговаривался с Томлинсоном по телефону, волей-неволей я слышал часть этого разговора. Речь шла о видеопленке, которую изъяла полиция у мистера Пателя. Мы просмотрели ее еще в лавке, на маленьком черно-белом экране, установленном в подсобке. При виде зернистого изображения мужчины, вошедшего в лавку мистера Пателя, мелкие волоски у меня на руках и шее встали дыбом. Вот убийца сделал пару шагов, остановился, огляделся по сторонам. Затем прошел через все помещение, заглянул за пластиковую штору, отделявшую его от подсобки. Потом отошел, толкнул входную дверь и вышел на улицу, захлопнув дверь за собой. К сожалению, камера видеонаблюдения размещалась под таким углом, что разглядеть, что он делал дальше, было невозможно. И ни на одном из кадров не было видно пистолета, который он, очевидно, держал в кармане своей куртки с капюшоном.

Я содрогнулся. Ведь поначалу я собирался укрыться в подсобке. Что бы тогда со мной было?

– Старший инспектор Томлинсон хочет сказать вам пару слов. – И он протянул мне трубку.

– Да? – сказал я.

– Как считаете, по какой причине вас кто-то хотел убить?

– Понятия не имею, – ответил я. – И потом, даже если и хотели, зачем понадобилось столько ждать? Почему нельзя было сделать это в Эйнтри, не прикончить следом за Гебом? Стало быть, с тех пор что-то изменилось.

– Но что именно? – спросил он. – Вы пытались выяснить, чьи инициалы указаны в тех списках?

– Нет, не пытался. Ездил к агенту в отделение «МаниХоум». Спрашивал о квитанциях, но было это в пятницу.

– Пусть расследованием занимаются профессионалы, мистер Фокстон, – сухо произнес старший инспектор.

Явно хочет отшить меня, чтоб не путался под ногами.

– Но если б я не занимался, – возразил я, – тогда бы вы не узнали об американцах, которые играли в азартные игры, используя кредитные карты мистера Ковака.

– Ну, точно мы этого не знаем, – пробормотал он.

«Может, и нет», – подумал я, уверенный в своей правоте.

– Так как вы собираетесь ловить этого парня? – спросил его я. – Есть надежда, что схватите до того, как он меня пристрелит?

– Суперинтендант Иринг объявил план-перехват, ориентировки разосланы повсюду, на железнодорожные станции, в аэропорты и порты, распечатаны кадры с изображением этого человека. Мы связались с телевизионщиками, пленку покажут в ближайших новостях.

Но мне показалось это недостаточным.

– Разве у вас нет картотеки со всякими там подозрительными личностями и преступниками? – спросил я. – Я мог бы посмотреть, вдруг он там? Не чувствую себя в безопасности, пока этот тип разгуливает на свободе.

– С этим вам лучше обратиться к суперинтенданту Ирингу, – сказал он.

И он передал ему трубку, но разговор меня не слишком обнадежил.

– Видите ли, у нас буквально десятки тысяч этих фотографий, – сказал он. – На то, чтоб просмотреть их все, уйдет несколько недель, и это притом, что нашего человека может и вовсе там не оказаться. Так что дело того не стоит. Нам нужно нечто другое, могущее указать верное направление в поисках. Возможно, удастся получить отпечаток пальца с вашего дверного звонка. Так что наберитесь терпения, мистер Фокстон. Видеоизображение вполне пристойное, может принести пользу, когда его покажут в новостях.

Если я только доживу до этого.

– А вы не могли бы обеспечить мне защиту полиции? – спросил я. – В каком-нибудь доме-сейфе, что-то в этом роде?

– Ну, может, у Ми-15 и есть дома-сейфы. А мы не располагаем, – с улыбкой заметил он. – Насмотрелись фильмов по ящику.

– Но ведь кто-то действительно пытался меня убить, – в отчаянии возразил я. – И ваш долг – предотвратить второе покушение. Мне нужна защита.

– Извините, – сказал он, – но у нас просто не хватает людей.

Как же, не хватает у них людей! Я сам только что видел, как дюжина полицейских ползала по дороге чуть ли не на четвереньках, разыскивая гильзы. А вот на то, чтоб предупредить убийство, – видите ли, нет. Черт знает что!

– И что мне делать? – спросил я. – Просто сидеть и ждать, когда меня придут убивать, так, что ли?

– Наверное, оставаться дома вам все же не стоит, – сказал он. – У вас есть куда пойти?

О доме и конторе не могло быть и речи. Куда еще?..

– Поеду в больницу, где лежит моя девушка, – сказал я.

Один из членов отряда быстрого реагирования согласился подождать в доме, пока я с запозданием приму душ и переоденусь. Затем я побросал в чемодан кое-какие вещи, в том числе – компьютер, и поехал в больницу в одном из полицейских фургонов.

– Это самое большее, что мы можем для вас сделать, – сказали они.

Я даже заставил водителя сделать довольно большой крюк у Свисс-Коттэдж, убедиться, что нас никто не преследует.

И, разумеется, никто нас не преследовал. Да и какой убийца станет преследовать фургон, битком набитый вооруженными полицейскими? Хотя тут же вспомнился парень с пистолетом, не побоявшийся застрелить Геба на глазах шестидесяти тысяч свидетелей. Он же ломился в дверь моего дома средь бела дня с целью прикончить меня.

Тут я не мог не вспомнить о Джилле Дандо, известном британском телеведущем, которого застрелили точно таким же образом на Фулхем-стрит.

Кстати, убийцу так и не нашли.

Когда я вошел в палату, Клаудия все еще спала. Она даже не заметила, что я отсутствовал часа четыре вместо обещанных полутора.

Меня целым и невредимым высадили из полицейского фургона прямо перед главным входом в больницу, и я направился в палату к Клаудии, нервно поглядывая на каждого, кто попадался по пути. У меня едва не случился сердечный приступ, когда я вошел в лифт. Двери уже начали закрываться, как вдруг в кабину в последний момент заскочил какой-то мужчина, немного похожий на моего преследователя.

Нет, если так пойдет и дальше, нервный срыв мне обеспечен.

Я затворил дверь в палату Клаудии и заметил, что запереться изнутри нельзя – ни замка, ни защелки не было.

Тут я еще больше занервничал.

Вряд ли убийца откажется от своих намерений лишь потому, что однажды упустил меня. Наверняка он – профессиональный убийца и, как большинство профессионалов, любит доводить дело до конца.

Чертова полиция! Я чувствовал себя таким уязвимым. И считал, что мне непременно нужна защита, в противном случае я обречен. Нет, конечно, меня могут убить и при наличии телохранителя, но с ним я бы чувствовал себя в большей безопасности. Хотя как посмотреть… Взять, к примеру, миссис Ганди, индийского премьер-министра, ее застрелил собственный охранник, так что вооруженная защита не всегда срабатывает.

Так что же мне делать?

Нельзя же прятаться вечно. Но какая альтернатива? Может, мне стоит обзавестись пуленепробиваемым жилетом?

Нет. Все же главная цель – выяснить, кто и за что пытался убить меня, и попытаться остановить их. Или, по крайней мере, избавить от необходимости прикончить меня.

Легко сказать…

Нет, действительно, почему меня хотят устранить? В чем корень проблемы?

Наверное, я должен знать или иметь нечто такое, что некто утаивает от других. И чтоб сохранить эту тайну, меня было решено убрать.

Но что же это может быть?

В полиции уже имеются переданные мной выписки по кредитным картам и квитанции денежных переводов «МаниХоум», так что дело наверняка не в них. Возможно, я унаследовал от Геба нечто такое, что каким-то образом выдает убийцу?

Клаудия тихо застонала и проснулась.

– Привет, дорогая, – сказал я. – Как самочувствие?

– Паршиво, – пробормотала она. – И еще ужасно хочется пить.

Я налил в пластиковый стаканчик воды из кувшина, что стоял на тумбочке возле кровати, подал ей.

– Только потихоньку, – предупредил я. – Медсестра говорила, пить надо маленькими глотками.

Она жадно отпила несколько больших, отдала стакан мне.

– Все болит, – пожаловалась Клаудия. – И еще, кажется, меня всю раздуло.

– Мистер Томик предупреждал, что такие ощущения могут возникнуть. Но они пройдут через день или два.

Это ее, похоже, не успокоило.

– Помоги, хочу сесть, – попросила она. – Лежать в этой кровати чертовски неудобно.

Я исполнил ее просьбу, подоткнул за спину подушки, но лучше ей не стало. «И не станет, – подумал я, – пока боль не прекратится».

Затем я включил телевизор, посмотреть новости, и приглушил звук, чтобы ее не беспокоить.

В лондонских новостях превалировало сообщение о человеке с пистолетом. Полиция, верная своему слову, убедила телевизионную компанию включить в выпуск видеоролик с изображением убийцы Геба, врывающегося в магазин, озирающегося по сторонам и выбегающего на улицу. Затем они показали его физиономию крупным планом, причем смотрел он при этом прямо в камеру.

И при виде его лица я еще больше занервничал.

Затем ведущий предупредил зрителей, что, если кто из них увидит этого человека, приближаться к нему не следует и надо немедленно сообщить в полицию. Этот мужчина вооружен и очень опасен. Однако телеведущий и словом не упомянул о Гебе Коваке или убийстве в Эйнтри.

Так стала ли ситуация для меня безопасней после этого выпуска новостей и демонстрации видеоролика?

Я вспомнил о мистере Пателе. Наверное, он тоже рискует. Ведь именно он лучше всех других разглядел убийцу. Я даже похолодел при мысли о том, какой смертельной опасности подверг мистера Пателя, спрятавшись у него под прилавком. Но что еще мне оставалось делать? Бежать куда глаза глядят по улице и получить пулю в спину?

Я переключился на другой канал и просмотрел еще один аналогичный новостной выпуск, силясь узнать человека, чье лицо заполняло экран. Нет, я не узнавал его и видел до этого лишь два раза, в Эйнтри и на улице в Финчли. Тем не менее я пытался уловить хоть какое-то сходство. Но ничего не получилось.

К счастью, Клаудия проспала оба новостных выпуска. Ей и без того досталось, бедняжке, и отягощать ее новыми проблемами я не хотел. Да и потом, она здесь вовсе ни при чем.

Пока она спала, я пытался сообразить, где можно переночевать. В Финчли нельзя, это ясно, но перспектива провести еще одну ночь в палате, сидя в неудобном кресле, не слишком грела.

Поскольку ключ до сих пор лежал у меня в кармане, я начал подумывать о том, а не поехать ли на квартиру Геба в Хендоне. Однако не хотелось заявляться туда среди ночи, будить и пугать Шерри после малоприятной ее поездки в Ливерпуль. А потому я использовал мобильник и нашел дешевый номер в гостинице неподалеку от больницы – прямо за углом, в Юстон-Сквер-Гарденс. Свободных номеров там было полно, фамилии своей по телефону я не назвал. Решил незаметно прошмыгнуть туда, выйдя из больницы. Так оно безопаснее.

Тут в палату к Клаудии снова зашла медсестра, снять показания приборов и подготовить пациентку к ночи. Самый удобный момент, чтоб ретироваться.

– Спокойной ночи, дорогая, – сказал я. – Вернусь утром.

– Что на работе? – сонно спросила она.

– Позвоню в контору и скажу, что не приду, – ответил я. – Работа подождет.

Она улыбнулась, откинула голову на подушку. Она выглядела такой беззащитной, бледное лицо почти сливалось с сероватым фоном больничного постельного белья. Мы должны были непременно убить этого монстра, рак, пожирающий наше с ней счастье. И если химиотерапия понадобится, что ж, придется пройти и через это. Кратковременный дискомфорт ради окончательной победы над болезнью – об этом мы должны думать, в это верить.

Я зарегистрировался в гостинице под вымышленным именем, заплатил за номер вперед наличными, предварительно извлеченными из банкомата у «Юстон Стейшн». Наверное, суперинтендант был прав: я слишком много смотрел телевизор. Я и сам сомневался в том, что у мужчины с пушкой был доступ к моим счетам по кредитной карте, но решил, что излишняя предосторожность не помешает.

Из больницы я вышел через главную дверь – здесь, в отличие от заднего входа, не было тенистых закоулков. Вышел и какое-то время, укрывшись за колонной, осматривался, проверяя, не поджидает ли кто меня поблизости с пистолетом с глушителем.

К тому же я вышел из больницы не один, а вместе с группой уборщиков, закончивших дежурство.

Но никто не выстрелил, никто не пустился за мной вдогонку. Хотя как знать? Ведь Геб погиб в Эйнтри, даже не успев понять, что происходит.

Попав в номер, я заперся изнутри, затем подсунул под дверную ручку стул с высокой спинкой. Лишь после этого немного расслабился и съел чизбургер с жареной картошкой, а потом запил молочным коктейлем в пластиковом стакане с крышкой – все эти продукты я прихватил по пути в круглосуточном фастфуде на железнодорожной станции.

То была первая трапеза за целый день. Мама бы меня осудила.

Затем я достал из сумки компьютер и вошел в Интернет, посмотреть, нет ли для меня почты.

И среди нескольких вполне обычных сообщений от управляющих различными фондами менеджеров, жаждущих моего совета по последним инвестиционным предложениям, нашел e-mail от Патрика. Тот выражал свою обеспокоенность недавними событиями в конторе и вне ее стен.

Сообщение не было адресовано конкретно мне, но разослано всем сотрудникам «Лайал энд Блэк». Однако я сразу сообразил, что являюсь истинной его мишенью.

«Дорогие коллеги, – писал Патрик, – во время этого, похоже, нешуточного переворота внутри нашей фирмы считаю необходимым для всех нас сосредоточиться на главной задаче, своем предназначении. Нас всех, разумеется, сильно опечалила трагическая гибель Геба Ковака. Но мы служим, прежде всего, нашим клиентам. Это они платят нам зарплаты, а потому мы не должны давать им повода искать другие консультативные фирмы по инвестициям. Нам следует вести дела с высочайшей степенью ответственности и отдачи, не давать ни единого повода усомниться в нашей честности и единстве. Уверен, клиенты будут задавать вам вопросы относительно причин безвременной кончины Геба и о другом прискорбном происшествии, имевшем место в прошлый четверг. Я прошу вас воздержаться от комментариев, могущих выставить «Лайал энд Блэк» в невыгодном свете. Если возникнут какие-то вопросы или сомнения, прошу направлять клиентов к мистеру Грегори или ко мне».

Я понял, что под «прискорбным происшествием» он имеет в виду мой арест.

«Интересно, – подумал я, – как самочувствие Билли Серла, которого поместили в больницу, и есть ли прогресс в расследовании дела по покушению на его жизнь». Рак Клаудии, затем операция и обнаружение у двери в свой дом наемного убийцы – все эти события затмили в памяти происшествие с Билли.

И я зашел на веб-сайт «Рейсинг пост».

«Состояние Билли Серла, – говорилось там, – значительно улучшилось. Врачи больницы «Грейт Вестерн» в Суиндоне приятно удивлены тем, как быстро поправляется пациент, получивший столь серьезные ранения».

«Чему тут особенно удивляться, – подумал я. – Жокеи – особенно те, кто участвует в стипль-чезе, – ребята крепкие, особая порода, отличающаяся от обычных людей. Сломанные кости, синяки, вывихи, сотрясение мозга – нормальное для них явление, они терпеливо сносят все и восстанавливаются на удивление быстро. К тому же все жокеи понимают: нет скачек, не будет и денег. Мощный стимул для скорейшего выздоровления».

О напавшем на него человеке не было ни слова, лишь выражалась надежда, что Серла скоро смогут допросить детективы, ведущие расследование. Возможно, он поможет установить личность наемного убийцы.

«Интересно, – подумал я, – а предоставила ли полиция защиту Билли?»

Ночь прошла без происшествий, если не считать того, что я то и дело прислушивался, не карабкается ли кто по водосточной трубе за окном моей комнаты с пистолетом в руке и намерением покончить со мной.

И еще я много думал.

В частности, думал о записке, которую нашел в кармане пальто Геба. Я уже знал ее наизусть.

ТЕБЕ СЛЕДОВАЛО ДЕЛАТЬ, ЧТО ГОВОРЯТ. ТЫ ЕЩЕ ПОЖАЛЕЕШЬ ОБ ЭТОМ, И ЖДАТЬ ОСТАЛОСЬ НЕДОЛГО.

Я уже говорил старшему инспектору Томлинсону, что, по моему мнению, это скорее не предупреждение, а извинение, но тот лишь отмахнулся, не пожелав воспринять это соображение всерьез.

Однако отсюда напрашивался один вполне однозначный вывод: Геб знал убийцу. Или, по крайней мере, знал того, кто хотел его смерти. Если, конечно, воспринимать фразу «ждать осталось недолго» как обещание скорой смерти. Нет, конечно, рассуждал далее я, записка могла быть и от подружки, которая разозлилась на Геба за то, что он что-то там не сделал, но лично я в том сомневался. Девушки не пишут такие записки крупными печатными буквами, без обращения и без подписи.

Так что же такое должен был сделать Геб? И чего не сделал?

Имело ли это отношение к азартным играм и кредитным картам или за этим крылось что-то еще?

Я включил настольную лампу и переписал слова в свой блокнот:

«ТЕБЕ СЛЕДОВАЛО ДЕЛАТЬ, ЧТО ГОВОРЯТ. ТЫ ЕЩЕ ПОЖАЛЕЕШЬ ОБ ЭТОМ, И ЖДАТЬ ОСТАЛОСЬ НЕДОЛГО».

А потом долго изучал эти две фразы.

Возможно, Геб не сделал «что говорят», а вместо этого сделал нечто такое, о чем его не просили?

Но в адрес кого он выражал сожаление по поводу этого своего бездействия или действия? И почему именно сожалел? Потому, что поступил неправильно или же поставил свою жизнь под угрозу?

Много вопросов, и до сих пор ни одного ответа.

«Пусть расследованием занимаются профессионалы», – сказал мне старший инспектор. Но сколько времени им понадобится? И доживу ли сам я до этого дня?

Может, пришло время расшевелить осиное гнездо? Но постараться при этом, чтоб тебя не ужалили.

В среду утром в больницу я пришел к семи тридцати. И увидел, что Клаудии значительно лучше. Она сидела в неудобной постели, не ворчала и не жаловалась, с аппетитом поедала завтрак: мюсли с йогуртом.

– Нет, вы только посмотрите на нее! – воскликнул я, улыбаясь во весь рот. – Сразу видно, ночь ты провела лучше, чем я.

– Это почему? И что случилось с тобой ночью? – спросила она.

– Постель в гостинице была жутко неудобная, – ответил я.

– Почему не поехал домой?

Ну вот, проболтался. Как теперь объяснить?

– Хотел быть поближе к тебе, дорогая.

– Напрасная трата денег, – насмешливо сказала она, делая вид, что не одобряет моего расточительства. – Если меня оставят здесь еще на одну ночь, изволь переночевать дома. Обо мне не беспокойся.

Откуда ей было знать, что возвращаться домой мне никак нельзя. Слишком рискованно.

– Выглядишь просто супер, прямо хоть сейчас марафон бежать, – сказал я. – Думаю, они отпустят тебя после того, как мистер Томик осмотрит.

– Сестра говорила, обычно он начинает обход около восьми.

Я взглянул на настенные часы, буквально сводившие меня с ума накануне, когда Клаудия находилась в операционной.

Без десяти восемь.

И тут в палату вошел мистер Томик. На нем снова были бледно-голубые брюки и рубашка, но сегодня сверху он накинул белый халат.

– Доброе утро, Клаудия, – сказал он и кивнул мне. – Как самочувствие?

– Гораздо лучше, чем вчера вечером, – ответила она. – Хотя еще немножко побаливает.

– Да, – снова кивнул он. – Это нормально, так и должно быть. Я сделал надрезы в брюшной стенке. Они совсем небольшие, но болезненные. Как считаете, сможете встать с постели?

– Я уже вставала, – с гордостью сказала она. – Ходила ночью в туалет. И сегодня утром – тоже.

– Прекрасно, – заметил он. – В таком случае, думаю, сегодня можете ехать домой. Через десять дней – ко мне. Осмотрим, все проверим, потом я сниму швы. А пока не слишком напрягайтесь. И не переутомляйтесь.

– Замечательно, – сказал я. – Она не будет переутомляться. Я за этим прослежу.

– И вот еще что, – сказал врач. – Мы получили первые результаты анализов.

– Что там? – воскликнула Клаудия. – Не бойтесь, говорите все, как есть.

– Правый яичник чист, однако, как я и предполагал, раковые клетки обнаружены в перитональной жидкости. Не слишком много, но достаточно.

Какое-то время все мы молчали.

– Химиотерапия? – спросила Клаудия.

– Боюсь, что так, – ответил мистер Томик. – Но, скорее всего, дело ограничится одним курсом. Ну, самое большее – двумя. Мне жаль, но это единственный оптимальный выход.

Он оставил нас переваривать эту не слишком радостную новость, видимо, спешил отщипнуть еще несколько кусочков ткани у очередного несчастного пациента. «Не слишком веселая у него работа», – подумал я.

– Давай попробуем увидеть светлую сторону, – сказал я Клаудии. – Правый яичник чист и невредим.

– Это верно, – не слишком весело пробормотала Клаудия.

– А потому у нас еще могут быть детки.

– Если только от химиотерапии я не стану бесплодной, – мрачно заметила она.

Даже известие о том, что ее выписывают из больницы, не развеселило Клаудию. Особенно когда я сказал ей, что отсюда мы поедем не домой, а к моей маме в Глочестершир.

– Ты, наверное, шутишь, Ник? – спросила она.

– Ничего я не шучу, – ответил я. – Мама ждет, страшно хочет тебя видеть.

– Но я хочу домой, – заупрямилась Клаудия. – Хочу лечь в свою постель.

– Как я смогу присматривать за тобой, если завтра мне на работу?

– А как, скажи на милость, – язвительно спросила она, – ты собираешься ездить на работу из Челтенхема? – И, насмешливо фыркнув, она добавила: – Перестань, Ник. Пожалуйста, поедем домой!

Что я мог на это сказать? Ведь не говорить же ей, что нас вполне могут прикончить на пороге собственного дома. Да она наверняка просто не поверит.

Я был убежден: Личфилд-гроув – место для нас слишком опасное. И мне ни в коем случае не хотелось подвергать свою невесту хотя бы малейшему риску. Прошлый раз мне повезло, можно даже сказать, очень повезло. Я вовремя заметил убийцу и улепетывал от него, как ветер. Но Клаудия не сможет бегать после операции, с двумя надрезами на стенке брюшной полости. Да и кто сказал, что мне снова повезет?

А чтобы выжить, должно везти всякий раз.

А потому лучше оставаться как можно дальше от убийцы, в том месте, где он не сможет нас найти. Чтобы его везенье кончилось.

И я твердо решил, что о возвращении на Личфилд-гроув не может быть и речи.

– Мама страшно соскучилась, – сказал я. – Да и тебе самой пойдет только на пользу побыть с ней после операции.

– Да, – ответила она. – Но это вовсе не означает, что мы должны ехать к ней прямо из больницы.

– Ну, будет тебе, дорогая, – взмолился я. – Если твоя мама была бы жива, мы бы могли поехать к ней.

То был удар ниже пояса, а Клаудия пребывала не в том состоянии, чтобы его выдержать.

Мы крайне редко говорили о родителях Клаудии. Они бросили ее, когда девочке было восемь, отвезли пожить к бабушке, да так никогда за ней и не вернулись. Их «Форд Эскорт» слетел с дороги в Бичи-Хед, сорвался с обрыва и упал на галечный пляж с высоты около пятисот футов.

Дознаватели вынесли вердикт – несчастный случай, а не самоубийство. Причем даже не стали выяснять, кто в момент аварии находился за рулем, исправна ли была машина. Но как бы там ни было, Клаудия проклинала их обоих за то, что они оставили ее в этом мире одну-одинешеньку.

«Вполне вероятно, – думал я, – что то была истинная причина, по которой она писала столь мрачные, даже жутковатые картины», – но эту тему я затрагивал редко. А если и затрагивал, то с осторожностью и тактом.

– Знаешь, это нечестно, Ник, – сердито огрызнулась она.

– Прости, – сказал я. – Но мне хотелось бы, чтоб прямо отсюда мы поехали к маме.

– А как же мои вещи? – спросила Клаудия.

– У тебя здесь с собой всего полно, – вывернулся я. – А вчера я забрал из дома еще несколько вещичек.

– Но я не могу ехать к твоей маме ненакрашенной, – то был последний ее довод.

– Я и косметичку твою прихватил, – заметил я не без торжества в голосе.

И мы отправились к моей матери, но прежде я допустил еще одну промашку, упомянул о взятой напрокат машине.

– А почему не на нашем «Мерседесе»? – сердито спросила Клаудия.

– Подумал, что после операции тебе нужно разместиться с большим комфортом, – ответил я, так и излучая заботу и доброту. – В нашем «SLK» на пассажирском сиденье все же тесновато.

«И опасно», – добавил я про себя.

Агент из сервиса «Герц – машины напрокат» пытался уговорить меня взять «автомобиль недели», ярко-желтый «Ауди» с откидным верхом и сияющими хромом колесными дисками.

– Вам очень подойдет, сэр, – напористо твердил он. – Ваш цвет. Сразу бросается в глаза. Сразу видно, что человек хочет заявить о себе.

Но вместо этого я предпочел стандартный внедорожник, четырехдверку с темно-синим салоном, скоростной, но не бросающийся в глаза. Мне нужно было слиться с местностью, а не бросаться в глаза.

И заявлять о себе я собирался совсем по-другому.

Я сказал Клаудии, что моя мама очень ждет нас, хочет, чтоб мы у нее погостили. И не покривил душой. Она согласилась принять нас, но только после того, как я отговорил ее от поездки в деревню на заседание исторического общества, куда она отправлялась днем по средам.

– Послушай, мам, – сказал я в телефонную трубку, разбудив ее без десяти семь утра. – Нам с Клаудией нужно отсидеться где-нибудь несколько дней.

– А что случилось, дорогой? – спросила она. – И почему вдруг такая срочность? Может, приедете завтра?

– Ну, пожалуйста, мам!.. – протянул я тоном семилетнего ребенка, уговаривающего родителей купить ему долгожданную игрушку.

– Ну, хорошо, ладно, – сказала она. – Все равно мне придется поехать и купить продукты. И еще мне страшно не хочется подводить других.

– Они поймут, – сказал я. – Скажи им, что к тебе приезжает сын познакомить с невестой.

На несколько секунд она лишилась дара речи. Я терпеливо ждал.

– О, дорогой, – пробормотала она дрожащим от волнения голосом. – Это правда или ты просто так сказал?

– Это правда, – ответил я.

Едва успели мы свернуть на дорожку к ее дому, как мама выбежала встречать нас, в слезах и почти неспособная произнести и слова от счастья. И обняла Клаудию крепко-крепко, как никогда раньше.

– Что это ты ей такое сказал? – шепотом спросила меня Клаудия, когда мы вошли в дом.

– Сказал, что мы помолвлены, – ответил я. – Мы ведь с тобой теперь помолвлены, верно?

– Да, – с улыбкой сказала она. – Конечно, помолвлены. Но ты наверняка сказал ей что-то еще. Она знает о раке?

– Нет, – ответил я. – Это ты должна решить, говорить ей или нет.

– Думаю, что нет, – пробормотала она. – Во всяком случае, пока.

Вот и хорошо.

И мы прошли в просторную кухню – она же столовая и гостиная, и Клаудия сразу опустилась в кресло.

– Что случилось, дорогая? – сразу всполошилась мама. – У тебя что-то болит?

– Болит, Дороти, – призналась Клаудия. – Мне только что сделали операцию. На грыже. Но ничего страшного, скоро оклемаюсь.

– О, бог ты мой, – засуетилась мама. – Тогда тебе лучше прилечь на диван, вот тут.

И она запорхала, засуетилась вокруг будущей невестки, точно курица вокруг целого выводка цыплят, и вскоре Клаудия уже лежала на обитом ситцем диване с горой подушек, подоткнутых под спину.

– Ну, вот, – сказала мама и отступила на шаг, точно любуясь делом рук своих. – А как насчет чашечки горячего чая?

– С удовольствием, – ответила Клаудия и незаметно подмигнула мне.

Я оставил женщин – пусть себе и дальше укрепляют родственные взаимоотношения – и поднялся с сумками наверх, в гостевую спальню, по узкой винтовой лестнице.

Уселся на кровать и позвонил в контору по телефону матери. К этому времени Грегори уже должен был вернуться после уик-энда, и если повезет, Патрику, возможно, удастся убедить его за ленчем сменить гнев на милость и оставить меня на работе.

К телефону подошла миссис Макдауд.

– «Лайал энд Блэк», – бросила она в трубку обычным для нее суховатым тоном. – С кем вас соединить?

– Привет, миссис Макдауд, – сказал я. – Это мистер Николас.

– Ах да, – тон ее немного потеплел. – Мистер Патрик говорил, что вы можете позвонить. Но это не ваш номер.

Миссис Макдауд, подумал я, придерживалась нейтралитета. Не проявляла ко мне ни особого дружелюбия, ни враждебности. Очевидно, предпочла выждать, что решат старшие партнеры, и уж потом выработать свою линию поведения.

– Мистер Патрик и Грегори уже вернулись с ленча? – спросил я.

– Они и не ходили ни на какой ленч, – ответила она. – Они уехали на похороны. Наверняка пробудут там до конца дня.

– Как-то внезапно… – пробормотал я.

– Смерть часто бывает внезапна.

– А чьи похороны?

– Одного из клиентов Грегори, – сказала она. – Какого-то Робертса. Полковника Джолиона Робертса.

Глава 13

– Что? – переспросил я. – Что вы сказали?

– Полковника Джолиона Робертса, – повторила миссис Макдауд. – Мистер Патрик и мистер Грегори поехали на его похороны.

– Но когда же он умер? – воскликнул я. Ведь мы с ним виделись и говорили совсем недавно, в прошлую субботу на скачках в Сэндауне.

– Вроде бы его нашли мертвым вчера утром, – ответила она. – Скорее всего, сердечный приступ. Скончался быстро и неожиданно.

– И с похоронами тоже как-то поторопились, – заметил я. – Ведь он умер только вчера.

– Евреи, – объяснила она. – Быстрые похороны – это часть их культурной традиции, умершего положено похоронить не позднее чем через двадцать четыре часа после смерти. Очевидно, это связано с тем, что в Израиле всегда жуткая жара.

Просто кладезь информации эта наша миссис Макдауд. В апреле в Англии нет такой жары, как летом в Иерусалиме, но… традиции есть традиции.

И еще я никак не предполагал, что Джолион Робертс был евреем. Впрочем, какое это теперь имеет значение.

– А вы уверены, что это был именно сердечный приступ? – спросил ее я.

Недавно я назвал старшего инспектора человеком подозрительным. Что же тогда говорить обо мне?

– Слышала от самого мистера Грегори, – ответила миссис Макдауд. – Известие просто потрясло его. Он говорил с мистером Робертсом не далее как в понедельник днем.

– А я думал, мистер Грегори уехал на уик-энд на три дня.

– Да, уезжал, но вернулся раньше, в понедельник утром. Возникло что-то срочное.

– Ладно, – сказал я. – Тогда позвоню мистеру Патрику на мобильный.

– Похороны назначены на три.

Я взглянул на часы. Половина третьего, даже чуть больше.

– Что ж, придется позвонить после окончания церемонии, – сказал я. – Кстати, где она проходит?

– В Голдерс-Грин, – ответила она. – На еврейском кладбище, там у них семейное захоронение.

Я попрощался с миссис Макдауд и какое-то время сидел в раздумьях.

Геб Ковак получил доступ к файлу семейного трастового фонда Робертсов, узнал о болгарских инвестициях в деталях и вскоре после этого был убит. Я отправил невинное на первый взгляд сообщение по электронной почте неизвестному мне человеку в Болгарии, интересовался тем же проектом, и вот четыре дня спустя на пороге моего дома появился убийца.

А затем Джолион Робертс со всеми этими его вопросами и сомнениями по болгарскому проекту вдруг умирает от сердечного приступа – буквально на следующий день после того, как переговорил об этом с Грегори. А посоветовал ему поговорить не кто иной, как я.

Неужели я схожу с ума или же начала вырисовываться любопытная схема?..

Сто миллионов евро наличными – это огромные деньги.

Разве не могут ради них убить? Да запросто, даже за сумму, втрое меньшую.

Я решил позвонить старшему инспектору Томлинсону и попробовать выведать у него информацию о смерти Джолиона Робертса.

– Вы что же, полагаете, полковник Робертс был убит? – в голосе его звучал скептицизм.

И тут вся идея стала казаться мне менее вероятной.

– Не знаю, – ответил я. – Но очень хотелось бы знать, что думает по этому поводу патологоанатом.

– При условии, что будет вскрытие.

– Конечно, должно быть, – сказал я. – Всегда думал, что внезапная кончина является поводом для проведения вскрытия.

– Но почему вы так убеждены, что имело место убийство?

– Возможно, я ошибаюсь.

– И все же расскажите мне, – попросил старший инспектор. – Обещаю, что не буду смеяться.

– Если это убийство, то довольно необычное, верно?

– Мне много чего довелось повидать за время службы, – пробормотал он в ответ.