/ Language: Русский / Genre:nonf_biography

Почему не гаснут советские «звёзды»

Федор Раззаков

Алла Пугачёва и Вячеслав Тихонов, Василий Шукшин и Владимир Высоцкий, Сергей Бондарчук и Эльдар Рязанов, Никита Михалков и Андрей Макаревич — эти звёздные имена известны в нашей стране каждому. Гораздо реже вспоминают, что все они выросли и состоялись в СССР. Наоборот, сегодня считается хорошим тоном сетовать, как тяжело жилось деятелям культуры в Советском Союзе, с каким трудом они пробивались сквозь цензуру и запреты, сколько звёздных судеб было сломано, сколько гениальных фильмов и рукописей десятилетиями пылились на полках и в ящиках столов… Новая книга популярного автора не оставляет от этих антисоветских мифов камня на камне, неопровержимо доказывая, что фактически все «звезды» СССР — даже те из них, кто был настроен антисоветски, — состоялись не вопреки, а благодаря советской власти, подтверждением чему служит и тот неоспоримый факт, что после «крушения тоталитарного режима» и «торжества свободы и демократии» не удалось создать ничего соизмеримого с шедеврами советской эпохи. Да, система отбора в СССР была гораздо жёстче и строже, чем теперь, но именно это и позволяло, отсеяв шелуху и однодневки, продвигать подлинные таланты, именно поэтому великие советские «звёзды» по яркости, масштабам и долголетию неизмеримо превосходят нынешних жалких «звёздочек» и «звездунов»!

Фёдор Ибатович Раззаков

Почему не гаснут советские «звёзды»

ДРАМА «ТИХОГО ДОНА»

Послесловие к сериалу

В ноябре 2007 года Российское телевидение закончило показ телесериала Сергея Бондарчука «Тихий Дон». Мнения об этом фильме звучат диаметрально противоположные, и каждое из них имеет под собой основания. Однако в пылу полемики все спорщики в основном обращают внимание на мелкие детали (хороши актёры или плохи) и при этом забывают о главном: ради чего создавался этот фильм и какие передряги он претерпел, прежде чем добрался до нас в сильно купированном виде (из 12 серий до нас дошли только 7). Желание рассеять туман над историей появления этой картины на свет и заступиться за его создателей — автора романа и его экранизатора — и подвигло меня взяться за перо.

Отечественные кинематографисты не в первый раз обращаются к великому роману М. Шолохова «Тихий Дон». В первый раз это произошло в 1931 году благодаря стараниям режиссёров «Совкино» Ольги Преображенской и Ивана Правова. Правда, они замахнулись всего лишь на первую часть романа, сосредоточив своё внимание на взаимоотношениях Аксиньи и Григория. В итоге получилась мелодрама, которая весьма тепло была встречена широким зрителем. После этого советские кинематографисты оставили роман в покое на четверть века.

В середине 50-х годов, когда в стране наступила хрущёвская «оттепель», советские кинорежиссёры бросились экранизировать многие произведения как русской, так и советской классики. Кто-то взялся за «Хождение по мукам» (Василий Ордынский), кто-то за «Как закалялась сталь» (Александр Алов и Владимир Наумов), кто-то за «Идиота» (Александр Пырьев) и т.д. Естественно, не могла остаться без внимания и грандиозная эпопея Михаила Шолохова «Тихий Дон». За неё взялся один из самых влиятельных в советском кино режиссёров — Сергей Герасимов. Главным побудительным мотивом для обращения Герасимова к этому роману была его невероятная актуальность для тех дней.

После смерти Сталина страна стояла как бы на распутье, и судьба Григория Мелехова многим была близка: ведь он тоже прошёл через муки и разочарования, познал горечь потерь и часто стоял на распутье, мучительно размышляя: как быть, что делать дальше, к какому берегу пристать? В итоге пристал к советскому. Именно этот выбор и был интересен Герасимову, который посредством кинематографа хотел донести до миллионов советских людей шолоховскую мысль: как бы ни была жестока советская власть в отдельные свои периоды, она всё равно является лучшей долей для трудового народа.

За написание сценария Герасимов взялся в 1955 году и написал его за шесть недель. К началу следующего года режиссёр приступил непосредственно к работе над фильмом — выбору актёров. В разгар этих работ случилось событие, которое лишний раз утвердило Герасимова во мнении, что он не зря взялся за эту экранизацию.

В феврале 1956 года Хрущёв выступил на закрытом заседании XX съезда КПСС с докладом «О культе личности Сталина». Доклад вызвал настоящий шок сначала среди делегатов съезда, а потом и среди миллионов советских людей, до которых были доведены лишь главные тезисы этого доклада. Герасимов, хоть и был делегатом съезда, однако на том заседании не присутствовал — работал на студии. Поэтому о сути доклада он узнал от Шолохова. Оба были возмущены этим документом и считали его стратегической ошибкой руководства партии. Причём Шолохов объявил об этом непосредственно на съезде, став единственным человеком, кто возразил Хрущёву. А сказал писатель следующее:

«Нельзя оглуплять деятельность Сталина в тот период (речь идёт о военном времени: Хрущёв в своём докладе заявил, что „Сталин руководил войной по глобусу“. — Ф.Р.). Во-первых, это нечестно, а во-вторых, вредно для страны, для советских людей, и не потому, что победителей не судят, а прежде всего потому, что ниспровержение не отвечает истине».

Эта позиция Шолохова умножила число его врагов, которых и без того было достаточно как в высших слоях партноменклатуры, так и в среде творческой интеллигенции. Будь их воля, они бы ещё тогда остановили работу Герасимова над экранизацией «Тихого Дона», но, как говорится, поезд уже ушёл. А когда три серии картины вышли на широкий экран (в 1957–1958 годах), то замолчать успех было просто невозможно: фильм стал лидером проката, собрав на своих сеансах 47 миллионов зрителей, что было рекордом для тогдашнего советского кинематографа. Если приплюсовать к этому и тот успех, который сопутствовал картине за рубежом (награды на трёх кинофестивалях и диплом Гильдии режиссёров США как лучшему иностранному фильму 1958 года), то триумф герасимовского фильма можно назвать сенсационным.

Экранизация «Тихого Дона», осуществлённая С. Герасимовым, прибавила популярности роману. В те дни достать его в библиотеках было практически невозможно — он всё время был на руках. Издательство «Художественная литература» выпустило новый тираж романа в несколько миллионов экземпляров, который был сметён с прилавков в одночасье. Апогеем этого триумфа стало присуждение М. Шолохову Нобелевской премии в конце 1965 года.

Между тем именно герасимовская картина открыла шлюзы в советском кинематографе для многочисленных экранизаций шолоховской прозы. Только в первой половине 60-х на разных киностудиях страны были сняты сразу несколько великолепных фильмов по произведениям великого писателя: «Нахалёнок» Евгения Карелова (1962), «Донская повесть» Владимира Фетина (1965). Но самым выдающимся фильмом из этого ряда стала картина режиссёра-дебютанта Сергея Бондарчука «Судьба человека» (1960). Как и герасимовский «Тихий Дон», эта экранизация стала сенсацией: почти 40 миллионов зрителей в прокате, Ленинская премия и призы почти десятка кинофестивалей в разных странах мира. Именно с этого фильма началась дружба Бондарчука с Шолоховым, которая продлилась почти четверть века. Причём это была дружба не только двух выдающихся творческих людей, а двух настоящих мужчин, истинных патриотов своей родины.

Тем временем по мере роста славы Шолохова — особенно после присуждения ему Нобелевской премии — за рубежом ширились нападки как на него лично, так и на его творчество. Этим занимались идеологические центры западных спецслужб, которые продолжали вбрасывать своим гражданам мысль о том, что Шолохов — плагиатор. В Советском Союзе тоже находились люди, которые эту идею всячески поддерживали и старались распространить посредством провоза на территорию страны изданий, где пропагандировалась мысль о «плагиаторстве» Шолохова. Особенно эта кампания усилилась после того, как в начале 1966 года Шолохов выступил на XXIII съезде КПСС и поддержал суровый приговор суда двум советским писателям — Андрею Синявскому и Юлию Даниэлю (их осудили на несколько лет тюрьмы за то, что они тайком печатали свои антисоветские произведения на Западе). После этого в кругах так называемых советских либералов ненависть к автору «Тихого Дона» достигла наивысшей точки. Она стала тем водоразделом, который навсегда разделил советских интеллигентов на два лагеря: на тех, кто почитал Шолохова (патриоты-державники), и тех, кто его ненавидел (либералы-западники).

Бондарчук относился к первым и прекрасно видел мимикрию многих своих коллег: когда они с высоких трибун произносили высокие слова о гениальности Шолохова, но в душе тайно его ненавидели. Бондарчук всем своим поведением доказывал обратное: он не только вслух говорил о величии Шолохова, но и в своём творчестве старался подтверждать правоту этих слов.

В начале 60–70-х, когда после событий в Чехословакии часть советской либеральной интеллигенции буквально взбесилась от своего антисоветизма, Бондарчук решил вновь обратиться к шолоховской прозе. Он задумал осуществить новую экранизацию «Тихого Дона», но уже на телевидении. Стоит отметить, что Бондарчук очень хорошо относился к картине своего учителя Сергея Герасимова, однако видел и её недочёты: эпическое полотно Шолохова трудно было уместить в три серии (почти шесть часов экранного времени). Поэтому Бондарчук на волне того сериального бума, который начался в Советском Союзе ещё в конце 60-х, решил снять телеверсию, протяжённостью в 13–15 серий, в которую должен был уместиться почти весь роман.

У этой идеи были все предпосылки, чтобы осуществиться, поскольку её автор был тогда в фаворе. В 1968 году фильм Бондарчука «Война и мир» был удостоен «Оскара», к тому же он снял в Италии эпическую драму «Ватерлоо» (1970), которая потрясла Запад не менее, чем версия толстовского романа. Убеждён, произойди это тогда, и наш кинематограф обогатился бы новым шедевром. Ведь Бондарчук был выдающимся мастером, а свой сериал он бы снимал в лучшие годы советского кинематографа, когда под рукой у него оказались бы не только лучшие технические ресурсы, но и сотни прекрасных актёров. Однако в ситуацию вмешался целый ряд непредвиденных обстоятельств.

В начале 70-х «Мосфильм» по заказу ЦТ запустил сразу два долгосрочных кинопроекта, в основу которых легли экранизации известных произведений советских авторов: «Вечный зов» А. Иванова (19 серий) и «Хождение по мукам» А. Толстого (13 серий). Естественно, в такой ситуации запускать в производство ещё один многосерийный сериал ни студия, ни ЦТ были не готовы, и Бондарчук согласился с этим делом повременить. Об этом же режиссёра просил и его учитель, автор предыдущей экранизации «Тихого Дона» Сергей Герасимов. Согласно легенде, тот сказал ученику: «Вот когда я умру, тогда, Серёжа, и снимай свою версию „Тихого Дона“».

Поскольку сидеть сложа руки Бондарчук не умел, он стал искать подходящий материал для своего нового кинопроекта. Сначала хотел экранизировать чеховскую «Степь». Но тут на него вышел сам министр обороны СССР А. Гречко. Напомнив режиссёру, что в 1975 году страна собирается отмечать 30-летие Победы, он предложил ему экранизировать свою мемуарную книгу «Битва за Кавказ». Однако Бондарчуку это произведение как материал для фильма не понравилось. А поскольку у него было правило не работать с материалом, который не ложился ему на сердце, ситуация складывалась патовая. И вдруг она разрешилась самым неожиданным образом.

В 1975 году страна готовилась отмечать ещё одну знаменательную дату — 70-летие М. Шолохова. Однако это событие не желали пропускать мимо своего внимания и недруги СССР, которые собирались отметить её новой антишолоховской кампанией. И поведал Бондарчуку об этих планах недругов другой высокий чин — первый заместитель председателя КГБ СССР Семён Цвигун.

Этот человек не только симпатизировал державникам, но и имел непосредственное отношение к кинематографу: на основе его романов о партизанском движении в Великую Отечественную войну на главной киностудии страны «Мосфильме» в 1973 году затеяли снимать трилогию. Основываясь на докладах оперативных источников, Цвигун рассказал Бондарчуку о том, что в советских диссидентских кругах готовятся к переправке на Запад несколько новых книг против Шолохова (среди этих книг будут: «Стремя „Тихого Дона“» И. Томашевской с предисловием и послесловием А. Солженицына и «Кто написал „Тихий Дон“» Роя Медведева). По мнению Цвигуна, эти книги должны были поднять новую антишолоховскую волну, которая ставила своей целью скомпрометировать писателя-патриота как за рубежом, так и у него на родине. В итоге Бондарчук решил взяться за постановку романа Шолохова «Они сражались за Родину», тем самым решая обе задачи: не оставлял без внимания День Победы и поднимал свой голос в защиту своего друга и духовного наставника.

Таким образом, Бондарчук вновь оказался одним из тех, кто своим творчеством вступился за честное имя писателя. Фильм «Они сражались за Родину» явился достойным перенесением прозы великого Шолохова на широкий экран, одним из лучших советских фильмов о Великой Отечественной войне. Поэтому не случайно в этой ленте согласились играть большинство русско-советских актёров, кому тоже было небезразлично честное имя Шолохова: Василий Шукшин, Вячеслав Тихонов, Юрий Никулин, Нонна Мордюкова, Георгий Бурков, Иван Лапиков, Николай Губенко, Евгений Самойлов, Лидия Федосеева-Шукшина, Ирина Скобцева и сам Бондарчук, который, помимо режиссуры, сыграл в картине одну из главных ролей.

После книг Томашевской и Медведева во всём мире расплодились десятки «исследователей», которые с новым рвением бросились уличать Шолохова в мнимом плагиате. Особенно активизировались подобные деятели в конце 80-х, в годы горбачёвской перестройки. Та антишолоховская вакханалия, которая проходила в те годы, затмила собой все предыдущие, вместе взятые. Той злобе и ненависти, которую источали новоявленные «шолоховеды», могли позавидовать иные западные борзописцы, которые в предыдущие десятилетия написали не одну разоблачительную книгу о мнимом плагиаторстве Шолохова. В советских изданиях появились десятки статей против писателя, в которых нападкам подверглось уже не только его творчество, но и многие факты личной жизни. В этот процесс включилось даже телевидение: на этом поприще особую «славу» снискала ленинградская передача «Пятое колесо», которая целый выпуск посвятила разоблачению Шолохова-«плагиатора».

Среди других «исследователей» можно выделить бывшего советского гражданина, а ныне гражданина Израиля Зеева Бар-Селлу, который в 1988 году выпустил на своей новой родине книгу «„Тихий Дон“ против Шолохова. Текстология преступления». Два года спустя фрагменты этой книги с радостью стали публиковать отдельные советские либеральные издания, причём с предисловием, где высокую оценку этому опусу давал всё тот же А. Солженицын. В этой книге утверждалось, что Шолохов писателем никогда не был, а все произведения, выпущенные под его именем, родились… в ОГПУ-НКВД.

Все эти нападки на великого русского писателя были не случайны. Во-первых, самого Шолохова уже не было в живых (он ушёл из жизни в феврале 1984 года), во-вторых, в те годы великая страна опять стояла на перепутье, и в планы западных стратегов «холодной войны» и их идейных помощников в самом Советском Союзе входила компрометация знаковых фигур советской истории, которые долгие годы были олицетворением русского патриотизма. В литературе это были Александр Пушкин, Михаил Лермонтов, Михаил Шолохов, в кинематографе — Сергей Бондарчук, Евгений Матвеев, Юрий Озеров. Верно раскрывая подоплёку этих нападок на М. Шолохова, критик П. Басинский писал:

«Шолохов, а не просто таинственный автор „Тихого Дона“, — это высшее оправдание советской литературы в её патриотическом ключе. Если автором был М.А. Шолохов, то советская литература оправдана навеки как эпохальная культура, способная порождать гениальные мировые произведения… Здесь, рядом с автором „Тихого Дона“, некого поставить… Вот отчего вокруг имени Шолохова идёт такая драка, и драка серьёзная. Это — вопрос мирового культурного развития».

Поскольку перестройка «по Горбачёву» зиждилась в первую очередь на антипатриотизме, пришедшие к власти либералы вволю отыгрались на тех, кто долгие годы сидел у них как кость в горле. И первым среди этих людей суждено было стать многолетнему другу и соратнику Шолохова Сергею Бондарчуку. Первый удар по нему был нанесён в мае 1986 года на 5-м съезде Союза кинематографистов СССР.

Теперь уже известно, что этот съезд целиком и полностью был срежиссирован на Старой площади — в ЦК КПСС. Горбачёвская либеральная команда готовилась к широкомасштабной атаке на фундаментальные основы советского строя как в экономике, так и в духовной сфере, а для этого ей надо было избавиться от истинных патриотов, которые могли помешать этому «революционному» процессу. Начать решили с кино, поскольку, как говорил Ленин, оно является важнейшим из искусств. К тому же Союз кинематографистов в отличие от других творческих союзов был почти весь пропитан либеральным духом «шестидесятничества», на котором, собственно, и выросла перестройка «по Горбачёву».

Кинематографический форум ещё не начался, а уже грянул первый скандал: мандаты делегатов не получила целая группа влиятельных кинематографистов, среди которых был и Сергей Бондарчук. Он с 1971 года был членом правления СК СССР и не пропустил ни одного не то что съезда, даже пленума. Это было откровенное оскорбление и прямой намёк на то, что время таких патриотов, как Сергей Бондарчук, в руководстве кинематографии подошло к концу. Собственно, он и до съезда догадывался по ряду примет, что грядёт смещение не только его, но соратников по правлению, но не ожидал, что это будет сделано в столь оскорбительной форме. Но это было только начало.

На съезде сразу несколько ораторов-революционеров обрушились на Бондарчука и других именитых режиссёров вроде Евгения Матвеева и Владимира Наумова (последнего даже согнали с трибуны во время выступления свистом и криками с места, не дав ему закончить его речь) с зубодробительной критикой. А когда единственный из ораторов, Никита Михалков, попытался заступиться за Бондарчука (сказал, что неизбрание его на съезд является «ребячеством, которое дискредитирует все искренние, благие порывы оздоровить унылую, формальную атмосферу, царящую в нашем Союзе кинематографистов»), как ему тут же дали отлуп. Сделал это коллега Михалкова режиссёр Владимир Меньшов, который упрекнул Бондарчука ни много ни мало в получении Государственной премии за фильм «Красные колокола».

И эту картину Бондарчук снял неспроста. На дворе стоял 1980 год, и страна переживала не лучшие времена: руководство страны дряхлело, а народ пребывал в апатии. Как гражданин, как честный художник Бондарчук не мог спокойно на это смотреть. Взявшись за постановку широкомасштабного кинополотна «Красные колокола», где речь шла о мексиканской революции 1910 года и Октябрьской революции 1917 года, он надеялся заставить руководство страны вновь обратиться к революционным идеалам. Вспомнить, за что бились и за что умирали их предшественники в далёком 17-м. Не помогло.

Говорят, Брежнев так и не смог высидеть до конца четыре серии фильма и ушёл, сославшись на нездоровье (он и вправду тогда был уже совсем плох). Так же поступили и остальные его соратники, которые по своему возрасту и сопутствующим ему болячкам недалеко ушли от своего генсека. А более молодым членам Политбюро кино про революцию и вовсе было неинтересно: им нравились западные боевики про Джеймса Бонда. Однако и оставить «Красные колокола» без внимания партаппарат не мог: отсюда и награждение фильма Госпремией в 1984 году. Спустя два года новоявленные реформаторы поставили эту награду Бондарчуку в упрёк.

Это был беспроигрышный ход: после почти двухлетнего пребывания у власти Горбачёва началась антибрежневская кампания (именно тогда в широкий обиход было введено определение брежневскому правлению — застой), и любого гражданина, который был удостоен высоких наград в те годы, можно было объявить апологетом застоя. При этом творцы перестройки поступали хитро: в эту категорию они зачисляли только тех, кто не числился по их либеральному лагерю — исключительно державников. В итоге из кинематографистов туда были зачислены, кроме Бондарчука, Юрий Озеров (за киноэпопеи «Освобождение» и «Солдаты свободы»), Евгений Матвеев (за фильмы «Особо важное задание», с которого в советском кино началась «эпоха всесоюзных премьер», и «Победа») и др.

Тем временем, сместив старое правление почти целиком, делегаты съезда принялись выбирать новое руководство. После голосования долго не объявляли его результатов. Главным кукловодом при этом выступал член Политбюро, главный идеолог перестройки Александр Яковлев, который распоряжался, кого надо оставить в правлении, а кого не следует. Наконец результаты были объявлены. Из них следовало, что в новое правление не вошёл никто из прежнего: ни Сергей Бондарчук, ни Евгений Матвеев, ни Лев Кулиджанов, ни Юрий Озеров, ни Станислав Ростоцкий. Зато туда вошли вечно диссидентствующие Элем Климов, Андрей Смирнов, Сергей Соловьёв и другие будущие «перестройщики». Актриса Елена Драпеко стала свидетелем весьма характерной сценки, которая случилась сразу после объявления результатов голосования. Цитирую:

«Режиссёр Андрей Смирнов, беря всю вину за кинодеятелей и как бы извиняясь перед руководством партии, запричитал перед Александром Яковлевым: „Это надо же, что мы наделали… Что наделали!“ А тот многозначительно усмехнулся из-под мохнатых бровей: „Это вы наделали? Это мы сделали!“…»

После этого съезда для Сергея Бондарчука начались тяжёлые времена. Он хотя и остался руководителем объединения на «Мосфильме», однако вокруг него образовался вакуум. Многие недавние коллеги перестали замечать его на службе, не звонили домой. А когда в 1987 году на экраны страны вышел его новый фильм «Борис Годунов», критика не оставила от него камня на камне. Почему?

Одной из главных тем фильма была тема вышедшего в тираж правителя. Как заявил в одном из своих тогдашних интервью сам Бондарчук: «Трагедия Годунова — крах правителя, от которого народ отвернулся». Горбачёв увидел в этом явный намёк на самого себя (кстати, Бондарчук окажется провидцем: спустя полтора года после выхода фильма на широкий экран рейтинг Горбачёва в народе начнёт стремительно катиться вниз и в итоге приведёт к его окончательному краху). В итоге была дана команда смешать эту работу Бондарчука с грязью. В десятках различных изданий появились разгромные статьи о фильме «Борис Годунов», где Бондарчука в чём только не уличали: один критик в журнале «Советский экран» дошёл даже до того, что обвинил режиссёра в непонимании творческих замыслов А. Пушкина, а его фильм назвал набором «стилизованных иллюстраций или диапозитивов».

Другой причиной нападок на фильм было то, что он входил в клинч с ещё одной версией бессмертного пушкинского произведения: спектаклем «Борис Годунов», осуществлённым Юрием Любимовым в Театре на Таганке и поднимаемым на щит либералами. Бондарчук никогда не скрывал своей антипатии к этому спектаклю, где народ был показан в виде раболепствующей толпы. Как заявил Бондарчук в одном из своих тогдашних интервью: «Авторскую ремарку „Народ безмолвствует“ я расшифровал как акт пробуждения совести в народе. Народ безмолвствует, когда ему приказывают славить Самозванца…» И далее в своём интервью Бондарчук имел смелость бросить камень в «огород» вольных интерпретаторов Пушкина вроде Юрия Любимова: «Можно читать Пушкина хуже или лучше — это уже как кому дано. Но убеждён, что нельзя читать его „вольно“ — надо верно».

Подобных высказываний либералы простить Бондарчуку не могли. В итоге его версия «Бориса Годунова» была смешана с грязью, а спектакль Юрия Любимова… был объявлен лучшим спектаклем 1988 года.

Все эти передряги больно били по Бондарчуку. Как вспоминает его дочь Наталья: «Во время травли в какой-то газетёнке его посмели сравнить с дохлым львом, на которого тявкают. Я спросила: „Как ты чувствуешь себя после этого пасквиля?“ — „Знаешь, я прочёл эту статью в самолёте и хотел выйти в открытый космос“».

Говорят, в те годы Бондарчук уже не хотел ничего снимать и в одном из разговоров даже признался, что разлюбил кинематограф. Однако очередная кампания против М. Шолохова, начавшаяся в стране, заставила его вновь вернуться в строй. Как честный патриот своей страны, как друг и духовный наследник великого писателя, он не мог остаться равнодушным к той вакханалии, которая происходила вокруг имени и творчества Шолохова в перестроечные годы. Бондарчук решил вернуться к идее телесериала по «Тихому Дону».

Надежды снять эту картину с помощью родных ЦТ, Госкино и Союза кинематографистов у Бондарчука не было. У руля каждого из этих ведомств стояли перестройщики, которые не хотели ничего слышать ни о Шолохове, ни о Бондарчуке, хотя в открытую режиссёру об этом никто не говорил, из-за чего он поначалу питал иллюзии, что проект удастся осуществить на государственные деньги. «Мосфильм» даже отправил в Вёшенскую своего представителя, чтобы тот согласовал с местными властями условия предстоящих съёмок. Но радость Бондарчука длилась недолго — вскоре ему сообщили, что у государства нет денег на сериал по «Тихому Дону». Вот тогда он и стал искать помощи у западных партнёров, с которыми у него были давние связи — ещё с конца 60-х, когда он снимал в Италии «Ватерлоо».

Именно в этой стране Бондарчук и в этот раз решил искать поддержки своим замыслам. При этом он прекрасно отдавал себе отчёт, что если его идея «выгорит», то ему придётся пойти на определённые уступки зарубежным партнёрам. Но он готов был на это пойти, поскольку цель у него была благая: во-первых, он хотел защитить честное имя Шолохова (а зарубежная постановка могла помочь это осуществить не только в СССР, но и на Западе, где фильм должен был прокатываться), во-вторых, посредством великого романа режиссёр хотел остановить своих соотечественников от братоубийственной войны, которая, как считал Бондарчук, уже маячила на пороге как результат горбачёвской перестройки. На примере полной драматизма судьбы Григория Мелехова режиссёр собирался воззвать к умам и сердцам русских людей, которые вновь, как и 70 лет назад, начали делить друг друга на «белых» и «красных».

Эпопея с фильмом закрутилась в январе 1990 года, когда в Риме Бондарчук подписал договор с компанией «Интернационал синема компани» («И-чи-чи»). Одно из условий этого договора было то, что главные роли в картине — Пантелея и Григория Мелехова, а также Аксинью — должны были играть западные звёзды. Бондарчук понимал, чем это чревато для его картины. Он ещё в период съёмок «Ватерлоо» воочию убедился, что это такое — западная актёрская школа: ему, к примеру, пришлось изрядно намучиться с канадским актёром Кристофером Пламмером, который играл герцога Веллингтона. Да и с Родом Стайгером, игравшим Наполеона, Бондарчук тоже не сразу нашёл общий язык. Но в «Тихом Доне» ситуация складывалась ещё более сложной: там иностранцам нужно было играть донских казаков, о которых они имели либо смутное представление, либо вообще ничего не знали. И Бондарчук это понимал. Но пошёл на это, поскольку мечтал всеми правдами и неправдами снять «Тихий Дон».

Съёмки фильма начались в неудачное время — в августе 1991 года, когда в Москве грянул путч. Проект, едва начавшись, оказался на грани закрытия, поскольку вся иностранная часть группы перепугалась и готова была уехать из страны. В итоге место съёмок покинули только американцы, а итальянцев Бондарчуку удалось уговорить остаться. Но в декабре грянул уже развал Союза. Вот здесь уже сам Бондарчук по-настоящему испугался за судьбу картины. И, как оказалось, не зря.

Развал СССР и приход к власти Ельцина был встречен за рубежом с ликованием, поскольку новая власть в своих действиях взяла откровенно прозападный курс. Слово «патриотизм» в России тогда перешло в разряд ругательных. Естественно, при таком раскладе ни о какой поддержке экранизации Шолохова речи и быть не могло. Бондарчук понял, что на родине его картину в ближайшее время вряд ли увидят. Однако это был не единственный удар по режиссёру: он вдруг ясно осознал, что и на Западе она тоже имеет мало шансов быть показанной. Слишком внушительные силы стояли за её противниками. Но режиссёр продолжал биться за свой проект до конца.

Последние месяцы съёмок шли с огромным напряжением. Достаточно сказать, что трижды иностранные сотрудники группы объявляли забастовки по разным поводам. В последний раз это случилось примерно за месяц до конца работы, когда было прекращено финансирование проекта. Западные партнёры хотели уже покинуть место съёмок, но затем передумали. Вполне вероятно, что на них подействовал пример их русских коллег, которые согласились работать бесплатно. В конце концов с грехом пополам съёмки были закончены. Они уместились в 12 серий, а это — более 160 тысяч полезных метров плёнки. Весь материал Бондарчук монтировал в Риме. Но чего это ему стоило!

Когда представители компании «И-чи-чи» отсмотрели черновой вариант фильма, они с ним категорически не согласились. Их не устроил сам подход Бондарчука к этому произведению. Им хотелось, чтобы это была мелодрама с элементами боевика, а не народная трагедия. Поэтому они решили монтировать фильм своими силами, а Бондарчука держали… на подхвате. В итоге картину сводил итальянский монтажёр, который допускал Бондарчука в монтажную только для просмотра уже готового материала. С выдающимся режиссёром подобное происходило впервые в жизни: он-то привык каждую монтажную склейку делать сам. В итоге уже тогда из сериала стали выпадать целые куски, которые не устраивали итальянскую сторону. Таких кусков набралось… аж на две серии (более 30 тысяч полезных метров плёнки!). А ведь Бондарчук умудрился уместить в сериал почти весь роман, в том числе и многие сцены, которые не смогли попасть в герасимовскую версию.

Когда режиссёр увидел готовый вариант фильма, настала уже его очередь возмущаться. Он тут же обратился к помощи адвоката. Два месяца ушло на то, чтобы восстановить хотя бы часть выброшенного. Но другая часть так и осталась невостребованной. Поэтому Бондарчук прекрасно видел, что по многим критериям его версия уступает версии его учителя (в том числе и по актёрскому составу), но он был уверен, что и этот вариант найдёт своего зрителя. Подчёркиваю, главным для него было — чтобы гениальный роман вновь взволновал сердца людей. Но он и в страшном сне не мог предполагать, какие ещё более страшные мытарства ждут его впереди.

В апреле 1993 года начался активный «промоушен» картины — в Риме состоялось роскошное шоу, в котором участвовали все основные актёры, занятые в фильме. Казалось, что всё идёт к благополучному финалу и выходу картины на широкий экран. Однако это оказалось не так. Уехав в Москву, Бондарчук стал чуть ли не еженедельно интересоваться, когда будут проведены последняя озвучка фильма и запись музыки. Но в ответ была тишина. Наконец в ноябре ему ответил сам продюсер картины Энцо Рисполи. Бондарчук вновь приехал в Рим, окончательно домонтировал 10-серийную телеверсию и получил обещание, что в скором времени фильм выйдет на широкий экран. Но его опять обманули.

Судя по всему, Рисполи уже тогда знал, что западному истеблишменту фильм по Шолохову не нужен, и решил его упрятать подальше. Он зарегистрировал новую компанию и увёз копию фильма в Лондон. Бондарчук обратился в российский МИД помочь ему отыскать картину, и там ему пошли навстречу. Но дальше чистых формальностей дело не пошло, поскольку российские власти не жаловали ни Бондарчука, ни Шолохова (в 1995 году, когда писателю исполнилось 90 лет, ни один телеканал не соизволил откликнуться на эту дату, а в прессе вновь началась антишолоховская кампания). В итоге фильм хотя и нашли, однако ничего предпринимать для его возвращения на родину не стали.

Все эти передряги сильно сказались на здоровье режиссёра. По словам его супруги Ирины Скобцевой, «Сергей Фёдорович каждое утро просыпался с тяжёлым вздохом: „Ну что же мне делать с этими бандитами?“…» Трагизм ситуации был в том, что режиссёр угодил в страшный капкан, где бандиты окружили его со всех сторон: и свои, и западные. Когда Бондарчук это осознал окончательно, он слёг. В результате всего пережитого у него начался рак лёгких. 20 октября 1994 года великого режиссёра не стало.

Увидеть премьеру своей последней картины Бондарчуку так и не удалось. Зато это удалось нам. Но мы увидели только семь серий вместо двенадцати. То есть мелодраму, сдобренную сценами, где в основном зверствовали большевики. Зверства белых из фильма вылетели, хотя Бондарчук их снимал. Например, в фильме была сцена, где белоказаки под руководством атамана Белясова рубят шашками одного за другим беззащитных музыкантов, но нам показали эту сцену только до момента, когда обречённые музыканты начинают играть «Интернационал». Сцена, где восставшие казаки казнят коммуниста Подтёлкова и его товарищей, тоже из фильма вылетела, зато оставлен эпизод расстрела красноармейцами Петра Мелехова и казаков его сотни. Были сняты Бондарчуком и сцены, где Григорий Мелехов воюет на стороне красных — в Первой конной армии Будённого. Но мы их тоже не увидели.

Приезд большевика Штокмана в станицу в 12-серийной версии был датирован 2-й серией (с драки казаков на мельнице, как у Герасимова), и вообще его деятельность была отражена, как в романе: то есть Бондарчук подробно снимал то, как Штокман занимается большевистской агитацией среди казаков. Но эти эпизоды вылетели, и можно догадаться почему — не ко двору оказались большевики. Поэтому в новой версии фильма нам начали показывать Штокмана с 3-й серии, и мы никак не можем понять, откуда он знает всех станичников.

Короче, перечислять все эпизоды, которые снял Бондарчук и которые не вошли в семисерийный вариант, займёт много места (это более 40 тысяч полезных метров плёнки!). Зададимся лучше вопросом: как это произошло? То ли виноваты итальянцы, которые передали не авторский экземпляр, а только рабочие варианты, состоящие из мелодраматических и антибольшевистских эпизодов, либо это самодеятельность уже российской стороны. Увы, но тайна сия покрыта мраком. Во всяком случае, пока. Но сами актёры говорят об этом в открытую. Например, В. Гостюхин (играл Петра Мелехова) заявил: «В картину попал далеко не весь материал, я же вижу. Ещё когда участвовал в озвучании, понял, что кое-что пропало. Такое ощущение, что некоторые сцены смонтированы из эпизодов. Набирали картину из лоскутов…»

Обвинять в сложившейся ситуации Сергея Бондарчука будет несправедливо: он от текста шолоховского романа не отходил, у него и в мыслях такого не могло быть. Он даже снял сцену, которая самим Шолоховым была включена в поздние издания романа: сцену изнасилования Аксиньи отцом. Но этот эпизод в семисерийный вариант тоже не вошёл. Поэтому возьму на себя смелость заявить, что, если бы Сергей Фёдорович дожил до наших дней, он никогда бы не вышел к зрителю с такой лоскутной версией сериала: просто совесть бы не позволила. Ведь в купированной версии зверства совершают исключительно большевики, хотя роман отражает жестокость обеих сторон и потому и назван народной трагедией. И не стоит забывать, что авторами романа и фильма были не белоэмигранты, а коммунисты: Шолохов вступил в большевистскую партию в 1932 году, а Бондарчук — в 1970-м.

Когда в начале 90-х ельцинская власть обрушилась с нападками на Компартию и многие коммунисты-перерожденцы бросились отрекаться от своего прошлого (кое-кто из деятелей искусства даже публично, перед телекамерами, сжигал свои партбилеты), Бондарчук в одном из своих последних интервью заявил следующее:

«Лично я не собираюсь менять ни своего отношения к жизни, ни к искусству, ни к людям. Я читал и буду читать те книги, которые любил, буду делать те фильмы, которые, я считаю, нужны людям. Почему я должен отрекаться от того, что делал?..»

Закончить свои заметки хочу следующим выводом. Когда Бондарчук брался за экранизацию «Тихого Дона», им двигали благородные чувства. Эти чувства вдохновляли его все долгие годы его жизни в искусстве: любовь к родине, любовь к своему народу. Он был патриотом своей страны до мозга костей, и весьма символично, что начал он свой путь в режиссуре с экранизации шолоховской прозы («Судьба человека»), ею он и закончил. И не его вина, что его многострадальное детище дошло до нас в столь сокращённом виде. Будем благодарны Сергею Фёдоровичу хотя бы за то, что после того, что сотворили нынешние власти с творческим наследием М. Шолохова (его произведения исключены даже из школьной программы, а либеральные СМИ до сих пор называют его плагиатором), именно он вновь вернул интерес к нему миллионов россиян.

(«Советская Россия», приложение «Отечественные записки» от 23 ноября 2006 года)

ЦУНАМИ НАСИЛИЯ, ИЛИ ДВА МИРА — ДВЕ ПРЕСТУПНОСТИ

Каждый год статистики публикуют итоговые цифры, из которых явствует, что дела в России по большинству показателей обстоят далеко не лучшим образом. Особенно наглядно это видно по цифрам уровня преступности — они буквально зашкаливают. И просвета в этом деле не видно. Достаточно сказать, что если в последний год существования СССР (1991) в стране, насчитывающей 15 союзных республик (289 миллионов человек), было зафиксировано 25437 убийств, то в сегодняшней России (а её численность на 140 миллионов меньше) эта отметка перевалила за 30800 убийств (статистика 2005 года). Если к этим страшным цифрам добавить ещё 140–150 тысяч смертей, подпадающих под понятие криминальных, и 50 тысяч самоубийств, то цифры эти по-настоящему ужасают — они сравнимы с потерями во время боевых действий в локальной войне вроде чеченской.

Между тем в России даже детская смерть уже почти ничего не значит для некоторых россиян. Только за пять лет (2001–2005) здесь было убито более тысячи детей! При этом 1086 преступлений совершены родителями. В итоге в 2005 году Россия стала одним из мировых лидеров по числу особо тяжких преступлений: у нас приходится 21 убийство на 100 тысяч человек. И хотя до безусловного лидера, Колумбии, нам ещё далеко (там совершается 63 убийства на 100 тысяч граждан), однако если дело так и дальше пойдёт, то мы с нею быстро сравняемся. Ведь сумели же мы обогнать американцев, у которых теперь фиксируется всего 6 убийств на 100 тысяч человек. Между тем каких-нибудь 30 лет назад именно американцы были во главе этого скорбного списка, а мы почти в самом его конце. Правда, тогда страна у нас была другая — Советский Союз.

Застой как благо

Одним из важных достижений СССР была его преступность, вернее, её уровень. Несмотря на то что искоренить её на корню, как мечталось не только большевикам в начале 20-х, но и Хрущёву в конце 50-х, так и не удалось, однако обуздать очень даже получилось. В то время как те же США ещё в конце 50-х стали «миллионерами» — число зарегистрированных преступлений там достигло миллиона, в СССР счёт шёл на сотни тысяч. Например, в 1958 году у нас было зарегистрировано 880322 преступления, а уже в следующем году, когда партия объявила беспощадную войну нарушителям закона, преступность снизилась до 614552 случаев. И эти показатели держались два года. С 1961 года начался рост преступности, однако «миллионерами» мы стали только в 1970 году — тогда было зарегистрировано 1046336 преступлений.

Однако, даже несмотря на это, в сравнении с западной преступностью советская продолжала выглядеть на уровне младенца с игрушечным пугачом в руках. В СССР не было ни организованных преступных банд, деливших города на зоны влияния, ни крупных наркокартелей, ни разветвлённых сетей публичных домов, ни сутенёров, ни киллеров, ни банд автоугонщиков, ни многочисленных серийных убийц, ни террористов и т.д. и т.п. — короче, того, что мы с лихвой имеем сегодня в капиталистической России.

Несмотря на то что СССР считался мировой сверхдержавой с населением почти 290 миллионов человек, преступность в нём долгие годы сохранялась такая, что это позволяло причислять страну победившего социализма к сонму самых безопасных стран мира. Поэтому, если в других областях деятельности мы шагали впереди планеты всей (в космонавтике, спорте, искусстве и т.д.), то в проблемах преступности значительно отставали от развитых стран. Но это было благое отставание, которое мы, советские люди, увы, не ценили. Это был тот счастливый застой без кавычек, который позволял нам безбоязненно ходить вечерами по улицам и оставлять двери своих квартир (кстати, деревянных, а не металлических, как сегодня) открытыми (при этом домофонов в подъездах тогда не было).

Конечно, преступность в СССР была, и с каждым годом по мере повышения благосостояния в стране она росла. Однако этот рост в сравнении с ростом преступности на «цивилизованном» Западе напоминал собой черепашью ходьбу. Ведь господа капиталисты ещё в 60-е столкнулись с такой рекордной преступностью, которая не снилась им даже в кошмарном сне. Запад буквально захлёбывался в крови, терзаемый серийными убийцами, террористами и гангстерами, в то время как граждане СССР страдали в основном от карточных шулеров да торговых махинаторов. А если и появлялся у нас какой-нибудь маньяк вроде «Мосгаза», так это было только раз (!) в пятилетие, причём ловили таких преступников всем миром и в течение двух-трёх месяцев. На Западе всё было иначе.

Взять, к примеру, США, где с конца 60-х преступность стала побивать все мыслимые и немыслимые рекорды. Только в 1968 году от огнестрельного оружия там было убито более 1000 человек, а всего в тот год в Америке было совершено 4,5 миллиона преступлений. В Советском Союзе цифры были значительно ниже: в том году у нас было зарегистрировано 941078 преступлений, а счёт погибших от огнестрельного оружия шёл не на тысячи, а всего лишь на десятки человек, поскольку продажа огнестрельного оружия у нас была запрещена и весь его арсенал находился под строгим контролем государства.

Особенно беспредельной стала преступность в США в 1972 году. Тогда в стране, которая на всех углах пропагандировала себя как оплот демократии, было зафиксировано более 6 миллионов только тяжких преступлений, что являлось АБСОЛЮТНЫМ РЕКОРДОМ за всю предшествующую историю США и одновременно МИРОВЫМ РЕКОРДОМ, тоже абсолютным. Убийцы за год практически истребили целый небольшой город, их жертвами стали более 18 тысяч человек. Каждые 48 секунд совершалось изнасилование, а ограбление — каждую 80-ю секунду!

Не менее кровавым выдался в США и следующий год. Уже за первые 6 недель в небольшом городе Санта-Крусе было совершено сразу 13 убийств. В другом городе — Детройте за год было совершено более 190 убийств, что было на 27% больше, чем в 1972 году. Рекорд по убийствам был поставлен в Хьюстоне: там арестовали банду из трёх человек, которые в течение трёх лет отправили на тот свет 40 подростков (прежний рекорд США был поставлен в Калифорнии, где некто Хуан Корона убил 25 человек). Для сравнения сообщу, что в Москве начала 70-х в год совершалось порядка 300 убийств (на 8-миллионный город), в то время как сегодня, всего-то 30 лет спустя, эта цифра достигла 1200.

В конце 72-го в американском журнале «Ньюсуик» была опубликована статья под весьма характерным названием «Рядом с преступностью», где со всей наглядностью была описана та атмосфера страха, которая царила среди рядовых граждан США. Главным героем статьи стала пожилая американка, которая… умерла у себя дома в полном одиночестве от страха перед уличными преступниками.

В Советском Союзе подавляющая часть советских людей никакого страха не испытывала: ни перед настоящим, ни перед будущим. В США было иначе, и тогдашняя ситуация была зеркально похожа на то, что будет твориться в ельцинской России начала 90-х. Сошлюсь на тот же «Ньюсуик»:

«Широкое распространение преступности в Америке стало повсеместным явлением. Для американских граждан обычными сделались четыре замка на входной двери (против одного в СССР. — Ф.Р.), обычным стало отказываться от вечерней партии в бридж, в лучшем случае в него играют до захода солнца, в такси и автобусах уже не разменивают денег, обычной стала и вооружённая охрана в высших учебных заведениях — и почти у всех людей постоянное чувство неуверенности.

То, что американцы живут рядом с преступностью, свидетельствует о непостижимой способности людей применяться к самым невыносимым условиям жизни. Для безопасного передвижения по улицам современных американских городов уже недостаточно одних правил дорожного движения; необходимо соблюдать ещё целый ряд специальных мер предосторожности: держаться подальше от тёмных подворотен, не ходить по краю тротуара, носить с собой второй кошелёк примерно с пятью долларами „для грабителей“, держать наготове ключ при подходе к входной двери своего дома…

Поговорка „Мой дом — моя крепость“ понимается многими дословно. В Вашингтоне, на Тайбер-Айленд, строится фешенебельный небоскрёб на 820 квартир, круглосуточно охраняемый вооружённой охраной. У каждого жителя будет два специальных пропуска: один — для входа в гараж, другой — для пользования лифтом. Кроме того, входные двери на всех этажах будут оборудованы специальными замками… Кальвин Тилден и его жена Мэри, проживающие в аристократическом районе Пресайдью-Хайтс, где недавно взломщики ограбили целый дом, увезя в крытых фургонах всю обстановку, установили в своём доме толстую железную дверь, дополнительные замки и внешнее переговорное устройство… Тилден сконструировал хитроумную систему фоновизуального опознания любого посетителя.

А что же полиция? На неё в этом деле не следует уповать, несмотря на беспрецедентную по размаху и затратам государственную кампанию по борьбе с преступностью в городах Америки. Полиция получает ежегодные правительственные субсидии в размере 850 миллионов долларов, растёт численно, оснащается совершеннейшей техникой: вертолётами, компьютерами, радио- и телевизионной аппаратурой и другой техникой для патрулирования. Но бизнесмены и домовладельцы считают эти меры властей недостаточными. Именно они способствуют расцвету новой отрасли индустрии в виде создания армии частных охранников и хитроумной системы сигнализации. Рядовые граждане создают в своих кварталах отряды самозащиты и по очереди патрулируют районы, в которых проживают. Правда, результаты подобных рейдов малоэффективны».

Для советского читателя, имей он возможность доступа к журналу «Ньюсуик», все эти факты казались бы настоящей фантастикой. Какие такие «системы фоновизуального опознания», что за грабители, ограбившие целый (!) дом в аристократическом (!) районе, что за мелкие деньги «для грабителей» и «отряды самозащиты»?! Однако в наши дни все эти факты фантастикой уже не кажутся — это повседневная российская действительность. Мы всё-таки сумели догнать и перегнать американцев: по количеству гангстеров, проституток, грабителей и маньяков. И, как государство с ними ни борется, их меньше не становится. А ведь на обеспечение безопасности и правоохранительную деятельность в России выделяется почти 13% федерального бюджета (для сравнения: на образование тратится 4,7%, на здравоохранение и спорт — 2,7%). Но всё впустую, поскольку корень проблемы в самом режиме с его апологетикой явного и латентного криминала. Вот почему со стороны всё это напоминает пресловутую кампанию под названием «пчёлы против мёда».

Апологеты беззакония

Причины разгула преступности в современной России лежат на поверхности. Сегодня у нас снова появились те самые коренные причины преступности, которые с таким трудом были изжиты большевиками в далёкие 20-е годы прошлого столетия: голод, нищета, эксплуатация человека человеком. Не замечать этого могут только идиоты или откровенные апологеты дикого капитализма по-российски вроде таких доморощенных нуворишей, как певец Андрей Макаревич или кинорежиссёр Егор Кончаловский. Первый в одном из последних своих предновогодних интервью одной либеральной российской газете заявил, что сегодняшнее время совершенно не хуже советского. «Хотя бы потому, что я сейчас сижу с представителем одной из центральных газет, мы имеем возможность это свободно обсуждать, и я уверен, что через несколько дней это появится на её страницах…» — заявил певец.

Спору нет, Макаревич и в самом деле дожил до появления своего интервью. Но как быть с теми 1086 детьми, которых убили в России их же родители, или почти 150 тысячами других россиян, которые гибнут в других криминальных разборках? Или это, может быть, плата за ту самую «демократию», которая позволяет Макаревичу беспрепятственно колесить по миру и раздавать умиротворённые интервью всем российским СМИ о своём барском житье-бытье? Получается, что эти многочисленные жертвы Макаревичу «до лампочки», поскольку сам он живёт в относительной безопасности: за высоким каменным забором на своей роскошной даче в Подмосковье, а также за границей, куда он ездит регулярно, дабы записать очередной музыкальный альбом или заняться любимым дайвингом (подводным плаванием).

Ещё дальше в своих заявлениях пошёл другой представитель российской буржуазии — кинорежиссёр Егор Кончаловский. Тот вообще прямым текстом заявил, что «во времена советской власти, когда снималось и активно навязывалось зрителю огромное количество удивительно доброго и светлого коммунистического барахла, насилия в стране было в разы больше, чем сейчас».

К сожалению, отпрыск знаменитого рода не уточнил, о каком именно времени из жизни СССР идёт речь. Однако в любом случае он морочит людям голову. Если речь идёт о сталинских годах, то именно в те годы (в 30–40-е) уголовную преступность в стране удалось обуздать и взять под строгий контроль государства, из-за чего она даже не приближалась к сегодняшней, беспредельной. И подавляющему числу советских людей было абсолютно не важно, каким именно образом государство этого добилось: с помощью суровых законов или посредством пропаганды законопослушного образа жизни, в том числе и с помощью кино и литературы (того самого «доброго и светлого коммунистического барахла», по Кончаловскому). И пускай в этом деле были свои издержки (например, в сталинские годы в кино и литературе напрочь отсутствовал такой жанр, как детектив, поскольку власть не хотела даже в таком виде пропагандировать представителей криминального мира), но польза от этого была куда большая: эти самые представители тогда считались изгоями общества. Но Кончаловскому это вряд ли дано понять, поскольку он свой путь в кино именно с этого и начал — снял два фильма «Антикиллер», где бандитизм подаётся именно в романтическом ореоле. Говоря современным языком, сотворил кино из разряда «злого и мрачного капиталистического барахла».

Кончаловский — человек уже не молодой (родился в середине 60-х), поэтому наверняка должен помнить, что и в 70-е годы, в пору его взросления, преступность в СССР мало походила на сегодняшнюю. То есть с момента смерти Сталина прошло больше 20 лет, но в стране по-прежнему не было ни профессионального бандитизма, ни широкомасштабной проституции, ни массового терроризма и ещё много того, с чем мы имеем «счастье» сталкиваться сегодня. Достаточно сказать, что с 1970 года преступность в СССР росла на 1 миллион преступлений за 10 лет, но в современной России она начала давать такой же прирост уже за 3 (!) года (эти цифры озвучил советник председателя Конституционного суда РФ В. Овчинский). А вот слова другого авторитетного человека — депутата Госдумы РФ А. Гурова: «Если взять скрытую (латентную) преступность, сейчас ежегодно в России совершается около 25 миллионов преступлений» (против 6–7 тысяч латентных преступлений в СССР образца 1991 года! — Ф.Р.).

Отсюда лично я делаю однозначный вывод о том, что чем больше в нашей жизни становилось «злого и мрачного капиталистического барахла», творимого мастерами искусств типа того же Е. Кончаловского, тем криминальнее становилась наша жизнь.

Все эти антисоветские пассажи в многочисленных интервью разного рода макаревичей и кончаловских, которые и в советские годы жили достаточно безбедно, объясняются только одним: нынешний режим, ограбивший миллионы простых россиян, лично их вознёс на такой гребень материального успеха, о котором в советские годы они могли только мечтать. Взять, например, Макаревича. Всю свою славу он приобрёл именно в «жуткие» советские годы, когда строил из себя (или из него строили) бунтаря с гитарой. В постсоветские годы Макаревич написал не один десяток песен, но львиная их доля бесследно канула в вечность, не востребованная практически никем. Но поскольку Макаревич был в первых рядах деятелей искусства, кто рьяно поддерживал Ельцина и его камарилью, то новая власть простила ему всё, в том числе и нынешнюю творческую импотенцию. Вот он и старается ради этой власти, тем более что она низвела искусство до такого состояния, когда любую творческую немощь можно выдавать за выдающееся произведение искусства — будь то бездарная песня или фильм из разряда капиталистического барахла. Кстати, те российские нувориши, которые теперь зовут Макаревича попеть на свои корпоративные вечеринки, прекрасно всё понимают, поэтому и просят чаще всего, чтобы он пел в основном те песни, которые были сочинены им в советские («совковые», как любит выражаться Макаревич) годы.

Нашествие маньяков

Когда речь заходит об уровне преступности в СССР, антисоветчики обычно упирают на то, что в те годы все негативные показатели намеренно скрывались или корректировались в лучшую сторону. Спору нет, подобное имело место. Но существовало это не только в СССР. Например, напуганная рекордными показателями преступности в США администрация Никсона в 1974 году потребовала от полицейских комиссаров снизить эти показатели любой ценой. И снизили: путём сглаживания статистических данных.

Между тем даже корректировка показателей преступности в СССР не могла скрыть того факта, что уровень и формы преступности в Советском Союзе и той же Америке были совершенно разные. Детище капитализма оказалось куда кровожаднее и беспощаднее, чем её социалистический вариант. И за фактами, подтверждающими это, далеко ходить не надо.

Взять хотя бы такой вид преступления, как серийное убийство на сексуальной почве. В СССР подобных преступлений совершалось в сотни раз меньше, чем сегодня во времена дикого капитализма, когда сексуальные маньяки стали такой же обыденностью, как киллеры и террористы. Причём нынешние маньяки куда кровожаднее и изощрённее, чем их советские предшественники. Объясняется сей факт просто: советская мораль всячески воспевала романтические отношения между мужчиной и женщиной, осуждала половую распущенность. Среди уголовно наказуемых преступлений значились порнография, проституция, педофилия и (о ужас!) гомосексуализм. Все эти факторы сдерживали рост преступлений на сексуальной почве. А сегодня только в одной России официально зарегистрировано 104 эротических СМИ (данные на январь 2006 года), причём львиная доля из них под видом эротики пропагандирует порнографию. Кроме этого, большинство обычных печатных изданий считает обязательным публиковать на своих страницах постеры красивых девушек в неглиже (чаще всего топлес), да и по ТВ эротика и порнография демонстрируются с такой же регулярностью.

Господа демократы в начале реформ уверяли народ, что легализация эротики в России принесёт только благо: дескать, даже преступления на сексуальной почве пойдут на убыль. Вышло всё наоборот. Впрочем, иначе и быть не могло, поскольку та же история Запада говорила об обратном.

Ещё на рубеже XIX века там шли жаркие споры о том, можно ли СМИ и писателям откровенно описывать сексуальные отношения мужчины и женщины. Известный западный исследователь К. Уилсон пишет об этом следующее: «Всё же необходимо отметить, что защитники „чистоты“ в определённой степени были правы. Сексуальные сцены нельзя ставить вровень, скажем, с изложением кулинарных рецептов, хотя бы потому, что уже простое описание полового акта вызывает сексуальное возбуждение. „Пуритане“ считали, что если писателям разрешить описывать половые отношения без всяких ограничений, то общество вскоре станет „сексуально озабоченным“, в результате чего возрастёт безнравственность и уровень преступности. В этом они были совершенно правы. Эпоха сексуальных преступлений началась одновременно со сражениями против цензуры…»

В лидеры по части сексуальных преступлений уже с начала XX века стала вырываться Америка. А в 20-е годы её лидерство уже никто не оспаривал. Как пишет всё тот же К. Уилсон: «В середине 20-х годов почти во всех развитых странах наблюдался ярко выраженный рост преступности на сексуальной почве, хотя в Америке эта тенденция была выражена более отчётливо, чем в Европе, где ещё преобладали старые типы преступлений…»

Что касается СССР, то даже в 20-е годы, когда в стране действовал НЭП (то есть плановая экономика соседствовала с капиталистической), преступления на сексуальной почве совершались гораздо реже, чем на Западе, поскольку Россия по большей части оставалась патриархальной страной. А в следующем десятилетии, когда Сталин окончательно взял власть в свои руки и создал централизованное государство, число уголовных преступлений (в том числе и на сексуальной почве) значительно сократилось. Только одно то, что в СССР была искоренена профессиональная проституция, значительно сузило поле деятельности для разного рода сексуальных извращенцев.

Однако после смерти вождя ситуация пусть медленно, но стала меняться в худшую сторону. Но даже тогда советская преступность (в том числе и на сексуальной почве) заметно отставала от западной. В конце 50-х в Америке началась так называемая «сексуальная революция», которая дала мощный толчок развитию подобного рода преступлений. Начитавшись «Плейбоя» (этот журнал появился на свет аккурат в начале сексреволюции), десятки молодых людей взялись за ножи и с ещё большим рвением, чем их предшественники, начали охотиться на представительниц слабого пола. Как пишет видный американский специалист-криминолог Джоэль Норрис, автор книги «Серийные убийцы», «с 1960 года в США не только выросло число отдельных серийных убийц, возросло и число жертв, приходящихся на одного насильника; кроме того, преступления стали более жестокими».

В СССР тоже имелись свои серийные убийцы, причём один из первых появился примерно в то же самое время — в начале 60-х. Это был Владимир Ионесян, который выдавал себя за работника «Мосгаза». Правда, это был не чисто сексуальный маньяк: побудительным мотивом его преступлений был грабёж, а не секс (он изнасиловал всего лишь одну свою жертву). Ионесяна быстро поймали благодаря слаженным действиям столичной милиции, да и всего общества. После этого в разных частях страны происходили аналогичные случаи, причём опять это были комбинированные маньяки — то есть грабежи они совмещали с сексуальным насилием. А вот серийных маньяков-насильников среди них почти не было вплоть до конца 60-х. На Западе всё было иначе: там в те же годы творили зло десятки самых разнообразных массовых маньяков: «снайперы» (они находили удовольствие в людных местах расстреливать свои жертвы из огнестрельного оружия), «мясники» (эти обычно резали людей), серийные насильники и т.д. Перечислять их всех займёт много времени, поэтому ограничусь лишь несколькими примерами.

Волна массового насилия стала накрывать Америку с лета 1966 года. Там только с июля по ноябрь были зарегистрированы сразу три массовых убийства, в результате которых погибли 33 человека. В Чикаго 25-летний «мясник» Ричард Спек проник в женское общежитие и зарезал восемь девушек; в Остине, штат Техас, «снайпер» Чарльз Уайтмен сначала хладнокровно убил свою мать и жену, после чего забрался на здание местного университета, в котором он учился (27 этажей), и расстрелял из снайперской винтовки ещё несколько десятков человек (15 человек убиты, 33 ранены); в Месе, штат Аризона, 18-летний «снайпер» Роберт Смит, увидев по ТВ репортаж о «подвигах» Уайтмена, отправился повторять их — он ворвался в здание косметического училища и расстрелял семерых человек (среди них была 28-летняя учительница, её трёхлетняя дочь и трёхмесячный сын, а также четыре ученицы).

В августе 1969 года всю Америку потрясло новое массовое убийство. Хипповская банда «мясника» Чарльза Мэнсона напала на особняк 23-летней восходящей звезды Голливуда Шэрон Тэйт и зверски убила не только хозяйку, которая на тот момент была беременна, но и всех её гостей в количестве четырёх человек. Когда на следующее утро полиция вошла на территорию особняка, она была в ужасе от увиденного: повсюду валялись обезображенные тела убитых людей, а стены дома были забрызганы кровью и исписаны кровавыми надписями «Свиньи». Сержант криминальной полиции, побывавший на месте трагедии, позднее заявил: «За всю свою жизнь я не видел более ужасного зрелища. Меня чуть не вывернуло наизнанку».

Мэнсона и его банду арестовали через несколько месяцев, уже в 1970 году. Одновременно с ним в том же Лос-Анджелесе сдался полиции серийный маньяк строительный рабочий Мэк Эдвардс, который признался в том, что на протяжении 17 (!) лет убил несколько десятков детей (его подозревали в смерти 22 человек). Все свои жертвы маньяк перед смертью обязательно истязал, получая от этого наслаждение.

Конечно, и в СССР случались подобного рода преступления. Однако, повторюсь, их счёт шёл на единицы, а некоторые из них и вовсе были настоящей диковинкой. Например, маньяков-«снайперов» в нашей стране почти не было, поскольку огнестрельное оружие находилось под строгим контролем государства. За все 60-е такого рода преступление было совершено только один раз, в сентябре 1968 года, да и то потому, что в качестве преступников выступили два «отморозка»-солдата. Сбежав из воинской части с оружием, они заперлись в одном из домов в Курске, убили семью из пяти человек, после чего открыли огонь из окна по привокзальной площади, убив ещё восемь человек.

Маньяков в СССР было чуть больше «снайперов». Был среди них и свой Мэк Эдвардс — учитель Анатолий Сливко, который за 21 год своей преступной деятельности (1965–1985) убил 17 детей. Этот нелюдь тоже был извращенцем — он получал удовольствие, снимая агонию своих жертв на кинокамеру. Но Сливко был чуть ли не единственным подобным маньяком за всю советскую историю, а в тех же США таких были десятки, причём многим из них удалось избежать ответственности. Например, в самом конце 60-х (1968–1969) Америка была в ужасе от серийного убийцы, который взял себе кличку Зодиак. Этот душегуб подстерегал по вечерам влюблённые парочки и хладнокровно расстреливал их из пистолета или резал ножом. Убив таким образом пять человек и двоих тяжело ранив, Зодиак бесследно растворился в американской действительности (установить его личность так и не удалось).

Сошлюсь на мнение всё того же Д. Норриса, который так характеризовал ситуацию с этим видом преступления в США: «Серийный убийца — это болезнь американского общества. Инфекция передаётся от поколения к поколению в форме насилия над детьми, алкоголизма, наркомании, плохого питания. В последние 20 лет (1960–1980) на долю США, население которых составляет всего 5% от общего числа людей, живущих на Земле, приходилось 75% серийных убийц. Из 160 серийных убийц, задержанных или вычисленных силами правопорядка, по меньшей мере 120 были обнаружены в США. Существуют реальные опасения, что по мере распространения американского культурного влияния на менее развитые страны недуг серийного убийства, если его не пресечь, поразит и их…»

Из перечисленных Норрисом пороков в СССР однозначно присутствовал один — алкоголизм. Все остальные отсутствовали: массового насилия над детьми не было, наркомании тем более, а питание было вполне сносным, даже калорийным. И ещё существовала мораль, которая воспитывала подрастающее поколение в духе любви к своему ближнему и обществу, в котором оно живёт. Однако по мере приобщения советского человека к западным духовным ценностям (особенно интенсивно этот процесс развернётся с середины 70-х) началась коррозия советской морали. Отсюда и рост преступлений, особенно насильственных. Короче, Д. Норрис оказался абсолютно прав: активная американизация сначала СССР, а потом и России принесла нам вместе с мини-юбками, рок-н-роллом, «сникерсами» и «макдоналдсами» и массового серийного убийцу американского типа.

Если советские годы родят на свет только двух серийных маньяков-«многостаночников» — Андрея Чикатило (52 жертвы за 12 лет) и Геннадия Михасевича (34 жертвы за 14 лет), — то 15 постсоветских лет наплодят уже десятки подобных монстров, многие из которых переплюнут рекорды не только своих предшественников, но и большинства западных рекордсменов, в том числе и «законодателей моды» — американцев. Так, маньяк Анатолий Оноприенко (52 жертвы за один (!) год) только за три месяца 1996 года убьёт в четырёх областях Украины 16 мужчин, 15 женщин и 9 несовершеннолетних детей. Действовал маньяк бесхитростно: среди ночи он врывался в дома деревенских жителей и убивал всех без разбора.

Ещё один маньяк — Александр Пичушкин — свирепствовал в Москве. За шесть лет (2000–2005) он убил 62 человека разного пола и возраста. По его словам, он собирался лишить жизни 64 человек — по числу клеток на шахматной доске, — но не получилось. Стоит отметить, что все свои жертвы он находил в одном и том же месте — в Битцевском лесопарке.

Так что, сравнивая советских и нынешних маньяков, можно смело утверждать, что первые в сравнении со вторыми заметно проигрывают. Почему сегодняшнее время плодит так много маньяков, объясняет директор Института социальной и судебной психиатрии им. Сербского Т. Дмитриева: «Всё дело в 15 годах глобальных изменений. Менялись политика, ценности, рушилась экономика. На мощный социальный стресс среагировало всё население. Прирост психических расстройств составил примерно 60%. Число тяжёлых психических расстройств — шизофрения, психозы, слабоумие — почти не менялось. Шёл рост депрессий, невротических расстройств, расстройств личности — всего, что связано со стрессом. Безработица, угроза потери работы, начало заболевания и невозможность добыть деньги на лечение, столкновение с платным образованием. Как следствие, серьёзные последствия для психики…»

Всем миром

Большим подспорьем в борьбе против преступности в СССР было то, что тогда с ней боролись всем миром. То есть в этой борьбе участвовали не только правоохранительные органы, но и рядовые граждане, которые несли дежурства в добровольных народных дружинах (ДНД). Эти формирования были созданы в ноябре 1958 года, когда в стране развернулась широкомасштабная борьба по искоренению преступности. Энтузиазм властей и населения в этом деле был таков, что тогда даже появился лозунг «Искореним всю преступность на корню!».

Как выяснится позже, этот лозунг окажется утопическим, однако польза от этой кампании всё равно была большой: количество преступлений в стране тогда резко сократилось. И немалая заслуга в этом была именно ДНД. И хотя с годами это движение претерпело определённые трансформации (например, по мере угасания всеобщего оптимизма в обществе многие люди стали идти в ДНД исключительно ради меркантильных выгод, а не для помощи милиции, то есть ради отгулов, предоставляемых государством за работу в ДНД), большинство членов народных дружин всё-таки работали не за страх, а за совесть. Свидетельством чего является тот факт, что сотни из них были награждены правительственными наградами за мужество, проявленное во время охраны общественного порядка.

Совсем иное отношение, чем сейчас, было в советские годы и к милиции. Стоит отметить, что в разные годы она пользовалась неодинаковым успехом у рядовых граждан. Например, если в 40-е годы милиционеров уважали и боялись одновременно, то после смерти Сталина благодаря хрущёвским разоблачениям стали откровенно недолюбливать. В итоге, когда этот процесс серьёзно отразился на уровне преступности в стране (она стала стремительно расти: если в 1957 году в СССР было зарегистрировано 677260 преступлений, то через год — 880322), власти одумались и предприняли широкомасштабные попытки вернуть милиции былой авторитет. На киностудиях страны стали сниматься фильмы о доблестных работниках милиции, писатели стали писать о них книги (жанр кино- и книжного детектива возродился в СССР именно в конце 50-х), а композиторы и поэты — сочинять песни.

В результате этой деятельности профессия милиционера вновь стала престижной, и тысячи молодых людей перестали считать зазорным идти служить в органы МВД. Повысился авторитет стражей порядка и в уголовной среде, о чём свидетельствовало и количество посягательств на жизнь милиционеров. Например, если после смерти Сталина, в дни так называемой «бериевской амнистии», от рук преступников пострадало порядка 300 милиционеров (рекорд в послевоенные годы), то спустя пятилетие эта цифра снизилась почти вдвое. Однако в 60-е годы эти цифры, увы, стали снова расти. Так, пик посягательств выпал на юбилейный год — год 50-летия Великого Октября (1967), когда было совершено 487 нападений на сотрудников МВД. Однако в течение последующих двух лет — в основном благодаря грамотной политике нового союзного министра внутренних дел Николая Щёлокова, который, как и 10 лет назад, развернул в обществе широкую пропагандистскую кампанию по популяризации органов правопорядка, число посягательств на милиционеров пошло на спад: в 1968-м — 389 случаев, в 1969-м — 368.

Однако в 1970 году кривая посягательств на стражей порядка вновь скакнула вверх: 421 случай. Судя по всему, связано это было с юбилеем (тогда отмечалось 100-летие со дня рождения В. Ленина): нацеленные на то, чтобы этот год прошёл для граждан как можно спокойнее, советские милиционеры проявляли большую активность и чаще, чем обычно, подставлялись под удар. Сегодня о подобном рвении можно только мечтать. Кстати, после 1970 года число посягательств на сотрудников милиции в СССР больше никогда не пересечёт отметку 400 — всегда будет ниже («потолок» будет зафиксирован в 1971 году — 385, «плинтус» в 1987-м — 172).

Все годы нахождения у руля союзного МВД Н. Щёлокова фигура милиционера пользовалась у большинства населения непререкаемым авторитетом. Подавляющая часть советских людей относилась к стражам порядка с уважением. По-прежнему огромную роль при этом играла пропаганда, которая всячески популяризировала работу органов внутренних дел: про милицию снимались фильмы, писались книги и даже песни. Герои-милиционеры были постоянными участниками разного рода передач на радио и телевидении вроде «Голубых огоньков» и «От всей души». Кроме этого, в газетах регулярно публиковалась информация о тех стражах порядка, которые, рискуя своей жизнью, предотвращали разного рода преступления (иногда именами этих героев называли улицы в разных городах страны).

Сегодняшние российские СМИ популяризируют кого угодно: олигархов, бандитов, проституток, геев, сомнительных звёзд шоу-бизнеса, но только не настоящих героев. Например, столь же вдохновенных статей и репортажей о героях-милиционерах или воинах Российской армии, часто рискующих жизнью на боевом посту, в российских СМИ практически не бывает. А если такое и случается, то выглядит это скорее случайностью, чем закономерностью. Вот почему член Общественной палаты РФ С. Марков в декабре 2006 года опубликовал в газете «Трибуна» статью под характерным названием «Верните России героев!». Приведу из неё лишь небольшой отрывок:

«Абсолютно необходимо остановить тотальную дискредитацию традиционных духовных ценностей посредством массмедиа, и прежде всего телевидения. С голубых экранов должна прекратиться пропаганда аморального образа жизни. Нужно вернуть обществу героев, которые совершили нравственные поступки и подвиги — на войне ли, в борьбе с преступностью или в обычной жизни. У молодого поколения образцом для подражания должен стать не бандит или трансвестит, а гражданин, проявивший твёрдость характера и силу духа в критических ситуациях. Про этих людей должны рассказывать телевидение, радио, книги и газеты…»

В советские годы подобной проблемы не было. СССР можно было смело назвать страной героев. Практически каждый день в различных советских СМИ публиковались очерки о тех самых гражданах, о которых говорит депутат: проявивших твёрдость характера и силу духа в критических ситуациях. Видимо, такие герои хозяевам сегодняшней российской жизни не особенно и нужны.

Зачинатели советского рэкета

Огромным достижением советской власти было то, что в стране долгое время не было организованной преступности. Для её возникновения просто не было почвы — рыночных отношений. Однако с конца 60-х ситуация стала меняться. Тогда в СССР проводилась так называемая «косыгинская» реформа (или реформа Либермана), которая ставила целью внести в плановую советскую экономику отдельные элементы рыночной экономики (в частности, такой элемент, как хозрасчёт). Эксперимент поначалу удался, о чём наглядно свидетельствовали результаты пятилетки 1966–1970 годов (одной из самых эффективных в советской истории). Однако потом началась пробуксовка, связанная с побочными эффектами эксперимента, о чём писал экономист С. Ткачёв: «Руководители страны не поняли, что полный хозрасчёт, на который переводили предприятия, без государственного планового регулирования, отодвинутого на задний план, по сути своей — тот же свободный рынок. И никакими административными мерами невозможно остановить его чисто экономическое разрушительное действие. Не поняв главного, они всё больше ориентировались на замену „видимой руки“ государства „невидимой рукой“ рынка. На Западе параллельно шёл противоположный процесс: рыночные рычаги, доведённые там до совершенства и, казалось бы, больше всего отвечающие капиталистической экономике, заменялись государственными…

Реформы в экономике СССР были проведены вопреки коммунистической идеологии и теории социалистического строительства, на верность которым присягало руководство страны. С позиций политэкономических они означали не что иное, как попытку „подправить“ социализм капитализмом — причём теми его компонентами, которые из-за своей разрушительности в капиталистическом мире заменили на исконно считавшиеся социалистическими. Так началась сдача самой эффективной и самой справедливой в истории человечества общественно-политической системы…»

Об этом же пишет и другой исследователь — С. Кугушев: «Одной из причин распада СССР стал крах потребительской модели советского общества, выбранной ещё XXI съездом КПСС в 1961 году и воплощённой в жизнь после „косыгинских“ реформ в конце 60-х. Эта модель предполагала всё большую ориентацию на стандарты, свойственные западному обществу, где потребление ставится выше труда, материальное имеет приоритет над духовным, а удовлетворение потребностей безусловно главенствует над реализацией способностей. Как только эта потребительская модель была взята на вооружение руководством СССР, исход противоборства капитализма с социализмом был предрешён. Капитализм обладал и обладает гораздо более обширной ресурсной базой и гораздо дальше продвинут на технологическом уровне индустриального типа. И соответственно обладает неустранимыми преимуществами в соревновании систем. Но главное даже не в этом. Капитализму внутренне присуща потребительская модель. Тогда как социализм внутренне предполагает другую, базирующуюся на справедливости, добре и взаимопомощи систему ценностей.

СССР, подточенный неполадками в собственной экономике, помноженными на сужающуюся ресурсную базу, не смог удовлетворить потребительские ожидания советского общества, пережив сначала кризис недоверия населения к власти, а затем и глубочайший политический кризис, что и привело к развалу государства…»

Развал СССР, как мы помним, произошёл на рубеже 80-х, однако предпосылки этого закладывались ещё в 60-х, когда советская экономика взяла курс на потребительскую модель. Эта модель вызвала изменения и в преступном мире, когда на свет стали появляться бандформирования, которые начали «крышевать» новоявленных «красных бужуев», так называемых «цеховиков» — то есть организаторов подпольных цехов по выпуску разного рода дефицитного товара. Стоит отметить, что именно во второй половине 60-х подпольные цеха стали расти в СССР, как грибы после дождя. И если раньше с «цеховиками» власть разбиралась достаточно строго (сажала их в тюрьму на длительные сроки, а иных и вовсе расстреливала), то теперь, с началом «косыгинских» реформ, к ним «наверху» стали относиться более снисходительно. А в иных советских республиках (например, в закавказских) они и вовсе ходили в королях, заручившись поддержкой не только на самом «верху» (в партийных органах), но и «внизу» (в преступной среде). Именно эта смычка (или тройственный союз) и стала той питательной средой, которая взрастила в СССР организованную преступность…

Долгие десятилетия устойчивых банд в СССР были единицы (при этом самый большой срок их деятельности исчислялся пятью годами, как это было с бандформированием в Ростове-на-Дону, известным как банда братьев Толстопятовых). В основном же это были скоротечные формирования, которые создавались дилетантами и достаточно быстро выявлялись и ликвидировались. Однако по мере проникновения в СССР западных духовных ценностей (как помним, этот процесс взял старт аккурат в первой половине 70-х, когда началась так называемая разрядка — то есть сближение Востока и Запада) всё большее число жителей СССР становились западниками. Только кого-то из них прельщала западная сфера быта и сервиса, кого-то искусство (рок-н-ролл и Голливуд), а кого-то — тамошние гангстеры, как пример смелых и удачливых людей, умеющих жить «по-настоящему». И как ни старалась советская пропаганда отвадить своих граждан от западного «рая» посредством публикации негативной информации о нём, однако эффект был обратный: всё больше людей проникалось жаждой окунуться в этот «рай». А когда к власти пришёл либерал Горбачёв, вожжи в этом деле были отпущены окончательно. Как итог: уже к концу 80-х по всей стране насчитывалось несколько сотен устойчивых банд, вооружённых по последнему слову техники. Сегодня (на январь 2006 года) только в России на оперативный учёт МВД поставлено свыше 400 крупных и устойчивых организованных преступных формирований численностью более 10 тысяч человек. Вот так, погнавшись за колбасой и джинсами, мы впустили к себе такого монстра, по сравнению с которым пресловутый дефицит — сущая пустышка.

Кладбищенские «жуки»

Так называемая «кладбищенская» мафия существовала и в СССР, однако с нынешней российской её опять же не сравнить. Советские махинаторы из области ритуальных услуг сегодня выглядят младенцами, поскольку сфера их незаконной деятельности была гораздо уже. И вообще их действия приносили советскому обывателю не тот ущерб, что сегодня, — что такое десятки рублей по сравнению с теми сотнями тысяч, которыми оперируют сегодняшние кладбищенские «жуки»? К тому же советских «жуков» периодически сажали в тюрьму, о чём всегда оперативно оповещала население печать. Сроки были немалые: до 15 лет тюрьмы. Сегодня о таких наказаниях в подобного рода преступлениях можно только мечтать.

Нынешняя российская «кладбищенская» мафия намного переплюнула свою предшественницу, советскую. Ещё в годы ельцинского капитализма цены на ритуальные услуги так высоко скакнули, что многие россияне предпочитали хоронить своих родственников не в гробах, а… в обычных ящиках — дешевле обходилось. Да и сегодня дела в этой сфере обстоят не лучшим образом: похороны обходятся рядовым россиянам в весьма кругленькую сумму — от 25 до 50 тысяч рублей (при средней зарплате по стране в 10–15 тысяч рублей).

Российские СМИ регулярно оповещают население о той вопиющей ситуации, которая сложилась в сфере ритуальных услуг. Однако изменений в лучшую сторону всё равно нет — нынешняя российская демократия тем и отличается, что базируется на старой восточной поговорке: «Собаки лают — караван идёт». А ведь случаи эти по-настоящему страшные, которые никаким советским временам даже не снились. Взять, например, случай, который произошёл на столичном Троекуровском кладбище. Там состоялись похороны ветерана Великой Отечественной войны, генерал-полковника Михаила Сидорова. Он прошёл всю войну, воевал как артиллерист на нескольких фронтах, был ранен во время Курской битвы. Награждён многими орденами и медалями. В советские времена похороны такого человека прошли бы по высшему разряду за счёт государства. А сегодня расплачиваться пришлось одним родственникам, которые заплатили за похороны 30 тысяч рублей. И это без учёта затрат на поминки и будущий памятник (с ними цифра и вовсе перевалит за 50 тысяч!). Думаете, это единичный случай? Отнюдь. Когда на том же кладбище хоронили генерал-полковника Г. Яшкина, только за одну могилу взяли всё те же 30 тысяч рублей. У всех честных людей после этого невольно возникал вопрос: почему только для того, чтобы похоронить человека на общенародной (не частной!) земле, надо платить такие баснословные деньги?

Ещё одной серьёзной проблемой современных кладбищ является повальное воровство на них. Ничего подобного в советские годы не происходило, а сегодняшние кладбищенские «жуки» буквально с цепи сорвались: воруют не только цветы, но даже сами памятники, поскольку их можно сдать в переплавку как цветной металл (благо вокруг всех кладбищ сегодня частные фирмы специально создали пункты приёма цветного лома). Причём варварским нападениям подвергаются любые памятники: и рядовых граждан, и национальных кумиров. На память приходит заметка в «Комсомольской правде» о том, как некий москвич вынужден был нанять частных охранников, чтобы они круглосуточно охраняли могилу его шестилетнего сына на Востряковском кладбище. Объясняя это новшество, отец мальчика заявил следующее: «Я столкнулся с тем, что после ухода родственников с кладбища на могиле ничего не остаётся. Мгновенно всё куда-то уносится, продаётся. Чашу терпения переполнило, когда туи, которые мы посадили, были выкопаны в первую же ночь. Вы знаете, крайне неприятно идти к могиле с мыслью: что же украли или сломали на этот раз? Нам не жалко цветов, но морально это очень тяжело, и нам пришлось поставить охрану. Других методов не нашлось…»

Здесь же «Комсомолка» поместила свою ремарку. В ней говорилось следующее: «Как рассказал корреспонденту „КП“ сотрудник одного из московских кладбищ, в последние несколько месяцев у кладбищенских мародёров появилось высокотехнологичное ноу-хау. С помощью устройства под названием „цанга“ с покойников снимают коронки, перстни, цепи, даже не разрывая свежезасыпанной могилы. Грабят умерших спустя десяток минут после того, как безутешные родственники покинули кладбище и отправились справлять поминки. Мародёрский прибор чем-то напоминает чертёжный карандаш. Правда, эта „цанга“ длиной около двух метров. Кто-то из мародёров толчётся на похоронах, примечая, как на покойном размещены драгоценности. Всё остальное — дело техники. Два-три удара „цангой“ в землю — и на могильном холмике остаются едва заметные дырки диаметром не больше сантиметра…»

Нет слов, далеко ушла нынешняя «кладбищенская» мафия от своих предшественников. Что вполне закономерно, поскольку за годы нынешних реформ смертность в России далеко обогнала советскую: сегодня в год у нас умирает почти миллион человек. То есть работы у современных гробовщиков и всех, кто крутится возле этого бизнеса, заметно прибавилось. Кстати, если в советские годы эта сфера деятельности была в руках у государства, то сегодня здесь заправляют делами и частные лица, многие из которых имеют непосредственное отношение к криминальному миру. Впрочем, это типичный путь гангстера западного образца. Ведь впервые мафия приобщилась к этому делу на Сицилии, в Палермо, ещё в прошлом веке. Тамошние мафиози не только открывали свои собственные ритуальные конторы, но и «крышевали» все остальные, не позволяя случайным людям войти в этот доходный бизнес. Дело доходило до того, что люди мафии после погребения обыкновенно забирали с могилы цветы и венки и вновь продавали их, но уже в своих конторах. Также мафия контролировала продажу гробов («табутти»), среди которых главную прибыль приносили гробы дорогие, элитные. В них обычно хоронили высокопоставленных чиновников, богатых буржуа и самих мафиозо. Ну чем не сегодняшняя Россия!

За минувшие 15 лет преступность в нашей стране выросла неимоверно и стала более тяжкой, социально опасной. Без сомнения, что она бы росла и при советской власти, однако, сохрани мы СССР и не приведи к власти ельцинскую камарилью, такого беспредела никогда бы не было. Не взрывали бы террористы дома с сотнями спящих людей и поезда метрополитена, жестокие маньяки не убивали бы в год сотни людей, миллионы девчонок не шли бы в проститутки, а молодые люди в члены бандформирований, тысячи людей не становились бы наркоманами и не травились бы насмерть «палёной» водкой и т.д. и т.п.

Культиваторы пороков

Большевики уже спустя 15 лет после своего прихода к власти (в 30-е годы) могли с полным основанием рапортовать населению огромной страны, что они победили многие из тех социальных пороков, которые им достались в наследство от царского режима: беспризорничество, нищенство, проституцию, индивидуальный террор, бандитизм. Даже последний представитель такого распространённого в царское время преступного промысла, как «медвежатничество» (то есть специалист по кражам из сейфов), был изобличён и посажен в тюрьму в середине 30-х. И хотя много позже, уже в послесталинские годы, некоторые из этих пороков возродились снова, всё равно они оставались социально чуждыми социализму явлениями и поэтому обретались чуть ли не в подполье. Например, ту же проституцию власть не пропагандировала посредством СМИ, как сегодня, а продолжала преследовать в уголовном порядке.

Индивидуальный террор вернулся к нам только спустя полвека — в 1977 году, когда армянские националисты взорвали несколько бомб в Москве (в последний раз нечто подобное произошло в 1927 году, когда бывшие белогвардейцы взорвали бомбу в общежитии ГПУ). На поиски армянских бомбистов были брошены все имеющиеся силы и средства, в результате чего они находились на свободе всего чуть больше девяти месяцев. Их судили и приговорили к расстрелу. После этого желающих пойти по их стопам долгое время не находилось. И только в годы горбачёвской «перестройки», и особенно ельцинского капитализма, терроризм обрёл реальную плоть и кровь. И уже никогда не исчезнет, поскольку вполне адекватно вписывается в ту социальную атмосферу, которая сегодня царит в России. Таким образом, можно смело сказать, что если советская власть всячески боролась с самыми различными общественными и человеческими пороками, то нынешняя российская, наоборот, всячески их пестует и пропагандирует.

Например, ещё в наследство от царских времён советскому криминальному миру досталось такое явление, как карточное шулерство. Однако советская власть сделала так, что на протяжении полувека картёжные мошенники (так называемые «каталы») были тише воды ниже травы, составляя мизерную долю в общей массе нарушителей закона. В основном они собирались на конспиративных квартирах («катранах») и редко когда выходили «в люди». Ситуация стала меняться в 60-е годы, когда с ростом благосостояния советских людей армия потенциальных клиентов «катал» значительно расширилась. В итоге ряды мошенников стали расти, и они бросились оккупировать курортные города страны. Власть ответила адекватно. В 1970 году в СССР состоялся первый судебный процесс над «каталами», причём власть не постеснялась посадить на скамью подсудимых даже родственника одного из национальных героев — племянника Мелитона Кантарии, который в мае 45-го был одним из тех, кто водрузил красное знамя над рейхстагом. После этого уголовные процессы над карточными мошенниками стали привычным явлением в советской уголовной практике, а в СМИ начали публиковаться материалы, в которых населению давались уроки, как не попасться на удочку подобных аферистов.

Сегодня «каталы» практически исчезли. Однако не спешите радоваться. Нынешняя власть их не уничтожила, как некогда советская поступила с беспризорничеством или «медвежатничеством», а помогла… переквалифицироваться. Многие вчерашние картёжные мошенники стали преуспевающими владельцами казино и залов с игровыми автоматами, которых не зря называют «однорукими бандитами». Сколько клиентов мог облапошить советский «катала» в сутки? Одного, двух, в крайнем случае трёх. Сегодняшние «каталы» с помощью «одноруких бандитов» обирают десятки тысяч (!) человек в сутки. И власть безучастно взирает на этот грабёж. Впрочем, чего ещё от неё ждать, если культивирование пороков и есть её основная составляющая? Ведь эту власть в основном создавали вороватые партноменклатурщики, уличные спекулянты и многочисленные отщепенцы без роду и племени, слетевшиеся в Россию со всех концов света, будто мухи на известно что.

Сегодня наша страна буквально пропитана пороками, и этим людям именно это и нравится. В советские годы они не могли без боязни за свою репутацию, а то и свободу посещать проституток, совращать молодёжь, заниматься гомосексуализмом, обманывать ближнего и плевать на дальнего. Сегодня это не только не возбраняется, но это ещё и деньги приносит, причём баснословные. Думаете, советская власть не могла закупить за границей «одноруких бандитов» и обставить ими всю страну, «куя» деньги на человеческих пороках? Конечно же, могла! Но она этого не делала принципиально, поскольку в таком случае не была бы советской властью. Вот почему для сегодняшних российских «хозяев жизни» именно она кажется настоящим кошмаром, как для серийного маньяка опытный сыскарь.

(«Советская Россия», приложение «Отечественные записки» от 18 января 2007 года)

ТУХЛАЯ «КЛУБНИЧКА»

По каналу ТВ Центр был показан документальный фильм «Детям до 16…», посвящённый весьма специфической теме — эротике в советском кинематографе. Скажем прямо, тема эта деликатная и пока совершенно неизведанная, что требовало от авторов фильма и определённого такта, и знания многих фактов из истории советского кинематографа. Однако ничего подобного ими учтено не было. Весь пафос своей картины авторы употребили на то, чтобы доказать зрителю, какими ханжескими были советская власть и её кинематограф, что даже невинные эротические сцены, должные присутствовать в отдельных советских фильмах, подвергались безжалостной цензуре. А как было на самом деле?

Фильмы, подобные «Детям до 16…», клепаются на сегодняшнем Российском телевидении, что называется, «на одном колене» при минимуме затрат. Авторам подобных опусов достаточно бегло прошвырнуться по Интернету, надёргать оттуда с десяток «жареных» фактов, сдобрить их антисоветским пафосом (а без него никуда, поскольку руководители практически всех телеканалов исповедуют именно пещерный антисоветизм) — и картина готова. В итоге львиная доля сегодняшних документальных фильмов, показываемых по телевидению, никакого отношения к этому жанру не имеют. Это скорее набор документальных кадров, скреплённых друг с другом весьма поверхностным текстом, где история подаётся сквозь призму субъективизма и с непременной «желтизной» сегодняшних массмедиа. Вот и в фильме «Детям до 16…» его авторы вместо глубокого анализа пичкают зрителя разного рода антисоветскими мифами и полуправдой, должными, по их мнению, в очередной раз доказать обществу, какое ханжеское пуританство царило в Советском Союзе, в частности в его кинематографе.

Между тем, что бы ни говорили и ни снимали нынешние антисоветчики, но советская власть была абсолютно права, когда долгие годы посредством пропаганды пестовала в людях гуманизм и целомудрие. Здесь она полностью следовала канонам православия, несмотря на то что Церковь в СССР была отделена от государства. Но тот же «Моральный кодекс строителя коммунизма» являлся не чем иным, как перечнем Христовых заповедей: не убий, не укради, не прелюбодействуй и т.д. Именно в русле этих заповедей и развивалось советское искусство, в том числе и кинематограф. Вот о чём сегодня надо снимать кино, а не о том, как «жестокие» советские цензоры душили любой намёк на секс.

Безусловно, были среди этих цензоров дуболомы и ханжи, которые даже невинные поцелуи относили к эротике. Но ведь таких людей хватало и в западном кинематографе — почитайте хотя бы историю американского кино с его «кодексом Хейса», где поцелуи на экране строго хронометрировались (они не должны были превышать нескольких секунд). Когда в 1939 году в нарушение «кодекса Хейса» режиссёр Луис Сайлер снял фильм «Ты теперь в армии», где поцелуй героев длился рекордное время — 3 минуты 5 секунд, цензоры отнесли эту картину к «мягкой эротике» и ограничили её показ.

Целомудрие в советском кинематографе держалось более 60 лет. Во многом благодаря этому советское кино сумело достигнуть выдающихся результатов, когда с ним не только считались, но у него учились все мировые кинематографии. Именно этот феномен и надо сегодня изучать и снимать про него фильмы: каким образом удалось советскому кинематографу при самом минимуме эротики, присутствующем в нём, стать величайшим искусством? Как вышло так, что все выдающиеся его произведения о любви практически начисто были лишены постельных сцен (даже поцелуи были строго ограничены), но сексуальная энергетика била в них с такой мощью, что даже подкованные по части секса западные кинокритики снимали перед ними шляпу?

Разве в фильме Михаила Калатозова «Летят журавли» (удостоен премий сразу нескольких зарубежных кинофестивалей, в том числе и Каннского в 1958 году) герои хотя бы раз ложились вместе в постель, задирали юбки или снимали штаны? Не было этого и в фильмах Григория Чухрая «Сорок первый» (призы в Каннах и Эдинбурге в 1957 году) и «Баллада о солдате» (десяток зарубежных премий, в том числе и Канн-60; назван лучшим фильмом сезона 1960/61 года в США, Японии и Греции). Даже в «Тихом Доне» Сергея Герасимова, где сама литературная основа уже предполагала наличие подобных сцен, не было ни эротики, ни секса, однако фильм стал величайшим произведением не только советского, но и мирового кинематографа. Это я перечислил только несколько примеров (а таковых наберётся не одна сотня), когда советский кинематограф, являя собой гуманное и целомудренное искусство, сумел достичь высочайшего признания во всём мире. А ведь все перечисленные фильмы появились на свет в тот самый момент, когда на Западе началась так называемая «сексуальная революция» и тамошнее кино живо откликнулось на неё.

Так, в 1955 году в Японии был снят первый фильм, где зрители увидели обнажённую женщину (фильм К. Мидзогути «Ёкихи»). Во Франции в 1956 году появилась первая «обнажёнка» в цвете: в фильме Роже Вадима «И Бог создал женщину…» раздевалась его тогдашняя возлюбленная Брижит Бардо. Когда в ноябре того года фильм вышел на экраны страны, он произвёл настоящий фурор и разделил людей на два лагеря: приверженцев ленты и её хулителей. Среди последних, например, оказался знаменитый кинорежиссёр Франсуа Трюффо, который в статье в журнале «Искусство», выражая своё возмущение увиденным, заявлял следующее: «Мы имеем полное право заявить, что нам подсовывают порнографию. Остаётся только удивляться, куда смотрели цензоры…»

До Америки «сексуальная революция» в кино добралась чуть позже — в ноябре 1957 года. Там вышел фильм Элиа Казана «Куколка», который настолько возмутил многих людей, что в некоторых городах его запретили к просмотру. Так, в Филадельфии полиция устроила массовые облавы в кинотеатрах, чтобы конфисковать копию фильма, в Мемфисе фильм запретили крутить тамошние власти, а в Далласе шеф полиции распорядился не пускать на просмотр чернокожих зрителей, поскольку те, по его мнению, могли перевозбудиться и устроить беспорядки. Однако все эти запреты только подогрели интерес к фильму, делая ему бесплатную рекламу. Как следствие, только за первые девять недель показа «Куколка» собрала почти полмиллиона долларов (всего за год было собрано 4 миллиона).

Вот такие баталии бушевали вокруг киношной эротики на Западе. В Советском Союзе ничего подобного не наблюдалось, и, как говорится, слава богу. В то время как западные кинодельцы извращались как только умели (например, Марк Дэймон из Майами изобрёл стереоскопическое порнокино, а Ингмар Бергман снял самую жестокую сцену изнасилования в своём «Источнике» 1959 года), советские кинорежиссёры продолжали воспитывать своих зрителей в духе целомудрия и любви к женщине. Именно тогда были сняты многие шедевры советской киномелодрамы вроде «Простой истории», «Алёшкиной любви», «Прощайте, голуби!», «Девчат», «Три плюс два», «Человека-амфибии», «Родной крови», «Я шагаю по Москве» и др. А среди актёров и актрис не было никаких «секс-символов», зато были люди, которые умели без всякой эротики так сыграть перед кинокамерой любовь, что нынешние российские звёзды, которые только и делают, что скачут из одной постели в другую и обнажают свои шикарные и не очень телеса, кажутся карликами среди великанов. Ну какая из наших нынешних звёзд может сравниться, например, с Любовью Орловой, Мариной Ладыниной, Нонной Мордюковой, Аллой Ларионовой или Натальей Фатеевой? А ведь эти актрисы никогда не обнажались в кадре, хотя переиграли массу фильмов про любовь. Вот он, истинный талант и мастерство: без всяких постельных сцен и «обнажёнки» сыграть чувства к мужчине на таком высоком градусе, что твоей игрой потом восхищаются многие и многие поколения зрителей.

Ещё в 60-е годы среди советских кинодеятелей находились люди, кто ратовал за перенос западных сексопытов на советскую почву под лозунгом «Сделаем советское кино более современным». К счастью, тогда к их мнению власти не прислушались, что на два десятилетия отдалило советское общество от многих бед. Но в середине 70-х началась так называемая разрядка, которая постепенно изменила вектор развития как общества, так и кинематографа в частности. Был взят курс на коммерциализацию. Но даже в этом повороте не было бы большой беды, если бы в том же кинематографе этим делом стали заправлять люди, воспитанные на целомудрии своих предшественников — выдающихся советских кинорежиссёров. Но верх постепенно взяли те, кто считал всё советское «отрыжкой ханжеских времён», кто днями и неделями просиживал на спецсеансах в архивах Госфильмофонда, пуская похотливую слюну при виде кульбитов Марлона Брандо и Марии Шнайдер в фильме «Последнее танго в Париже».

Этот фильм Бернардо Бертолуччи выпуска 1972 года апологетами сексреволюции давно причислен к выдающимся шедеврам, поэтому ему и уделено столько внимания в упомянутом фильме «Детям до 16…». Более того, в нём даже бросается упрёк советской власти: дескать, фильм во всём мире назван классикой, а в СССР за него людей в тюрьму сажали (в доказательство приводился эпизод из фильма В. Меньшова «Зависть богов»). Этот пассаж явно рассчитан на людей, которые плохо знакомы с историей. Чтобы не быть голословным, приведу слова зарубежного специалиста Д.Б. Соува: «С 1972 по 1987 год фильм „Последнее танго в Париже“ был запрещён в Италии, где в 1972 году федеральные власти обвинили в непристойности Марлона Брандо, Марию Шнайдер, Бернардо Бертолуччи, Альберто Гримальди и компанию „United Artists“. Хотя на следующий год они были оправданы, фильм оставался запрещённым ещё 14 лет. Итальянские власти лишили Бертолуччи права голоса, заставив его чувствовать себя изгоем. „Я ощущал себя человеком второго сорта“, — говорил режиссёр…»

Предсказание о том, что фильм приведёт к возникновению нового направления в кинематографе, не сбылось. Как пишет режиссёр Р. Эберт, «картина отпугнула подражателей; вместо того чтобы стать первым из многих фильмов, честно изображающих сексуальность, он стал почти последним. Голливуд быстро развернулся на 180 градусов и стал снимать кино о подростках, новых технологиях, супергероях и спецэффектах…».

Как и во многих странах, в СССР фильм «Последнее танго…» был причислен к разряду непристойных, порнографических. А поскольку в советском Уголовном кодексе существовала статья, наказывающая за распространение и просмотр порнографии, естественно, что власти использовали эту статью против отдельных людей. Это нормальное явление для нормального государства. У авторов фильма «Детям до 16…» на этот счёт иное мнение: они считают это вопиющим беззаконием. Даже выводят в качестве одного из своих героев некоего человека, который два года отсидел в тюрьме за то, что имел в своей домашней видеотеке порнографические фильмы. Правда, среди них не было «Последнего танго…», но были другие, в частности, «История О», снятый по одноимённой порнографической книге Полин Реаж, наделавшей в середине 50-х много шума на Западе. Однако авторы фильма намеренно о нём не упоминают, а заостряют своё внимание на более мягком эротическом «шедевре» 70-х «Греческая смоковница» (но внимательный зритель успевает заметить в кадре материалы уголовного дела, где фигурирует и упомянутый фильм «История О»).

Во многом благодаря действию в УК «порнографической» статьи в СССР долгие годы сохранялся низкий уровень сексуальной преступности. Возьмите уголовное дело любого сексуального маньяка (кстати, не только советского), и вы увидите, что практически все они были большими любителями «клубнички». Тот же Чикатило (52 жертвы), будучи учителем, подглядывал за девочками-школьницами в туалетах, а Михасевич (36 жертв) собирал порнографические картинки, которые в 70-е годы уже начали наводнять страну (их «клепали» в Закавказье и привозили в Россию). Все эти перверсии (половые отклонения) в СССР были под запретом, преследовались, что и позволяло сдерживать рост преступлений на сексуальной почве. Сегодня всё это в прошлом, и мы имеем то, что имеем: рост сексуального насилия, повсеместный разврат и падение нравов. В то время как в СССР, где «секса не было», численность населения постоянно росла (рождалось около миллиона детей в год), в сегодняшней сексуально раскрепощённой донельзя России эта самая рождаемость падает. Причём настолько катастрофически, что даже президент вынужден был этим озаботиться.

Сегодня разврат проник практически во все поры российского искусства. Даже на сцене Большого театра, который при «жестоких» коммунистах продолжал оставаться святым местом и был гордостью страны, царит чуть ли не Содом и Гоморра. Это в открытую признают даже люди, которые никогда советскую власть особо не любили. Например, выдающаяся оперная певица Галина Вишневская. Осенью 2006 года она собиралась праздновать свой 80-летний юбилей в Большом театре, но в итоге вынуждена была отказаться от этого, поскольку увидела там такое непотребство, которое она не видела никогда. Речь идёт об опере «Евгений Онегин» по А. Пушкину в интерпретации Дмитрия Чернякова. Описывая свои впечатления от неё, Вишневская заявила следующее:

«Спектакль отвратителен. Как можно отнестись к этой жемчужине оперы с таким цинизмом? Показана пьяная драка вместо дуэли! Как такое можно делать в театре? Большой — национальное достояние, содержащееся на деньги народа. И абы кто не имеет права в нём экспериментировать. Я туда больше не хочу даже входить. И не войду…».

Но вернёмся к фильму «Детям до 16…».

В последней его части речь идёт о годах горбачёвской «перестройки», когда, собственно, и начался весь тот разврат, который мы расхлёбываем до сих пор. Однако в фильме почему-то не проводится эта самая параллель: между той самой зажравшейся и ориентированной исключительно в сторону Запада партноменклатурой (теми самыми любителями «клубнички» с закрытых спецдач) и сегодняшней российской буржуазией, которая в большинстве своём состоит практически из тех же самых людей плюс выпестованные ими «новые русские». Это они предали и продали сначала одну страну, а теперь делают то же самое и с Россией. И деятели искусства им активно в этом помогают. Все эти «интердевочки» и «маленькие Веры», прикрытые фиговыми листками «правды жизни», для того и были сняты, чтобы стать новому поколению киношных манкуртов путеводными маяками, которые поведут Россию в пропасть разврата и вырождения.

(«Советская Россия», приложение «Отечественные записки» от 6 февраля 2007 года)

БИТВА ЗА ВЕЛИКОГО МАРШАЛА

Снятие опалы с Г. Жукова, которая случилась в середине 60-х, не было случайностью. Это было закономерным итогом того поворота к державности, который совершила команда Брежнева, придя к власти. Ведь хрущёвская «оттепель», начавшись как дело благое, в итоге скатилась к откровенному антипатриотизму, который наносил колоссальный урон идеологии. Именно этот урон и напугал высшие слои партии, которые приняли решение сместить Хрущёва и начать постепенный возврат к державному курсу. Всё это потребовало и реабилитации имён тех харизматических лидеров, которые в сознании советских людей всегда олицетворялись с патриотизмом. Иосиф Сталин и Георгий Жуков были как раз из их числа.

Первыми, кто взялся реабилитировать имена этих людей в общественном сознании, стали кинематографисты. До этого значительная часть деятелей кино приложила немало усилий, чтобы, двигаясь в русле «оттепели», либо вычеркнуть эти имена из истории (как случилось с Жуковым), либо сознательно очернить (как было со Сталиным). Особенно усердно разоблачали последнего. Однако за время «оттепели» кремлёвское руководство смогло убедиться, что обществу в целом этот процесс вредит, поскольку служит мощнейшим идеологическим козырем для западных стратегов «холодной войны», которые исключительно на нём и делали свой чёрный пиар Советскому Союзу. Ведь разоблачать сталинские репрессии можно было до бесконечности, причём нагнетая ситуацию вокруг этого всё сильнее и сильнее. Взять тот же кинематограф.

Начав, в общем, с невинных эпизодов «про культ» в таких фильмах, как «Чистое небо», «Тишина» или «Живые и мёртвые», кинематографисты затем вознамерились пойти ещё дальше. Практически на всех советских киностудиях были готовы к запуску фильмы, где тема культа личности из эпизодической уже становилась главной. И застрельщиком этого процесса должна была стать главная киностудия страны «Мосфильм». Именно там мэтр советского кинематографа Марк Донской в 1963 году задумал снять фильм «Без тернового венца», где речь шла о судьбе тех советских чекистов, которые стали жертвами сталинских репрессий. В фильме предполагалось воспроизвести и садистские допросы в лубянских подвалах, и сцены массовых расстрелов, и ужасы ГУЛАГа.

Если бы подобное кино, снятое на ведущей киностудии страны, увидело свет, то это дало бы мощный импульс другим киностудиям начать активно разрабатывать тему сталинских репрессий. Как откровенно пишет киновед-либерал Валерий Фомин: «Вслед за „первыми ласточками“ на студиях страны готовились сценарии, задумывались фильмы, в которых тема культа должна была из побочных, сопутствующих решительно переместиться в центр повествования. Кинематограф готовил себя к тому, чтобы сделать свой по-настоящему крупный и принципиальный шаг к правде о пережитой страной великой исторической трагедии. И тем самым хоть как-то искупить свою вину перед народом за прошлые свои сладкие песнопения и торжественные гимны кровавому режиму. Более того, всем своим могучим арсеналом кинематограф мог тогда способствовать решающему перелому в развернувшемся сражении за расчистку народного сознания от идеологических мифов сталинизма…»

Ну, к чему привела некогда великую страну подобная «расчистка народного сознания», мы теперь хорошо знаем: в годы горбачёвской перестройки именно тема разоблачений культа личности Сталина стала магистральной в идеологии перестройщиков. И им понадобилось всего четыре года (1987–1991), чтобы так запудрить мозги миллионам людей, что те с лёгкостью не только прокляли своё «мрачное прошлое», но и отреклись от настоящего, согласившись на разрушение собственной страны. Если господин Фомин приветствует развал и уход в небытие великой державы, то, как говорится, флаг ему в руки. Я же лично считаю это трагедией. Так вот эта трагедия могла произойти за 20 лет до перестройки, но не произошла именно потому, что тогда руководство страной было адекватным (тот же Брежнев был ещё полон здоровья и сил) и сумело остановить тот чернушный вал, который накроет страну при Горбачёве.

Как бы ни возмущались господа либералы, но ничего ужасного в том, что советские власти взялись за сворачивание критики культа личности Сталина, не было. Это была естественная реакция государственных людей, озабоченных сохранением спокойствия в обществе. И у них было с кого брать пример — с тех же американцев, которые долгие десятилетия старались не вспоминать тот геноцид, который учинили их предки над индейцами. Ведь известно, что в ходе покорения Америки было уничтожено 1,5 миллиона аборигенов, которые столетиями жили на этом континенте, не зная бед. Но белые переселенцы с помощью американской армии начали методично их истреблять, не щадя ни женщин, ни детей. И хотя позднее американские власти признали свою вину за тот геноцид, который они учинили над индейцами (как и руководство КПСС честно призналось в беззакониях сталинских времён), однако популяризировать эту трагедию средствами того же кинематографа у них смелости не хватило.

Корни страха советских властей по поводу эксплуатации темы культа в отечественном кино произрастали из той же почвы, что и корни страха американского. Подобное кино считалось властями антипатриотическим, подрывающим государственную идеологию, направленную на сплочение общества. Например, первые американские фильмы, где речь шла о геноциде против индейцев — «Голубой солдат» и «Маленький большой человек», — появились в США только на рубеже 60-х, да и то как ответ на войну во Вьетнаме (снять в то время фильм непосредственно об этой войне в США было невозможно, поэтому режиссёры Нельсон и Пенн выбрали индейскую тему, подразумевая под ней современные реалии). Вот почему об этих фильмах в советской печати писали весьма охотно и обстоятельно.

То же самое было в Америке, когда дело касалось культа личности Сталина: тамошние СМИ муссировали эту тему с превеликим удовольствием. Достаточно сказать, что в 60-е годы на Западе вышли десятки книг о сталинских репрессиях, где правда была переплетена с вымыслом, а то и с откровенной ложью. Причём в подавляющем большинстве этих книг нить из прошлого была специально протянута в настоящее (типа КГБ — это преемник НКВД), что вызывало у западного читателя негативное отношение к современному Советскому Союзу. Если бы к этому ещё добавились и советские фильмы, где подробно живописались бы сталинские репрессии, то такое кино стало бы наглядным подтверждением всех этих западных опусов о культе личности. Поэтому желание Брежнева и К° выбить козыри из рук западных пропагандистов посредством закрытия темы «культа» в советском искусстве и литературе вполне понятно.

Многие историки убеждены, что это решение было не только ошибочным, но и преступным. Что из-за него была закрыта одна из важнейших тем в жизни советского общества, а советский кинематограф лишился многих замечательных произведений. Однако при этом почему-то не учитываются реалии того времени. Ведь именно в 60-е «холодная война» бушевала не только у границ СССР, но и проникала непосредственно внутрь страны, о чём наглядно говорило зарождение диссидентского движения. Кроме этого, власти видели, что часть советской интеллигенции (либералы-западники) всё явственнее трансформируется в настоящую «пятую колонну» и, чтобы остановить этот процесс, необходимо было лишить её благодатной почвы, где она успешно популировала. И тема культа личности Сталина была именно такой почвой. Если бы Кремль доверял своей интеллигенции, то этого попятного движения не произошло бы. Но хрущёвская «оттепель» со всей очевидностью показала, в чью дуду дует либеральная интеллигенция и чьи интересы лоббирует. А поскольку другой интеллигенции под рукой у Кремля не было, приходилось жить с существующей, и жить без особой любви.

Практически весь 1965 год шла зачистка темы культа личности в советском кинематографе. То есть закрывались сценарии, где эта тема либо была главной, либо проходила на дальнем плане, а из готовых фильмов изымались сцены, где речь шла о культе. Естественно, эти процессы вызвали противоречивые мнения в кинематографической среде. И если представители либерального лагеря пребывали в депрессии, то их оппоненты, державники, которые давно ратовали за укорот распоясавшихся западников, встретили всё происходящее с большим воодушевлением. И на I Учредительном съезде Союза работников кинематографии, который проходил 23–26 ноября 1965 года в Москве, многие из них отметили это в своих выступлениях. К примеру, выдающийся актёр Борис Андреев выразился по этому поводу следующим образом:

«Уже надоело и бесконечное жевание, и беззубое возбуждение унылой безысходности, поднятой вокруг культа личности.

А победители в Великой Отечественной войне вдруг стали впадать в сентиментальное хныканье. Кинокартины военной темы вдруг заняли позицию тётки-приживалки, которая ежедневно, без конца поднимает и будирует в семье дух скорби и уныния по человеку всеми горячо любимому и дорогому. Вместо мужественных, достойных подражания и мужского уважения солдат мы начинаем назойливо показывать берестяные лозинки, уставших, надломленных нахалом врагом юношей, так и не успевших написать о себе лирического киносценария. Мы теряем тон достойного, благородного мужества. Кинокартины как бы взвинчивают нас на каждодневное элегическое страдание, измельчая наше большое чувство скорби…»

Ответ либералов последовал незамедлительно: в феврале 1966 года группа советских интеллигентов из 25 человек (среди них были кинорежиссёры Михаил Ромм, Марлен Хуциев, актёры Иннокентий Смоктуновский, Андрей Попов, главный режиссёр театра «Современник» Олег Ефремов, главный режиссёр БДТ Георгий Товстоногов, балерина Майя Плисецкая, писатели Корней Чуковский, Валентин Катаев, Виктор Некрасов, Владимир Тендряков, академики Андрей Сахаров, Пётр Капица, Леонид Арцимович и др.) написала письмо руководству страны, где выразила беспокойство по поводу возможной реабилитации Сталина (на самом деле их испугала смена курса: с либерального на державный).

Письмо было приурочено к XXIII съезду КПСС, который должен был пройти в марте–апреле 1966 года, но странным образом совпало с началом процесса над двумя писателями-антисоветчиками — Синявским и Даниэлем (10–14 февраля). Было и ещё одно странное совпадение: одновременно с письмом в главном литературном оплоте советских либералов журнале «Новый мир» была опубликована статья Владимира Кардина «Легенды и факты», где впервые за годы советской власти во всеуслышание был объявлен мифом исторический залп на крейсере «Аврора» (дескать, никакого залпа, возвестившего начало революции, не было). Всё это ясно указывало на то, что либералы отнюдь не готовы смириться с теми процессами, которые затеяла в стране команда Брежнева. Вот, к примеру, что писали авторы пресловутого «письма 25-ти»:

«Нам до сего времени не стало известно ни одного факта, ни одного аргумента, позволяющих думать, что осуждение культа личности было в чём-то неправильным. Напротив. Дело в другом. Мы считаем, что любая попытка обелить Сталина таит в себе опасность серьёзных расхождений внутри советского общества. На Сталине лежит ответственность не только за гибель бесчисленных невинных людей, за нашу неподготовленность к войне (о том, что во многом благодаря харизме и таланту Сталина войну удалось выиграть, авторы письма не вспоминают. — Ф.Р.), за отход от ленинских норм партийной и государственной жизни. Своими преступлениями и неправыми делами он так извратил идею коммунизма, что народ это никогда не простит (есть у нашей интеллигенции такая черта: вещать от имени народа. На самом деле подавляющая часть советского народа продолжала испытывать симпатии к Сталину, поскольку ни один руководитель после него — ни Хрущёв, ни тот же Брежнев — не обладал даже малой толикой его харизмы. — Ф.Р.). Наш народ не поймёт и не примет никогда отхода — хотя бы и частичного — от решений о культе личности. Вычеркнуть эти решения из его сознания и памяти не может никто.

Любая попытка сделать это поведёт только к замешательству и разброду в самых широких кругах.

Мы убеждены, например, что реабилитация Сталина вызвала бы большое волнение среди интеллигенции и серьёзно осложнила бы настроения в среде нашей молодёжи. Как и вся советская общественность, мы обеспокоены за молодёжь…»

Против реабилитации Сталина и в самом деле выступала значительная часть советской интеллигенции, но только либеральная её часть. Что касается молодёжи, то среди неё на стороне авторов письма выступал опять же незначительный процент — лишь студенты ряда столичных вузов, в том числе и ВГИКа, который за последние годы превратился чуть ли не в рассадник диссидентства. Среди его студентов стало хорошим тоном на чём свет стоит костерить советскую власть и проклинать пресловутый социалистический реализм с его партийностью. О том, какие нравы царили в те годы в главной кузнице кинематографических кадров, лучше послушать очевидцев. Например, известную киноактрису Екатерину Васильеву, которая училась во ВГИКе аккурат в то самое время — с 1963 по 1967 год:

«Мы жили вне страны, вне России, мы, московская золотая молодёжь (Васильева была дочерью известного писателя Сергея Васильева. — Ф.Р.), никакого отношения к стране и к истинному потоку времени не имели. Вообще ни к какой истине.

Это было всё сплошное уродство, это была помойка, на которой мы воспитывались, считая, что мы находимся в самом лучшем, в самом центральном положении. „Современник“ начался, „Таганка“, я поступила во ВГИК с лёту, Антониони, Феллини, то есть все уши, все глаза были на Западе. Это была земля обетованная там…

Мы, конечно, не хотели слышать ни о партии, ни о комсомоле. Но нам как бы подсовывали всё. А вот эта диссидентская волна выдавалась как бы за самое важное дело, как борьба с режимом…

И даже, когда я шла в артистки, я думала, что, помимо того, что я была явно одарённая к ремеслу, я ещё смогу на базе „Современника“ сказать что-то против власти, у меня уже было много знакомых к тому времени поэтов, писателей, которые были тоже против власти.

Я хотела со временем влиться в это диссидентское движение. Но вот Бог миловал, я не попала в эту компанию, я просто стала артисткой…»

Конечно, нельзя сказать, что весь ВГИК был «помойкой», однако значительная часть его студентов к середине 60-х была враждебно настроена к советской власти, переняв эту враждебность либо у своих преподавателей, либо у коллег из других творческих вузов. И вот именно эта молодёжь приняла новый брежневский курс в штыки. Кстати, среди подписантов «письма 25-ти» ни одного представителя этой самой молодёжи не было, если не считать таковыми 38-летнего Олега Ефремова, 40-летних Иннокентия Смоктуновского и Майю Плисецкую. Остальные подписанты в большинстве своём перешагнули 50-летний рубеж, а некоторые недавно справили 70-летие.

Несмотря на то что письмо достигло нужного адресата, однако никакого воздействия на него не оказало: тогда Брежневу хватило ума не слушать либералов.

Между тем державный курс брежневского руководства родил на свет одно из грандиознейших произведений советского кинематографа — эпопею Юрия Озерова «Освобождение». Этот фильм был сродни другой великой киноэпопее — «Война и мир» Сергея Бондарчука, — но в ряде компонентов превосходил её, например, по количеству серий: у Бондарчука их было четыре (7 часов 10 минут), у Озерова на одну больше (8 часов). Однако побудительный мотив для появления этих фильмов был один: возрождение патриотизма в советском обществе. Только Бондарчук апеллировал к событиям войны 1812 года, а Озеров — к Великой Отечественной. Последней в те годы вообще уделялось много внимания. Например, к 20-летию Победы власти провели сразу несколько мероприятий, сосредоточив на этом событии весь потенциал своего пропагандистского аппарата: открыли мемориал Неизвестного солдата у Кремлёвской стены и присвоили звание крепости-героя Брестской крепости с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда».

История фильма «Освобождение» берёт своё начало с конца 50-х, когда мир накрыла волна советских фильмов о войне: «Летят журавли» (1957), «Судьба человека», «Баллада о солдате» (оба — 1959). Фильмы эти победной поступью шагали по планете, завоёвывая награды на самых престижных кинофестивалях мира и чрезвычайно популяризируя советского воина-освободителя. С точки зрения пропаганды, подобный пиар был большой победой советской идеологии. Понимая это, западные стратеги «холодной войны» решили нанести ответный удар. Тем более что Запад также участвовал во Второй мировой войне, хотя это участие было, конечно, несравнимо с советским: например, если англичане воевали с 1939 года, то Франция пала практически сразу (в 1940 году), а американцы включились в войну только в 44-м. Однако посредством кинематографа Запад поставил целью затушевать эти факты и предстать перед миром в ореоле победителя. Причём ещё большего, чем Советский Союз, который нёс главное бремя войны и потерял за четыре её года почти 30 миллионов человек.

Тем более ряд стратегических ошибок хрущёвского руководства позволял западным стратегам изменить ситуацию в свою пользу. И главным козырем для них был доклад Хрущёва «О культе личности», который подорвал единство в социалистическом блоке и привёл к кровавым событиям в Венгрии осенью 56-го. После этих событий западная пропаганда обвинила Советскую армию в неоправданной жестокости и приложила массу усилий, чтобы подорвать в общественном сознании своих стран тот положительный образ советского солдата, который сформировался у западного обывателя благодаря тому же кинематографу. А свято место, как известно, пусто не бывает. В итоге в планах западных идеологов было заменить на мировых экранах советского солдата-победителя другим — преимущественно американским.

И вот уже в начале 60-х кинематографисты США в партнёрстве с ведущими европейскими странами (Англией, Францией, ФРГ, Италией) решили накрыть мир своей «волной» военных фильмов, гораздо более грандиозных по своим масштабам, чем советские фильмы о войне. Так на свет появились широкомасштабные блокбастеры «Самый длинный день» (фильм состоял из нескольких новелл, снятых режиссёрами разных стран), «Освобождение Парижа», «Битва в Арденнах» (на этот фильм было потрачено 3 миллиона фунтов стерлингов), где во главу повествования ставились прежде всего баталии, которые вели на фронтах Второй мировой союзнические армии, а о советском участии вообще ничего не говорилось. Эти фильмы пользовались большим успехом во многих странах мира, принося его создателям двойной успех: и коммерческий, и идеологический. Естественно, оставить этот вызов без ответа Советский Союз не мог. Так родилась эпопея «Освобождение».

Постановщиком её стал представитель того самого поколения советских кинорежиссёров, которое пришло в кино прямо из окопов Великой Отечественной и кто ковал славу советского кино с середины 50-х. Звали режиссёра Юрий Озеров, и его судьба была схожа с судьбой большинства его коллег-фронтовиков.

Озеров родился в 1921 году и на фронт был призван 20-летним. Участвовал во многих боях, но самым памятным остался штурм Кёнигсберга. Войска 3-го Белорусского фронта под командованием маршала Василевского взяли его в четыре дня. Озеров был на передовом наблюдательном пункте, которым служила специальная площадка на дереве. Именно там и загадал: если выживет, то обязательно расскажет потомкам о своей эпохе.

В войне Озеров выжил и поступил на режиссёрский факультет ВГИКа, чтобы посредством кинематографа осуществить свою мечту. Однако путь до неё оказался долгим — в течение десяти лет он снимал фильмы из мирной жизни (за исключением «Кочубея», но там речь шла о событиях Гражданской войны). И кто знает, сколь долго Озеров создавал бы подобное кино, если бы американцы не сняли свой «Самый длинный день».

Увидев этот фильм и уязвлённый тем, что в нём ничего не говорится об участии в войне Советской армии, которая внесла решающий вклад в общую победу над врагом (на Восточном фронте Гитлер концентрировал до 80% своей армии), Озеров понял, что стоять в стороне просто не имеет права. Кроме этого, солидаризуясь с тем же Б. Андреевым и видя, в какое русло заворачивают военное кино его коллеги из либерального лагеря, Озеров и решил создать широкомасштабное кинополотно, которое должно было отобразить беспримерный подвиг советских воинов, начиная от рядовых и заканчивая генералами. Тем более и ситуация в стране тогда складывалась благоприятная: пришедший к власти Брежнев взял курс на патриотизм и не только сделал первые, пусть робкие, но всё же конкретные шаги по реабилитации Сталина (вспомнил его в своём торжественном докладе, посвящённом 20-летию Победы), но и вернул из забвения великого полководца Георгия Жукова, которого Хрущёв все эти годы откровенно гнобил, обвинив в «бонапартизме».

Процесс реабилитации Жукова начался 8 мая 1965 года, когда маршала пригласили принять участие в торжественном заседании, посвящённом 20-летию Победы (на том самом, где Брежнев впервые за долгие годы отозвался о Сталине не в уничижительном тоне). Когда он появился в зале, все присутствующие в едином порыве поднялись со своих мест и встретили маршала громом аплодисментов. Правда, справедливости ради, стоит отметить, что хлопали далеко не все. Так, начальник Главпура Алексей Епишев, маршалы Иван Конев, Андрей Гречко, да и ряд других военачальников бесстрастно взирали на появление Жукова, продолжая таить на него обиду за события конца 50-х, когда Жуков был министром обороны.

Если бы не все перечисленные обстоятельства, фильм «Освобождение» никогда бы не увидел свет. Так что дата появления литературной заявки на сценарий этого фильма была не случайной — май 1965 года.

Учитывая финансовые затраты западных конкурентов, советские руководители тоже решили денег не жалеть. В итоге было разрешено выплатить авторам сценария до 30 тысяч рублей авторских гонораров; выделить 75 тысяч рублей на расходы по предварительным работам; обязать Минфин выделить Комитету по делам кинематографии 20 тысяч инвалютных рублей для приобретения в зарубежных киноархивах хроникально-документальных киноматериалов; заключить соответствующие соглашения с представителями кинематографии социалистических стран.

В качестве партнёров по написанию сценария Озеров взял людей, близких ему по духу и, так же как и он, понюхавших пороху: писатель Юрий Бондарев на фронте был артиллеристом, участвовавшим в таких грандиозных баталиях, как Курская дуга и форсирование Днепра, а Оскар Курганов (Эстеркин) служил военным корреспондентом газеты «Правда». В качестве консультанта фильма они собирались пригласить Георгия Жукова, но с этим вышла неувязка. Против выступило руководство Министерства обороны и сам министр кинематографии А. Романов. Когда режиссёр сообщил маршалу об этом решении, Жуков встретил эту новость спокойно — иного развития событий он не ожидал. В итоге консультантом фильма был утверждён генерал-лейтенант С. Штеменко. А Жуков предоставил сценаристам рукопись своих мемуаров, над которыми он тогда работал и которые надеялся в скором времени опубликовать.

Сценаристы компенсировали отсутствие Жукова-консультанта другим: именно его они сделали одним из главных героев своего сценария. И вот с этим никакая антижуковская оппозиция поделать ничего не смогла, поскольку за политической реабилитацией Жукова стояли лично Брежнев и поддерживавшие его державники.

К слову, вслед за авторами «Освобождения» Жукова реанимировали в кинематографе и другие деятели кино. В частности, Василий Ордынский, который в соавторстве с писателем Константином Симоновым снял в 1966 году документальный фильм «Если дорог тебе твой дом» (о битве за Москву осенью-зимой 41-го), где Жуков выступал в качестве одного из главных рассказчиков.

Не меньших треволнений, чем Жуков, авторам поначалу доставлял и образ Сталина. Поскольку на дворе стоял 1965 год и личность вождя всех времён и народов была всё ещё под негласным запретом, сценаристам поначалу запретили выводить его даже в качестве второстепенного персонажа. Им разрешили только… два раза упомянуть его в разговорах между военачальниками. Выглядело это, конечно, абсурдно (эпопея о войне без участия Верховного главнокомандующего!), но поначалу было именно так.

Однако по мере написания сценария и, главное, по мере изменения идеологического климата в стране ситуация менялась. После того как на XXIII съезде КПСС Брежнев упрочил своё положение в партии и был избран её Генеральным секретарём, имя Сталина стало всё чаще упоминаться в печати, причём уже без всякого негативного оттенка. И вот уже в сценарии «Освобождение» Сталин появляется в качестве одного из персонажей, чего не было в советском кинематографе вот уже почти 15 лет. Он присутствует в нескольких эпизодах в Ставке, на Тегеранской конференции. Выглядит при этом как неплохой военный стратег (тот же Хрущёв, например, обвинял Сталина в том, что тот «умеет воевать только по глобусу») и мудрый государственный руководитель. В одном из эпизодов Сталин отправлял зажравшегося полковника из тыла на фронт, что усиливало симпатию к вождю всех народов. Конечно, были в сценарии и эпизоды, должные вызвать и обратные чувства к Сталину, но они его касались как бы не впрямую. Например, в одной из сцен представитель швейцарского Красного Креста говорил заключённым, что Сталин отказался от защиты военнопленных этой организацией.

Несмотря на то что сценарий писался с учётом всех описанных выше нюансов, да ещё людьми, которые до этого никогда инакомыслием не отличались (исключение можно сделать разве что для Бондарева, который в начале 60-х написал антикультовый роман «Тишина», который был экранизирован В. Басовым на «Мосфильме»), однако цензура шерстила его вдоль и поперёк. От авторов требовали сгладить одно, приглушить другое, выпятить третье, что ясно указывало на то, что в элите советского общества продолжается скрытая борьба двух группировок: либералов и державников. Вот почему пробивать сценарий через множество киношных инстанций, где в большем количестве засели либералы, было подобно походу через минное поле. О том накале страстей, который царил во время приёмки сценария в Госкино, ярко свидетельствуют слова одного из авторов фильма — Оскара Курганова. Цитирую:

«Я не знал, что такое количество кругов ада нам нужно будет пройти. Ни с одним сценарием так бесцеремонно не обращались на студии и в Комитете, как с этим сценарием, о котором есть решение ЦК партии поставить его. Есть приказ трёх министров, письмо студии с обязательством всё это сделать, а между тем мы сталкиваемся с таким количеством ненужных затруднений, которые свидетельствуют, что есть подводные силы, которые не дают этот сценарий поставить… Мы в последнее время просто опустили руки, потому что кто-то мешает этому фильму…»

И всё же, несмотря на все препоны, в январе 1967 года сценарий фильма был представлен в Госкино и дело с запуском фильма в производство наконец сдвинулось с мёртвой точки. Весной начался подготовительный период, во время которого Озеров нашёл всех необходимых актёров (в фильме присутствовал 51 персонаж), среди которых большинство принадлежало к той категории исполнителей, которых в народе принято называть истинно русскими актёрами. Среди них были: Иван Переверзев, Всеволод Санаев, Василий Шукшин, Михаил Ножкин, Николай Олялин, Юрий Каморный, Сергей Никоненко, Владимир Самойлов, Виктор Авдюшко, Юрий Назаров, Николай Ерёменко-старший и др.

Однако ведущую скрипку в этом актёрском коллективе, без сомнения, должен был играть исполнитель роли Жукова. Им стал замечательный актёр из той же плеяды настоящих русских актёров Михаил Ульянов, год назад удостоенный Ленинской премии за роль в фильме «Председатель», который снял ещё один режиссёр из числа державников — Алексей Салтыков. Стоит отметить, что премия эта актёру досталась с огромным трудом: во время голосования противникам актёра не хватило всего лишь одного голоса, чтобы забаллотировать его кандидатуру.

Между тем исполнителя на роль Жукова нашёл… сам Жуков. Когда Озеров спросил маршала, кого из советских артистов он рекомендовал бы на роль самого себя, Жуков практически без раздумий ответил: «Михаила Ульянова». Как оказалось, маршал был давним поклонником вахтанговского театра, пересмотрел в нём все постановки, а из актёров больше всего любил именно Ульянова.

Однако, когда в августе 1967 года съёмки эпопеи начались, ни у создателей, ни у защитников фильма ещё не было полной уверенности, что работа не может прерваться в любой момент. Ведь противники картины продолжали ставить палки в колёса его авторам. Например, всё та же группа высокопоставленных военных постоянно трепала нервы Озерову, требуя урезать число эпизодов с участием Жукова, а эпизоды со Сталиным вообще не снимать. Но режиссёру хватало смелости не слушать этих рекомендаций. Более того, он самолично вписал в сценарий дополнительные эпизоды с участием Сталина и снимал их… по ночам, когда никого из руководства на студии не было.

Одновременно с этим такие же препоны преодолевал и сам маршал Жуков, который готовил к выпуску в издательстве АПН свою книгу мемуаров. Книга была завершена аккурат в те самые дни, когда начались съёмки «Освобождения», но когда её отдали на рецензию в военные инстанции (таков был порядок), оттуда пришло… 140 замечаний! Судя по всему, расчёт рецензентов строился на том, что у автора после такого отзыва просто опустятся руки. Но Жуков мужественно перенёс удар и не отказался от задуманного. Он согласился лишь с некоторой частью замечаний, а большинство просто проигнорировал.

Когда об этом стало известно руководству Министерства обороны, была предпринята новая попытка «перекрыть кислород» мемуаристу. В итоге группа военных деятелей в лице А. Гречко, А. Епишева, М. Захарова, К. Москаленко направила в ЦК КПСС письмо, где прямым текстом заявляла о том, что издание книги Жукова нецелесообразно. Он якобы преувеличивает свою роль в истории Великой Отечественной войны, недостаточно показывает роль партии. Это письмо вполне могло поставить крест на книге Жукова (и автоматически на образе маршала в фильме «Освобождение», поскольку Озерову пришлось бы сокращать эпизоды с его участием), поскольку в ЦК имелось много недоброжелателей Георгия Константиновича. Однако и защитников у него там тоже было в достатке. Вот они и посоветовали Жукову вставить в его книгу эпизод с участием… Брежнева.

Как вспоминают очевидцы, поначалу маршал воспринял это предложение с негодованием. «Да я знать не знал во время войны никакого Брежнева!» — якобы воскликнул военачальник. Но потом, поостыв и поняв, что в противном случае судьба книги может сложиться печально, всё же дал согласие на включение этого эпизода в книгу. Суть его была в следующем: находясь под Новороссийском, Жуков хотел посоветоваться с полковником Брежневым, но в тот момент будущий генсек был на передовом плацдарме.

Как ни странно, но даже включение этого эпизода не сняло напряжённости вокруг мемуаров Жукова. Противники державного курса продолжали отчаянную борьбу за то, чтобы реабилитации Сталина и Жукова не состоялись. Поэтому книга маршала хотя и была принята в издательстве, однако в набор никак не уходила, поскольку не было разрешения с самого «верха». В январе 1968 года противникам книги даже показалось, что на их улицу пришёл праздник: во время отдыха в санатории «Архангельское» у Жукова случился тяжелейший инсульт на почве именно мемуарных переживаний. Маршал был на волосок от смерти, однако врачам «Кремлёвки» удалось буквально вытащить его с того света. А спустя несколько месяцев, в августе 68-го, грянули чехословацкие события, после которых державники наконец начали реально теснить либералов по всем фронтам. В итоге в декабре того же года Брежнев лично дал отмашку запускать книгу Жукова в набор. Через три месяца двухтомник мемуаров увидел свет и буквально в считаные дни был сметён с прилавков. Пришлось срочно допечатывать доптираж.

В это же время Юрий Озеров закончил работу над первыми двумя фильмами эпопеи «Освобождение» — «Прорыв» и «Огненная дуга». Но выпустить на экраны страны их тогда не удалось. Однако это произошло отнюдь не из-за козней недоброжелателей, а исключительно по стратегическим соображениям: «верха» решили приурочить эту грандиозную эпопею к 25-й годовщине Великой Победы в мае 1970 года и к мировой премьере очередного американского блокбастера о подвигах союзников «Паттон» режиссёра Франклина Шеффнера. А пока Юрий Озеров практически с ходу приступил к продолжению эпопеи — стал снимать третий («Направление главного удара»), а затем и 4-й и 5-й фильмы («Битва за Берлин» и «Последний штурм»). Здесь уже никаких препятствий ему никто ни в чём не чинил, и он снимал эпизоды с участием Сталина и Жукова в таком количестве, в каком сам желал.

Юрий Озеров оказался в числе первых кинематографистов, кто реабилитировал Сталина и Жукова на советском экране после нескольких лет забвения (после XX съезда кремлёвское руководство дало команду кинематографистам вырезать все эпизоды со Сталиным из всех кинофильмов, вышедших в прокат с 1937 по 1956 год). Это, конечно, не снискало Озерову популярности в стане киношных либералов, которые наградили его прозвищем «сталинист». Однако само время рассудило, кто оказался ближе и дороже для Отечества: гнилые либералы, продавшие великую страну за «сникерсы» и «баунти», или такие люди, как Юрий Озеров, которые защитили страну в годы военного лихолетья и до последнего бились с врагом во времена горбачёвщины.

«СОЛДАТЫ СВОБОДЫ»

Сегодня эту киноэпопею жители России вряд ли увидят по телевидению, о ней вряд ли честно напишут в большинстве сегодняшних либеральных газет. Фильм попал в разряд неугодных для нынешних властей так же, как сериал «Четыре танкиста и собака» в Польше. Люди, которые больше всего кричали о свободе слова, дорвавшись до власти, низвели эту свободу до принципа: тот прав, у кого больше денег. Тем самым лишний раз подтвердив, что никакой особой свободы слова в мире никогда не было и нет — а есть вечная борьба идеологий, где эту самую свободу диктует тот, у кого власть и сила. Но если советская власть, вводя цензуру, запрещала свободу порнографии, культа денег, жестокости и цинизма, то нынешняя, наоборот, — всё выше перечисленное культивирует, но запрещает пропаганду нравственности, справедливости и патриотизма. Именно поэтому киноэпопея Юрия Озерова и попала сегодня в разряд неугодных.

Имя выдающегося советского кинорежиссёра Юрия Озерова и в советские годы часто подвергалось нападкам со стороны коллег-либералов. Первая такая волна критики «накатила» на него во второй половине 60-х, когда он взялся снимать киноэпопею «Освобождение» и первым среди советских кинематографистов после «оттепельного» забвения изобразил на широком экране Сталина. Причём вывел его не в качестве кровожадного монстра, а как выдающегося государственного деятеля. Этого либералы простить Озерову никак не могли. Какие только оскорбительные эпитеты они не отпускали как в его личный адрес, так и по адресу созданного им произведения. Но Озеров, как говорится, плевал на всё это с высокой колокольни. Его фильм утёр нос всем критикам: несмотря на разные показатели сборов каждой из серий, общий итог пяти частей оказался впечатляющим — почти 200 миллионов зрителей (и это за 3 года!).

На волне этого успеха Озеров с тем же творческим коллективом задумал снять ещё одну киноэпопею — фильм «Солдаты свободы», где речь должна была идти о героической борьбе против фашизма народов Восточной Европы. Увы, у этой ленты судьба оказалась куда менее завидной, чем у «Освобождения». И виной всему была политика.

Как и «Освобождение», новая картина проходила тоже как госзаказ. В Европе набирал силу еврокоммунизм (по сути, соглашательство коммунистов капиталистических стран с буржуазией), поэтому руководители СССР и социалистических стран прилагали максимум усилий, чтобы средствами пропаганды возвеличить роль восточноевропейских коммунистов в мировой политике (в первоначальном варианте фильм так и назывался — «Коммунисты»). Поэтому было решено обратить свой взор на события Второй мировой войны, когда коммунисты разных стран плечом к плечу боролись с коричневой чумой — фашизмом. Посредством тех событий авторы фильма намеревались вновь сплотить свои ряды, протянув ниточку из прошлого в современность: ведь главными героями будущей четырёхсерийной эпопеи должны были стать нынешние руководители социалистических стран, только более молодые, времён войны. Это были: Тодор Живков (Болгария), Густав Гусак (Чехословакия), Николае Чаушеску (Румыния), Иосип Броз Тито (Югославия), Янош Кадар (Венгрия). Наряду с ними в фильме действовали их старшие товарищи, которые стояли у истоков коммунистического движения в Европе, но не дожившие до середины 70-х: Вильгельм Пик (Германия), Болеслав Берут (Польша), Георгий Димитров (Болгария), Клемент Готвальд и Людвиг Свобода (Чехословакия), Георге Георгиу-Деж (Румыния), Пальмиро Тольятти (Италия) и Морис Торез (Франция) и др.

Помимо зарубежных деятелей в фильме также присутствовали государственные и военные деятели СССР, и опять же из разных эпох. Так, наряду с генералиссимусом Сталиным и маршалом Жуковым в фильме (пусть и на непродолжительное время) появлялись нынешние руководители Советского Союза: генсек Леонид Брежнев (в звании генерал-майора — эту роль играл Евгений Матвеев) и министр обороны Андрей Гречко (в звании генерал-полковника, командующего армией — эту роль играл Василий Лановой).

Как вспоминают очевидцы, Озеров не хотел включать в свой фильм эпизоды с Брежневым. И не потому, что он плохо относился к генсеку — он его уважал, особенно как фронтовика, поскольку сам таковым являлся, — а в силу идеологических причин: он понимал, что это будет расценено большинством зрителей как откровенное лизоблюдство. Культ Брежнева в ту пору уже расцвёл пышным цветом (начался он в 1973 году) и вызывал у подавляющей части советских людей иронию вперемешку с сарказмом, поскольку, ну, не тянул Леонид Ильич (при всех своих человеческих достоинствах) на выдающегося государственного деятеля уровня Сталина. Особенно во второй половине 70-х, когда его стало сильно подводить здоровье. Поэтому Озеров прекрасно понимал, как будет воспринято массами присутствие Брежнева в его картине (тем более это было первое отображение личности генсека средствами художественного кинематографа).

Вспоминает М. Ошеровский:

«Дома в беседах с глазу на глаз Юра (Озеров. — Ф.Р.) высказывался начистоту. Он отлично понимал, что происходит в стране, не тешился иллюзиями, ясно сознавал: если в эпопее „Солдаты свободы“ не будет Брежнева, то картину ждёт очень незавидная судьба, а он не получит ни копейки. Юра нервничал, мучился, говорил мне с раздражением, что „Солдаты свободы“ — это картина об избавлении Европы от фашистской чумы, при чём тут Брежнев?! Я, как мог, его успокаивал…

Думаю, Юра не погрешил против истории, показав в фильме встретившего Победу в освобождённой Советской армией Праге начальника политотдела 18-й армии генерал-майора Леонида Брежнева… только излишне возвеличил, не по рангу…»

И в самом деле, на первый взгляд в этом фильме вполне можно было обойтись и без Брежнева — это были явно вставные эпизоды, придуманные в недрах Идеологического отдела ЦК КПСС. Однако в то же время они были вполне логичны, учитывая подбор других героев фильма. Ведь в нём, к примеру, почти полчаса экранного времени было посвящено деяниям лидера Румынской компартии Николае Чаушеску, который был на 12 лет моложе Брежнева, на пять лет позже его вступил в компартию и в годы войны никакими особыми подвигами своё имя не обессмертил, будучи всего лишь лидером румынского комсомола (а Брежнев воевал все четыре года на различных фронтах и дослужился до звания генерал-полковника и должности заместителя начальника политуправления фронта). Справедливым ли было оставить в фильме Чаушеску (к тому же вечного критика советского строя) и выкинуть из него Брежнева? На мой взгляд, несправедливо. Другое дело, что широкой массе советских людей до этих нюансов дела не было — они рассматривали эту ситуацию исключительно сквозь призму культа личности Брежнева, который к тому времени принял поистине гипертрофированные формы.

Отметим, что и актёр Евгений Матвеев поначалу тоже всячески противился играть Брежнева. Причём комизм ситуации был в том, что Матвеев узнал о своём назначении на эту роль… последним. То есть без него его женили. Ему об этом сообщил в мосфильмовском буфете сам Юрий Озеров. Матвеев пытался отказаться от роли, даже ходил к директору студии Сизову, но всё было напрасно — кандидатуру актёра утвердили на самом верху, в Секретариате ЦК партии.

Чуть позже Матвеев даже встретился с помощником генсека Е. Самотейкиным и посетил рабочий кабинет генсека, чтобы поближе познакомиться с повседневным бытом своего персонажа. По словам актёра, «перешагнув порог кабинета, изумился. Кабинеты некоторых худруков объединений „Мосфильма“ пошикарнее и побольше будут. Здесь же на стульях, стоящих вдоль стен, лежали стопки книг, подшивки газет и журналов, какие-то диаграммы. На столе, кроме бумаг, кусок руды, подшипник, большой и малый, металлическая трубка…».

Да, несмотря на неуёмные старания тогдашней советской пропаганды, усердно ваявшей «культ личности» генсека, Леонид Ильич вёл достаточно скромный образ жизни: как говорится, палат каменных не нажил. То ли дело сегодняшние кремлёвские небожители, которые не палаты, а целые дворцы себе нажили, а в любви к роскоши переплюнули любого восточного шейха. Но вернёмся к «Солдатам свободы».

Скажем прямо, фильм «Солдаты свободы» не снискал себе той славы, что сопутствовала предыдущей эпопее Юрия Озерова «Освобождение». Хотя и провальным его прокат назвать трудно: так, первые два фильма «Солдат…» собрали 34 миллиона 300 тысяч зрителей, две последние части — 27 миллионов 300 тысяч. Достичь большего помешала «Солдатам свободы» высокая политика. Фильм не вызвал большого зрительского ажиотажа, поскольку к тому времени (а на дворе стоял 1977 год) Восточный блок вступил в полосу серьёзного кризиса, который внешне был ещё не сильно заметен, но внутри уже всё бродило. Именно это брожение и выявила эпопея «Солдаты свободы» — массовый зритель не захотел идти в кинотеатры, чтобы увидеть эту картину. И связано это было не с тем, что людям Восточной Европы было наплевать на подвиги своих соотечественников в годы войны — просто они не хотели лицезреть на экране своих нынешних руководителей, которые в их глазах уже утратили свой авторитет, а их появление рядом с выдающимися деятелями коммунистического движения рядовые люди комментировали однозначно, как примазывание к чужой славе. То есть мужеству Георгия Димитрова они отдавали должное, а в подвигах Тодора Живкова уже сомневались, а то и просто не верили.

Кстати, эта картина окончательно развела по разные стороны двух её авторов: режиссёра Юрия Озерова и сценариста Оскара Курганова (Эстеркина). Последний хотел, чтобы у них получилось не только эпическое, но и драматическое полотно, которое показало бы весь трагизм войны через судьбы простых людей, так называемых рядовых войны. То есть то же самое, что получилось в «Освобождении». Однако это желание на этот раз осуществить было труднее. Ведь в «Освобождении» почти вся драматическая линия была связана с вымышленными персонажами, которых было достаточно много: капитан Цветаев, его возлюбленная Зоя, ординарец Цветаева Сашка, танкист Дорожкин, пехотинец Ярцев и др. В «Солдатах свободы» вымышленных персонажей практически не было: разве что капитан Старцев (актёр Богдан Ступка), Сашко (Николай Караченцов) да танкист лейтенант Морозов (Геннадий Корольков). И львиная доля экранного времени была отдана героям реальным — деятелям коммунистического движения. Естественно, с ними требовалось обходиться куда более деликатно. И хотя драматизма в их судьбах тоже было в избытке, однако он выглядел менее впечатляюще, чем фронтовые подвиги того же героя-артиллериста Цветаева.

Всё это сильно отразилось на художественных достоинствах фильма, который из «генеральского» (так люди за глаза называли «Освобождение» из-за обилия там генералов) превратился в «секретарский» (из-за обилия в «Солдатах свободы» секретарей ЦК различных партий). А поскольку подобный крен в глазах либеральной интеллигенции выглядел хуже некуда, Курганов (Эстеркин), судя по всему, попросту испугался потерять лицо в этой среде. Озеров не испугался, а вот он… В итоге Курганов попытался хоть как-то дистанцироваться от данного произведения. Но как это сделать, если в СССР подобную точку зрения он публично озвучить не мог? Оставался единственный шанс — сделать это за границей. И вот в польской газете «Фильм» появилось большое интервью Курганова под названием «От исторической хроники к драме идей». В ней сценарист заявил следующее: «В „Солдатах свободы“ стихия эпики, как и в „Освобождении“, взяла верх, отодвинула на второй план человеческие судьбы и показ причин народных восстаний в странах Восточной Европы. Погоня за чисто внешним сходством исторических персонажей помешала анализу их характеров…»

Эта статья вышла в свет аккурат накануне двух важных событий: празднования 60-летия Октябрьской революции и премьерного показа «Солдат свободы» на фестивале советских фильмов в Польше. Это время явно было выбрано не случайно: скандал был необходим противникам фильма в целях его дискредитации в глазах широких масс (ведь критика исходила из уст одного из авторов сценария картины). И скандал грянул. В те дни в Польше находились Юрий Озеров и председатель Госкино Филипп Ермаш, которые не оставили этот выпад без внимания. Они заявили официальный протест в ЦК ПОРП, который… остался без внимания. Польские коммунисты и раньше не особенно слушались Москвы, а в конце 70-х и подавно — там уже шло серьёзное брожение в преддверии событий 1980 года. Короче, это были уже не те польские коммунисты, которые в победном 45-м вместе с советскими солдатами в едином строю бились против фашизма. Ни Берутов, ни Сенк-Малецких среди них уже и близко не было.

Что касается Курганова, то его всё-таки наказали — на какое-то время отлучили от сценарной работы. Правда, за пределами своего отечества он продолжал трудиться: по его сценарию в 1978 году в ГДР был снят документальный фильм «Допрос». Но вернёмся к «Солдатам свободы».

После выхода фильма либералы дружно заклеймили его создателей (особенно Юрия Озерова) в пресмыкательстве перед властью, которая, по мнению либералов, к тому времени полностью себя дискредитировала. Власть и в самом деле на тот момент выглядела у нас непрезентабельно. Однако дальнейшая жизнь показала, что именно Озеров и его сподвижники из державного лагеря оказались в тысячу раз правы: не они помогали Западу вливать яд в сердца и души советских людей и выпестовать в недрах КПСС такого предателя, как Михаил Горбачёв. Это сделали именно либералы, которые лишь на словах имитировали служение власти, а на деле давно уже как телесно, так и духовно продались «цивилизованному» Западу. Как та Дунька, что страсть как хотела в Европу.

Впрочем, так было не только у нас, но и во всех странах Восточного блока, где большинство тамошних элит в ходе разрядки тоже окончательно перешло на позиции западничества. А ведь каких-нибудь 30 лет назад фашизм заставил сплотиться всех прогрессивных деятелей мира и переломить хребет гитлеровскому Третьему рейху. После этого Восток и Запад вступили в новую войну, но теперь уже «холодную», идеологическую. Увы, это сражение не смогло сплотить прогрессивное человечество, наоборот — оно его раскололо. В итоге даже те деятели, кто когда-то боролся с фашизмом и показывал чудеса стойкости и храбрости, теперь превратились либо в соглашателей, либо в обыкновенных начётчиков. А пришедшая им на смену новая элита, глядя на всё это, в итоге пришла к выводу, что сдаться на милость Западу — не такая уж и большая беда.

В тех же «Солдатах свободы» были показаны документальные кадры середины 70-х, где толпы восторженных варшавян торжественно маршируют в колоннах на грандиозном празднике в честь освобождения Польши от фашизма. А спустя пять лет эти же люди выйдут на те же улицы и станут поддерживать уже профсоюз «Солидарность», который будет призывать к свержению коммунистического правления. Да и у нас произойдёт почти то же самое, только чуть позже — спустя 10 лет после выхода «Солдат свободы» на экран, когда Горбачёв и К° назовут брежневское время застоем и активизируют свои действия по развалу великой страны. Сегодня мы пожинаем результаты этого развала.

Фильм заканчивается весьма знаменательным эпизодом. Пожилой чехословак, у которого сын погиб от рук фашистов, спрашивает генерал-полковника Брежнева, что такое коммунизм. Будущий генсек отвечает: «Коммунизм — это жизнь без войн, без рабства, когда все люди на земле равны». В конце 70-х эти слова у большинства людей вызывали иронию или откровенный скепсис, поскольку бравый экранный образ не соответствовал реальному — больному и чамкающему. Да и слова о жизни без войн тоже были биты реальностью — через два года после премьеры фильма советские войска вошли в Афганистан.

Но вот сегодня нет уже СССР, а спокойней ли стало на нашей родине? Нет, жить стало ещё опасней. За последние 15 лет в России и странах СНГ кровь людская лилась, как водица: был расстрелян парламент, произошло две чеченских войны, абхазо-грузинская война и множество других вооружённых конфликтов. Может быть, стало спокойней в остальном мире? Тоже нет. Американцы кроят мир, как им заблагорассудится: в конце 90-х их бомбы утюжили Югославию, потом Ирак, сегодня они собираются напасть на Иран. Терроризм из маргинального, одиночного превратился в явление международного масштаба. И это при том, что коммунизм, казалось бы, проиграл своё сражение с капитализмом почти два десятилетия назад. Однако на смену ему пришёл глобализм, который оказался куда более ужасным и зловещим явлением, откровенно ведущим человечество к третьей мировой войне, которая может поставить крест на жизни всех землян.

Бывшие социалистические страны, которые во время войны плечом к плечу с советскими солдатами воевали с фашизмом (как это показано в «Солдатах свободы»), вступают в НАТО, и оно уже вплотную подступает к нашим границам, размещая свои войска в наших бывших странах-союзницах. И в дни, когда пишется эта статья, информационные агентства сообщают о том, что в бывшем гитлеровском лагере Освенцим, что на территории Польши, вот уже больше года не работает советский павильон, поскольку польские власти считают, что в нём неправильно отражена роль СССР в войне. Другие павильоны работают (а их в концлагере-музее целых 11, и каждый отдан отдельному государству: Франции, Бельгии, Нидерландам и т.д.), а советский закрыт. То есть из сознания нынешних поляков пытаются начисто стереть память о том, что именно благодаря героизму советских солдат (а их при освобождении Польши погибло более 600 тысяч) и стойкости советских военнопленных (их погибло ещё несколько сот тысяч) и был разгромлен фашизм.

В эти же дни в бывшей советской республике Эстонии тамошние власти принимают решение ликвидировать в центре Таллина памятник и могилу советским солдатам, погибшим при освобождении города в 1944 году. Прах 13 воинов Красной армии эстонцы собираются перенести на кладбище где-то на окраине города, а бронзовый монумент демонтировать, чтобы не «мозолил» глаза новым хозяевам жизни, стремящимся в Евросоюз. Да что там Эстония, когда в самой России депутаты правящей партии «Единая Россия» и их пособники из ЛДПР протащили через Госдуму закон о символике, согласно которому со Знамени Победы, водружённого в победном мае 45-го над поверженным рейхстагом, должны быть убраны серп и молот — символы государства, победившего фашизм. В случае одобрения этого закона президентом на красном полотнище Знамени Победы останется только белая звезда, что, впрочем, весьма символично, поскольку сегодняшнюю Россию можно смело рассматривать как один из штатов Северной Америки (как известно, на государственном флаге США штаты обозначены именно белыми звёздами).

Предпосылки нынешнего позора и унижения России закладывались тогда, во второй половине 70-х, причём при обоюдном участии сторон. Стареющий Брежнев и его команда не хотели заглядывать в ближайшее будущее, видимо, исходя из принципа «после меня хоть потоп», а либеральная фронда делала всё от себя зависящее, чтобы помочь Западу расшатать идеологические опоры режима, расщепить сознание советских людей. Фронде почему-то казалось, что цивилизованный Запад спит и видит, как бы помочь оппозиции реформировать Советский Союз и сделать его сильным и процветающим государством. Впрочем, может быть, я слишком лестно отзываюсь о деятелях оппозиции и единственным желанием, которое ими двигало, было — свергнуть власть коммунистов и самим добраться до вожделенной кормушки. Как мы теперь видим, это их желание полностью удовлетворено. И теперь впору снимать другое кино — «Сатрапы несвободы».

Пересматривая в наши дни эпопею Юрия Озерова, я невольно поймал себя на мысли, что фильм не случайно запрещён не только в России (по ТВ его никогда не показывали и вряд ли покажут), но и в бывших соцстранах. Ведь он стал ещё больше актуальным, чем в дни его создания. Он появился на свет в момент кризиса левого движения, когда его предводители в силу своей самоуспокоенности и недооценки противника попросту утратили бдительность и доверие широких народных масс. Сегодня левое движение вновь на подъёме, и все прогрессивные деятели должны извлечь уроки из того давнего поражения. И сплотиться так же, как когда-то это сделали коммунисты и социалисты Европы, сломавшие хребет гитлеровскому Третьему рейху. Как это показано в фильме «Солдаты свободы».

(«Советская Россия» от 12 апреля 2007 года)

ПЕРЕВЁРТЫШИ

Сегодняшняя российская пресса даёт обильную пищу для размышлений. Особенно интервью представителей так называемой либеральной интеллигенции. В этих публикациях интервьюеры могут рассуждать на различные темы, однако роднит их всех одна особенность — они никогда не упускают возможности плюнуть в советское прошлое, которое они в своё время имели несчастье, по их словам, лицезреть. Однако несчастьем ли оно было для них, вот в чём вопрос. Ведь это только молодая поросль российской журналистики практически ничего не ведает о прошлом своих собеседников, в то время как многие другие, жившие с ними в одно время, прекрасно всё помнят. Именно эта память и позволяет лично мне называть подобных людей типичными перевёртышами, которые в погоне за сегодняшними благами готовы предать что угодно и кого угодно — даже своё собственное прошлое.

Взять, к примеру, телеакадемика Владимира Познера, который вот уже более 20 лет не вылезает из «ящика» — по понедельникам ведёт передачу с весьма лаконичным названием «Познер», где часто клянёт советские времена. Чем же так они ему насолили? Может быть, он сидел в лагерях или был как-то иначе ущемлён в своих гражданских и политических правах? Да нет, жил Познер вполне безбедно и припеваючи.

Приехав в СССР в 1952 году вместе с родителями (ему в ту пору было 18 лет), Познер с ходу поступил в один из престижных вузов страны, в который не каждый советский абитуриент мог поступить, — МГУ. Закончив его, он устроился работать не куда-нибудь, а секретарём к мэтру советской литературы поэту Самуилу Маршаку. Затем поступил на работу в не менее престижное Агентство печати «Новости», где ему положили не просто сносную, а роскошную зарплату: сначала он получал 195 рублей, потом — 225 (при средней тогдашней зарплате в СССР 120 рублей!). Там Познер успешно вступил в ряды КПСС, поскольку наличие партийного билета могло послужить его дальнейшему карьерному росту. Так и вышло.

Вскоре Познер перевёлся в журнал «Совьет лайф», потом в журнал «Спутник», а в 1970 году дослужился до должности комментатора в Главной редакции радиовещания на США и Англию Гостелерадио СССР. Вполне вероятно, что этот рост происходил также не без влияния его отца, который в середине 60-х был принят на главную студию страны «Мосфильм», причём не рядовым служащим, а директором Экспериментального творческого объединения. В интеллигентских кругах тогда ходили слухи, что Познер-старший мог быть связан с КГБ — дескать, ещё живя за границей, выполнял для него разного рода деликатные поручения, — поэтому имел выход на самых высоких начальников, которые могли устроить не только его личную судьбу, но и судьбу его родственников.

Сегодня Познер-младший уверяет, что во время работы на радио якобы угодил в «чёрные списки» за свои смелые высказывания о войне в Афганистане. Но это проверить трудно, зато легко установить другое — никаких суровых санкций вроде увольнения с работы за подобные демарши к нему применено не было. И он не только продолжал работать на радио, но и был секретарём парторганизации (!) в своём подразделении. А в годы горбачёвской перестройки карьера Познера вновь стремительно полезла вверх: его пригласили работать на телевидение в качестве политобозревателя. Он стал ведущим телемостов СССР — США, а спустя год заимел собственную аналитическую передачу. Отметим, что против назначения Познера на эту должность выступал один из тогдашних руководителей Гостелерадио В. Попов, который не скрывал своих антипатий к будущему телеакадемику и не хотел, чтобы тот вёл передачу, где речь шла бы о внутренней ситуации в стране (видимо, понимал, в каком духе тот будет о ней высказываться). Однако те, кто тянул Познера в ведущие, быстро уладили эту проблему: Попова перевели на другую работу, а Познер стал-таки ведущим воскресной передачи.

Как видим, все этапы карьерного роста Познера указывают на то, что советская власть всячески благоволила к нему и всегда помогала в его карьерном росте. Никаких особых ущемлений ему не чинила и ни в чём не обижала: ни в зарплате, ни в других благах. И чем он ей в итоге отплатил? Вот уже много лет поносит сей господин почившую в бозе советскую власть на чём свет стоит. За всё время, пока он работает на ТВ и ведёт различные передачи, он даже ни полслова доброго не сказал по её адресу — сплошные ругательства. Что, мол, и тоталитарная она, и лживая и т.д. и т.п. Тогда чего же вы служили ей столько лет, взбираясь с её помощью всё выше и выше наверх? Не честнее ли было расплеваться с той властью и не служить ей, чтобы на старости лет не было стыдно? Нет, господин Познер выбрал иной путь: в душе люто ненавидел эту власть, а на деле служил ей, видимо, мня себя этаким разведчиком в тылу врага (видно, отцовские гены сказывались). Но у любого разведчика хоть родина есть, а у господина Познера где она, если он на данный момент имеет два гражданства: российское и американское?

Не меньше яда по адресу советской власти выливает в своих интервью и другой нынешний «властитель дум» — известный кинорежиссёр Андрей Смирнов. Отпрыск знаменитого советского писателя, фронтовика-коммуниста Сергея Смирнова (автора книги о защитниках Брестской крепости и ведущего популярной в СССР телепередачи «Подвиг»), этот господин никогда не упускает возможности публично проклясть советские времена. Даже на последней церемонии вручения кинематографических наград «Ника» отличился: плюнул в советское прошлое со всем смаком своей озлобленной до крайности души. А ведь не будь советской власти, и этот господин тоже сегодня мало кому был бы известен.

Сам Смирнов, конечно, этот тезис оспорит. Дескать, гнобила меня эта власть все годы моего пребывания в кинематографе: фильмы клала на полку, держала на голодном пайке, чуть ли не голодом морила. А он, аки стойкий оловянный солдатик, не ломался. Между тем из всех фильмов Смирнова только первый — «Ангел» и в самом деле был положен на полку, поскольку по сути своей был антисоветским. Сам Смирнов этого не скрывает, цитирую его собственные слова: «Я начал перерабатывать сценарий, круто изменив саму трактовку образа комиссара. Он стал у нас большевиком, который уже тогда, в первые годы революции, осознаёт, что оказался участником неправедного дела. Да, он давит там всех своей революционной волей, вершит всё, что полагается большевистскому комиссару. Но при этом ощущение ложности дела его просто снедает…»

Чиновники Госкино прекрасно разобрались в этих намерениях Смирнова и запретили его картину к показу. Кто осудит их за это, если они таким образом выступали на стороне той власти, которой служили? Тем более что фильм был приурочен к юбилею — к 50-летию Октябрьской революции! Однако зададимся другим вопросом. Запретив фильм Смирнова и, таким образом, уличив его в политической неблагонадёжности, что должны были сделать дальше чиновники Госкино? Логично было бы отлучить его от профессии — выгнать из кинематографа, дабы он не учудил ещё что-нибудь антисоветское. Но что сделала власть на самом деле? Она, уважая славное имя его отца-коммуниста, спустя два года доверила Смирнову снимать фильм о ветеранах войны. Так на свет появилась лента «Белорусский вокзал».

Скажем прямо, прекрасная лента, которая по праву входит в сокровищницу отечественного кинематографа. Однако, воздавая должное её постановщику, не следует забывать и того, что её появлением на свет мы обязаны прежде всего советской власти и целой плеяде замечательных советских деятелей искусства в лице сценариста Вадима Трунина и актёров, которые эту власть всегда олицетворяли: Евгения Леонова, Всеволода Сафонова, Анатолия Папанова, Алексея Глазырина, Нины Ургант. Это я к тому, чтобы господин Смирнов не считал появление этой картины своей единоличной заслугой.

В последующие годы Смирнов тоже без работы не сидел. Снял фильмы «Осень», «Верой и правдой». Правда, первую картину власти обвинили в чрезмерной эротичности и ограничили число её копий для проката. Смирнова это опять жутко обидело, и он сделал ещё одну зарубку на своей памяти против советской власти. Будь он принципиальным человеком, давно бы расстался с треклятыми чиновниками Госкино и ушёл бы в какую-нибудь другую профессию, благо в Советском Союзе безработицы не было — с голоду умирать никому не давали. Но Смирнов решил схитрить и пошёл наперекор своим собственным убеждениям. Ведь фильм «Верой и правдой» он снимал как уступку режиму. Цитирую его слова: «У меня появилась мысль: пойду-ка я сделаю фильм „для них“…»

Хитрость удалась: властям фильм в целом понравился, и ему была присуждена высшая (1-я) категория! Соответственно и автор произведения получил хорошие дивиденды. Сегодня Смирнов сетует: «„Верой и правдой“ как ни одна из моих работ есть последовательная измена самому себе…» Верно сказано. Только я бы ещё добавил, что ещё большей изменой были те махровые антисоветские взгляды, которые режиссёр исповедовал в противовес взглядам своего отца-коммуниста и продолжает исповедовать и поныне. Сам режиссёр в одном из своих интервью расскажет, какие яростные споры он вёл со своим отцом-фронтовиком, пытаясь убедить его в порочности советской власти. Можно подумать, что коммунист Сергей Смирнов не знал об этих пороках сам. Уверен, что он разбирался в этом лучше, чем его сын, просто он в отличие от своего отпрыска был истинным патриотом своей родины и ясно отдавал себе отчёт, что советская власть, даже при всех её недостатках и пороках, является благом для России.

Кто оказался прав в этом споре, рассудило время. Писатель Сергей Смирнов, отстоявший независимость своей родины в годы войны и восславивший подвиг её участников в своих книгах в послевоенное время, ушёл из жизни в ореоле несгибаемого коммуниста и патриота своей родины. Его сына Андрея Смирнова перестроечные годы вознесут на вершину киношного Олимпа — он возглавит Союз кинематографистов СССР. Но чем запомнилось это правление? Полным развалом советского кинематографа. И дело здесь не только в том, что к тому времени страна уже стремительно неслась к своему краху. Просто вместо настоящих профессионалов своего дела, которые принесли славу и гордость отечественному кинематографу и которых выбросил из руководящих кресел «революционный» 5-й съезд кинематографистов в 1986 году, к руководству отрасли (впрочем, как и всей страны) пришли люди мелкие и никчёмные. Все годы существования этих людей в профессии ими двигало одно чувство: лютая злоба на советскую власть, которая якобы гнобит их несомненный талант. Но когда пришло время на деле доказать этот талант, оказалось, что его в природе не существует. Зато злобы было в избытке: её хватило на развал некогда великой страны, хватает и на сегодняшнее охаивание всего советского.

Между тем, оскверняя советское прошлое, эти люди, по сути, оскорбляют память своих предков. Например, в сегодняшней России именно таких людей, каким был писатель Сергей Смирнов, нам больше всего и не хватает. Тех, кто мог бы воспитывать молодёжь в духе любви и патриотизма к своей родине, к её славной истории, в том числе и советской. Понятно, что почти насквозь прозападные российские СМИ никогда не напишут и строчки о коммунисте и писателе Смирнове. Но почему это не делает его сын, который весьма часто появляется на страницах российских СМИ и на ТВ? В итоге память о коммунисте-писателе доносят до нас совсем другие люди, например, телеведущий Алексей Денисов. Цитирую по его интервью в «Литературной газете»:

«Для меня эталоном по-прежнему остаётся писатель Сергей Смирнов, который вернул в нашу историю защитников Брестской крепости. Его передачу „Подвиг“ вся страна смотрела. Были восстановлены тысячи имён героев войны. Сотни тысяч однополчан нашли друг друга. И в те годы, когда существовала эта передача, ветераны войны чувствовали себя нужными людьми. Смирнов всех объединял. За ним пошли бы, как за комбатом своим, на вражеский дзот…»

Самое удивительное, но на нынешнем российском ТВ работает и внучка писателя (дочь Андрея Смирнова) Дуня Смирнова — она ведёт передачу «Школа злословия». Но и она ни словом не вспоминает о своём легендарном деде, зато весьма часто кроет последними словами ту власть, которой он многие годы верно и бескорыстно служил. В одной из передач, к примеру, старалась доказать, что никакого подвига 28 панфиловцев не было, а вскоре, видимо, займётся и героями Брестской крепости, подвиг которых восславил её дед. Эти взгляды ведущей «злобной школы», видимо, привил её отец, который в интервью всё той же «Литературной газете» как-то заявил: «Моя ненависть к советской власти, КГБ, комсомолу не проходит и не пройдёт никогда…» И здесь же, отвечая на вопрос о том, как он относится к сегодняшним российским реалиям, режиссёр заявляет: «Реальность меня занимает мало…» Видно, потому и не занимает, что она слишком ужасна. Если в неё вникать, то тогда придётся отвечать на вопрос, что является бо́льшим злом: советская власть или нынешний капитализм по-российски. То, как сегодня растлевают и насилуют русский народ, никаким коммунистам и не снилось. Но Смирнов это никогда не признает: ведь в таком случае придётся согласиться, что вся его прежняя борьба с советской властью была ошибкой.

Вообще сегодняшняя российская действительность явила нам удивительные человеческие пертурбации. Ведь пример Смирновых, по сути предавших идеалы своего отца и деда-коммуниста, увы, не единичен. Взять того же Егора Гайдара, который является не кем иным, как внуком писателя Аркадия Гайдара. Знаменитый детский писатель тоже был пламенным коммунистом и отдал свою жизнь за свободу социалистической Родины. Будучи корреспондентом «Комсомольской правды», он мог отсидеться в тылу, однако ушёл на передовую, в партизанский отряд, и погиб в первом же бою в октябре 1941 года, прикрывая отход своих товарищей. А чем прославился его внук? Тем, что летом 92-го возглавил антинародное ельцинское правительство, которое попросту надуло миллионы россиян, ввергнув их в нищету и обогатив только кучку новорусских нуворишей, западных магнатов, ну и, естественно, самого председателя правительства.

Позднее, когда Гайдара отправят в отставку, он будет сетовать, что разозлённые его политикой россияне в отместку будут сжигать в библиотеках книги его деда. Книги, конечно, были ни при чём, но и россиян понять можно: ведь не такого отношения к себе ожидали они от отпрыска пламенного коммуниста, автора знаменитой «Сказки о Мальчише-Кибальчише». Кстати, советский фильм, снятый по ней в 1964 году Евгением Шерстобитовым, в капиталистической России попал в разряд запрещённых — его не показывают по телевидению, не вспоминают в прессе. Что вполне объяснимо: эта с виду невинная детская сказка на самом деле является одним из талантливейших произведений, обличающим новоявленных российских буржуинов. Один Мальчиш-Плохиш чего стоит — в его образе можно лицезреть всех нынешних продажных деятелей, которые за «медовый пряник» и Орден Предателя первой степени готовы отречься от кого угодно: от собственных родителей, товарищей и родного Отечества.

Господа антисоветчики оккупировали практически всё нынешнее Российское телевидение. Например, писатель Виктор Ерофеев ведёт на канале «Культура» собственную передачу и прямым текстом заявляет: «Советский Союз сильно поломал всю нашу нравственную жизнь». Не надо говорить за всех, господин писатель. Лично я прожил в СССР почти 30 лет и могу с полным основанием заявить, что все нравственные ориентиры заложила во мне именно советская власть. А вот вам она, может быть, их поломала, поскольку для вас нравственным считалось то, что безнравственно, — например, приспособленчество. Вам советская власть дала бесплатное образование, возможность себя реализовать, а вы, пользуясь её дарами, её же за это ненавидели и всячески ей старались напакостить.

Родившись в семье высокопоставленного дипломата, вы без труда поступили в престижный МГУ, потом устроились работать в Институт мировой литературы, вступили в Союз писателей СССР. Это всё происходило вопреки советской власти или всё-таки благодаря ей? Когда в 1979 году вы оказались замешаны в скандале с альманахом «Метрополь», вас советская власть в дворники разжаловала? Нет, она отправила вас… в Канаду, где вы, по вашим же словам, валяли дурака и даже написали историю канадской литературы, ничего в последней не смысля. Так скажите доброе слово в адрес той власти, которая не в Сибирь вас закатала, а в благополучную Канаду. Но нет — сплошные ругательства.

Ещё один частый гость в российских СМИ — писатель Василий Аксёнов (Гинзбург). Потому и частый, что тоже люто ненавидит советскую власть. Этот господин во всеуслышание заявил: «Поганей, грязней и омерзительней советского общества ничего не было в истории». А по мне, нет никого омерзительней вас, господин Гинзбург. Всю жизнь вы пользовались тем, что советская власть была гуманна к таким, как вы, пили и жрали за её счёт, а когда она вам чем-то не угодила, скоренько смотались за рубеж и принялись поливать её оттуда грязью. Вы заявляете: «Мне было 5 лет, когда меня забрали чекисты. Я видел бабушку и няню, которые стояли на крыльце и выли в голос. Я их никогда не забуду…» Видно, забыли, если долгие годы были благополучным советским писателем: получали солидные гонорары за свои повести-романы, сценарии. Что, ваши бабушка и няня вам тогда не вспоминались? Или вы намеренно наступали на собственное горло: то бишь власть ненавидели, но ей служили? В таком случае вы — типичный перевёртыш.

Для меня истинно русским интеллигентом и патриотом всегда был и останется замечательный актёр Георгий Жжёнов. В отличие от Ерофеева, которого «ужасные» коммунисты отправили в наказание в Канаду, и Аксёнова, которого чекисты забрали в 5 лет, но потом выпустили и позволили стать известным писателем, Жжёнов 18 лет (!) отсидел в лагерях по ложному навету. Но не озлобился, не скурвился, не проклял советскую власть. Поскольку прекрасно понимал, что не власть виновата в его бедах, а преступники от власти.

На ельцинские реформы Жжёнов смотрел с ужасом, хотя, казалось бы, столько лет проведший в ГУЛАГе, должен был поступать наоборот и приветствовать уход коммунистов (к тому же сам он никогда членом КПСС не был). Но дело в том, что Жжёнов был истинно русским патриотом, который понимал, что как бы ни была жестока советская власть в отдельные периоды, но именно она сделала его родину сильной и процветающей. Поэтому, когда с распадом СССР многие коллеги Жжёнова бросились поддерживать новую власть (даже партийные билеты перед телекамерами сжигали, как режиссёр Марк Захаров, многие годы возглавлявший — и возглавляющий до сих пор — Театр имени ЛЕНИНСКОГО КОМСОМОЛА!), Георгий Степанович был одним из немногих, кто сохранил в себе человеческое достоинство. В одном из интервью он выскажется по этому поводу следующим образом:

«Слово „патриотизм“ сейчас больше ругательное, но я скажу, что патриотизм, любовь к России — это ведь не выдумки, это нормальное чувство нормального человека. Это свойственно каждому русскому человеку, а я русский до мозга костей. С точки зрения нынешних российских евроамериканцев, всех этих „чикагских мальчиков“, я даже ура-патриот. И оправдываться не собираюсь. Если нашим „чикагским мальчикам“ близка идея евроамериканского развития, почему я должен стыдиться идеи великой самобытной России? Кто-то ведь должен сохранить душу в этом всеобщем хаосе!..

Многие наши деятели интеллигенции точно так же, как и сейчас, залегали и под прежнюю власть. И вот сегодня юмористы-пародисты, эстрадные соловьи и дельцы шоу-бизнеса возглавляют списки „деятелей искусства“, расталкивают друг друга, чтобы пробиться в доверенные лица очередного политического фаворита. Они хотят влиять на общественную мысль, не имея за душой никакой мысли вообще! Посмотрите, кто вился вокруг Лужкова, а сейчас вдруг вокруг Путина, вокруг Кремля. Либо профессиональные лизоблюды, либо сомнительные шоу-„звёзды“. Ну какое отношение это имеет к интеллигенции?

У большинства больших художников совесть была тогда, есть и сейчас: у Валентина Распутина, Владимира Крупина, Василия Белова, Лёни Бородина. Никогда не поверю, что её не было у Фёдора Абрамова…

Если сравнивать большевистскую революцию с сегодняшней государственной катастрофой, то даже время правления большевиков покажется более разумным. Сейчас десятки и сотни тысяч людей брошены на произвол судьбы. Мы развели такое племя, как бомжи. Мы обрекли стариков на нищенскую старость, сделали тысячи детей беспризорниками. Разве это не чудовищно? Те же большевики в самые голодные двадцатые годы вылавливали беспризорников, чтобы отмыть, накормить, дать образование и профессию. Из беспризорников, между прочим, вышло потом немало хороших людей. А сейчас власть цинично и лицемерно взирает, как заброшенные голодные дети бомжуют, кочуют по стране… Так чем же нынешние руководители России лучше большевиков?

Как многие, я сначала был опьянён свежим ветром перемен. Но всё познаётся в сравнении. Нового ничего не построили, зато за несколько лет мы умудрились разрушить всё, чем заслуженно гордились. Нам говорят — сейчас свобода. Какая, к чёрту, свобода — в разнузданности, в оглуплении, в осквернении нравственных устоев?..»

Людей, думающих так же, как и Георгий Жжёнов, в среде нашей интеллигенции хватает. Другое дело, что либеральные СМИ не пускают их на свои страницы, тащат своих — «чикагских мальчиков», российских евроамериканцев (по меткому выражению Георгия Степановича), вроде Познера, Ерофеева или Аксёнова (Гинзбурга).

Всем известна популярная киноактриса Наталья Фатеева. В советские годы её имя знала вся страна: фильмы с её участием постоянно шли в кинотеатрах, показывались по телевидению, а открытки с её изображением никогда не залёживались в киосках «Союзпечати», поскольку Фатеева считалась одной из самых красивых актрис советского кино. Кроме этого, о Фатеевой писались книжки (одна вышла в 1966-м, другая — в 1984 году), которые тоже на прилавках не залёживались. О подобной славе нынешние российские кинозвёзды могут только мечтать. Однако, как выясняется из сегодняшних интервью Фатеевой, её жизнь в советские годы тоже была не сахар. Цитирую: «Я много перенесла, много видела. Я часто ездила за рубеж, много где побывала, много чего повидала. „Оттуда“ мне и стала видна лживость нашей системы. Из-за системы не смогла прожить так, как хотела. Разве что только в лагерях не сидела… С тех пор и ненавижу враньё, манипулирование людьми…»

Скажем прямо, была у представителей советской интеллигенции такая черта: односторонность взгляда. То есть они видели только недостатки своей собственной страны, а недостатки чужой, пусть они были даже самыми кричащими, в упор не видели. То есть, по ним, выходило: СССР — тюрьма народов, Запад — сплошь цивилизованный рай. Всё как у А. Пушкина:

…И нежно чуждые народы возлюбил,
И мудро свой возненавидел…

Не станем спорить с утверждением Фатеевой, что она так и не сумела реализовать все свои актёрские возможности. Видимо, актриса мечтала о ролях типа леди Макбет, а ей приходилось играть сплошь одних комсомолок, разведчиц и сексапильных женщин-вамп. Однако именно эти роли и принесли Фатеевой ту славу, о которой речь уже шла выше. Именно они прославили её как первую красавицу советского кинематографа и позволили, что называется, не вылезать из-за границы, поскольку редкий фестиваль советского кино за рубежом обходился без её участия. А всё потому, что советская власть посылала туда именно Фатееву в качестве «лица советской кинематографии». Представляю, как тяжко было актрисе пребывание за границей: ведь в душе она видела лживость советской системы, но на деле вынуждена была слыть «лицом» этого лживого режима. И так долгие годы! А тут ещё похотливые чиновники проходу не дают. По словам актрисы, «бывало, на фестивале танцуешь с замминистра, и он шепчет в ухо: „Я тебе всё-всё сделаю, всё куплю, ни в чём нуждаться не будешь…“ А я притворяюсь глухой…»

То, что в советском кинематографе актрисам иной раз приходилось за определённые блага идти на интимную близость с сильными мира сего, факт общеизвестный. Но это не отличительная особенность советской власти — так происходит везде. Почитайте хотя бы мемуары тех же голливудских звёзд. Но нет, всё валится в одну кучу: это советская власть такая аморальная. Тогда какого, спрашивается, рожна вы были в первых рядах прославителей этой власти? Почему не плюнули этой власти в лицо, когда в 80-м она присвоила вам звание народной артистки РСФСР? Или лестно было получить его в 45 лет (а это не каждой актрисе удавалось)?!

Представляю себе следующую картину: днём Фатеева в торжественной обстановке получает диплом народной артистки, а вечером включает приёмник и, настроившись на волну «Голоса Америки», с трепетом слушает сочащиеся ядом комментарии «забугорных» советологов. Причём слушает не одна, а со своим… сыном. Вот как сам Владимир Басов-младший вспоминает об этом: «Я фантастическим антисоветчиком был всегда. Меня в школу вызывали к директору, я хамил, лез на рожон. Чуть ли не плевал в Мавзолей. И научила меня всему этому мама. Она же мне подсовывала Солженицына и рассказывала, какая это страшная страна. Мы с ней слушали Би-би-си и „Голос Америки“. Она меня так настраивала…»

Между тем факт остаётся фактом: именно советская власть позволила скромной харьковской девчонке получить бесплатное образование, да не где-нибудь, а в самой Москве, во ВГИКе. Именно советская власть раскрутила её славу до небывалых высот, хотя могла бы с таким же успехом и не раскручивать, а просто отказаться от её услуг — благо талантливых и красивых девушек в СССР всегда было в избытке. Но Фатеева, видимо, не считает быть чем-то обязанной советской власти: мол, это я её осчастливила своим существованием, а не она меня. Отсюда нет даже полслова доброго в её нынешних интервью, когда речь заходит о советском периоде. Более того, она долгие годы нигде не снималась, но в 2006 году наконец согласилась вернуться в профессию, поскольку ей предложили роль откровенно… антисоветскую. В фильме Юрия Кары «Королёв» она играет мать главного конструктора космических ракет, которая направо и налево сыплет антисоветскими репликами. По словам актрисы, «я не играла, я жила этой ролью. Мне не надо было учиться не любить тогдашнюю власть. Это и так сидит во мне…»

Бедная актриса, 15 лет нет советской власти, а ненависть её к ней так и не прошла. До сих пор придаёт ей силы и утоляет жажду творчества. Однако, на мой взгляд, все антисоветские выпады Фатеевой продиктованы только одним: сделать из себя этакую героиню сопротивления. Хотя никакого героизма ею проявлено не было, а было сплошное мимикрирование и приспособленчество. То есть комариные укусы выдаются за фронтовые раны. Например, замуж актриса всегда стремилась выйти выгодно (то за известного режиссёра Владимира Басова, то за космонавта Героя Советского Союза Бориса Егорова), жила за их спинами безбедно и вполне припеваючи. Никаких репрессий против неё никто не устраивал, из профессии не выгонял, лишая куска хлеба. Просто выгодно сегодня быть антисоветчиком, вот и стараются бывшие советские интеллигенты приспособиться к ситуации — благо они это делать умеют. Глядишь, и приголубят нынешние сильные мира сего. И ведь голубят: например, ту же Фатееву очень уважают в некогда правящей партии СПС, типично прозападной партии, сторонники и члены которой и ввергли нынешнюю Россию в пучину бед и страданий. Но Фатеева, судя по всему, именно за это партию сию и любит — ей любой западник ближе и дороже самого прорусского коммуниста.

В этом же ряду почитателей (и членов) СПС находится ещё один бывший советский кумир — актёр Олег Басилашвили. Он тоже из тех, кто приобрёл славу и почёт в советские годы, правда, в отличие от той же Фатеевой положительных ролей в его творческой биографии было не много — в основном он играл отъявленных негодяев и мерзавцев. Однако это не помешало ему стать народным артистом России ещё раньше, чем Фатеева, — в 43 года (в 1977 году), а спустя ещё семь лет дослужиться и до звания народного артиста СССР. А ведь среди советского брата артиста не каждый мог похвастаться такой скороспелостью: например, тот же Георгий Жжёнов стал народным артистом СССР в 65 лет (1980), а Георгий Вицин получил звание народного артиста РСФСР в 60 лет (1977), а «союзным» стал только… в 73 года! Это как же надо было Басилашвили выслуживаться перед советской властью, чтобы она его так облагодетельствовала?! Но напрасны потуги нынешних журналистов добиться от актёра добрых слов о тех временах: Басилашвили буквально выворачивает наизнанку от злости, едва речь заходит о СССР. В одном из своих последних интервью он заявил следующее: «Я горжусь, что наш народ нашёл в себе силы отказаться от того пути, по которому шёл целых 75 советских лет, признав этот путь гибельным. Этот поступок вызывает во мне огромное уважение».

Не спешите с выводами, господин Басилашвили! По последним опросам ВЦИОМ, более 60% россиян считает, что за последние 10–15 лет морально-нравственный климат в нашей стране изменился в худшую сторону. А на Всемирном русском народном Соборе в марте этого же года митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл в своём выступлении заявил, что «Россия вышла из справедливого общества» (значит, раньше, в том же СССР, оно было). После чего добрым словом помянул «Моральный кодекс строителя коммунизма», считая, что его постулаты сродни Христовым заповедям. А в недрах самой власти даже партия такая появилась — «Справедливая Россия», которая устами своих начальников заявляет, что в России надо снова строить… социализм.

Учитывая всё это, можно сделать вывод, что, несмотря на все 15-летние потуги господ либералов, рыночный капитализм по-российски так и не смог лечь на душу ни большинству простых россиян, ни даже отдельным сановным вельможам. Прав оказался философ Бердяев, который когда-то написал: «Душа России — не буржуазная душа». А посему выходит, как бы господам познерам-смирновым-ерофеевым-аксёновым-фатеевым-басилашвили и иже с ними не пришлось снова перекрашиваться и каяться в своих заблуждениях. Только вот найдутся ли теперь люди, которые поверят перевёртышам?

КАК ВОСХОДИЛО «БЕЛОЕ СОЛНЦЕ ПУСТЫНИ»

В конце июня 2007 года исполнилось 80 лет со дня рождения замечательного кинорежиссёра Владимира Мотыля. Присоединяясь к поздравлениям, которые прозвучали в эти дни по адресу юбиляра, хотелось бы, однако, заметить, что даже это событие Российское телевидение использовало для того, чтобы бросить очередной камень в сторону советской власти. Отличился (в который раз!) телеканал «Россия», который показал документальный фильм о создании лучшей киноленты В. Мотыля «Белое солнце пустыни».

По версии авторов картины (а также некоторых её участников, дававших в ней интервью), этот безусловный шедевр отечественной кинематографии появился на свет не благодаря, а вопреки советской власти, которая во время всего съёмочного процесса, оказывается, вставляла палки в колёса съёмочной группе, а потом даже собиралась и вовсе упрятать фильм подальше от глаз широкой общественности. Короче, в очередной раз на свет вытаскивается миф о «тоталитарной советской власти» (к сожалению, и сам В. Мотыль в кадре роняет фразу о «коммунистической диктатуре»), которая только и делала, что гнобила всё неординарное и талантливое. Невольно хочется задать авторам фильма вопрос: хорошо ли они знают историю создания фильма, о котором ведут рассказ, да и вообще отечественную историю?

Начнём с того, что именно благодаря советской идеологии на свет появился сам жанр «вестерна по-советски», который и родил на свет шедевр Владимира Мотыля. А началось всё в 1962 году, когда высшее советское руководство сняло с проката американский вестерн «Великолепная семёрка», обвинив его в пропаганде культа насилия по-американски, и дало команду Госкино начать создавать свои собственные вестерны. Как результат этой политики уже спустя несколько лет на свет появились такие шедевры советского кинематографа, как фильмы Эдмонда Кеосаяна про «неуловимых мстителей», а также «Белое солнце пустыни».

Фильм Мотыля создавался в непростое время: его съёмки совпали с обострением международной обстановки, следствием чего явился ввод войск Варшавского договора в Чехословакию в августе 68-го. В либеральной среде этот ввод до сих пор принято считать преступлением, хотя с точки зрения государственной преступлением было бы обратное. Не введи брежневское руководство войска в ЧССР, система американских ПРО нацелилась бы на нашу страну не сегодня, а ещё тогда, в конце 60-х.

Уже в первые же дни после ввода войск в советском кинематографе начались «зачистки». Что было вполне закономерно, учитывая то, с чего началась «бархатная революция» в ЧССР — с ослабления цензуры в литературе и искусстве. На все киностудии страны из Москвы полетели директивы, где приказывалось приостановить запуск сценариев и производство фильмов, в которых имеются какие-либо идеологические изъяны. Особенно усердно чиновники Госкино «шерстили» головные киностудии — «Мосфильм» и «Ленфильм», что вполне объяснимо, поскольку оба города считались законодателями моды в советском искусстве.

Однако, несмотря на строгость директив, исходящих из Центра, ни один советский фильм того периода, уже запущенный в производство, закрыт не был. Так, в мосфильмовской картине «Гори, гори, моя звезда» Александра Митты был всего лишь заменён ведущий исполнитель актёр Ролан Быков, который рисунком роли напомнил чиновникам своего недавнего героя — еврея-жестянщика Магазанника в фильме «Комиссар» Александра Аскольдова (этот фильм был отправлен на «полку» до пражских событий), В итоге режиссёру пришлось взять на эту роль актёра с русской внешностью — Олега Табакова.

«Наезду» была подвергнута даже эпопея Юрия Озерова «Освобождение», которая снималась как госзаказ. В самом начале октября 1968 года чиновники Госкино затребовали отснятый материал к себе и, отсмотрев его, потребовали от режиссёра внести в него купюры. В итоге Озерову пришлось выбросить в корзину эпизоды общей продолжительностью около получаса.

Определённые цензурные трудности в те дни пришлось пережить и другим режиссёрам: Леониду Гайдаю (он снимал «Бриллиантовую руку»), тому же Владимиру Мотылю и ряду других постановщиков. Однако, повторюсь, ни один из запущенных в производство фильмов не был тогда закрыт или положен на «полку».

Кстати, и Гайдай, и Мотыль снимали свои фильмы для Экспериментальной творческой киностудии (ЭТК) при «Мосфильме». Сразу после августа-68 студию переименовали в Экспериментальное творческое объединение (ЭТО) и лишили былой самостоятельности, однако сохранили некоторые привилегии по части поощрений работников в зависимости от показателей проката. Видимо, эта реорганизация напугала руководство ЭТО, и они сами превратились в крутых цензоров — круче, чем их коллеги из Госкино. И в итоге едва не закрыли фильм «Белое солнце пустыни», поскольку не смогли разглядеть в фильме будущий шедевр отечественного кинематографа.

В фильме, показанном на канале «Россия», вся сложная ситуация с нападками на эту картину была представлена как установка, спущенная верховной властью. Безусловно, установка такая могла существовать (именно для этого, видимо, в ЭТО и появился новый главный редактор — Марианна Качалова), однако ситуацию также нагнетало само руководство объединения. И побудительным мотивом для этого были не только пражские события, но и обстановка внутри самой студии. Но расскажем обо всём по порядку.

Трудности в работе над картиной начались практически с самого её старта. Начались они ещё со времён режиссёрской разработки, когда срок окончания работы над режиссёрским сценарием продлевался дважды. Как следствие — запоздалый выезд на съёмку натуры к морю, последовавший уже на исходе лета, в начале августа. Режиссёрская группа подобралась слабая. Вначале было два вторых режиссёра — Дакиев с «Ленфильма» и Курбатов, имевший за плечами всего лишь режиссёрские курсы. Курбатов показал свою полную беспомощность, договор с ним был расторгнут ещё до начала съёмок. Затем дошла очередь и до Дакиева, а потом и до ассистента режиссёра Ясана. В итоге на съёмочной площадке из режиссёрского состава работали только Мотыль и помощник режиссёра Курсеитова.

Съёмки фильма начались в мае 1968 года, однако минуло четыре месяца, а конца работы видно не было. В начале октября Мотыль отправил в адрес руководства ЭТО телеграмму, где сообщал, что экспедиция по плану должна была быть закончена 20 сентября, но из-за большого брака плёнки (2335 м) и плохой работы режиссёрского состава в отведённый срок уложиться не удалось. С 22 по 30 сентября снято всего 99 полезных метров, простой из-за непогоды 4 дня, один выходной. Группа испытывает трудности с актёрами, сложности со съёмками на воде, с животными (имелись в виду лошади). Большая разбросанность объектов (группе приходится курсировать между Каспийском и Сулаком). Мотыль открытым текстом пишет, что положение катастрофическое, что было правдой: только затраты по фильму к тому времени достигли уже 311 тысяч рублей из 450 тысяч, отведённых на весь съёмочный процесс.

Когда в конце октября съёмочная группа вернулась на родину, руководство ЭТО собрало художественный совет, чтобы посмотреть отснятое и вынести решение: стоит ли продолжать работу, поскольку полной уверенности в том, что из фильма получится что-то стоящее, у него не было. Руководству легче было списать потраченные деньги, чем продолжать субсидировать произведение, которое не вызывало у них ни творческого, ни, главное, коммерческого энтузиазма (напомню, что за ЭТО осталась привилегия забирать себе проценты от проката своих картин).

Худсовет состоялся 11 ноября. Мнения от увиденного у присутствующих оказались разными. Так, Л. Белова заявила: «Опасений за картину нет. Вестерн получится, зрители ходить на него будут…» Её поддержали В. Ежов и Л. Гуревич. Первый заявил: «Это азиатская, где-то суровая, где-то условная картина. Она будет оригинальна, необычна. Весь круг материала сложился иначе, но очень интересно. Жанрово это по-новому…» Второй добавил: «Картина делается не по канонам. Пошла интересно. Не вестерн, но интересная картина. Я был на первом просмотре материала. По сравнению с тем этот материал лучше. Лучше, гибче становится Кузнецов, появляется юмор…»

А вот мнения противников увиденного. В. Дьяченко заявил: «Материал оказался неожиданным. Это не вестерн. Гармонии вещи я ещё не ощущаю. Ритм замедленный. Сухов неприятен, неприятна небритая физиономия…»

Следом слово взяла редактор фильма Л. Шмуглякова: «В Сухове нет юмора и обаяния. Сейчас он играет лучше, чем в начале съёмок, но этого недостаточно. Кузнецов играет часто очень реалистически, не в жанре, в нём нет суперменной игры, изящества. Это очень вредит картине. Плохо изобразительно. Тускло, невыразительно, неэмоционально. Плохо, статично сняты куски драки…»

В упомянутом фильме, показанном на телеканале «Россия», его авторы добрым словом вспоминают художественного руководителя ЭТО Г. Чухрая: мол, это ему принадлежит идея снимать в своём объединении этот шедевр. Но это всего лишь полуправда. Чухрай и в самом деле был одним из инициаторов запуска картины, но он же потом превратился и в главного её критика. Так, на следующий день после заседания худсовета он пишет на имя Мотыля письмо, в котором выражает своё крайнее беспокойство в связи с ситуацией, которая складывается вокруг картины. Цитирую:

«Очень огорчает то, что в материале, который мы просмотрели, Сухов абсолютно бесхарактерен. В нём отсутствуют качества, которые могли бы сделать Вашу картину оригинальной, отличной от известных западных образцов, чувство мужицкого юмора, мужицкая смекалка, простота и полное отсутствие позы, а главное, действенность, человечность, красота и другие качества, присущие данному герою.

Зритель в первую очередь должен любить Сухова. А за что его любить? В Вашем материале, к сожалению, нет даже намёка на это. И это вызывает у меня самое большое опасение. Тем более и в других героях очень мало необходимой в данном жанре характерности».

Поскольку голоса членов худсовета разделились примерно поровну, был найден компромисс: съёмки фильма продолжить, но Мотылю следовало внести в него некоторые правки. В частности, переснять финал (перенести разборку Сухова и Абдуллы с моря на сушу); убрать эпизод с сумасшествием жены Верещагина после его гибели; не поджигать бак, в котором заперлись Сухов и гарем. Кроме этого, сократили драку Верещагина на баркасе и две «обнажёнки»: с Катериной Матвеевной, переходящей с задранной юбкой через ручей, и жёнами Абдуллы, которые разделись во время своего заточения в баке.

Как видим, никакой идеологической крамолы в эпизодах, вызвавших неудовольствие критиков, не содержалось. Все они не понравились коллегам Мотыля в силу своих художественных, эстетических установок.

После внесения этих поправок работа над фильмом была продолжена (на календаре была уже середина ноября). Однако после двух месяцев работы (в середине января 1969 года) съёмки были прерваны по вине всё того же руководства ЭТО. Всё тот же Чухрай и исполняющий обязанности директора объединения Ю. Шахпаронов отправили Мотылю письмо, в котором говорилось следующее:

«Обращаем Ваше внимание на то, что по Вашей вине по фильму „Белое солнце пустыни“ идёт большой перерасход сметных ассигнований. В результате Вашей непрофессиональной работы во время трёхмесячной экспедиции к морю снят не весь сценарный материал, связанный с морем, и в то же время отснято огромное количество несценарного материала, что, естественно, привело к перерасходу. Вы поставили студию в тяжёлое финансовое положение и не считаетесь с тем, что студия — организация, не имеющая возможности и источников для дополнительных средств и покрытия непроизводительных расходов по Вашей картине.

Израсходовано на 1 января 1969 года более 350 тысяч рублей. Затраты на монтажно-тонировочный период составляют 60–70 тысяч рублей. Каким образом на оставшиеся 30–40 тысяч рублей планируется осуществить две далёкие и сложные экспедиции?..

Группе следует тщательно продумать создавшиеся условия и предложить не фантастический план работ, а исходить из реальных возможностей, утверждённой сметы и оставшихся средств. В противном случае мы закончить картину не сможем…

Просим к 27 января представить сложенный материал, календарный план на окончание работ по фильму и соображения по затратам».

К указанной дате Мотыль предоставил руководству ЭТО свои соображения, после чего его отправили монтировать отснятый материал и дорабатывать сценарий. 4 февраля в сценарно-редакционной коллегии ЭТО состоялось обсуждение отснятого материала. На этот раз критиков фильма было куда больше, чем в первый раз. Практически все выступающие считали своим долгом обязательно покритиковать увиденное. Цитирую:

Л. Гуревич: «Впечатление от материала несколько сумбурное… Сейчас воспринимать материал тяжело, много пальбы, много взаимоисключающих сцен, много непонятного. Перебор в сцене на баркасе. Получается, что Луспекаев воюет только за казну…»

В. Дьяченко: «В материале ощущение чего-то недосказанного, недоигранного. Бой на баркасе вызывает неудовольствие. Похож на пародийный фильм о пиратах. Хорош Луспекаев, Сухов им подавлен…»

М. Качалова: «В материале есть явные удачи и явные неудачи. Очень хорош Луспекаев. Хорош Абдулла. Великолепно снято. Хороши жёны. Приятен Петруха, фактурно приятен. А вот Кузнецов плох. Не тот герой, неприятен, необаятелен.

Сцены побоища сняты фальшиво, они водевильны. От баркаса нужно оставить треть. География побоища непонятна. Нужно оставить минимум боёв. И сократить не кусочками, а большими кусками. Режиссёр силён в лирических, тёплых сценах, их нужно оставить и снимать ещё. В сценах боёв и режиссёр, и оператор слабы…»

Около двух часов длилось это заседание, после чего на свет родилось заключение, подписанное членом сценарно-редакционной коллегии Л. Шмугляковой. Цитирую:

«Материал при целом ряде удачных сцен в первой половине вызвал серьёзную тревогу и в творческом плане, и в производственном отношении.

Если сценарий был написан в определённом жанре, условно называемом „вестерном“, то представленный материал наводит на размышление, что режиссёр видит фильм в ином жанре… Усложнение характеристик действующих лиц, ненужные психологические подробности и мотивировки привели к затянутым сценам, действие потеряло чёткость и ясность.

Целый ряд сцен во второй половине материала требует серьёзного авторского и редакторского осмысления. Если первые сцены с Верещагиным производят приятное впечатление, то во второй половине материала следует подумать, нужен ли разговор Верещагина с Суховым через стенку бака, нужно ли такое количество драки Верещагина на баркасе, когда драка выглядит весьма пародийно, опереточно, а беспокойства, напряжения от предполагаемого взрыва баркаса нет, так как он плохо подготовлен. Также не подготовлена опасность взрыва гарема подпоручиком.

В фильме должно быть поменьше крови.

Фильм выиграет, если в сценах Сухова и гарема, которые ещё будут сниматься, появится лирика (это относится особенно к финальному прощанию) и юмор. Учитывая, что актёр Кузнецов не получился в фильме „суперменом“, нужно подумать над тем, не убрать ли „суперменские“ характеристики Сухова…»

Решением руководства ЭТО срок сдачи фильма продлили до 29 мая. Однако дальнейшие события стали развиваться таким образом, что доделывать и окончательно сдавать картину едва не пришлось другому режиссёру, поскольку с Мотылём внезапно договор решили расторгнуть. Почему? Сам режиссёр уверен, что это были происки М. Качаловой и её сторонников в Госкино, которые продолжали ему не доверять и боялись, что в новой экспедиции он опять снимет что-то не так. Отсюда якобы и желание перестраховщиков пригласить в картину более благонадёжного режиссёра. Им должен был стать Владимир Басов, который только что закончил работу над патриотическим фильмом про чекистов «Щит и меч». Но Басов от этого предложения наотрез отказался, причём… в знак солидарности с Мотылём. (Позвонив ему домой, Басов возмущался: «Что я им, шакал, что ли?»)

После отказа Басова было принято решение… смыть весь отснятый материал. Мотыль в надежде остановить это решение отправился к Чухраю (тот в те дни монтировал свою документальную ленту «Память» про Сталинградскую битву), но тот встретил его холодно, разговаривал через спину короткими репликами. Ничего удивительного в таком поведении руководителя ЭТО не было: как мы помним, он давно не верил ни в Мотыля, ни в его картину. И тогда Мотыль прибег к последней возможности изменить ситуацию в свою пользу. Он написал письмо самому министру кинематографии Алексею Романову. Процитирую отрывок из этого письма:

«Фильм „Белое солнце пустыни“, отснятый на 2/3, законсервирован и может не завершиться вообще. Между тем это одна из попыток творческого освоения „вестерна“ в нашем кинематографе, которая сулит широкий зрительский интерес, рассчитана на прокатный эффект, на большую прибыль.

Не только уже истраченные почти 400 тысяч рублей заставляют меня просить Вас о приёме. Я хотел бы при встрече рассказать Вам, на чём основана моя вера в зрительский успех будущей картины, а также познакомить Вас с той необходимой и важной сегодня воспитательной идеей, которую я стараюсь пронести в этой картине…»

Министр письмо получил, однако режиссёра не принял: то ли не нашёл свободного времени, то ли доверился мнению хулителей картины. Казалось, что участь фильма решена. Но тут в дело вмешалось само Провидение в лице Министерства финансов. Оно наотрез отказалось списывать убытки (те самые «почти 400 тысяч»), поскольку к 68-му году на киношной «полке» уже успело накопиться несколько других картин. «Мосфильм» стал перед серьёзной дилеммой: что делать? В итоге на окончательном совещании в Госкино, состоявшемся весной 69-го, зампред Владимир Баскаков подводит итог этим мытарствам: «Производство придётся завершить. И Мотыля на картине оставить».

После этого решения Мотылю было отчего удивиться. Ведь всего лишь год назад тот же Баскаков клялся, что «режиссёра Мотыля в кино больше не будет» (сказано это было после скандала с предыдущим фильмом режиссёра «Женя, Женечка и „катюша“»). И вдруг — такой крутой поворот. Причём не последний, поскольку Баскаков чуть позже принял самого Мотыля с отснятым материалом и не высказал по поводу увиденного никаких претензий (это рандеву организовал приятель Мотыля ещё по работе на Свердловской киностудии Вадим Спицын, который был также и приятелем Баскакова — они познакомились ещё на фронте и вместе закончили войну в Австрии). После просмотра Баскаков удивлённо заявил: «Материал как материал. На „Мосфильме“ бывало куда хуже».

Таким образом, высокопоставленный чиновник Госкино протянул руку помощи фильму, заставив заткнуться всех его противников на низших этажах киновласти. Более того, Госкино согласилось выделить дополнительные средства для завершения работы над фильмом. В итоге вскоре съёмочная группа фильма отправилась на последние натурные съёмки в Туркмению, где и завершила работу над картиной (отметим, что по решению Баскакова курировал этот этап работы Вадим Спицын).

Кстати, Баскаков постоянно телеграфировал Спицыну в Туркмению, чтобы в банде Абдуллы обязательно были русские. Зампред боялся, что если будет иначе, то республиканские руководители могут обвинить Госкино в разжигании национальной розни: дескать, у вас все бандиты — азиаты. А подобные упрёки после пражских событий ничем хорошим закончиться не могли.

В начале сентября 1969 года работа над фильмом была полностью завершена. Но мытарства его не закончились. На этот раз картину стало мурыжить руководство «Мосфильма». Оно распорядилось внести в неё 27 поправок, но Мотыль осуществил только некоторые из них. В частности, он сократил эпизоды с пьянством Верещагина, вырезал икону Богоматери со струйкой крови в сцене убийства хранителя музея, даже заново переоркестровал музыку Исаака Шварца. Однако и этот вариант генерального директора «Мосфильма» Сурина не удовлетворил, и он настоял на том, чтобы акт о приёмке картины в Госкино пока не подписывали.

Судя по всему, он надеялся разрешить эту ситуацию с помощью «верхов». Зная о том, какую неоднозначную реакцию этот фильм вызвал как у руководства ЭТО, так и в Госкино, он решил «прогнать» картину «по дачам» — то есть показать её членам Политбюро (после чехословацких событий в высшем советском руководстве появилась привычка лично визировать наиболее спорные фильмы на дачных просмотрах). В итоге фильм попал к Брежневу, который от увиденного… впал в настоящий восторг, поскольку был большим поклонником американских вестернов. Тем же вечером он лично позвонил руководителю Кинокомитета Романову и выразил ему признательность за появление подобной ленты. Естественно, после такого звонка киношный руководитель решил тоже познакомиться с фильмом. Как вспоминает сам В. Мотыль, картина Романову понравилась. И он распорядился вместо оставшихся почти двадцати поправок осуществить только… три.

Отметим, что хулители фильма, чтобы хоть как-то сгладить горечь от собственного поражения, всё-таки отыгрались на её авторах: дали картине вторую прокатную категорию, что снижало сумму гонораров за производство. Но верховная власть к этому факту не имела никакого отношения: это опять были внутрицеховые разборки. Об этом же говорят и другие факты: например, многие известные коллеги Мотыля не приняли его картину и говорили об этом в открытую. Как вспоминает сценарист Р. Ибрагимбеков: «Мой незабвенный учитель Сергей Аполлинариевич Герасимов, посмотрев фильм, сказал: „Старик, я думал, ты серьёзный человек…“ „Картина неплохая, только рояль в кустах всё время торчит“, — говорил Эльдар Рязанов. Никита Михалков тоже считал, что на экране играют в поддавки…»

Из этой же «оперы» и история о том, как «Белое солнце пустыни» постоянно гнобили, ни разу не удостоив ни одной из кинематографических наград. Опять же это были не «наезды» кого-то из кремлёвских небожителей, а разборки внутри киношного клана. И Мотыль здесь был далеко не одинок. Взять, к примеру, другого известного советского кинорежиссёра — Леонида Гайдая. За 35-летнюю карьеру в кинематографе ни один фильм этого выдающегося комедиографа не был удостоен какой-либо награды на всесоюзных кинофестивалях, а сам он был отмечен только однажды, причём не призом, а всего лишь… почётным дипломом.

Таким образом, в нелёгкой судьбе шедевра В. Мотыля главную роль играли не происки верховной власти, а внутрицеховые интриги. В этих интригах в одно целое сплелись козни чиновников-перестраховщиков, неверие коллег-кинематографистов в талант постановщика и, наконец, неприязнь к нему других коллег — из числа завистников. И всё перечисленное не было отличительной особенностью советской власти — такова, увы, особенность любой власти. В качестве примера приведу историю с выдающимся японским кинорежиссёром Акирой Куросавой, которая датирована теми же годами, что и история с «Белым солнцем…», — концом 60-х.

В 1966 году Голливуд обратился к Куросаве с предложением поставить у них фильм с американскими актёрами. Режиссёр согласился и задумал снимать картину в жанре «экшн» под названием «Стремительный поезд». Сюжет её был лишён каких-либо политических аллюзий и целиком зиждился на проблемах человеческого характера. Вся история основывалась на том, что произошла поломка локомотива и неуправляемый поезд мчится на всех парах навстречу катастрофе, вынуждая пассажиров по-разному раскрывать свои характеры. Однако из этого проекта так ничего и не вышло, поскольку продюсер Куросаве попался нерадивый: даже в этом безобидном сюжете он нашёл что-то крамольное и всячески тормозил его продвижение. В итоге съёмки фильма так и не состоялись.

Несмотря на постигшую его неудачу, Куросава не терял надежды всё-таки снять что-нибудь в Голливуде. В итоге спустя год компания «XX век — Фокс» предложила ему осуществить новый проект. Куросава с радостью согласился и на этот раз предложил совсем другое кино — фильм «Тора! Тора! Тора!» («Тигр! Тигр! Тигр!»), где речь шла о нападении японцев 7 декабря 1941 года на американскую военную базу в Пирл-Харбор. Американцы согласились, видимо, в надежде, что Куросава снимет вполне проамериканское кино. Но вышло иначе: Куросава стал снимать кино совершенно иной направленности. Поняв это, американцы стали чинить ему всяческие препятствия. Далее послушаем рассказ самого режиссёра:

«У американцев более практичный подход, и они стесняли меня в творческой свободе. Их раздражало, что я долго думал. Главное же, что их не устраивала задуманная мною тема — показать, что и среди японцев многие были против войны, что их вынудили воевать. Американцы хотели представить войну как цирковую программу — с эффектными, вызывающими аплодисменты сценами. Я же считаю, что такие картины должны вызывать страх, ужас и ненависть к войне. По разным пустякам стали возникать сложности, актёры по непонятным причинам начали уходить. Я нервничал и в декабре 1968 года прервал съёмки. Их продолжили другие, а американцы объявили, что у меня нервное расстройство. В действительности дело было не в этом, а в разладе с ними…»

Кстати, о нервном расстройстве. Тогда и в самом деле в киношном мире ходил слух о том, что на почве этого конфликта Куросава совершил попытку самоубийства — пытался перерезать себе горло ножом. Однако в последний момент рука режиссёра дрогнула, и рана оказалась несмертельной — врачам удалось спасти Куросаву. После этого он приедет в СССР, где без всяких мытарств снимет фильм «Дерсу Узала», который завоюет «Оскара»

Но вернёмся к «Белому солнцу…».

Фильм вышел на экраны страны весной 70-го. Это было особенное время для страны — один из последних мощных всплесков патриотических настроений в обществе, который был связан именно с пражскими событиями. В советском кинематографе это время было отмечено появлением целого ряда замечательных фильмов державного звучания, ставших фаворитами проката: «Освобождение» (1-е место в прокате 1970 года), «Офицеры» (1-е место в 1971 году), «А зори здесь тихие…» (1-е место в 1972 году). В этот ряд можно смело внести и фильм В. Мотыля, который завоевал 2-е место в прокате своего года назло всем своим недоброжелателям.

А ведь на первый взгляд эта картина — типичный истерн о борьбе красных с басмачами в Средней Азии, коих в советском кинематографе в ту пору начали снимать десятками. Однако это только на первый взгляд. При более внимательном рассмотрении фильм оказывался намного глубже по мысли, чем казалось поначалу: в нём в одно целое сплелись народный эпос, лубок, трагедия и даже комедия. И герои его были под стать русскому фольклору: трое защитников сирых и угнетённых — красноармейцы Сухов и Петруха, таможенник Верещагин, — а также примкнувший к ним абориген Саид. Ведущую скрипку в этом квартете играл Сухов (актёр Анатолий Кузнецов): в меру плут, в меру философ, а на деле — настоящий супермен. Под стать ему был и Верещагин (актёр Павел Луспекаев), образ которого был будто срисован с былинного русского богатыря: та же косая сажень в плечах, те же кулаки с бычью голову, те же усы вразлёт, как у другого былинно-киношного героя советских времён — Чапаева.

Отметим, что фольклорная начинка фильма позволила смикшировать привычный большевистский пафос, сделав его универсальным шедевром для всех категорий населения. Отсюда и результат: 50 миллионов зрителей и безоговорочная поддержка почти всех профессиональных критиков одновременно — как либеральных, так и патриотических (то же самое произошло некоторое время назад и с другим известным истерном: «Неуловимые мстители» Эдмонда Кеосаяна).

Крылатая фраза Верещагина «За державу обидно!» сразу легла на душу как либералам, так и державникам. Правда, каждый тогда читал её по-своему: первые — как укор коммунистам за неправильную внутреннюю и внешнюю политику, вторые — как упрёк либералам за их пресмыкательство перед Западом. Кто оказался прав в этом споре, показало время. В 1991 году, когда Советский Союз распадётся, деятели типа Абдуллы без всяких проблем начнут вывозить не баркасами, а целыми танкерами сырьё из страны, а также переводить миллиарды долларов на свои счета в западные банки. И ни один Верещагин им в этом уже не помешает, поскольку таковые к тому времени повыведутся, а им на смену придут анти-Верещагины — те, кто мзду будет брать весьма охотно и помногу.

(«Советская Россия», приложение «Отечественные записки» от 3 июля 2007 года)

СПРЯТАННАЯ ПРАВДА «УЗБЕКСКОГО ДЕЛА»

В одном из номеров «Советской России» была опубликована статья Н. Кравчука «Сможет ли „Джорджия“ стать Грузией?». Разделяя мнение автора почти по всем позициям, хочу внести лишь одно, но существенное уточнение в его утверждение о том, что в советские годы «Грузия послужила „маяком“ в строительстве криминального капитализма с нечеловеческим лицом не только для Кавказа, но и для Средней Азии». Грузия и в самом деле была «маяком», однако капитализация эта в Средней Азии была не естественной, а скорее насильственной, для чего и было рождено на свет так называемое «узбекское дело», которому, кстати, в этом апреле исполняется ровно 25 лет.

Известно, что подробности этого «дела» были широко растиражированы в годы горбачёвской «гласности», которая, как теперь уже ясно, была одним из главных звеньев спецоперации под названием «ликвидация СССР». Поэтому, обращаясь сегодня к этим подробностям, следует иметь в виду, что львиная доля их была ловко подтасована и скомпонована в угоду тем, кто хотел представить советскую власть в Средней Азии (а через неё и во всём СССР) как одну сплошную коррупцию. Между тем последняя там и в самом деле имела место быть, только вот, к примеру, в закавказских республиках она была не меньшей по масштабам, однако в тех местах никаких широкомасштабных антикоррупционных дел никто не затевал. Случайно ли это? Вот об этом мне и хотелось бы сегодня поразмышлять.

Начнём с того, что инициатором «узбекского дела» был Юрий Андропов, которого либеральная историография до сих пор превозносит как одного из самых выдающихся советских реформаторов. Согласно её выводам, Андропов, придя к власти в ноябре 1982 года, был обуреваем желанием модернизировать советскую систему и спасти её от развала. Судя по всему, такие цели Андропов и в самом деле перед собой ставил, однако его модернизация в итоге удивительным образом совпала с тем планом, который разработали западные глобалисты с целью развалить Советский Союз. Первым этапом этого плана было расширение капитализации СССР, вторым — использование клановых противоречий в советской элите, по-разному относившейся к этой капитализации, и замена одних кланов (неудобных) на другие (удобные).

Начальная фаза капитализации СССР началась ещё при Хрущёве, который провозгласил лозунг «Догоним и перегоним Америку!», после чего потребительская мораль в советском обществе постепенно стала доминирующей. Брежнев этот процесс углубил, затеяв сначала «косыгинскую реформу», а после нефтяного кризиса 1973 года наладив поставки сырой нефти на Запад, открыв тем самым процесс реинтеграции советской экономики в западную. В итоге к моменту воцарения в Кремле Андропова советская система была уже по многим направлениям не противником, а союзником Запада: как экономическим (включившись в капиталистическое разделение труда), так и политическим (поддерживая и насаждая реформизм в коммунистических партиях). Ситуацию ещё можно было изменить, если бы к власти в Кремле после Брежнева пришёл, к примеру, технократ-державник, однако случилось иное — в кресло генсека сел интеллектуал-западник Юрий Андропов, который, возомнив себя советским Дэн Сяопином, начал готовить плацдарм для окончательной победы в СССР «социализма с капиталистическим лицом». Первым этапом этого плана и стало пресловутое «узбекское дело».

Узбекистан начал стремительно превращаться в мощного регионального лидера Центральной Азии в начале 50-х. Этот процесс не остался без внимания западных спецслужб, которые именно тогда стали уделять этой республике повышенное внимание, рассчитывая рано или поздно взорвать её, чтобы вызвать цепную реакцию по всему СССР. Однако поняли это и в Кремле, после чего в марте 1959 года к руководству республикой был приведён один из самых ярких лидеров узбекских интернационалистов — выходец из самаркандского клана Шараф Рашидов. Именно он, сумев объединить под своими знамёнами представителей разных узбекских кланов, почти на четверть века превратил Узбекистан в один из самых лояльных Центру и спокойных в национальном отношении регионов СССР. Достаточно сказать, что на его территории проживали более 100 наций и народностей и никаких межэтнических столкновений между ними практически не возникало.

Отметим, что в Узбекистане проживало и значительное число представителей «нации-цемента» — русских. И это было не случайно. Как верно пишет В. Казначеев: «Русская национальная психология, пожалуй, единственная, которая не только не исключает братства народов, но и подразумевает его. Только русские со своей врождённой толерантностью смогли скрепить гигантское евразийское пространство, не дать поглотить его активной капиталистической среде, постоянно требующей захвата новых колоний, получения дешёвой рабочей силы и новых рынков сбыта».

В 1939–1979 годах численность русских в СССР выросла со 100 миллионов 391,5 тысячи до 137 миллионов 397 тысяч — то есть на 37%. В это же время в Узбекистане численность русских увеличилась с 727331 человека до 1 миллиона 666 тысяч — то есть на 129%. Таким образом рост опережал общесоюзные темпы примерно в 3 раза. Подобного никогда бы не удалось достичь, если бы в Узбекистане был распространён национализм, какой был присущ, к примеру, прибалтийским республикам или ряду закавказских. Среди последних таковыми были Грузия и Армения. У последней даже герб был с определённым подтекстом (кстати, единственный подобный в СССР): на нём, помимо обязательных серпа и молота, было изображение Большого и Малого Арарата, которые находились… на территории другого государства — в Турции (Арарат только виден с территории Армении). Сами турки называли подобное изображение «символической экспансией». Однако на все упрёки по этому поводу армяне отвечали весьма оригинально: дескать, у самих турок на их гербе изображён полумесяц, хотя Луна тоже не является турецкой территорией.

Национализм был по-настоящему козырной картой в руках закавказских элит. Ловко манипулируя этой проблемой, они держали Москву «на крючке», выбивая тем самым из неё всевозможные преференции — как политические, так и экономические. В Кремле ведь как рассуждали: кавказцы — люди горячие и обидчивые, поэтому лучше их не злить и выполнять любые их просьбы. Например, «глазами и ушами» Москвы в республиках всегда были вторые секретари ЦК и председатели КГБ, назначаемые в основном из славян. Так было во всех республиках, кроме трёх прибалтийских и двух закавказских: Армении и Грузии.

Первой, к примеру, дозволялось иметь в качестве вторых секретарей не варягов, а собственные кадры — из армян. То же самое касалось и председателей КГБ — они тоже были местные: в 1954–1972 годах (почти 20 лет!) это был Г. Бадамянц, в 1978–1988 (10 лет) — М. Юзбашян. Отметим, что рекорд Бадамянца побил только один человек, причём тоже кавказец — грузин А. Инаури, который просидел в кресле шефа КГБ Грузии рекордное для страны время — 34 (!) года (1954–1988). В то же время в Узбекистане за период правления Рашидова (24 года) сменилось 6 главных чекистов, причём только один, последний, был из местных, но опять же не узбек, а… армянин.

Между тем не было в СССР более диссидентского КГБ, чем армянский. Как пишет историк А. Давтян: «Где в СССР можно было свободно посмотреть запрещённые к прокату по идеологическим мотивам фильмы? Представьте себе — в клубе Комитета госбезопасности Армянской ССР, прямо в здании КГБ на углу Налбандяна и Ханджяна… Практически полный спектр фильмов, демонстрировавшихся на закрытых просмотрах Московского Дома кино и ВГИКа (большинство действительно хороших фильмов, не попадавших в советский прокат), независимо от их идеологической направленности, можно было посмотреть в Клубе КГБ: будь то американские вестерны, итальянский неореализм, отечественные фильмы, лёгшие „на полку“ по цензурным соображениям, эротика, фильмы ужасов или концерты западных рок-групп…»

Отметим, что подобных вольностей (КГБ в роли проводника западной идеологии!) не было ни в одной советской республике, даже в прибалтийских. Что касается Узбекистана, то там не только в местном КГБ, но даже в широком прокате были запрещены к показу многие фильмы капиталистических стран (из США, Англии, Франции, Италии). Это было связано не только с местными традициями, осуждающими свободу нравов по-капиталистически, но и с нежеланием местной партийной элиты распространять в республике западную идеологию. По сути, высшая узбекская элита (в отличие от армянской) в этом вопросе солидаризировалась с теми восточноевропейскими коммунистами, которые давно подозревали кремлёвское руководство в ползучей реставрации капитализма. Как было написано в 1972 году в издании западногерманских коммунистов «Revolutionarer Weg»: «Империализм США очень хорошо знает, что капиталистическая реставрация в ревизионистских странах не может продвигаться только экономическими средствами. Должно последовать проникновение буржуазной идеологии, первоначально через культурные связи».

Вот почему в Узбекистане были немыслимы прецеденты, которые происходили в Армении. Так, в 1977 году именно в Ереване сожгли огромный портрет Брежнева, висящий в центре города, и именно оттуда в Москву в том же году приехали террористы, взорвавшие здесь три бомбы и убившие почти три десятка ни в чём не повинных москвичей.

Не меньшие вольности были присущи и Грузии. Перед ней Центр стелился даже сильнее, чем перед Арменией. Особенно сильным этот процесс стал после того, как к власти там в 1972 году был приведён Эдуард Шеварднадзе. Его приход был неслучайным, впрочем, как все смены властей в закавказских республиках, которые произошли в первые же годы после воцарения в КГБ Юрия Андропова (в 1969–1974 годах). Эти замены были непосредственно связаны с курсом на дальнейшую капитализацию этих республик. Так, бывший чекист Гейдар Алиев возглавил Азербайджан в 1969 году, сразу после того, как нефть стала мировой валютой (вместо угля) и Кремлю понадобилось, чтобы контроль за её добычей оказался в руках людей, во-первых, связанных со спецслужбами, во-вторых — более коммерчески активных.

Шеварднадзе тоже принадлежал к спецслужбам (только к МВД), и тоже был более прозападно настроен, чем его предшественник — Василий Мжаванадзе, который считался в республике «осколком прошлого»: он был представителем поколения фронтовиков (дослужился до генерала), да ещё долгое время жил вне пределов республики (даже по-грузински говорил плохо). В Армении к руководству также пришёл коммерсант-хозяйственник: вместо партаппаратчика А. Кочиняна им стал бывший «красный директор» Карен Демирчян.

Итак, при Шеварднадзе Грузия стала Москве ещё ближе и дороже. До этого Центр уже вкачал в эту закавказскую республику 14 миллиардов рублей, а после воцарения там Шеварднадзе субсидии потекли ещё обильнее. Грузинскую экономику стали дотировать на 60%, в то время как, например, узбекистанскую вдвое (!) меньше. В грузинскую социальную сферу вкачивалось в 15 раз больше средств, чем даже в «социалку» Российской Федерации! В результате уровень жизни в Грузии превышал средний показатель по стране втрое! Поэтому не случайно, что эту республику граждане СССР за глаза называли «родиной миллионеров» (при этом доля рабочего класса там составляла всего лишь 2%).

Послабления со стороны Центра грузины воспринимали как само собой разумеющееся, поскольку всегда претендовали на главенство среди советских республик, мотивируя это тем, что многие их земляки долгие годы определяли высшую политику страны (Сталин, Орджоникидзе, Берия и др.). При Шеварднадзе эти процессы усилились, приобретя весьма замысловатые формы. Например, грузины отказались отправлять в московский ВГИК своих студентов, мотивируя это тем, что там их испортят — привьют им имперские замашки. В итоге Москва разрешила (!) грузинским студентам учиться в Тбилиси, где был открыт филиал ВГИКа (при театральном институте).

Ещё более снисходительно Центр отнёсся и к другому тамошнему инциденту, куда более серьёзному: к волнениям в Тбилиси весной 78-го, когда грузины потребовали убрать из конституции утверждение русского языка в качестве государственного (по мнению митингующих им должен был оставаться только грузинский). Это был уже серьёзный повод для Кремля задуматься — куда идёт эта республика. Но Кремль не только не задумался, а совершил и вовсе запредельное действо: осенью того же года сделал Шеварднадзе… кандидатом в члены Политбюро. Говорят, по прямой протекции всё того же Андропова. Всё это, конечно, было не случайно и ясно указывало на то, что «кремлёвские глобалисты» тихой сапой наращивают свой человеческий потенциал в верхах, готовясь в скором времени полностью захватить власть в стране (отметим, что вместе с Шеварднадзе на том Пленуме 78-го года секретарём ЦК КПСС стал ещё один андроповский выдвиженец и будущий погубитель СССР — Михаил Горбачёв).

По мере капитализации прибалтийских и закавказских республик рос и тамошний национализм. Это было связано со всё более растущим стремлением элит контролировать ресурсы своих территорий без участия союзных органов власти. В итоге за два последних десятилетия (1960–1980) развитие товарно-денежных отношений в республиках Прибалтики и Закавказья привело к появлению полулегального слоя коммерсантов, стремившихся найти поддержку со стороны властей республик. И они эту поддержку нашли, в результате чего в этих регионах сложился альянс части партийно-хозяйственной элиты, националистически настроенной интеллигенции и нарождающегося класса предпринимателей. Как пишет публицист Г. Нижарадзе, «через два-три года после прихода к власти Шеварднадзе номенклатурно-теневая система быстро оправилась и расцвела пышным цветом… Нельзя сказать, что шеварднадзевский режим уж очень сильно отличался от общесоюзного, но в Грузии альянс правящей номенклатуры с теневиками был более рельефным и прямо-таки бросался в глаза…».

Читатель вправе спросить: а разве в том же Узбекистане не было подобного? Конечно, было. Но это, повторюсь, не сопровождалось всплеском оголтелого национализма и сепаратизма, когда республиканские власти где исподволь, а где и в открытую настраивали жителей своих республик против Центра, называя его оккупантом (как в Прибалтике) или кровососом (как в Закавказье). В Узбекистане ничего подобного не было — тамошняя высшая элита в большинстве своём была лояльна Центру, хотя в душе, конечно, могла его и не любить. В той же Грузии всё было иначе. Как напишет уже в наши дни журналист В. Марьян:

«Национализм стал в Грузии всеохватным явлением. При внешнем флёре интернационализма. А в реальности приоритет одной нации над остальными стал доминировать буквально во всём. В культуре, в образовании, при приёме на работу и продвижении по службе. К примеру, к 70-м годам в аппарате ЦК КП Грузии, где за два десятилетия до того работало немало русских, армян и представителей других национальностей, даже в машбюро их не стало. Чувство превосходства над другими стало внушаться грузинским детям с раннего детства. В передачах грузинского радио, в детских книжках их убеждали в том, что грузинская нация самая великая, самая героическая, самая красивая, самая талантливая и т.д. и т.п. В быту шовинизм стал проявляться в унизительных прозвищах инородцев…»

Кавказские республики всегда имели мощное лобби в кремлёвской (и около неё) власти, что и объясняло привилегированное положение этих республик по сравнению с остальными. Кавказцы в разные периоды не только входили в высший кремлёвский ареопаг — в Политбюро, но и возглавляли многие учреждения, играющие определяющую роль в советской внешней и внутренней политике. Например, такие «мозговые центры», как Всесоюзный институт системных исследований Государственного комитета по науке и технике при АН СССР (ВИСИ) и Институт мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО). Первым руководил грузин Джермен Гвишиани — выдвиженец Л. Берии и супруг единственной дочери советского премьера Алексея Косыгина, вторым — армянин А. Арзуманян, который был женат на сестре жены другого влиятельного советского политика — Анастаса Микояна.

Отметим, что в ВИСИ в течение нескольких лет работал Егор Гайдар, который уже после развала СССР возглавит ельцинское правительство «шоковых реформ». Как верно напишет историк А. Шевякин, касаясь работы этих институтов, «эти и многие другие, интересующие заокеанскую сторону учреждения в конечном итоге попали под западное влияние и стали выразителями воли Америки. Ещё в застойные годы они прошли длительную эволюцию и в конце концов превратились в продолжение информационно-аналитических подразделений транснациональных корпораций».

И вот на этом фоне Узбекистан времён Рашидова выглядел одним из самых лояльных Центру и спокойных в национальном отношении регионом, где в мире и согласии жили и трудились более сотни различных наций и народностей. Причём нельзя сказать, что Рашидов был откровенно промосковским правителем, нет, он тоже во главу угла ставил прежде всего приоритеты своей нации. Но он избрал разумный компромисс в отношениях с Центром и проводил такую политику, которая позволяла жителям его республики спокойно жить и трудиться, а не забивать свою голову разного рода шовинистическими идеями.

Между тем трагедия среднеазиатских республик заключалась в том, что, даже несмотря на лояльность и большой людской потенциал (а это почти 40 миллионов жителей), их руководителей Центр чаще всего держал на почтительном расстоянии от принятия важнейших государственных решений, предпочитая прислушиваться к мнению руководителей из Прибалтики и Закавказья. Их Центр считал более «цивилизованными» и более способными к тому, чтобы вести диалог с Западом. Чем завершился этот диалог, мы теперь хорошо знаем: именно прибалты и кавказцы взорвали окраины страны, после чего СССР развалился. Они же затем первыми прокляли «братскую советскую дружбу» и переметнулись на сторону недавнего стратегического врага, став его самыми верноподданными служками.

Перелом в отношениях Центра и советских мусульманских республик мог наступить в конце эры Брежнева. Буквально накануне своей смерти (если точно — то за семь с половиной месяцев) генсек внезапно отправился в Узбекистан, где собрал всех руководителей Среднеазиатского региона. А буквально за полтора месяца до своего ухода в мир иной Брежнев посетил ещё одну мусульманскую республику — Азербайджан. Учитывая, что лидер страны в то время уже буквально дышал на ладан и каждая такая поездка стоила ему большого напряжения сил, зададимся вопросом: чем были вызваны эти вояжи (последние в жизни генсека)? Не было ли это связано с желанием Брежнева и его сторонников наконец опереться на мусульманский центр силы вместо прежнего — кавказско-еврейского (глобалистского)? Не понял ли престарелый генсек на закате своей жизни, что именно мусульманство может стать одной из главных державных скреп для Советского государства? Ведь ещё Александр Невский произнёс по этому поводу крылатую фразу: «Крепить оборону на Западе, а друзей искать на Востоке». Были и другие высказывания на этот счёт. Например, архиепископ Дмитрий (Абашидзе), одно время возглавлявший Туркестанскую епархию, отмечал: «Мусульмане всегда были верными подданными Российской державы». Увы, но это прекрасно понимали и враги советского проекта как внутри страны, так и за её пределами (главным образом в США и Израиле). После смерти Брежнева к власти пришёл Андропов, который спустя пять месяцев после своего воцарения в Кремле отправил в Узбекистан первую группу следователей из так называемого «андроповского десанта».

Судя по всему, посредством «узбекского дела» глобалисты из Кремля преследовали цель подчинить себе и расчистить плацдарм для капитализации Узбекистана, а через него и всей Средней Азии. Они не ставили целью подчинить себе, к примеру, не менее коррумпированные республики Закавказья, поскольку те уже давно были капитализированы и выступали союзниками «кремлёвских глобалистов». Жертвой должен был стать Узбекистан, который долгие десятилетия был не только одним из центров мусульманского населения СССР (более 90% жителей там составляли мусульмане), но и одним из региональных лидеров Азиатского региона. «Кремлёвские глобалисты» собирались не только произвести смену элит: поменять интернационалистов на капиталистов (замена из разряда тех, которые произошли десятилетие назад в Закавказье), но и привести мусульманский регион (один из самых густонаселённых и трудоспособных) в такое состояние, которое позволило бы эксплуатировать его население, что называется, «по-чёрному» (то бишь по-капиталистически). Примешивался сюда и внешнеполитический фактор: желание подыграть мировым глобалистам, которые оказались напуганы радикализацией исламского мира после революции в Иране в 1979 году. Кстати, этот «подыгрыш» начался незадолго до прихода Андропова к власти, но тоже при его активном участии — когда советские войска вошли в Афганистан.

Рашидов давно раздражал «кремлёвских глобалистов», и было несколько попыток сместить его с поста. Однако каждый раз за него заступался Брежнев, который практически с самого начала своего правления избрал тактику сохранения паритета между державниками и западниками. Но с момента начала войны в Афганистане раздражение к Рашидову со стороны его противников стало стремительно нарастать, поскольку он всё настойчивее стал высказывать свои сомнения в продолжении этой войны, которая становилась серьёзной проблемой для среднеазиатских республик. Рашидов оказался в стане тех людей, кто всё чаще ставил перед кремлёвскими руководителями вопрос: доколе? Ответа на этот вопрос не было вплоть до момента, пока Андропов не пришёл к власти. После чего в Узбекистан был послан «андроповский десант».

Воцарившись в Кремле, Андропов стал ещё более укреплять позиции кавказцев в высших эшелонах власти. Так, азербайджанца Гейдара Алиева он сделал членом Политбюро и первым заместителем председателя союзного Совмина в расчёте на то, что уже в скором времени тот сменит на посту премьера престарелого брежневца Н. Тихонова. Учитывая, что Алиев был мусульманином, можно легко предположить, какую реакцию это возвышение вызвало в стане других кавказцев, давних соперников Алиева — грузин и армян (ведь от первых в состав Политбюро был делегирован Эдуард Шеварднадзе, но только в качестве кандидата, а от вторых вообще никто, причём длилось это уже достаточно долго — с марта 1966 года, когда из Политбюро был выведен армянин Анастас Микоян). Однако Андропов был прекрасно осведомлён, что те же армяне и грузины достаточно активно проникали и закреплялись в других высших органах государственной власти: в отделах ЦК КПСС, министерствах, главках и т.д. То есть лобби у них в Москве было достаточно внушительное. С азербайджанцами (как и с другими мусульманами) всё обстояло иначе — их позиции во властных верхах были значительно слабее. Видимо, чтобы несколько уравновесить эту ситуацию, Андропов и ввёл Алиева в состав Политбюро.

Однако параллельно с этим шло усиление позиций и других кавказских кланов. Так, грузин Тенгиз Ментешашвили (сподвижник Шеварднадзе и бывший первый секретарь Тбилисского горкома) был назначен секретарём Президиума Верховного Совета СССР (вместо умершего, и опять же грузина (!), М. Георгадзе, который просидел на этом посту ни много ни мало 25 лет!). Кроме этого, одним из ближайших помощников Андропова был карабахский армянин Георгий Шахназаров, с которым они были знакомы более 20 лет — с тех пор как Шахназаров пришёл работать в Международный отдел ЦК КПСС, который возглавлял Андропов (знаменательный факт — чуть позже Шахназаров станет помощником М. Горбачёва).

Короче, несмотря на то что руководящие элиты Грузии и Армении являлись наиболее националистически и сепаратистски настроенными, однако во многом именно на кавказские кадры Андропов сделал ставку в своих реформах. Не потому ли, что они были более капитализированы и потому более готовы к будущей смене общественного строя, чем узбекские интернационалисты?

Отметим следующий парадокс: несмотря на то что Грузия считалась одной из самых националистических советских республик, однако она же была и наиболее «коммунистической» нацией: в 1982 году из 10 тысяч грузин 826 являлись счастливыми обладателями партийных билетов, опережая по этому показателю русских с белорусами (774 и 706) и оставляя далеко позади туркмен, молдаван и таджиков (320, 316 и 268). Объяснялся сей парадокс достаточно просто. Во всех советских республиках к тому времени членство в КПСС становилось товаром, пользовавшимся спросом на рынке. Но именно в Грузии этот спрос был наиболее высоким, поэтому и уровень коррупции в партийной среде там был соответствующим — одним из самых высоких в стране. Думаете, Андропов этого не знал? Естественно, знал, но предпочёл грузин не трогать.

Судя по всему, атака на Узбекистан готовилась не один месяц в недрах союзного КГБ и ЦК КПСС. Естественно, полной правды об этой спецоперации мы никогда не узнаем, поскольку документы об этом вряд ли сохранились, а большинство участников её либо уже умерли, либо вместо правды предпочитают рассказывать общественности мифологизированную историю о том, как «в насквозь коррумпированный Узбекистан были отправлены честные следователи, чтобы разворошить преступное гнездо». Следователи в большинстве своём и в самом деле были честными, однако использовали их отнюдь не для того, чтобы восторжествовала справедливость.

Затевая «узбекское дело», Андропов исходил исключительно из клановых интересов. Начав чистки в Узбекистане, он в то же время стал усиливать позиции кавказцев, что было нонсенсом: нельзя бороться с коррупцией и одновременно поощрять сепаратизм. В Узбекистане была коррупция, но не было сепаратизма, в Закавказье было и то и другое. Вопрос на засыпку: где надо было прежде всего наводить порядок, чтобы спасти государство? Ответ, думаю, очевиден. Андропов же поступил вопреки всякой очевидности.

Отдадим ему должное: он весьма умело воспользовался определённой разобщённостью узбекской элиты, а также использовал «втёмную» группировки, которые существовали в Центре. Например, удар по «среднеазиатскому клану» был с большим воодушевлением поддержан державниками (русскими патриотами), которые давно считали, что «нацмены сидят на шее у России». Центр и в самом деле в значительной мере субсидировал почти все союзные республики, однако здесь было одно «но»: какова была отдача этих республик в обмен на эти субсидии.

Например, если взять тот же Узбекистан, то его отчисления в союзную копилку были весьма существенными: тут и «белое золото» — хлопок (его государство покупало у республики за копейки, а продавало за валюту в 34 государства), и настоящее золото (республика занимала 2-е место по золотодобыче в стране; только предприятие в Мурунтау — единственное в мире как по мощности, так и по технологии, выпускающей слитки высокой чистоты, — имело мощность 18 миллионов тонн руды в год, из которых получалось 50 тонн золота), а также уголь, медь, нефть и т.д. (ежегодный национальный доход республики в начале 80-х составлял 20–21 миллиард рублей).

Кроме этого, как уже отмечалось выше, весьма значительным был вклад Узбекистана в так называемой неконвертируемой валюте — то есть в духовной сфере. Эта республика, которую населяли более 100 наций и народностей, являлась своего рода регионом, цементирующим братскую дружбу народов СССР. Именно там русские люди чувствовали себя наиболее комфортно, о чём свидетельствовали факты, упоминаемые выше, — темпы прироста русскоязычного населения, которые обгоняли общесоюзные в три раза! Похожая ситуация сложилась и в других республиках Средней Азии, чего нельзя было сказать о закавказских и прибалтийских республиках, где русские с недавних пор стали жить, что называется, на пороховой бочке.

Между тем ни о каком «сидении на шее у Центра» в отношении Узбекистана говорить было нельзя. Если, к примеру, в начале 80-х месячный заработок сельских жителей там составил 59,4 рубля, то по стране он равнялся 91,5 рубля (и это при том, что минимальная заработная плата официально составляла 75 рублей). Объём торговли на душу населения в Узбекистане был в 1,5 раза меньше, чем по Союзу, и он занимал следующие места среди 15 республик по оказанию услуг населению: по связи (почта, телеграф, телефон) — 15-е место, по культурному обслуживанию — 14-е, по жилью, транспорту — 13-е. Потребление на душу населения продуктов животноводства (мясо, молоко, масло, яйца), фруктов, овощей оказалось в 2 раза меньше против общесоюзного уровня.

Вина Центра в сложившейся ситуации была очевидной, поскольку он субсидировал республики неодинаково, выделяя прежде всего «любимчиков». Среди последних были те же Грузия, Армения, а также прибалтийские республики, которые вносили во всесоюзную копилку значительно меньше средств, чем Узбекистан, однако требовали себе значительно больших привилегий. И получали их, поскольку имели в союзной столице мощное лобби (например, первым заместителем министра финансов СССР был армянин). Однако в обмен на эти привилегии Кавказ и Прибалтика платили Москве… ростом национализма и сепаратизма.

Одним из руководителей «андроповского десанта», посланного в Узбекистан, был близкий соратник Андропова, новый председатель КГБ СССР (с декабря 1982 года) Виктор Чебриков. Отметим весьма показательный факт: в декабре 1983 года, спустя два месяца после смерти Рашидова, именно Чебриков придёт на его место в Политбюро — будет избран на Пленуме ЦК кандидатом в этот высший кремлёвский ареопаг. Судя по всему, это было платой ему за его деятельное участие в «андроповском десанте», отправленном в Узбекистан.

«Узбекское дело» началось в Бухаре с арестов в органах МВД. Это было не случайно, а явилось целенаправленным ударом по вотчине Николая Щёлокова, которое андроповцы уже назначили «главным коррупционным ведомством страны».

Согласно официальной версии, растиражированной в годы горбачёвской перестройки во всех советских СМИ, чистки в Узбекистане начались после заявления некой женщины, обвинившей руководство бухарского УВД во взяточничестве. На самом деле, конечно же, всё было куда более серьёзно. «Отмашку» этой операции дали в Москве, а узбекистанский КГБ тут же взял под козырёк. Отметим, что возглавлял его… армянин Левон Мелкумов (Мелкумян). Судя по всему, он действовал заодно с Москвой, поскольку давно находился в оппозиции к Рашидову и его сторонникам. Его симпатии были на стороне ферганского клана, на который сделала свою ставку и Москва. Поэтому Мелкумов был посвящён во многие детали разработанной в союзной столице спецоперации, хотя наверняка и не во все. И посвятили его в эти детали не случайно.

Как уже отмечалось, Мелкумов был армянином, а именно представители этой национальности составляли значительное число «кремлёвских глобалистов». Заметим, что и одним из начальников следственной группы союзной прокуратуры в Узбекистане (причём самым раскрученным благодаря горбачёвским либеральным СМИ) будет назначен… тоже армянин Тельман Гдлян. С 1974 года тот работал в союзной прокуратуре и был известен как хваткий «следак» — так «рвал» службу перед начальством, что буквально пыль стояла столбом. Именно за это рвение его и назначили одним из руководителей «андроповского десанта».

Отметим и другой факт. Гдлян, будучи армянином (по отцу, а мать у него была еврейкой), родился в Грузии. А эти республики в СССР, как уже говорилось, считались одними из самых развитых по части капитализации экономики. Например, в Армении многие предприятия имели «подпольные» цеха, которые «клепали» частную продукцию «налево» — то есть прибыль от них шла исключительно в карман «красных директоров». Коррумпированная местная власть закрывала на это глаза, поскольку была в доле с последними. А в Москву шли бодрые рапорты о том, что в республике успешно развивается «инициативная экономика» — якобы аналог того, что внедрялось в ряде социалистических стран (отметим, что заведующим экономическим отделом ЦК КП Армении был человек, который в конце 70-х изучал «закономерности развития экономики в условиях самоуправления» в самой капиталистической стране соцлагеря — Югославии и, прежде чем попасть на свой высокий пост, более пяти лет преподавал эти «закономерности» работникам армянского ЦК КП). Кстати, и Горбачёв, когда придёт вскоре к власти, свои экономические реформы будет строить именно на «югославском опыте».

Короче, если бы Москва на самом деле захотела вскрыть коррупционный гнойник на территории СССР, можно было смело посылать «десанты» в Армению или Грузию и арестовывать людей, что называется, пачками (отметим, что Гдлян был докой и в такого рода делах: в конце 70-х он расследовал деяния «цеховиков» в Чечено-Ингушетии). Однако Гдляна и К° послали в Узбекистан. Таким образом «кавказское лобби» в Кремле отводило беду как от своих республик, так и от своих соотечественников в самом Узбекистане, коих должен был «прикрыть» Гдлян. Ведь в высших эшелонах узбекской власти тех же армян было достаточно много, несмотря на то что общее число граждан этой национальности в этой республике составляло около 0,2% от всех жителей.

«Прикрытие» полностью удалось: в ходе «узбекского дела» будут арестованы тысячи (!) людей, однако среди них фактически не окажется ни одного представителя армянской национальности. То есть в уголовных делах в качестве главных фигурантов будут проходить узбеки, таджики, туркмены, русские, азербайджанцы, греки, украинцы и т.д., но ни одного высокопоставленного армянина среди них не окажется (а их, повторюсь, в руководящих кругах Узбекистана было предостаточно — в одних органах внутренних дел четверть личного состава составляли армяне). Получалось, что преступниками в этой республике мог оказаться кто угодно, но только не граждане армянской национальности. Позднее эта политика «кремлёвских глобалистов» дорого обойдётся простым армянам, проживающим в Узбекистане: местные жители их станут оттуда выживать. Впрочем, вполне возможно, именно этого как раз и добивались «глобалисты» — поссорить между собой народы, которые на протяжении десятилетий жили друг с другом в мире и согласии.

Отметим, что, даже несмотря на эти процессы, выдавливание армян из Узбекистана имело меньшую активность, чем в других среднеазиатских республиках, где армяне после узбекистанских событий угодили в разряд потенциально опасной диаспоры. В итоге из 180 тысяч уехавших из данного региона армян большую часть составляли выходцы из Таджикистана и Туркмении, и только потом шёл Узбекистан. То есть узбеки и здесь доказали свою национальную толерантность.

Рашидову и его сторонникам не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, против кого было направлено «узбекское дело». Ведь Мелкумов действовал в обход высшего руководства Узбекистана, выполняя прямое указание Москвы. Значит, повторялась та же схема, которая была опробована Андроповым в Азербайджане и Грузии. То есть целью Москвы была смена высшего руководства республики.

Отметим, что поначалу в планы андроповцев входило «мягкое» смещение Рашидова — то есть согласно его собственному желанию. Но чтобы это желание у него появилось, в Узбекистан был послан пресловутый «андроповский десант», а также было организовано противниками Рашидова «эпистолярное наступление» — то есть в Москву полетели тысячи писем, в которых их авторы жаловались на неблагополучное состояние дел в республике практически во всех областях её жизнедеятельности. Вскоре после этого в Москву был вызван сам Рашидов с явной целью вручить ему «чёрную метку». Руководитель Узбекистана сначала согласился подать в отставку, но, когда вернулся в республику, передумал — решил сделать это осенью, после уборки хлопка. Но Кремль не хотел ждать даже недели, а не то что полгода. В итоге аресты в республике продолжились с удвоенной энергией. В разгар их — 31 октября 1983 года — Рашидов внезапно скончался.

Смерть была вызвана естественными причинами, которые были усугублены атакой на республику со стороны Центра: у Рашидова было больное сердце, что было следствием тяжёлого ранения, которое он получил на фронте в 1942 году. Кстати, в Москве прекрасно знали о всех болячках Рашидова, поскольку он, как высшее номенклатурное лицо, был приписан к 4-му управлению Минздрава и часто наблюдался в Москве. Учитывая это, можно предположить, что недоброжелатели Рашидова намеренно нагнетали атмосферу вокруг него, чтобы его сердце не выдержало. Кто-то из читателей сочтёт это за досужий вымысел, но думать так есть веские причины. Ведь политика — вещь грязная, тем более большая политика. И не важно, где она вершится: в далёком Белом доме в Вашингтоне или в московском Кремле.

Несмотря на то что сразу после смерти Рашидова из жизни ушёл и сам Андропов (в феврале 1984-го), «андроповский десант» в Узбекистане продолжил свою деятельность, причём с ещё большим энтузиазмом. Всё это было не случайно: ведь для «кремлёвских глобалистов» была важна не столько смерть Рашидова, сколько кардинальная замена тех кадров, которые он выпестовал. Их всех Кремль объявил коррупционерами, хотя истина, повторюсь, крылась в другом: они могли помешать «глобалистам» в их планах подмять под себя республику (а с ней и всю Среднюю Азию) и ускорить тамошнюю капитализацию.

Узбекистан стал тем полигоном для «кремлёвских глобалистов», на котором они испытали систему так называемого «управляемого хаоса» на деле. Там они намеренно стравливали друг с другом различные кланы, чтобы в этой междоусобной войне наработать необходимые навыки, которые должны были пригодиться им в их дальнейшей «перестройке» общества по своим глобалистским лекалам. Они тысячами арестовывали и правых, и виноватых, конфисковывали их материальные ценности, львиная доля из которых шла не в государственный бюджет, а в карманы самих разработчиков этой операции.

К лету 1986 года только за должностные преступления в Узбекистане было привлечено к ответственности 22 тысячи человек (всего до конца 80-х через чистки там пройдут около 58 тысяч должностных лиц). Были сняты со своих постов 172 работника, входивших в номенклатуру ЦК КПСС, 1813 — входивших в номенклатуру ЦК КП Узбекистана, среди них 52 секретаря обкома (из 65), 408 секретарей горкомов и райкомов партии (70%). Вместо них пришли новые люди, многие из которых не обладали должным опытом работы, да и действовать им приходилось отнюдь не в благополучной атмосфере.

Между тем московские разработчики чисток в Узбекистане ловко уводили общественное внимание в сторону от тех, кто на самом деле представлял угрозу для общества. Например, под шумок борьбы с «узбекской мафией» «глобалисты» позволили кавказским кланам проникнуть в центральные регионы России: в частности, в сердце страны, в Москву, — город был окончательно захвачен и поделён между кавказскими преступными группировками именно в середине 80-х.

То же самое произошло и с проектом переброса части стока сибирских рек в Среднюю Азию. Именно в 1986 году «кремлёвские глобалисты» стали наиболее активно натравливать державников на среднеазиатские элиты, чтобы «загрести жар чужими руками» — то есть перессорить между собой тех, кто мог помешать им в их планах. Как верно пишет философ С. Кара-Мурза, «эта кампания прямо разрушала идею общей исторической судьбы народов СССР — прежде всего во взаимоотношениях РСФСР и Средней Азии. Почему народы Средней Азии вошли в состав России практически добровольно? В частности, и потому, что это обещало очень выгодное для обеих сторон соединение ресурсов — земли, солнца, труда и воды… В какой-то степени „в кредит“ под будущую воду узбеки и туркмены всю свою наличную воду пустили под хлопок, который затем вывозился в Центр России. И вдруг — шумная кампания с криками „Не дадим воду!“. Кампания, возглавленная элитарной интеллигенцией и явно поддержанная верхушкой КПСС. Нетрудно представить, как она была воспринята в массовом сознании народов Средней Азии. Идейная основа СССР треснула. В кампании против „поворота рек“ уже зрел зародыш беловежского сговора…».

По задумке организаторов «узбекского дела» эта республика должна была предстать в глазах рядовых советских граждан «всесоюзным центром преступности». Это было тем более кощунственно, что долгие годы именно эта республика по части криминогенной обстановки считалась одной из самых благополучных в Союзе. Но после приезда туда «андроповского десанта», который весь свой пыл направил на выявление взяточников и коррупционеров, кривая уголовной преступности в республике резко пошла вверх. Такого разгула уголовщины просто не могло быть при Рашидове, который всегда держал руку на пульсе работы правоохранительной системы. А теперь республиканские органы внутренних дел были настолько деморализованы, что противостоять распоясавшимся бандитам практически стало некому. Волна бандитизма буквально захлестнула Узбекистан. Только в 1984 году там было зафиксировано 308 вооружённых разбойных нападений, 1406 грабежей и 5101 квартирная кража. К концу десятилетия в республике уже действовало несколько сотен (!) преступных бандформирований, причём практически все они появились на свет не до, а после смерти Рашидова. Впрочем, такая же ситуация царила тогда по всей стране, погрузившейся в настоящее лихолетье, именуемое «перестройкой». На самом деле это был обыкновенный грабёж и развал великой державы.

Как теперь уже понятно — Горбачёв являлся ставленником «кремлёвских глобалистов», которые действовали в тайном сговоре со своими зарубежными сторонниками, полпредом которых выступила тогдашний премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер (одна из лидеров неоконсерваторов): это она во всеуслышание объявила на весь западный мир, что «с этим человеком можно иметь дело». Кроме этого, свою лепту внесли и воротилы еврейских и закавказских диаспор, жившие за пределами СССР и обладавшие не только огромными финансовыми средствами, но, главное, влиянием во всём мире. В самом Союзе за Горбачёва хлопотали разные люди: тут были и влиятельные «международники» вроде члена Политбюро, министра иностранных дел Андрея Громыко или кандидата в члены Политбюро, заведующего Международным отделом ЦК КПСС Бориса Пономарёва; а также фигуры рангом пониже вроде директора Института США и Канады Георгия Арбатова, директора Института мировой экономики и международных отношений АН СССР Александра Яковлева или его сменщика (с 1985 года) на посту директора Евгения Примакова (отметим, что последний имел еврейско-кавказские корни: родился в Тбилиси и был женат на сестре директора ВИСИ Джермена Гвишиани).

Первое, что сделал Горбачёв, придя к власти, — поставил своего человека во главе внешнеполитического ведомства. Им стал недавний лидер Грузии Эдуард Шеварднадзе. Много позже станет понятно, откуда росли ноги у этого назначения. Со стороны Горбачёва это было своеобразным «алаверды» в сторону кавказцев, внёсших весомый вклад в дело его возведения на трон, а также уступка мировым глобалистам, которые уже приступили к практическому осуществлению будущего развала СССР. И лучшей кандидатуры для этого, чем сепаратист Шеварднадзе, трудно было себе представить. Как пишет он сам в своих мемуарах, «нам с Горбачёвым было ясно: не изменив внешнюю политику, не изъяв из неё главные факторы недоверия — силовой компонент и ориентацию на идеологические „указатели пути“, мы не создадим вокруг неё зоны комфортного доверия…».

Как мы теперь знаем, «зону комфортного доверия» Горбачёв и Шеварднадзе и в самом деле создали, только комфортно в ней чувствовал себя лишь стратегический противник СССР — США, а сами Советы должны были играть в этой «зоне» роль туземца, которого мировые глобалисты собирались купить (и благополучно купили) за бижутерию. Как верно заметит госсекретарь США Дж. Бейкер, «Шеварднадзе выполнил все наши пожелания на 120 процентов!». В итоге некогда великий и могучий СССР пал.

За оказанную ему услугу в деле уничтожения великой державы Запад сполна воздал Горбачёву и Шеварднадзе: осыпал их всевозможными наградами и провозгласил «людьми тысячелетия». Таковыми они считаются в либеральной историографии и поныне. Зато деятели вроде Шарафа Рашидова числятся там по разряду преступников. Что, естественно, верх вопиющей несправедливости. Рашидов был интернационалистом, лидером одной из самых просоветских республик и СССР не разваливал. В его деятельности были ошибки и заблуждения, но высокой идее он всегда оставался верен и страну свою, ровесником которой являлся, не предавал. Побегушкой или официантом-разносчиком на банкете мировых глобалистов он никогда не был, да и не мог быть по определению. За это, собственно, горбачёвский агитпроп и сделал из него этакого монстра — «босса всесоюзной мафии». Чтобы истинные мафиози чувствовали себя в безопасности.

Горбачёв и К° прекрасно понимали, что они делали: их задачей было не мобилизовать систему, не реформировать её, а именно угробить. И краеугольным камнем в их политике было разрушение многонациональной дружбы советского народа. На это указывал ещё первый шеф ЦРУ Аллен Даллес в начале 50-х, так что его тезисы здорово пригодились горбачёвцам спустя 35 лет. И та массированная кампания в советских СМИ по поводу так называемого «узбекского дела» (это обозначение стало всесоюзным брендом в советской печати именно в 1987 году) была далеко не случайной: с её помощью советских людей невольно приучали к мысли, что весь узбекский народ — вор и захребетник, сидящий на шее у «старшего брата», у России. В итоге в 1987–1989 годах в советских СМИ было опубликовано более четырёх сотен (!) статей, где разоблачалась «узбекская мафия». Не «грузинская», «армянская» или «молдавская», а именно «узбекская».

В авангарде этого процесса шли самые раскрученные либеральные издания (раскручивал их всё тот же А. Яковлев, который лично следил за тем, чтобы тиражи у этих изданий были запредельными: 60 миллионов против… 1,5 миллиона «державных») вроде журналов «Огонёк», «Советский экран», «Искусство кино», «Смена»; газет «Правда», «Аргументы и факты», «Московские новости», «Комсомольская правда», «Собеседник», «Известия», «Советская культура», «Литературная газета», «Социалистическая индустрия», «Красная звезда», «Московский комсомолец» и т.д., во главе которых были посажены яковлевские креатуры. Названия статей были соответствующие: «Кобры над золотом» и «Кобры теряют жало» («Правда»), «Под сенью „отца нации“» («Огонёк»), «Мы столкнулись с мафией» («Московские новости»), «Награбленное» («Собеседник»), «Этажи коррупции» («Литературная газета»), «Коррупция» («Известия»), «Обвиняются во взятках» («Социалистическая индустрия»), «Миллионы на „чёрный день“» («Московский комсомолец»), «Следствие не закончено…» («Комсомольская правда») и т.д.

Эти публикации намеренно создавали у миллионов советских граждан впечатление повальной коррупции в Узбекистане практически на всех этажах власти, а также приучали тех же граждан к тому, что узбеки на протяжении долгого времени обворовывали страну, приписывая миллионы тонн хлопка и получая за это миллиарды рублей. Между тем приписки эти на самом деле были, но они имели не узбекские, а общесоюзные корни, а также цифры их были в разы меньше тех, о которых писала союзная пресса. Здесь, по сути, была та же ситуация, что и с числом репрессированных людей в сталинские годы. В горбачёвскую перестройку либералы жонглировали этими цифрами как бог на душу положит, в результате чего «вилка» в расхождениях была поистине фантастичной: от 30 до 100 миллионов человек. То же самое можно сказать и о цифрах хлопковых приписок в Узбекистане — они явно брались с потолка. Как говорится, одним миллионом больше, одним меньше — какая разница. Вот лишь один пример.

В узбекском журнале «Звезда Востока» (№ 3 за 1988 год) некий С. Усманов писал, что в период с 1978 по 1983 год было приписано 4,5 миллиона тонн хлопка, а уже в № 12 за тот же год прокурорский работник О. Гайданов называет другую цифру — 3,7 миллиона (расхождение в 800 тысяч). У Усманова выручка от приписанного хлопка составила 2,8 миллиарда рублей, а у Гайданова — 3 миллиарда (разница в 200 миллионов). А вот в армянской газете «Коммунист» (сентябрь 1988) один из членов следственной группы Гдляна—Иванова Альберт Карташян ничтоже сумняшеся утверждал, что в Узбекистане «за последние 3–4 года различными способами было похищено у государства более 4 миллиардов рублей». Как видим, цифры в устах разных людей существенно разнились.

Читатель может возразить: дескать, какая разница? В том-то и дело, что большая, поскольку речь идёт, во-первых, о миллиардах (!) рублей, во-вторых — о доверии к названным цифрам. Ведь во всех подобных публикациях читателям предлагалось верить на слово их авторам, поскольку источники, откуда брались цифры приписок, не назывались. Повторюсь, всё это было похоже на манипуляцию с числом жертв сталинских репрессий: мол, написал А. Солженицын в своём «Архипелаге ГУЛАГ», что их было 60 миллионов — значит, надо верить. А то, что Солженицын был лицом заинтересованным (сам сидел в лагере и люто ненавидел советскую власть), в расчёт не бралось. Таким же образом обстояло дело и с цифрами хлопковых приписок: на свет их вытаскивали люди, заинтересованные в том, чтобы представить Узбекистан «всесоюзным центром коррупции». Не Грузию, которая тысячами тонн гнала в советские республики псевдочай или фальшивое вино (а это тоже миллионы рублей взяток и приписок), не Украину, которая манипулировала цифрами выращенного зерна, а именно Узбекистан.

Разоблачительные статьи об «узбекской мафии» сделали сногсшибательное паблисити двум старшим следователям Генеральной прокуратуры СССР — Тельману Гдляну и Николаю Иванову. Если к тому «девятому валу» статей с их участием приплюсовать ещё их выступления по радио и мелькание на телеэкранах (опять же в либерал-перестроечных передачах типа «Взгляда» или «Пятого колеса»), то читателю станет понятно, какая степень популярности была у этих людей в то время. И слава эта была отнюдь не случайной: она специально раскручивалась «кремлёвскими глобалистами», поскольку Гдлян и Иванов были не только наиболее талантливыми служителями советской Фемиды, но главное — наиболее беспринципными и тщеславными среди них. Их более, чем кого-либо из их коллег, одолевала неумеренная жажда стать знаменитыми, прославиться на всю страну. Как обронил как-то в разговоре с Гёте Наполеон, «в наше время судьба — это политика».

Ведущей скрипкой в этом дуэте был Тельман Гдлян — армянин, родившийся в Грузии (что называется, гремучая смесь для тех перестройщиков, кто затеял разыграть «мусульманскую карту»). Напомним, что граждане армянской национальности в то время вообще составляли значительную часть перестроечной либеральной элиты. Так, в ближайшем окружении Горбачёва их было несколько: одним из его ближайших помощников был Георгий Шахназаров (перешёл к нему от Ю. Андропова), а советниками по экономическим вопросам — Абел Аганбегян и Степан Ситарян. Кроме этого, в центральной прессе часто выступали полпреды либералов: политолог Андроник Мигранян (в наши дни он дослужился до звания профессора МГИМО и должности директора одного из политологических институтов с головным офисом… в Нью-Йорке), поэтесса Сильвия Капутикян, журналист Зорий Балаян и др.

Тельман Гдлян хотя и не входил в круг ближайших сподвижников Горбачёва, но долгое время считался его активным сторонником. Их расхождение случилось чуть позже, в 1988 году, после того как Горбачёв начал лавировать между «либералами» и «консерваторами» и сделал ряд шагов, которые испугали армянское лобби в Кремле. Вот тогда Гдлян и разочаровался в Горбачёве, впрочем, как и большинство высокопоставленных представителей его народа.

Всё началось на июньском Пленуме ЦК КПСС в 1987 году, на котором Горбачёв внезапно посягнул на святое: сказал, что руководство ЦК Компартии Армении не борется со взяточничеством, спекуляцией и протекционизмом. Генсек знал, что говорил. Эта республика на тот момент и в самом деле являла собой одну из наиболее коррумпированных в составе СССР, однако наводить порядок там Кремль по-прежнему не решался, предпочитая делать это в иных местах — например, в той же Средней Азии (только с весны 1986-го до лета 1987 года советские СМИ сообщили о расстрельных приговорах, вынесенных в отношении четырёх бывших узбекистанских руководителей). В итоге к концу 80-х ситуация в Армении приобрела настолько вопиющий характер, что на это вынужден был отреагировать даже сам Горбачёв, который к кавказцам всегда относился лучше, чем к среднеазиатам (недаром столько лет проработал в Ставропольском крае, который граничит с Кавказским регионом), к тому же прекрасно помня, какое усердие проявили кавказские кланы, возводя его на кремлёвский престол.

На что надеялся Горбачёв, делая своё заявление, непонятно, поскольку армянская элита ценила и поддерживала его только потому, что он был ей нужен как союзник и толкач их интересов. Но когда генсек, что называется, «взбрыкнул» и посягнул на святое, вот тут и стало не до сантиментов. В результате в конце того же года Кремлю заметно осложнили жизнь — были спровоцированы волнения в Нагорном Карабахе и уже в открытую стали раздаваться голоса о выходе Армении из состава СССР. Естественно, в такой ситуации бороться с коррупцией в данном регионе Москве стало несподручно, и эта проблема была благополучно положена под сукно (если вообще рассматривалась всерьёз). Зато разоблачения в Узбекистане благополучно продолжились.

Перестроечные разоблачения по адресу Рашидова, Брежнева и других высокопоставленных советских деятелей помогли сделать громкое имя многим ранее безвестным писателям, кинорежиссёрам, поэтам, публицистам, журналистам, а также двум следователям — Гдляну и Иванову. Последние буквально за считаные месяцы благодаря беспрецедентному пиару в СМИ сделали головокружительную карьеру в рядах демократов, которых позже в народе метко окрестят «дерьмократами». Сегодня даже поражаешься, как же легко можно было облапошить миллионы взрослых людей: достаточно было взойти на трибуну, проорать что-то про «мафиози Брежнева», намекнуть на то, что у тебя есть чемодан компромата на него, и всё — народ тебя боготворит и готов сделать хоть прокурором страны, хоть её президентом.

Но уже очень скоро сама перестроечная власть пришла в ужас от того, каких «франкенштейнов» она взрастила, и бросилась их усмирять (после того как те посягнули на самого Горбачёва). Но было поздно: на защиту своих кумиров дружно встал облапошенный народ, вышедший на площади, а также их покровители, которые в конце перестройки уже не скрывали своей принадлежности. Поэтому, чтобы Гдляна и Иванова самих не арестовали, их сделали народными депутатами. И знаете от какой республики? Правильно, от Армении. Более того, книгу Т. Гдляна (и ещё одного тогдашнего кумира толпы — скандального перестроечного журналиста Евгения Додолева) под характерным названием «Мафия времён беззакония» выпустил… ЦК Компартии Армении тиражом 200 тысяч экземпляров. Предисловие написал профессор Сурен Золян. В нём он, заливаясь соловьём, писал следующее:

«Гдляну не дали поставить последнюю точку в его блестяще начатой роли. Ушли от возмездия те, кого он разоблачал и как дотошный юрист, и как взрывной оратор. Но его не смогли ни купить, ни сломить, ни заставить замолчать, и, при колоссальном неравенстве сил выстояв, он остался в народном сознании — победителем…»

Ну чем не панегирик времён Брежнева? Рассчитан он был, конечно же, на людей наивных и легковнушаемых. Поскольку умные люди уже хорошо разобрались в сути гдляновских разоблачений. Ведь никто не мешал Гдляну продолжить свою борьбу в том же Ереване и, зайдя в соседний с типографией, где печаталась его книга, дом, в котором располагался ЦК Компартии Армении, завести уголовное дело на какого-нибудь функционера тамошнего ЦК, а то и вовсе на самого первого секретаря. А потом вместе с тем же Е. Додолевым написать вторую часть книги под названием «Мафия времён беззакония: „армянское дело“». Вот тогда следователь и в самом деле мог бы вырасти в народном сознании до подлинного борца с мафией. А так для большинства людей, кто уже прекрасно разобрался, что на самом деле представляла горбачёвская перестройка, он так и остался «цепным псом», кусающим того, на кого укажет хозяин.

Без сомнения, что так называемое «узбекское дело» ставило конечной целью не борьбу с коррупцией, а являлось звеном в цепи операций «кремлёвских глобалистов» по развалу Советского Союза. Вместо того чтобы начать «разминировать бомбу с замедленным действием», каковой являлся вовсе не Узбекистан (и не Средняя Азия в целом), а Закавказье, кремлёвские политтехнологи ловко переключили внимание общественности на самый спокойный и лояльный Центру регион. А когда прозрение народа наступило, было уже поздно. Приведу по этому поводу слова из выступления русского писателя Валентина Распутина, сказанные им на I Съезде народных депутатов РСФСР всего за полтора года до развала СССР — в июне 1990 года:

«Шовинизм и слепая гордыня русских — это выдумки тех, кто играет на наших национальных чувствах, уважаемые братья. Но играет, надо сказать, очень умело. Русофобия распространилась в Прибалтике, Грузии, проникает она и в другие республики, в одни меньше, в другие больше, но заметна почти повсюду. Антисоветские лозунги соединяются с антирусскими. Эмиссары из Литвы и Эстонии едут с ними, создавая единый фронт, в Грузию. Оттуда местные агитаторы направляются в Армению и Азербайджан. Это не борьба с бюрократическим механизмом, это нечто иное…»

Итак, в конце 80-х первыми заговорили об отделении их республик от СССР руководители Армении, Грузии, Азербайджана, а также прибалты. Они же (кроме Азербайджана) саботировали референдум в марте 1991 года по вопросу о сохранении СССР. Саботировала его и Молдавия, а казахстанская элита заставила голосовать свой народ по иной формулировке, которая позволяла тамошним сепаратистам в будущем выйти из состава СССР. Но, даже несмотря на это, за то, чтобы остаться в Союзе, проголосовали 94,1% жителей Казахстана.

Между тем больше всего приверженцев единого Союза оказалось в Средней Азии. Так, в Туркмении за него проголосовали 98% населения, в Таджикистане — 96%, в Киргизии — 94,5%, в Узбекистане — 93,7%. Вдумайтесь в это: люди, пережившие унижение «узбекским делом», целиком и полностью состряпанным в Москве, нашли в себе силы и разум проголосовать за нахождение своей республики в составе СССР. Это голосование окончательно показало, «кто есть ху» во всей предыдущей истории. Народ, значительная часть жизни которого пришлась на времена правления коммуниста-интернационалиста Шарафа Рашидова (а он 10 лет был президентом республики и 24 года первым секретарём её ЦК), остался верен его заветам: жить в мире и дружбе с братскими народами. И не их вина, что уже очень скоро результаты этого референдума были безжалостно растоптаны кремлёвскими предателями.

(«Советская Россия» от 17 и 24 июля 2008 года)

НЕ ЮБИЛЕЙНЫЙ РЯЗАНОВ

В ноябре 2007 года в России широко отмечался юбилей знаменитого кинорежиссёра Эльдара Рязанова — мэтру комедии исполнилось 80 лет. Этому событию было посвящено множество публикаций в российских печатных СМИ, а в столичном Театре оперетты прошёл торжественный вечер, который затем был показан по Первому каналу ЦТ. Без сомнения, что все эти знаки внимания выдающийся кинорежиссёр заслужил по праву, но лично меня во всей этой шумной пиар-кампании поразила одна особенность: ни одного доброго слова по адресу той власти, которая, собственно, и позволила режиссёру стать тем Эльдаром Рязановым, которого мы все теперь знаем, сказано не было. Все его замечательные фильмы, которые он снял до 1991 года (до развала СССР), отныне именуются русскими, хотя они в первую очередь советские. Более того, вместо добрых слов по адресу почившей в бозе власти во время той пиар-кампании, которая была устроена в честь юбиляра, звучало много слов недобрых, должных лишний раз подчеркнуть, как трудно было мэтру жить и творить в те времена, которые якобы не идут ни в какое сравнение с сегодняшними — подлинно свободными и демократичными. Несправедливость этих заявлений и побудила меня взяться за перо.

Начнём с того, что Эльдар Рязанов пришёл в большой кинематограф в 1944 году. И случилось это не вопреки, а благодаря советской власти. Благодаря той системе образования, которая была выстроена в стране и позволяла практически любому талантливому молодому человеку реализовать свои способности там, где ему хочется. Причём совершенно бесплатно. Та же ситуация была и во ВГИКе, куда направил свои стопы молоденький (ему тогда не исполнилось и 17 лет) Эльдар Рязанов.

Отметим, что этот институт в советские годы относился к числу престижных и конкурсный набор в него был одним из самых высоких в стране: например, на режиссёрский курс в том году, когда туда пришёл Рязанов, претендовали 25 человек на место. Отметим, что большинство из принятых тогда составляли не сынки «блатных» родителей (их время наступит чуть позже), а самые что ни на есть сынки простых родителей — то есть люди из народа. Многие из них, к примеру, вообще кинематограф не знали и не любили, но в итоге сумели стать не просто хорошими, а выдающимися режиссёрами. В этом и была великая сила советской образовательной системы — она не только предоставляла обычным юношам и девушкам возможность поступить даже в самые престижные вузы, но и делала из них настоящих профессионалов своего дела. К числу этих «незнаек» относился и наш герой — Эльдар Рязанов. По его собственным словам: «Надо признаться, что к кино я не питал в то время никаких трепетных чувств, фильмов видел мало, предпочитал посещать театры. Моё кинематографическое невежество было поистине катастрофическим…»

Как же попал этот киношный невежда во ВГИК? Всё вышло абсолютно случайно. Рязанов хотел поступать в мореходное училище и отослал документы в Одессу. Но пока шёл ответ, встретил случайно на улице своего школьного товарища, который поступал во ВГИК. А Рязанов вообще не знал (!), что это за институт. Когда же он стал расспрашивать о нём приятеля, тот внезапно предложил: я сейчас направляюсь как раз туда, не хочешь ли составить мне компанию? И Рязанов согласился.

Во ВГИКе Рязанов интереса ради познакомился с программой вступительных экзаменов и выяснил, что он почти ничего не умеет: ни фотографировать (чтобы попасть на операторский факультет), ни рисовать (чтобы попасть на художественный), ни актёрствовать (чтобы попасть на актёрский), ни разбираться в экономике (чтобы попасть на экономический). Единственное, что более или менее умел Рязанов, — это писать кое-какие стихи. А эти навыки могли пригодиться только на режиссёрском факультете (там надо было предъявить литературные труды). Поэтому Рязанов, дабы убить время до прихода ответа из Одессы, решил рискнуть. И был принят с первого же захода на курс, который вёл Григорий Козинцев.

Между тем путёвку в большой кинематограф дал Рязанову другой великий советский кинорежиссёр — Иван Пырьев. Это он обратил внимание на молодого режиссёра, который после окончания ВГИКа трудился на ниве документального кино, и доверил ему на главной киностудии страны — «Мосфильме» — постановку комедии «Карнавальная ночь». Было это в 1956 году. Фильм стал фаворитом проката следующего года, заняв в нём 1-е место. С этого момента и взяла старт звёздная слава Эльдара Рязанова.

На протяжении последующих почти 25 лет режиссёр трудился на ниве социальной сатиры. Поскольку практически все его фильмы в той или иной мере бичевали недостатки и пороки советской системы, Рязанов в глазах широкой общественности получил звание штатного сатирика советского кинематографа. Отметим, что почти все его фильмы дошли до широкого зрителя, за исключением одного — «Человека ниоткуда», который не понравился главному идеологу страны Михаилу Суслову и был положен «на полку» в 1961 году.

Скажем прямо, это была не самая лучшая работа знаменитого комедиографа. После оглушительных успехов его предыдущих лент — «Карнавальная ночь» и «Девушка без адреса», которые стали лидерами проката, «Человек ниоткуда» являл собой кино совершенно иного рода. Хотя это тоже была комедия, но назвать её по-настоящему зрительской язык не поворачивается — слишком много оригинальничанья в ней было (взять хотя бы язык картины: её герои изъяснялись то прозой, то белыми стихами). И Суслов, который привык к иным фильмам (в том числе и к двум предыдущим рязановским комедиям, которые ему понравились), был чрезвычайно раздосадован увиденным. «И на такую ерунду мы тратим сотни тысяч рублей!» — воскликнул он после просмотра фильма у себя на даче.

Отметим, что заявить подобное главный идеолог имел все основания: ведь кинематограф в СССР был государственным, и, значит, именно государство было заказчиком любого фильма. Вот если бы Рязанов снимал свои ленты на собственные деньги, тогда другое дело — сусловские претензии были бы неуместны.

В итоге главный идеолог дал команду своим людям хорошенько пропесочить Рязанова с его новым шедевром в прессе. Что и было сделано с помощью газеты «Советская культура». Однако после того, как авторы ленты (Рязанов и драматург Леонид Зорин) начали выяснять отношения с газетой, Суслов решил вмешаться в этот спор и уже от себя лично «припечатал» фильм с высокой съездовской трибуны. Сказал же он следующее:

«К сожалению, нередко ещё появляются у нас бессодержательные и никчёмные книжки, безыдейные и малохудожественные картины и фильмы, которые не отвечают высокому призванию советского искусства. А на их выпуск в свет расходуются большие государственные средства. Хотя некоторые из этих произведений появляются под таинственным названием, как „Человек ниоткуда“, однако в идейном и художественном отношении этот фильм явно не оттуда. Известно также, откуда взяты, сколько (немало) и куда пошли средства, напрасно затраченные на производство фильма. Не пора ли прекратить субсидирование брака в области искусства?..»

В те же дни два известных советских куплетиста Рудаков и Нечаев откликнулись на этот скандал следующей частушкой:

На «Мосфильме» вышло чудо
С «Человеком ниоткуда».
Посмотрел я это чудо —
Год в кино ходить не буду.

Эльдар Рязанов в своих мемуарах называет куплетистов угодниками, что вполне понятно: кому приятно слышать про своё творение подобное? Однако, думаю, артисты пели эти куплеты от чистого сердца: они и в самом деле ожидали от талантливого комедиографа новой «Карнавальной ночи», а увидели… Кстати, когда спустя год Рязанов снял свой следующий фильм — «Гусарскую балладу», обидных куплетов про неё никто уже не пел: фильм получился на загляденье и по праву стал хитом сезона, заняв 2-е место (48 миллионов 640 тысяч зрителей).

Вплоть до начала 80-х Рязанов считался одним из лучших в стране режиссёров-сатириков, правда, все его фильмы содержали в себе социальную сатиру, но никак не политическую. Например, в 70-е он снял такие ленты, как: «Старики-разбойники» (1971; сатира на проблемы пенсионеров), «Невероятные приключения итальянцев в России» (1974; просто эксцентрическая комедия без какого-либо социального подтекста), «Ирония судьбы, или С лёгким паром!» (1976; лирическая комедия); «Служебный роман» (1978; лирическая комедия, но уже с элементами сатиры на бюрократию). Однако на рубеже десятилетия обличительный пафос Рязанова и его постоянного соавтора драматурга Эмиля Брагинского внезапно приобрёл черты социально-политической сатиры.

Началось всё с фильма «Гараж» (1980), где бытовая вроде бы история о махинациях в некоем гаражном кооперативе вырастала до масштабов политсатиры всесоюзного уровня. Не случайно действие фильма развивалось в замкнутом пространстве зоологического музея какого-то НИИ — явный намёк на то, что некоторые советские люди, несмотря на 60-летнюю историю социализма, недалеко ушли от той же обезьяны. Были в фильме и другие, куда более прозрачные намёки на эпоху «развитого социализма». Например, одна из героинь громко стенала по поводу того, что из-за проклятого собрания у неё протухла курица, завёрнутая в газетную бумагу (в те годы достать некоторые продукты в советских магазинах стало весьма непросто). Другой герой, академик, произносил следующий монолог: «Ну, чего я боюсь? Я достиг всего, я стар, терять мне нечего, но всё равно я боюсь. Ибо меня много били, били за то, за что потом награждали…» Другой герой, фронтовик, произносил нечто похожее: «Я на фронте ничего не боялся, а тут…» Ещё одна героиня фильма заявляла: «Я предлагаю жить по нашим демократическим советским законам», — на что собрание отвечало дружным смехом, намекая на то, что никакой демократии в СССР не существует.

Короче, весь фильм Рязанова был буквально пронизан подобными намёками и полунамёками, которые легко читались даже не самым проницательным зрителем. Разобрались в них и высокие чиновники, что стало поводом к большому «накату» на картину с их стороны. Достаточно сказать, что по приказу руководителя МГК КПСС и члена Политбюро В. Гришина была отменена премьера фильма в столичном Доме кино. А по приказу другого высокого начальника — первого секретаря ЦК КП Украины и члена Политбюро В. Щербицкого — «Гараж» запрещено было прокатывать на территории Украины.

Все эти факты широко известны сегодня, о них много писала либеральная пресса, в том числе и сам Э. Рязанов в своих мемуарах. Однако нигде не пишется о том, почему же этот фильм, вызвавший гнев таких высокопоставленных особ, всё-таки вышел в прокат (даже премьера в Доме кино состоялась спустя три месяца после первой отмены) и собрал ни много ни мало 28 миллионов 500 тысяч зрителей. А ведь властям ничего не стоило отправить картину «на полку». Выходит, власть, как бы она ни относилась к фильму Рязанова, не испугалась его острой сатирической направленности и разрешила ему выйти на широкий экран. Что лишний раз доказывало, что сатира в Советском Союзе всё-таки существовала.

Вот и следующий фильм Эльдара Рязанова, который он снял спустя год после «Гаража» — «О бедном гусаре замолвите слово», — где сатира приобрела уже не только социальный, но и ярко выраженный политический оттенок (один образ жандармского офицера Мерзляева, в котором легко читался современный гэбист, чего стоит!), тоже благополучно добрался до экрана. Причём до телевизионного (фильм снимался по заказу ЦТ), который охватывал значительно большую аудиторию — практически всю страну, поскольку телевизоры к тому времени были в каждой второй советской семье.

Тогдашний переход Рязанова от социальной сатиры к политической нельзя назвать делом случайным. Это был закономерный шаг советского интеллигента, принадлежащего к лагерю либералов-западников. К тому моменту те уже окончательно разочаровались в том социализме, который олицетворял собой дряхлеющий Брежнев, и специально его демонизировали, чтобы этот социализм поскорее рухнул. Однако парадокс ситуации заключался в том, что процветали и творили они именно благодаря этой самой системе. Либералы сытно хлебали из государственной кормушки, громогласно заявляли о своей любви к советской власти, но за глаза её всячески поносили. Примеров на этот счёт можно привести множество. Например, тот же Эльдар Рязанов в своём фильме «Вокзал для двоих» изобразил Советский Союз в виде концлагеря (!) (это туда торопились главные герои в исполнении Басилашвили и Гурченко), а спустя три года с радостью принял из рук этой же власти звание народного артиста СССР.

Сравнение СССР с тюрьмой или концлагерем в советском кинематографе прижилось в начале 60-х с лёгкой руки учителя Рязанова во ВГИКе Григория Козинцева (в «Гамлете») и Элема Климова (в «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён»). Чуть позже к ним присоединился и Эльдар Рязанов со своим фильмом «Вокзал для двоих». Его «фига» про концлагерь была настолько выпуклой, что принесла ему ещё большую славу в кругах либеральной интеллигенции. Сам режиссёр уже в наши дни так объяснил смысл этой «фиги»: «У меня в фильме „Вокзал для двоих“ герои бегут в тюрьму добровольно, сами. Этот эпизод для меня был очень важен. Это символ! Все мы бежали обратно в этот концлагерь. Все мы тогда были, в сущности, рабами…»

Не стоит думать, что высокие чиновники из Госкино не разглядели этой тайнописи Рязанова — не дураки там работали. Однако позволили оставить эту «фигу» в картине. Спрашивается, почему? Да потому, что либералы на закате брежневской эпохи (а «Вокзал для двоих» вышел на широкий экран аккурат сразу после смерти Брежнева — в январе 1983 года) были в фаворе как во властных структурах, так и в интеллигентской среде.

Итак, даже на закате брежневского правления, в эпоху самого «мрачного застоя» (как любят выражаться либералы), сатира в Советском Союзе была. Причём не только в кинематографе, к примеру, на эстраде в те годы творили Аркадий Райкин и Михаил Жванецкий, а остросоциальные и сатирические песни Владимира Высоцкого, несмотря на его смерть в июле 80-го, продолжали звучать чуть ли не из каждого окна. А вот куда эта самая сатира подевалась сегодня, в современной капиталистической и донельзя свободной России? И почему, например, тот же Эльдар Рязанов не снимает больше картин, подобных «Гаражу» или «О бедном гусаре…»? Неужели потому, что пороков в нашем обществе стало меньше? Или боязно портить отношения с властью? Если последнее предположение верно, то возникает вопрос: почему же перед советской властью такой боязни не возникало? Не потому ли, что была она отнюдь не такая уж жестокая и страшная, какой её до сих пор рисуют господа либералы?

На пленуме Союза кинематографистов СССР, который прошёл в конце 1980 года, Рязанов произнёс следующие слова: «Мне хотелось бы напомнить, что народ всё видит, всё знает, всё помнит. Поэтому критерий совести должен быть главным… Критерий для художника — судьба народа, жизнь, отданная народу не на словах, а по сути… Нельзя жить от кампании к кампании. Есть одна забота — о состоянии души народа, его здоровье, о здоровье его желудка, о его одежде. И если всё это не волнует художника, то какой же он художник! Он просто получатель денег!..»

Спору нет, замечательный спич выдал выдающийся режиссёр. Только помнит ли он о них сегодня? Почему он так яростно прятал «фиги» в своих картинах рубежа 80-х, обличая в них «советский концлагерь», и не делал этого в 90-х, когда Россия погрузилась в настоящий бандитский беспредел и когда на улицу выйти было просто страшно? Когда страну буквально раздирали на части олигархи, бандитские группировки и продажные менты вкупе с мошенниками различных мастей (начиная от рядовых напёрсточников и заканчивая финансовыми пирамидами типа «МММ» или «Чара»). Почему, вместо того чтобы встать на защиту растоптанного и униженного народа (ведь, по Рязанову, критерий для художника один — судьба народа), великий режиссёр превратился в… апологета режима, сняв фильм про «дорогого Бориса Николаевича» (Ельцина). Это кино по своему пресмыкательству затмило даже кино про «дорогого Леонида Ильича» — например, фильм «Повесть о коммунисте» образца 1976 года.

Если авторы «Повести…» ограничились показом всего лишь служебной карьеры своего именитого героя, оставив его личную жизнь за кадром, то Рязанов пошёл иным путём: его фильм был репортажем из… квартиры Ельцина на Осенней улице. Подобных опусов даже в пресловутые годы «культа личности» снимать не додумывались, а знаменитый режиссёр сподобился!

Но вернёмся на некоторое время назад.

В 1984 году Рязанов внезапно «изменил» сатире и ушёл в классику — экранизировал «Бесприданницу» А. Островского (снял фильм «Жестокий романс»). Однако вскоре грянула горбачёвская перестройка, и талант Эльдара Рязанова вновь был востребован либеральной интеллигенцией для текущего момента. И знаменитый режиссёр вновь взял на себя миссию политико-социального обличителя. Он снова принялся разоблачать советскую бюрократию, причём на этот раз куда более зло, чем это было на заре его творчества (во времена «Карнавальной ночи» или «Девушки без адреса»).

Вообще в те годы не было ругательнее слова, чем «бюрократ». Оно денно и нощно клеймилось практически во всех советских СМИ: на бюрократов вешали всех собак, обвиняя их во всех мыслимых и немыслимых неудачах за многие десятилетия, ни словом не заикаясь о том, что есть и оборотная сторона у этой медали: что во многом именно благодаря тем же бюрократам столько лет существовала Система, сумевшая сделать страну супердержавой. Однако либеральная интеллигенция считала иначе. Во многом благодаря её стараниям в перестройку во власть ринулись сладкоречивые гробокопатели вроде руководителей тогдашнего советского кинематографа Элема Климова и Андрея Смирнова. Подобные деятели под громкими лозунгами борьбы с советской бюрократической системой пролезли на многие руководящие посты и за считаные годы раздербанили всё, что только было возможно. У советского бюрократа хотя бы чувство самосохранения было, боязнь за своё кресло и служебную карьеру, а у новоявленных руководителей времён перестройки никакого страха не было и в помине — им важно было дорваться до власти, «порулить» вволю, а после них хоть трава не расти (тот же Э. Климов «порулил» два года и сбежал, столько же «рулил» и его преемник А. Смирнов). Именно под таких людей тогда активно «зачищалось» политическое и экономическое пространство, для чего либеральные СМИ постарались как можно сильнее демонизировать советскую бюрократию.

Именно таким штатным разоблачителем в советском кинематографе и был Эльдар Рязанов. Той осенью 1987 года с большой помпой был преподнесён общественности его новый фильм «Забытая мелодия для флейты», где главным мотивом «мелодии», звучащей из «флейты» в руках мэтра комедии, было именно пригвождение к позорному столбу советской гидры-бюрократии как паразитического класса. Клеймя бюрократов за косность и страх перед революционными переменами, либерал-перестройщики ежедневно «промывали мозги» народу, с пеной у рта уверяя их в том, что коренной ломки административно-хозяйственной системы бояться не надо. Дескать, построим новую, ещё лучше. Все эти слова оказались фикцией: под видом слома старой бюрократической системы было ликвидировано вообще советское социалистическое государство.

Разделавшись во «Флейте» с бюрократами, Рязанов задумал снимать совсем иное кино. Его покорила книга Владимира Войновича «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина» — вещь, без всякого сомнения, антисоветская, зло и едко высмеивающая советский строй времён сталинского правления (если конкретно, то речь в книге шла о событиях кануна и начала Великой Отечественной войны). Однако Рязанова последнее обстоятельство нисколько не смущало, а даже более того — вдохновляло, поскольку он давно уже стоял на той же идейной платформе, что и Войнович. Правда, последний ею всячески бравировал, за что и был изгнан из СССР в конце 70-х, а Рязанов действовал тихой сапой, маскируя свою ненависть к режиму под сатиру. Но поскольку в конце 80-х маскировка подобных взглядов стала уже делом лишним, Рязанов и перестал что-либо скрывать. Тем более что события в перестройке тогда развивались таким образом, что не за горами была массовая реабилитация не только жертв сталинизма, но и всех других жертв советской власти, включая и ярых антисоветчиков вроде того же Войновича.

Забегая вперёд, отмечу, что из рязановской затеи так ничего и не выйдет: выяснится, что права на экранизацию своего произведения писатель некогда продал другим людям, поэтому именно они и снимут фильм о Чонкине, а Рязанов «пролетит». Он потом даже целую главу своих мемуаров посвятит этой истории.

Тем временем практически всю перестройку Рязанов был в гуще всех мало-мальски значимых политических событий той поры, являясь одним из самых ярких представителей либерального лагеря. Одних писем против своих оппонентов из державного лагеря он подписал около десятка. Естественно, что и во время так называемого «путча ГКЧП» в августе 1991 года Рязанов был на стороне «демократов». В итоге его имя фигурирует в Обращении советских киношных либералов к народу, которое увидело свет 20 августа.

Весь пафос этого документа являл собой типичную демагогию, призванную поднять как можно больше простых людей на защиту именно либеральной интеллигенции, поскольку для простого народа ГКЧП никакой угрозы не представлял. Он был страшен именно либеральной элите, большинство которой за годы перестройки успело присосаться к кооперативной и государственной «кормушкам», пило и жрало из них, а теперь испугалось всё это разом потерять. Дабы этого не случилось, и был избран самый верный способ: апелляция к народу. Киношные либералы знали, что этот ход беспроигрышный, поскольку в сознании миллионов людей большинство из них являлись кумирами и пользовались у населения непререкаемым авторитетом.

Трюк либералов полностью удался. Слава кумиров затмила людям глаза, и они послушно отправились туда, куда их повели пастухи — сладкоречивые либералы. И невдомёк было простым россиянам, что при раздербанивании страны, которое было уже не за горами, им будет уготована одна роль — пушечного мяса. Впрочем, иного и быть не могло, поскольку в планы либералов и их заокеанских хозяев с самого начала не входило предоставление титульной нации — русским — какой-либо иной роли. Ведь к несметным богатствам России должны были быть допущены от силы 5–10% населения, а остальные должны были довольствоваться малым — объедками с барского стола. Ведь русских в одной только России насчитывалось почти 140 миллионов человек, что автоматически означало: при справедливом распределении богатств зачинщикам перестройки достанется слишком мало, чтобы чувствовать себя настоящими победителями. А им уже мечталось жить в роскошных замках, покупать яхты и самолёты, ездить на отдых в Куршавель и другие заповедные и вожделенные уголки мира. И осуществить эти мечты можно было только при одном варианте: варварском ограблении большинства населения страны. Что, в сущности, и произошло в ельцинской России благодаря «победе демократии» в августе 1991 года.

Чтобы понять, каким образом «инженеры человеческих душ» воздействовали на сознание простых людей в те августовские дни, приведу полный текст того пресловутого Обращения кинематографистов:

«Друзья! Мы обращаемся к вам — к интеллигенции страны, к учителям и инженерам, учёным и студентам, врачам и офицерам, писателям и актёрам. Все мы понимаем, что случилось. Все чувствуем — судьба народа на волоске. Пойдём же и скажем людям: Не верь! Не бойся! Не проси! Не верь ни единому слову. Опять самозванцы обещают порядок на улице, квартиру каждому и дешёвую колбасу — и опять мы получим танки на улицах и дармоедов на шею (себя лично авторы Обращения почему-то дармоедами не считали, хотя именно их стараниями некогда великий советский кинематограф за считаные годы превратился в помойку. — Ф.Р.). Не бойся противостоять. В первый раз в истории у нас есть нами избранная власть, и отнять её у нас никому не под силу. Не проси. Подачка самозваных правителей отольётся тебе слезами позора. Если смолчим сегодня — что скажем своим детям завтра?» (Ну, кем стали дети большинства подписантов этого обращения мы теперь знаем: воочию видим их в «ящике» чуть ли не каждый день. А вот судьбы других детей — врачей, офицеров, учителей, инженеров и т.д. — в скором времени сложатся весьма печально: многие из них попросту сгинут в топке ельцинских реформ. — Ф.Р.).

Весьма симптоматично, что российская «братва» (то есть участники организованных преступных группировок) практически все до единого поддержали «демократов», поскольку прекрасно понимали, что при победе ГКЧП им придётся несладко. Поэтому многие лидеры московских преступных группировок все три дня «путча» помогали защитникам Белого дома деньгами, продовольствием и даже оружием, а также отрядили им в помощь своих бойцов, чтобы те, как могли, «защищали демократию».

В этой «спайке» братвы и «демократов» не было ничего удивительного, поскольку корни её уходили в конец 80-х, когда горбачёвская перестройка, по сути, превратилась в криминальную революцию. Как известно, после Закона «О кооперации» (1988) братва взялась активно «окучивать» и кинематограф, посредством его «отмывая» свои кровавые «бабки». Многие воры в законе и криминальные авторитеты стали желанными гостями на кинематографических тусовках, а некоторые из них даже пользовались киношным прикрытием для своих поездок на Запад (под видом членов различных киноделегаций, а некоторые и вовсе как сотрудники новых кинообъединений).

После падения ГКЧП российский криминалитет сможет со спокойным сердцем продолжать свою деятельность и дальше. Как мы знаем, после развала СССР кривая преступности в России стремительно поползёт вверх и уже через пару лет позволит стране выйти в мировые лидеры по преступности.

Между тем последним советским фильмом Эльдара Рязанова стала лента «Небеса обетованные». В нём великая некогда держава представала уже не в образе концлагеря (как в «Вокзале для двоих»), а в образе… мусорной свалки (сравнение СССР со свалкой проходило главным лейтмотивом в подавляющем числе либеральных публикаций времён горбачёвской перестройки). Жители рязановской свалки живут только одной мечтой, что когда-нибудь к ним прилетит инопланетный корабль и увезёт их в Небеса обетованные (по мысли Рязанова, то ли в Израиль, то ли в США, короче — за кордон).

Все персонажи фильма являли собой сколки советского общества времён перестройки. Причём было заметно, кому именно из них симпатизирует, а кому нет автор картины. Сам он рассказывает об этом следующим образом:

«Я очень доволен дуэтом Романа Карцева и Вячеслава Невинного. Опустившийся еврейский скрипач-самоучка (раньше он был инженером и работал в „ящике“) и матёрый уголовник и русофил составили в фильме трогательную и смешную пару. Персонаж Невинного, когда напьётся, бушует, выкрикивая антисемитские лозунги, которые он впитывает на черносотенных митингах, а персонаж Карцева сносит всё это покорно, философично, с еврейской мудростью, ибо знает, что великан Невинный, протрезвев, всегда защитит маленького, нежного Карцева. Что и случалось в фильме.

Хочу ещё вспомнить помешанного на коммунистических газетных штампах машиниста паровоза. Его сыграл превосходный Александр Пашутин. Так натурально, что порой берёт оторопь — а артист ли это? Роль Пашутина тем более трудна для исполнения, что в ней нет никаких нормальных человеческих фраз, она состоит только из коммунистических призывов, заголовков передовиц и лозунгов, что висели повсеместно…»

Учитывая все эти нюансы, вполне естественно, что либеральная общественность встретила «Небеса обетованные» не просто хорошо, а суперхорошо. Достаточно сказать, что подобного приёма у Рязанова не было почти десять лет — с того самого «Вокзала для двоих». Поэтому не случайно, что обкатка ленты началась сразу после «путча ГКЧП». Вот как об этом вспоминает сам Э. Рязанов:

«28 августа в зале парламента состоялся просмотр „Небес обетованных“ для защитников Белого дома. Этот день стал, может быть, одним из лучших в моей биографии. Зал наэлектризован. Фильм смотрели бурно, возбуждённо. Зрительские реакции выражались выкриками, смехом, аплодисментами. А после фильма начался своеобразный импровизированный митинг. Встреча единомышленников. Картину защитники Белого дома восприняли как своего рода предсказание, пророчество. Люди, заслонившие демократию от гибели, выскакивали из партера на сцену. Звучали опьяняющие, горячие речи. Там были парни из разных городов России. Меня сделали членом многих отрядов, обороняющих в те героические дни свободу, подарили значки, эмблемы, фотографии. Невероятное чувство братства, единства, победы сплачивало нас в этот день… Потом, чего греха таить, выпили и закусили. Двадцать восьмого августа я испытал чувство счастья, несказанную радость творца. Тот просмотр врезался навсегда в мою благодарную память как одно из самых значительных событий моей жизни…»

Между тем триумф фильма на этом не закончился. Да и не мог закончиться, учитывая, что в том августе победили именно либералы, которые постарались выжать из этой победы максимум возможного.

27 декабря 1991 года в Москве прошла последняя в СССР церемония вручения кинематографических премий «Ника», где либералы уже в открытую праздновали развал Советского Союза (за два дня до этого М. Горбачёв сложил с себя полномочия Президента страны, передав бразды правления Президенту России Б. Ельцину; с кремлёвских флагштоков были сняты государственные флаги СССР). Устроители церемонии во главе с Юлием Гусманом постебались над почившей в бозе страной вволю: вся «Ника» проходила на фоне задника, изображавшего колоннаду ВДНХ, а завёрнутые в фольгу девушки изображали фонтан «Дружба народов». В перерыве между награждениями на сцене происходили разного рода танцы и пляски, по сути, на костях социализма. Не случайно один из участников церемонии — польский актёр Даниэль Ольбрыхский обронил со сцены следующий спич: «Рождество каждый поляк проводит дома, с семьёй. Я спросил себя: что я здесь делаю? И понял: всё в порядке — это моя семья»

Отметим, что Ольбрыхский с начала 80-х был персоной нон грата в СССР, поскольку активно поддерживал профсоюз «Солидарность» и выступал с антисоветскими интервью везде, где только возможно. В горбачёвскую перестройку отношение советских властей к нему изменилось на положительное, а к моменту развала СССР актёр и в самом деле чувствовал себя в Москве как дома — в кругу таких же, как и он, антисоветчиков.

Между тем именно фильм Эльдара Рязанова «Небеса обетованные» стал фаворитом той «Ники»: он отхватил сразу 8 призов, в том числе как лучший игровой фильм и лучшая режиссура. Этот триумф был весьма знаменателен, поскольку в нём совпали мысли и чаяния создателей ленты и большинства собравшихся в зале: все они были уверены, что советская «помойка» закончилась и впереди их ждут «небеса обетованные» — светлые и счастливые времена. Как мы знаем, эти чаяния либерал-интеллигентов полностью оправдались: они и в самом деле стали жить лучше, чем прежде, чего не скажешь о большинстве народа, которого попросту оставили в дураках.

О том, какая жизнь ожидает россиян на «небесах обетованных», станет ясно уже через три недели после исчезновения СССР. В январе 1992 года в столичном кинотеатре «Москва» стартует трёхнедельная ретроспектива фильмов об… организованной преступности, или коротко — о мафии. В программу этой ретроспективы будут включены несколько десятков зарубежных, а также отечественных фильмов, коих за предыдущие несколько перестроечных лет появилось неимоверное количество. Зная о том, что ждёт новую Россию уже в ближайшем будущем, можно смело сказать, что этот фестиваль «шагнёт в жизнь» — уже не киношное, а настоящее насилие буквально девятым валом накроет страну, сделав из неё одну из самых криминогенных на планете. Если к этому добавить ещё «шоковую терапию» по Егору Гайдару, ваучеры по Чубайсу, финансовые пирамиды по Мавроди, две чеченских войны, взрывы домов с мирными жителями в Москве и других городах России, а также массу других «прелестей» капитализма по-российски, то портрет «небес обетованных» окажется поистине впечатляющим.

И вновь вернусь к юбилейному вечеру Эльдара Рязанова. В нём был показан документальный фрагмент выступления драматурга Григория Горина, датированный 1987 годом, который он произнёс на 60-летнем юбилее Рязанова. В нём драматург выступил как провидец: описал то, как сложится жизнь юбиляра в 2007 году. В принципе почти всё было угадано в точности: и то, что имя Рязанова по-прежнему будет популярно в народе, и что его фильмы будут с не меньшей интенсивностью, чем раньше, крутиться по ТВ. Одного только не мог предвидеть драматург: что вся подлинная слава юбиляра останется во временах «треклятого» СССР, а в капиталистической России к ней не прибавится и грамма. Ведь останови сегодня любого человека на улице и спроси его, какие фильмы Эльдара Рязанова он помнит и любит, и почти каждый ответит: те, что он снимал раньше, в советские годы. Сегодняшнее кино мэтра по большому счёту с тем кино имеет мало общего. Почему же так произошло? Сошлюсь на мнение философа С. Кара-Мурзы:

«Э. Рязанов, снимавший в советское время гармоничные и остроумные фильмы, с тонкими ассоциациями и многослойной мыслью, вдруг, перейдя открыто в антисоветский лагерь, стал раз за разом выдавать тупую, натужную и бестактную муру. Как может произойти такой моментальный распад?..

На мой взгляд, дело в следующем. В ходе культурного строительства в СССР была создана целая индустрия, производящая „продукты культуры“, и такая же индустриальная система подбора и подготовки кадров. Обширная категория людей обладает хорошими способностями для художественного творчества по жёсткому заказу, „в рамках системы“. Эта система должна задавать им главные, „высокие“ идеи и общий пафос (идеологическую базу), а также установить эффективный контроль (цензуру). В этих условиях Э. Рязанов снимает фильмы „Карнавальная ночь“, „Гусарская баллада“, „Берегись автомобиля“, „Ирония судьбы“, „Служебный роман“ и др.

Как только эта система рушится и эти люди остаются без заданных идей и без цензуры, а вынуждены вынимать высокие идеи (сверхзадачу) из своей собственной души, сами устанавливать для себя этические и эстетические рамки и нормы, то оказывается, что на выполнение таких задач их душа не способна. И при всём их мастерстве на уровне малых задач они не могут создать этически приемлемое и художественно целостное произведение — не могут быть художниками без художественного совета и без цензуры.

Почему же эти люди возненавидели советский строй, при котором они как раз и могли состояться как художники? Потому что их сожрал комплекс неполноценности. После первых своих успехов и премий они по недостатку ума приписывали всю заслугу себе лично, может быть, даже в душе посмеялись над цензурой, которую они обвели вокруг пальца, — не заметили, что шли на помочах этой цензуры. Но с возрастом все умнеют, и они стали в душе понимать, что сами по большому счёту бесплодны, а творчески продуктивны только в составе большой бригады.

Для доброго и весёлого человека в таком открытии, которое почти каждый из нас в какой-то момент делает, нет никакой трагедии. А люди типа Э. Рязанова, наоборот, возненавидели ту почву, которая их питала. Эта ненависть лишь усугубилась оттого, что они остались в дураках (в творческом плане) — новый строй, одной ногой стоящий на воровстве, в принципе не может служить для художника источником большой идеи… Что-то позитивное, какой-то ницшеанский пафос „сверхчеловека“ ещё можно найти на Западе, у идеологов „золотого миллиарда“, но туда наших экс-советских мэтров не берут уже по возрасту. Загнанные клячи!

Вот они в злобе и грызут уже мёртвую руку, которая их кормила, — грызут и мажут слюной образ советской страны, „где они жили, как пила на суку“…»

К этим словам лично мне нечего добавить.

(«Советская Россия» от 24 ноября 2007 года)

КОМУ ГЕРОЙ, КОМУ ПРЕДАТЕЛЬ…

Звезда Александра Солженицына взошла в самом начале 60-х, что было не случайно, а прямо вытекало из той политической ситуации, которая тогда складывалась в стране. А ситуацию эту можно коротко охарактеризовать одним словом — десталинизация. Поскольку у этого явления было множество подводных камней, которые либеральные историки исследовать всячески избегают, стоит сделать это отдельно, поскольку без этого сложно будет понять «феномен Солженицына», который не явился сам собой, а был, по сути, взращён в инкубаторе западных спецслужб.

Как известно, первый этап десталинизации начался в феврале 1956 года, когда на XX съезде КПСС Н. Хрущёв выступил с докладом «О культе личности Сталина». Это выступление хотя и стало шоком для большинства людей (в том числе и для многих членов Политбюро), однако прямо вытекало из той борьбы, которая велась на самом верху советского руководства. Этот доклад должен был стать для Хрущёва той самой дубиной, с помощью которой он собирался сбросить с «корабля истории» своих главных оппонентов в Политбюро — группу Молотова. Как мы знаем, дубина поработала на славу: очень скоро «молотовцы» и в самом деле ушли в небытие, а Хрущёв, по сути, стал полновластным хозяином Кремля.

Доклад круто изменил не только международную обстановку (начался раскол мирового коммунистического движения), но и обострил борьбу за власть в самом СССР. Так называемые либералы и державники сошлись друг против друга в очном поединке за право быть ближе к трону новоявленного царя. При этом у первых было определённое преимущество: им негласно помогала мировая закулиса, проводниками идей которых советские либералы всегда выступали. Особый упор закулиса делала на советских либералов еврейского происхождения, поскольку а) их было особенно много в рядах советской интеллигенции и б) большинство из них были критически настроены против советской власти.

Западные идеологи «холодной войны» всегда рассматривали «еврейскую проблему» в СССР как одну из своих выигрышных карт. Они намеренно раздували в своих СМИ слухи о государственном антисемитизме, якобы имевшем место в Советском Союзе, и старались сделать всё возможное, чтобы еврейская эмиграция в СССР с каждым годом приобретала всё больший размах.

В своё время (в 1946 году) Сталин, чтобы выбить этот козырь у Запада, прекратил еврейскую эмиграцию. Однако после его смерти процесс вновь был возобновлён: только в 1956 году из страны в Израиль навсегда уехало 753 еврея (год спустя началась эмиграция евреев и из других социалистических стран: Польши, Румынии, Венгрии, Чехословакии). Число советских отъезжантов могло быть и большим, если бы власти не предприняли ряд шагов, должных успокоить еврейскую общественность. Так, в 1958 году в СССР было возобновлено издание книг на идиш, а три года спустя на этом же языке стал издаваться литературный журнал «Советиш Геймланд» («Советская Родина»). Попутно оживилась общественно-культурная жизнь в Еврейской автономной области.

И всё же все эти меры так и не смогли стабилизировать ситуацию с «еврейским» вопросом, а дальнейшее течение «оттепели» ещё более радикализировало еврейскую интеллигенцию. Во-первых, ей не понравилась поддержка Хрущёвым арабов и ухудшение отношений с Израилем, во-вторых — они видели в нём не последовательного либерала, а человека, постоянно мятущегося между двумя лагерями: державным и либеральным. Наконец, в-третьих, стабилизацию еврейской проблемы не допускал Запад, который был кровно заинтересован в противостоянии евреев и власти. Поэтому, когда в СССР в самом начале 60-х начало формироваться диссидентское движение (а костяк его составила именно интеллигенция еврейского происхождения в лице таких деятелей, как А. Гинзбург, А. Левитин-Краснов и др.), то Запад стал активно этому движению помогать, причём как идеологически, так и материально.

Итак, весь конец 50-х на Хрущёва шло мощное давление с двух сторон: либерального и державного. В течение нескольких лет советский руководитель сохранял нейтралитет, делая реверансы то в одну, то в другую сторону. Однако в начале следующего десятилетия Хрущёв стал всё больше брать сторону либералов. Его тогдашние советники сначала толкнули его на конфронтацию с Китаем (что давно входило в планы Запада), а потом и на новый этап десталинизации, который начался на XXII съезде КПСС (октябрь 1961). Причём в этой десталинизации не было бы ничего страшного, если бы её к тому моменту прочно не оседлали именно либералы-евреи. Поэтому этот этап начался с радикального шага: перезахоронения Сталина, на чём давно настаивали либералы. Теперь их чаяния полностью сбылись. После этого процесс должен был пойти дальше: критика сталинского правления с его опорой на державность (а именно она больше всего была ненавистна либералам) должна была быть продолжена. Так, только в одном кинематографе в 1962–1963 годах должно было запуститься сразу несколько антисталинских лент радикального характера (например, режиссёр Марк Донской собирался снять ленту, где должны были быть показаны пытки в НКВД, расстрелы и ужасы лагерной жизни). На подходе были книги, спектакли и даже поэмы такого же содержания. Короче, хрущёвская «оттепель» должна была окончательно свернуть на либеральные рельсы и похоронить под собой даже намёк на какую-либо державность (для этого Хрущёвым затевалось и наступление на православную Церковь).

Однако либералы рано торжествовали победу, поскольку противоположная сторона тоже не сидела сложа руки. Группа хрущёвских сподвижников, которые поддерживали державников (ведущую скрипку среди них играли член Политбюро Фрол Козлов и секретарь ЦК КПСС по идеологии Леонид Ильичёв), провели ряд акций, которые дискредитировали либералов в глазах не только Хрущёва, но и широкой общественности. Среди этих акций были: атака на кинорежиссёра Михаила Ромма за его выступление в ВТО (ноябрь 1962) и скандал на выставке художников (опять же среди них было много евреев) в Манеже (декабрь 1962). В этом же ряду оказалось и торпедирование награждения Ленинской премией Александра Солженицына в 1964 году, которую Хрущёв собирался вручить писателю за его повесть о ГУЛАГе «Один день Ивана Денисовича». Сорвали эту акцию уже «брежневцы», которые сместили Хрущёва с его поста во многом именно за его потворствования либералам.

Отметим, что Солженицын написал этот рассказ несколько лет назад и безуспешно пытался опубликовать его (как и другие свои произведения) на Западе. Но не срослось, причём не по вине писателя. Как вспоминал бывший посол США в СССР Д. Бим, «Солженицын создавал трудности для всех, имевших с ним дело… Первые варианты его рукописей были объёмистой, многоречивой сырой массой, которую нужно было организовать в понятное целое… они изобиловали вульгаризмами и непонятными местами. Их нужно было редактировать».

Короче, западным идеологам тогда писательский дар Солженицына не приглянулся. Однако скандал с неприсуждением ему Ленинской премии заставил их уже иначе взглянуть на писателя — пристальней. Ещё бы, ведь он теперь стал фигурой скандальной, да ещё всячески поддержанной советскими либералами. Сам Солженицын, судя по всему, был только рад подобному вниманию, поскольку давно мечтал прославиться, причём неважно где — на родине или на чужбине. К тому времени среди определённой части советской интеллигенции уже появилась и окрепла прослойка, которая всеми путями мечтала оказаться замеченной (и отмеченной) на Западе.

Например, среди кинематографистов даже термин такой появился — «фестивальное кино» (то есть фильмы, рассчитанные не на советский прокат, а на демонстрацию на западных фестивалях). В результате ещё в конце 50-х в одной из директив ЦРУ отмечалось, что «надо нацеливать организаторов кинофестивалей на приглашение и награждение тех фильмов из СССР, которые выгодны нам с идеологической точки зрения». Поскольку среди советских писателей тоже были свои «фестивальщики», западные спецслужбы и их не оставляли без своего внимания. И вот уже в той же второй половине 50-х в некоторых странах Западной Европы, как грибы после дождя, появляются книжные издательства (под колпаком спецслужб), которые специализируются именно на выпуске книг антисоветского содержания. Как верно отметил в 1961 году начальник специальных (подрывных) операций ЦРУ (в 70-х он проходил как свидетель перед так называемой «комиссией Ф. Чёрча»): «Книги отличаются от всех иных средств массовой пропаганды прежде всего тем, что даже одна книга может значительно изменить отношение и поведение читателя в такой степени, на которую не могут подняться ни газеты, ни радио, ни телевидение или кино… Это, конечно, верно не для всех книг, и не всегда, и не в отношении всех читателей, но это случается достаточно часто. Поэтому книги являются самым важным орудием стратегической (долговременной) пропаганды».

Отметим, что для СССР эти выводы были особенно актуальны, поскольку он считался не просто одной из самых читающих стран в мире, а именно думающе-читающей. Если для того же среднестатистического американца настольной книгой были комиксы, то для советского — в основном серьёзная литература. Именно это качество и собирались использовать западные стратеги «холодной войны». Как мы знаем, им это полностью удалось. А помог им в этом Александр Солженицын, который давно боготворил Запад. По его же словам, которые он произнесёт десятилетие спустя, выступая по английскому ТВ: «в пятидесятые годы, после окончания войны, моё поколение буквально молилось на Запад как на солнце свободы, крепость духа, нашу надежду, нашего союзника. Мы все думали, что нам будет трудно освободиться, но Запад поможет нам восстать из рабства».

Писатель лгал, когда говорил от лица всего своего поколения. Как раз большинство его ровесников исповедовало совсем иные принципы. Победив в жесточайшей войне, они не покладая рук восстанавливали страну из руин, осваивали целину, запускали в космос первый спутник, принимали в Москве Всемирный фестиваль молодёжи и студентов. А Солженицын в это время, оказывается, «молился на Запад», который олицетворялся у него с «солнцем свободы». И это в то время, как в Корее американская армия проливала реки человеческой крови и устраивала государственные перевороты, как это было в Гватемале.

Между тем после неудачи с Ленинской премией Солженицын интенсивно работал над созданием новых произведений. Однако все они были вылеплены будто из одного теста: в них не было привычного русской (советской) литературе гуманизма. А что же было? Когда в сентябре 67-го повесть «Раковый корпус» обсуждалась в секретариате СП СССР, там звучали следующие оценки этого произведения: «Это — антигуманистическая вещь», «Источник энергии этого писателя — в озлоблении, в обидах», «Автор отравлен ненавистью», «Просто тошнит, когда читаешь» и т.д. Даже сам А. Твардовский, который некогда был пленён талантом Солженицына и напечатал его «Ивана Денисовича» в своём «Новом мире» (в ноябре 62-го), во второй половине 60-х уже иначе оценивал его талант. Цитирую:

«Даже если бы печатание зависело целиком от меня (речь идёт о том же „Раковом корпусе“. — Ф.Р.) — я бы не напечатал. Там — неприятие советской власти. У вас нет подлинной заботы о народе… У вас нет ничего святого… Ваша озлобленность уже вредит вашему мастерству».

Патриарх советской литературы одним из первых верно подметил то, что питало талант Солженицына, — злоба. Судя по всему, пришла она к нему давно, ещё до его попадания в лагерь в 43-м — в юности, когда он стал задумываться о том, как могла бы сложиться его жизнь, если бы не Октябрьская революция. Ведь он был потомком южнорусских помещиков, и это гарантировало бы ему при прежнем режиме куда более сытую и спокойную жизнь, чем та, которую он получил при Советах. Как верно заметит чуть позже советский поэт Расул Гамзатов: «За раздражённостью Солженицына кроются злоба и ненависть, в литературу он пришёл с давней наследственной враждой к нашему обществу, к строю, народу, государству».

Этой же злобой, как выяснится, долгие годы питались многие столпы советской интеллигенции, которые ловко мимикрировали, рядясь в тогу правоверных «соловьёв режима», а на самом деле таковыми не являлись, а даже наоборот. Многие из них дожили до наших дней и являют теперь собой самых оголтелых антисоветчиков, даже более ярых, чем сам Збигнев Бжезинский. Именно для этих людей жизнь и судьба Александра Солженицына являются по сию пору эталоном и примером для подражания.

Прекрасный советский писатель Анатолий Иванов вывел в романе «Вечный зов» именно таких вот Солженицыных — в образе Фёдора Савельева. Вроде бы крестьянский сын, русский по крови, сражался на стороне красных, но власть советскую ненавидит всеми фибрами своей души. За что? А не дала ему возможности стать пусть мелким, но хозяйчиком — стать наследником помещика Кафтанова. Потому и родину свою Савельев ненавидит, так как нет её у него — вся вышла в 17-м году.

Этими же соками питалась и ненависть к своему Отечеству Солженицына. Советская власть ему была ненавистна, что называется, со всеми её потрохами — как с трагедиями, так и со свершениями.

Во второй половине 60-х, когда для либералов стало окончательно очевидным, что хрущёвская «оттепель» почила в бозе, Солженицын приступил к написанию своего эпохального труда — «Архипелаг ГУЛАГ». Прекрасно понимая, что эту вещь в СССР никогда не напечатают, он, видимо, изначально планировал переправить его «солнцу свободы» — то есть на Запад. Любые апелляции к чувству патриотизма писателя, к его нравственности были изначально обречены на провал. Если уж в 50-е годы, когда американцы утюжили Корею, он молился на господ капиталистов, то теперь, когда те же американцы сжигали напалмом вьетнамские деревни вместе с жителями, тем более. Вашингтонским хозяевам Солженицын творить подобное дозволял, зато со своих руководителей за ту же Чехословакию-68, которая обошлась практически без крови, спрашивал по первое число. Ведь советская власть для него была более ненавистна, чем власть американских капиталистов (близких по крови и духу отпрыску южнорусских помещиков). Именно «Архипелаг» должен был явить эту ненависть всему миру окончательно и бесповоротно. Поэтому он включил туда такие пассажи, которые ужаснули даже многих его советских единомышленников. Например, такой — о фашизме:

«Ну и что, если победили бы немцы? Висел портрет с усами, повесили бы с усиками. Справляли ёлку на Новый год, стали бы на Рождество…»

Той же тоской по тому, что «умная нация» (немецкая) не покорила нацию «весьма глупую» (русскую), была проникнута и другая книга Солженицына — «Август четырнадцатого». Её он написал чуть раньше «Архипелага» и переправил на Запад в самом конце 60-х. За это в 1969 году его исключили из Союза писателей СССР, что, по сути, стало последним сигналом для Запада. После этого у тамошних идеологов «холодной войны» и сформировалась окончательно идея поставить в своей игре именно на Солженицына. И в его раскрутку на Западе стали вбухиваться огромные средства. Они пошли на издание его книг, публикацию восторженных статей о его творчестве в различных печатных СМИ, а также на выдвижение его кандидатуры на Нобелевскую премию. Таковая не заставила себя долго ждать: это случилось в октябре 1970 года.

Москва, естественно, отреагировала на это весьма нервно — широкой антисолженицынской кампанией в печатных СМИ. К этому делу даже подключили американского борца за мир Дина Рида, который согласился написать открытое письмо писателю с публикацией его в советской печати. Письмо появилось в двух разных по своим направлениям изданиях: державном «Огоньке» и либеральной «Литературной газете» в конце января 1971 года. Приведу из него лишь несколько отрывков:

«Дорогой коллега по искусству Солженицын!..

Вы заклеймили Советский Союз как „глубоко больное общество, поражённое ненавистью и несправедливостью“. Вы говорите, что Советское правительство „не могло бы жить без врагов, и вся атмосфера пропитана ненавистью и ещё раз ненавистью, не останавливающейся даже перед расовой ненавистью“. Вы, должно быть, говорите о моей родине, а не о своей! Ведь именно Америка, а не Советский Союз, ведёт войны и создаёт напряжённую обстановку возможных войн, с тем чтобы давать возможность своей экономике действовать, а нашим диктаторам, военно-промышленному комплексу наживать ещё больше богатства и власти на крови вьетнамского народа, наших собственных американских солдат и всех свободолюбивых народов мира. Больное общество у меня на родине, а не у вас, г-н Солженицын!

Именно Америка, а не Советский Союз, превратилась в самое насильственное общество, которое когда-либо знала история человечества. Америка, где мафия имеет больше экономической власти, чем крупнейшие корпорации, и где наши граждане не могут ходить ночью по улицам без страха подвергнуться преступному нападению. Ведь именно в Соединённых Штатах, а не в Советском Союзе свои же сограждане убили в период с 1900 года больше людей, чем число всех американских солдат, погибших в боях в Первой и Второй мировых войнах, а также в Корее и во Вьетнаме! Именно наше общество считает удобным убивать любого и каждого прогрессивного лидера, который находит в себе мужество поднять голос против некоторых наших несправедливостей. Вот что такое больное общество, г-н Солженицын!..

Затем вы говорите, что „свобода слова, честная и полная свобода слова — вот первое условие здоровья любого общества, и нашего тоже“. Попытайтесь распространить эти мысли среди страдающих народов, вынужденных бороться за своё существование и жить — вопреки своей воле — под гнётом диктаторских режимов, держащихся у власти лишь благодаря военной помощи США…

…Моя страна, известная своей „свободой слова“, — это страна, где полиция нападает на участников мирных походов. В моей стране разрешены мирные походы, и в то же время продолжающаяся война губительно отражается на жизни вьетнамского народа, ибо демонстрации, разумеется, нисколько не меняют политику правительства. Неужели вы действительно думаете, что военно-промышленный комплекс, правящий моей страной и полмиром, печётся о „свободе слова“?! Правители его сознают, что они, и только они, обладают властью принимать решения. Воистину, свобода слова на словах, а не на деле!..

Верно, что в Советском Союзе есть свои несправедливости и недостатки, но ведь всё в мире относительно. В принципе и на деле ваше общество стремится к созданию подлинно здорового и справедливого общества. Принципы, на которых построено ваше общество, здоровы, чисты и справедливы, в то время как принципы, на которых построено наше общество, жестоки, корыстны и несправедливы. Очевидно, в жизни могут быть ошибки и некоторые несправедливости, однако несомненно, что общество, построенное на справедливых началах, имеет больше перспектив прийти к справедливому обществу, нежели то общество, которое строится на несправедливости и эксплуатации человека человеком. Общество и правительство моей страны отстали от времени, потому что их единственная цель заключается в стремлении сохранить во всём мире статус-кво.

Именно ваша страна стремится делать прогрессивные шаги во имя человечества, и если в чём-то она несовершенна и порою спотыкается, то мы не должны осуждать за эти недостатки всю систему, а должны приветствовать её за мужество и стремление прокладывать новые пути.

Искренне ваш Дин Рид».

Либеральная историография до сих пор потчует широкую общественность байками о том, как Солженицын в одиночку боролся с тоталитарной системой. На самом деле боролся он не в одиночку — за его спиной стояла мощная идеологическая машина Запада, которая на защиту своего подопечного не жалела никаких средств. Во-вторых, Солженицына прикрывали в самих советских «верхах», и одним из таких людей был председатель такого могущественного ведомства, как КГБ, Юрий Андропов.

Как известно, впервые в поле зрения органов госбезопасности Солженицын угодил ещё во время войны, когда был арестован за антисоветскую пропаганду. Именно с материалов этого уголовного дела и началось досье писателя, которое хранилось в недрах КГБ. Однако долгое время досье это лежало без движения, поскольку в «оттепель» надзор за такими людьми, как Солженицын (бывшими сидельцами), был ослаблен. В итоге многие из них даже сделали себе на этом карьеру, поскольку после XX съезда с его разоблачением Сталина всех бывших лагерников записали в жертвы режима и стали делать в их отношении значительные поблажки. Это было вполне справедливое и гуманное решение, целью которого было хоть в какой-то мере загладить прошлую вину государства перед этими людьми. Многие из них отнеслись к этому с пониманием и уже никогда не ставили в упрёк государству свои лагерные мытарства. То есть помнили о них, но власти за это не мстили. Но были среди этих людей и принципиальные непрощенцы вроде Солженицына, которые к наследственной злобе на советскую власть отныне добавили и злобу личную. И мстили власти с удвоенной энергией.

Досье Солженицына в КГБ стало стремительно пухнуть с конца 60-х, когда на Западе к его персоне стало расти повышенное внимание. Половину этого досье составляли оперативные материалы наблюдений за Солженицыным самих чекистов, а также доносы на него его коллег и друзей. Короче, кольцо вокруг писателя было настолько плотным, что о любом его телодвижении моментально становилось известно на Лубянке. Вот почему вызывает удивление, как это при такой опеке он умудрялся не только писать свои объёмные антисоветские книги, но и без особых проблем переправлять их за границу. В это можно было бы поверить, если бы против профессионалов-чекистов действовали в СССР такие же профессионалы-подпольщики из числа диссидентов. Но они таковыми не являлись, даже если брать во внимание, что многие из них получали соответствующие инструкции от западных спецслужб. Поэтому и возникает версия о том, что кое-кому из диссидентов КГБ делал поблажки, чтобы потом использовать этих людей в своих стратегических играх с Западом. Юрий Андропов был большим специалистом в такого рода играх, причём не только за пределами родного отечества (не зря он до прихода в КГБ возглавлял Международный отдел ЦК КПСС), но и внутри его (вспомним «бархатные перевороты» в Азербайджане, Грузии, «дело Медунова», «узбекское дело» и т.д.).

Уже в начале 70-х КГБ был прекрасно осведомлён о том, что Солженицын пишет «бомбу» — фундаментальный труд про сталинские лагеря. Было понятно, что пишет он его не для советских издательств, а зарубежных. У советских спецслужб были все возможности, чтобы пресечь эту работу. Например, глава МВД Николай Щёлоков предлагал Брежневу «задушить Солженицына в объятиях» — то есть переманить его на свою сторону, позволив купить квартиру в Москве (за ту валюту, которую писателю платили за его зарубежные издания), дав прописку и помогая публиковать свои произведения в СССР. Как писал Щёлоков: «Было бы крайне выгодно, чтобы его перо служило интересам народа. При правильном решении „проблемы Солженицына“ вполне реальной является задача поворота его творческих интересов в сторону тематики, безупречной в идеологическом отношении… С ним должен поговорить кто-то из видных руководящих работников, чтобы снять у него весь этот горький осадок, который не могла не оставить травля против него. За Солженицына надо бороться, а не выбрасывать его…»

Однако эта идея не нашла поддержки у Брежнева. И есть версия, что в этом ему помог Андропов, который не хотел, чтобы Солженицын стал «правоверным советским писателем». В его играх с Западом выгоднее было иметь Солженицына-диссидента — этакую «разменную монету эпохи разрядки» (точно такая же «монета» была создана Андроповым и из Владимира Высоцкого, которого тоже хотели выслать из страны, но шеф КГБ сорвал эти планы).

Биограф Андропова историк Рой Медведев, описывая перипетии создания «Архипелага ГУЛАГ», подробно живописует о том, как КГБ в середине 1973 года начал операцию по изъятию книги у друзей писателя (в частности, один из экземпляров хранился в Ленинграде у Е. Воронянской). Но историк ничего не пишет о том, почему же все те несколько лет, что Солженицын потратил на написание книги, КГБ безучастно взирал на эти действия. Почему опомнился только после того, как книга была закончена. Не потому ли, что намеренно хотел дать ему такую возможность, чтобы потом «спугнуть» его и заставить ускорить переправку и издание книги за рубежом? КГБ этого добился. Изъяв экземпляр Воронянской, он «прохлопал» другой вариант, который благополучно был переправлен на Запад и напечатан в начале 1974 года. И это при том, что книга была объёмной, труднопереводимой. Однако её публикация заняла у западных издателей всего три-четыре месяца. Феноменальная оперативность! Кроме этого, отдельные главы из книги были немедленно опубликованы в наиболее известных газетах и журналах в США и в странах Западной Европы.

После этой истории в высшем советском руководстве созрело вполне уместное решение арестовать Солженицына и отправить за решётку. Так, на заседании Политбюро 7 января глава правительства Алексей Косыгин заявил: «Нужно провести суд над Солженицыным и рассказать о нём, а отбывать наказание его можно сослать в Верхоянск, туда никто не поедет из зарубежных корреспондентов». Это мнение поддержал президент страны Николай Подгорный: «Нам надо провести над Солженицыным суд. Если мы его вышлем, то этим покажем свою слабость…» За арест писателя высказались также министр иностранных дел Андрей Громыко и глава профсоюзов Александр Шелепин. И только Андропов был против этого варианта. Но поскольку его оппонентов было большинство, он поступил так, как и должно поступать опытному и хитрому царедворцу.

С помощью своего соратника — контрразведчика Вячеслава Кеворкова, который отвечал за «тайный канал» связи с руководством ФРГ, Андропов вышел на связь с канцлером этой страны Вилли Брандтом и уговорил его предоставить Солженицыну политическое убежище. Как только Брандт согласился, Андропов отправился к Брежневу и уговорил уже его выбрать именно этот вариант, а не вариант Косыгина и К° (всё, как в случае с В. Высоцким, только там обошлось без высылки). Итог: в феврале 1974 года Солженицын был выслан из страны и стал одним из лидеров антисоветского движения на Западе.

Уже в июне 1975 года (то есть спустя чуть больше года после высылки) на Западе издаётся очередной труд Солженицына: его мемуары «Бодался телёнок с дубом». Учитывая, что и эту весьма объёмную книгу он писал, ещё будучи советским гражданином, снова задаёшься невольным вопросом: куда смотрел КГБ? Ответ очевиден: Комитет «прошляпил» и это произведение писателя не в силу своего малого профессионализма, а исключительно по воле своего руководства, которое вступило на весьма скользкую дорожку: ввязалось в сомнительные игры со спецслужбами Запада и в итоге эти игры начисто проиграло (моя версия — намеренно).

Так называемые «русские националисты», к одним из идеологов которых часто приписывают и Солженицына, до сих пор отстаивают версию того, что Андропов выслал Солженицына из страны, именно чтобы лишить это движение наиболее яркого и талантливого представителя. Но это сомнительное утверждение, поскольку Солженицын, судя по его произведениям и многочисленным высказываниям, любил Россию странною любовью — через презрение (как написал он сам во втором томе «Архипелага ГУЛАГ»: «Нет на свете нации более презренной, более покинутой, более чуждой и ненужной, чем русская»). Эта любовь была сродни той, что исповедовали те же либералы-западники, которые называли свою «любовь» не иначе как «сука Россия». Кстати, эту черту в Солженицыне подметил раньше всех русских националистов издатель «самиздатовского» журнала «Вече» Владимир Осипов. Ещё в 1973 году он писал в этом издании следующее:

«В 60-е годы Солженицын стал нравственной силой, противостоящей определённым началам современной государственности… Но за последнее время Солженицын, на наш взгляд, совершил ошибки, которые могут оказаться роковыми для дальнейшего исполнения им своего предназначения…»

И ниже шёл следующий вывод, который входил в явный диссонанс с позицией Солженицына:

«Советский социальный и политический строй, стоящий на национальных принципах и фактическом соблюдении Конституции СССР, нас (русских националистов. — Ф.Р.) вполне устраивает».

А вот что заявил Солженицын в интервью американскому журналу «Форин афферс» в апреле 1980 года: «Надо прекратить верить в разрядку, поскольку сосуществовать с коммунизмом на одной планете невозможно». В этих двух концепциях — Осипова и Солженицына — и была трагедия СССР, а также России. Как мы знаем, верх в итоге взяла последняя концепция, после чего имя Александра Солженицына и было выбито золотыми буквами на скрижалях мирового неолиберализма (или глобализма).

Как известно, развал СССР был запущен в годы горбачёвской перестройки. И это не было случайностью или трагическим стечением обстоятельств: всё происшедшее было тщательно спланировано мировой закулисой и советскими «кремлёвскими глобалистами». На это указывает и факт того, что либерал-перестройщики своим знаменем избрали именно Солженицына, который к тому моменту превратился не только в одного из главных ненавистников коммунизма, но и ненавистника вообще славянской нации как таковой. Как верно заметил по этому поводу писатель Юрий Бондарев: «Чувство злой неприязни, как будто он сводит счёты с целой нацией, обидевшей его, клокочет в Солженицыне, словно в вулкане. Он подозревает каждого русского в беспринципности, косности, приплюсовывая к ней стремление к лёгкой жизни и к власти, и как бы в восторге самоуничижения с неистовством рвёт на себе рубаху, крича, что сам мог бы стать палачом…»

Если бы перестройка ставила своей целью придание социализму человеческого лица (как декларировалось её лидерами), тогда какого рожна надо было обращаться за помощью к врагу социализма Солженицыну? Но потому и обратились, что хотели не обновления социализма, а его погибели.

Первыми о возвращении Солженицыну советского гражданства заговорили в перестройку кинематографисты, с которых, собственно, и начался «бунт советской интеллигенции». Именно антиславянизм Солженицына сильнее всего и импонировал советским либералам времён горбачёвской перестройки, когда они затеяли кампанию по возвращению писателя на родину. Тот мог стать для них живым знаменем в их окончательной победе над ненавистной советской властью. Вот почему либералы-писатели так были заинтересованы в публикации в СССР его программной книги «Архипелаг ГУЛАГ», а либералы-кинематографисты мечтали экранизировать другие его, не менее концептуальные произведения (тот же «Один день Ивана Денисовича», который режиссёру Элему Климову не удалось снять ещё в первую «оттепель» — в первой половине 60-х). Реабилитации Солженицына отчаянно сопротивлялись державники-сталинисты, но силы их постоянно таяли, поскольку державники-патриоты (русские националисты) в этом вопросе сомкнулись с либералами.

Перелом наступил к середине 1989 года: именно тогда Солженицыну было возвращено советское гражданство (как и другому отщепенцу — главрежу «Таганки» Юрию Любимову). Всё было закономерно, поскольку к тому моменту ситуация стала такой, что либеральные силы уже вовсю стали гнуть державные. Тут не одним только «Архипелагом ГУЛАГ» дело обернулось — тогда одно за другим стали публиковаться не только антисоветские, но уже и откровенно русофобские произведения вроде «Прогулок с Пушкиным» Абрама Терца (Андрея Синявского) или «Всё течёт» Василия Гроссмана. Симптоматично, что оба произведения были опубликованы в журнале «Октябрь»: получивший своё название в честь Октябрьской революции, этот журнал теперь уверенно лидировал в процессе дискредитации всего русского и советского. Как говорится, приплыли.

Что касается «Архипелага ГУЛАГ», то его публикация взяла старт в журнале «Новый мир» сразу после официальной «реабилитации» Солженицына — в августе 1989 года. Высшее партийное руководство выступило по этому поводу с комментарием в газете «Правда», причём комментарий этот принадлежал… видному диссиденту Рою Медведеву. Это было уже верхом капитулянтства со стороны Кремля. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. В той же «Правде» тогда же вышла статья В. Согрина, где он приводил слова Ленина о том, что «нет и быть не может другого пути к настоящей свободе пролетариата и крестьянства, как путь буржуазной свободы и буржуазного прогресса». С этого момента маски фактически были сброшены и большинству стало ясно, в каком направлении ведут в перестройке её «прорабы» — к реставрации капитализма.

Вслед за «Архипелагом» в советской печати начались публикации и других произведений Солженицына, в том числе и «Стремени „Тихого Дона“», где тот обвинял великого русского писателя Михаила Шолохова в плагиате. Последнего к тому времени уже не было в живых (он умер в 84-м), поэтому ответить клеветнику, по сути, было некому. А попытки сделать это писателей из державного лагеря закончились ничем, поскольку общий тираж державных изданий был всего-навсего 1,5 млн. экземпляров против 60 млн. либеральных. В этих же руках к тому времени находились и другие СМИ: телевидение, радио. Поэтому точка зрения Солженицына была растиражирована на всю страну, к вящей радости всех врагов Шолохова. Спустя год после этого рухнул Советский Союз.

Солженицын торжественно вернулся в капиталистическую Россию летом 1994 года. Надеюсь, читатель ещё не забыл, что это было за время: Россия фактически загибалась под гнётом ельцинских реформ. Уже был всенародно расстрелян парламент и кровь из русского народа продолжали пить все, кому не лень: как отечественные кровососы, так и забугорные. И вот на этот поистине «пир вурдалаков» с огромной помпой прибыл Солженицын.

Судя по всему, российские власти были не в большом восторге от его решения вернуться на родину. Нет, публично они его всегда всячески расхваливали, но это была любовь из разряда «на расстоянии». Все же знали, что Солженицын — натура сложная, себе на уме и неизвестно, какие коленца он может выкинуть по поводу того, что увидит на родине. Однако и препятствовать его возвращению было нельзя — общественность, в том числе и мировая, могла этого не понять. Короче, писателю дали «добро» на возвращение, дабы заткнуть рот тем критикам, кто кричал о том, что Россия при Ельцине стала вотчиной Запада и еврейской олигархии. Якобы «русский националист» Солженицын должен был на собственном примере доказать: Россия сегодня — и русская тоже.

Возвращенец высадился во Владивостоке, чтобы оттуда поездом через всю страну добраться до Москвы. Здесь его встречали торжественно практически все фракции — от либеральных до коммунистической. На последних будто затмение какое-то нашло: в «Правде» даже статья появилась под названием «Скажите в Думе своё слово, Александр Исаевич!». Какое слово во славу России мог сказать человек, который, по меткому выражению А. Зиновьева, «целился в коммунизм, а попал в Россию»? Справедливости ради отметим, что чуть позже коммунисты всё же одумаются и вернутся к своим первоначальным оценкам писателя-диссидента.

Власти поселили Солженицына на бывшей даче (перестроенной) сталинского наркома Л. Кагановича в Троице-Лыкове, окружили заботой и вниманием. В Малом театре тут же поставили его пьесу — «Пир победителей», которую М. Шолохов когда-то назвал «клеветой на Советскую Армию». Но кто в ельцинской России вспоминал Шолохова добрым словом: так, мелюзга — народ. Власть же давно записала его в свои враги и даже исключила его произведения из школьной программы. То ли дело Солженицын: ненавистник советской власти, любимец Запада — короче, свой человек! Но власть рано радовалась.

В 1995 году Солженицыну предоставили возможность вещать в массовом эфире — разрешили вести 10-минутную программу на ОРТ (тогдашней вотчине олигарха Бориса Березовского). Однако очень скоро власть поняла, что поступила опрометчиво. В передаче Солженицын взялся учить уму-разуму не только рядовых россиян, но и кремлёвских небожителей. Последние пытались как-то вразумить писателя: высокие чиновники из Кремля имели с ним несколько встреч тет-а-тет. Дескать, клеймите коммунизм, но нас, пожалуйста, не трожьте. Но Солженицын слушать их не стал, поскольку всегда считал себя фигурой самостоятельной, да ещё защищённой мировым общественным мнением: как-никак нобелевский лауреат и один из столпов антикоммунизма.

Тогда российские власти поступили решительно: в конце 95-го передача Солженицына была закрыта. При этом причина была придумана смехотворная: мол, она слишком… скучная. Объясняться с общественностью был отряжён генпродюсер ОРТ К. Эрнст, который заявил следующее:

«При всём моём уважении к Александру Исаевичу я считаю, что телевидение его девальвировало. Меня удивила реакция журналистов: единодушно называли программу скучной и чуть ли не требовали её снятия, а после снятия те же люди стали яростно защищать Солженицына. На мой взгляд, мы приняли правильное решение, сняв программу, но это не значит, что Солженицын запрещён на Первом канале. Как только он захочет выступить — мы готовы предоставить ему такую возможность…»

Этот скандал со всей убедительностью продемонстрировал всему миру, какое место Солженицыну отвели отныне российские правители в политическом пространстве — на обочине. Однако писатель не стал особенно возмущаться и фактически ушёл в тень, став уже не вермонтским отшельником, а троице-лыковским. Что вполне закономерно, поскольку бороться с этим режимом в его планы не входило — он его вполне удовлетворял. В этом качестве фактического «свадебного генерала» Солженицын и дожил остаток своих лет.

(«Советская Россия» от 14 августа 2008 года)

НЕЗАБЫВАЕМЫЙ ДИН РИД

(К 70-летию)

Нельзя сказать, что в сегодняшней России имя Дина Рида забыто. Однако память эта весьма своеобразна. Если среди простых людей о нём в основном сохранились светлые воспоминания, то у властей предержащих наоборот. Поэтому первые открывают в Интернете всевозможные сайты о Дине Риде, где с восторгом вспоминают о своём кумире, а вторые (посредством прикормленных журналистов и теледеятелей) пишут о нём тенденциозные статьи и снимают такие же документальные фильмы. Цель последних вполне прозрачна: принизить и опорочить светлое имя человека, жизнь и деятельность которого может стать для миллионов молодых людей примером для подражания. Именно поэтому из Дина старательно «лепят» этакого «недалёкого эстрадника, заплутавшего в дебрях большой политики», да ещё якобы убитого своими. Однако более внимательное знакомство с биографией этого человека не оставляет камня на камне от этого искажённого портрета.

Начнём с того, что Дин Рид и в самом деле пришёл в политику наивным молодым человеком, однако достаточно быстро избавился от «розовых очков», став в итоге опытным и искушённым революционером. Как известно, «полевение» его взглядов произошло в самом начале 60-х во время гастролей по Латинской Америке. До этого он был типичным американским буржуа, свято верившим в правильность политики своего правительства и справедливое предназначение США (тем более что отец его был ярым антикоммунистом, членом ультраправого «Общества Джона Берча», и старался прививать трём своим сыновьям соответствующие взгляды). Однако поездка в Латинскую Америку открыла глаза Дину, поскольку именно там он впервые столкнулся с иным отношением к своей родине — резко отрицательным. Что стало для Дина настоящим шоком: он-то всегда считал, что его великой страной люди обязаны гордиться априори.

Отметим, что на тот момент латиноамериканский континент представлял собой настоящий инкубатор социальных революций. Что вполне закономерно, если учитывать, что а) несмотря на успехи индустриализации, сохранялось подчинённое, периферийное положение стран Латинской Америки в мировом хозяйстве как поставщиков аграрно-сырьевых ресурсов, и падение цен на мировом рынке в 50-е сильно отразилось на экономике этого региона и б) темпы роста населения в Латинской Америке к началу 60-х достигли рекордного уровня даже по сравнению с Азией и Африкой — 2,8% в год.

Путь латиноамериканцев к лучшей жизни развивался в двух направлениях — в революционном и эволюционном. Первый был представлен революцией на Кубе, где к власти пришли Фидель Кастро и его сподвижники. Второй путь представлял собой союз левых и правых сил, которые приходили к власти в основном мирным (эволюционным) путём — через выборы. На тот момент Дин Рид являлся сторонником эволюционной борьбы, недаром он сам признавался в том, что до середины 60-х был пацифистом. Именно поэтому, покинув США, он в 1964 году перебрался жить в Аргентину, которая демонстрировала именно эволюционный путь развития — в результате выборов 63-го года к власти там пришёл кандидат от оппозиционного РГС «народа» бывший сельский врач из Кордовы Артуро Ильиа.

Именно как пацифист Дин отправился и на Всемирный конгресс мира в Хельсинки в 1965 году. И не случайно именно он стал там неким примирителем: с помощью песни сумел утихомирить не на шутку разгулявшийся конфликт между двумя противоборствующими лагерями (теми, кто был за войну во Вьетнаме, и теми, кто был против неё). Именно как на пацифиста на Дина обратили тогда внимание советские либералы (Г. Арбатов и др.) и пригласили его посетить Москву.

Для чего это было сделано? Дело в том, что при Хрущёве советская правящая элита из двух возможных путей борьбы с Западом, откровенная конфронтация и мирное сосуществование, избрало последний. Об этом сам Хрущёв заявил на XX съезде КПСС в 1956 году: «Мы хотим дружить и сотрудничать с Соединёнными Штатами на поприще борьбы за мир и безопасность народов». Тот кризис, который случился между СССР и США осенью 1962 года и названный «карибским», был всего лишь коротким отступлением от этого курса, вызванного многими факторами, в том числе и очередной вспышкой борьбы между «голубями» и «ястребами» в советском и американском руководствах. В целом же именно с Хрущёва началось постепенное сближение двух систем, о чём наглядно говорят многие факты, в том числе и «косыгинская реформа» (или «реформа Либермана»), которая началась в 1965 году (внесение в советскую экономику капиталистических элементов).

Большинство коммунистических партий мира (в том числе и аргентинская) положительно оценили советский курс и стали строить свою политику исходя именно из него. Дин Рид придерживался той же позиции, однако так длилось примерно до 1966 года. Затем он стал всё больше склоняться к позиции Че Гевары (отметим, что в марте 66-го аргентинец провёл ночь в доме Дина, будучи нелегально у себя на родине) и Мао Цзэдуна, которые в своих воззрениях на отношения между двумя системами ратовали за решительное размежевание, за конфронтацию. Судя по всему, переход Дина на эту позицию был связан с агрессивной политикой США (война во Вьетнаме, вторжение в Доминиканскую Республику), а также событиями, которые происходили в Латинской Америке (установление военных диктатур в Бразилии и Аргентине). Все эти события, видимо, доказали Дину, что мирное сосуществование с империализмом невозможно. Поэтому ему стали близки воззрения Че и Мао.

Свои идеи те пытались претворить в жизнь уже тогда, в конце 60-х. Мао затеял в Китае «культурную революцию», которая преследовала цель калёным железом выжечь в стране «пятую колонну» из обуржуазившихся коммунистов (часть из них была репрессирована, часть отправилась на перевоспитание в сельскую глубинку), а команданте Че отправился в Боливию, поднимать тамошних крестьян на восстание. СССР и почти все коммунистические партии мира все эти действия осудили (особенно сильно досталось Китаю). В результате широкомасштабной пропаганды «культурная революция» приобрела в глазах мировой общественности ореол «политической шизофрении», а боливийская одиссея Че была названа «опасной авантюрой» (тем более что итог её был плачевный — отряд Че и он сам были уничтожены).

Судя по всему, Дин также присоединился к общему мнению о произошедших событиях. Правда, в пацифисты он не вернулся, а засел за марксистские учебники (привёз их из Москвы, куда он впервые приехал с гастролями в конце 1966 года) и стал активно подковывать себя по части политической теории. В итоге к началу 70-х он вновь вернулся к прежней идее эволюционного развития революционного движения. Эта его позиция (а также то, что он публично не осудил ввод советских войск в Чехословакию в августе 1968 года, как это сделали многие западные интеллектуалы) нашла полную поддержку в Москве, и с этого момента имя Дина Рида стали широко раскручивать в СССР. Раскручивание шло в двух направлениях: культурном (как альтернатива мракобесному американскому масскульту) и политическом (как пример революционера-эволюциониста, критикующего США, но в любой момент готового стать мостиком для общения двух систем). Ведь идея подобного «мостика» по-прежнему оставалась актуальной для руководства СССР, а в конце 60-х о нём в открытую заговорили и на Западе. Что было не случайно.

Всё началось с чехословацких событий, с так называемой «доктрины Брежнева» (возможности силового наведения порядка в зоне своих интересов). Эти события наглядно продемонстрировали Западу, что а) «закон кулака» в отношениях с СССР неэффективен и б) дальнейшая конфронтация только укрепит позиции «ястребов» в советском руководстве, а «голуби» (они же агенты влияния) будут окончательно оттеснены на дальние рубежи большой политики. Поэтому был избран другой вариант — «удушение СССР в объятиях». Этот этап начался в ноябре 1969 года с инаугурационной речи Р. Никсона, где он заговорил о необходимости перехода от эры конфронтации к эре переговоров. Так закладывался фундамент под будущий «детант» (разрядку).

Активное включение Дина Рида в культурную и идеологическую парадигму советской политики началось практически одновременно — в 1970 году. Именно тогда в СССР были выпущены четыре диска-миньона певца и первый диск-гигант, а также он становится делегатом двух важных политических мероприятий: участвует в конференции сторонников мира в Стокгольме (март) и пленуме Всемирного совета мира в Москве (апрель). Чуть позже (осенью) он пишет открытое письмо А. Солженицыну, где подвергает его резкой критике за антисоветские взгляды, в которых писатель рисует СССР не иначе как тюрьму народов, да ещё пронизанную ненавистью. Дин был искренне возмущён подобными взглядами, хотя и не был советским гражданином. Однако за пять последних лет он дважды побывал в СССР (дал гастроли в восьми республиках Союза) и воочию видел жизнь советских людей. И жизнь эта, по его мнению, не была похожа на тюрьму.

Отметим, что ещё совсем недавно — в конце 50-х — Дин был даже большим антисоветчиком, чем Солженицын. Как и большинство американцев, он считал Советский Союз самой несвободной и отсталой страной в мире, где по улицам городов бродят дикие медведи (американская пресса писала об этом на полном серьёзе). Но затем в отличие от Солженицына у Дина стали шире открываться глаза на мир. В то время как советский писатель расширял свой кругозор в четырёх стенах собственного дома (выехать из страны он не мог), Дин начал активно гастролировать и воочию наблюдать жизнь людей в разных странах.

До середины 60-х Дин по инерции продолжал нести в себе многие из тех взглядов относительно советского режима, которые были привиты ему в 50-х отцом и родной пропагандой. Он писал: «Я предпочитал называть себя как угодно: идеалистом, гуманистом, пацифистом и даже социалистом, но только не коммунистом». Подлинный переворот в сознании Дина произошёл в 1965 году, когда после конгресса в Финляндии он наконец впервые очутился в СССР. И вблизи увидел социалистическую модель в действии. И хотя у этой модели были свои недостатки, однако достоинств оказалось куда больше, и именно они произвели настоящий переворот в сознании Дина. Эти впечатления окончательно утвердились в нём спустя год, когда он пробыл в СССР на гастролях больше месяца и посетил не только Москву, но и другие города Союза. С этого момента Дин, что называется, прикипел к родине социализма душой и сердцем бесповоротно. Сравнивая жизнь в СССР с жизнью в других странах, он пришёл к мнению, что она достаточно свободна, обеспеченна и безопасна. С этого момента Дин уже не стеснялся называть себя другом и сторонником коммунистов. После чего к армии его поклонников, разбросанных по всему миру, приплюсовались и миллионы советских людей.

Что касается недоброжелателей, то и они, конечно, тоже объявились, но это были исключительно представители так называемой либеральной интеллигенции, которые без «кукиша в кармане» свою жизнедеятельность не представляли. Например, после открытого письма Солженицыну в их среде начали раздаваться обвинения по адресу Дина, что он не знает истинного состояния дел в СССР и поэтому не имеет права учить других. В итоге у Дина созреет решение… переехать жить в СССР (с 1967 года он жил и работал в Италии). Однако у советских идеологов на этот счёт окажется иное мнение.

Судя по всему, они исходили из того, что переезд Дина в Союз заметно «подмочит» его политическую репутацию (он перестанет восприниматься миллионами людей в мире как неангажированный американец), поэтому в переезде в СССР ему будет отказано. Зато будет дано «добро» на его переезд в «витрину социализма» — ГДР. Тем более что именно тогда начался процесс широкого мирового признания этой страны, и переселение туда знаменитого американца могло дать лишние очки восточногерманским властям в их пропагандистской политике. С лета 1973 года Дин становится жителем ГДР. А спустя несколько месяцев был нанесён новый удар по его политическим воззрениям.

Это случилось в сентябре, когда в Чили пала власть Сальвадора Альенде. Как известно, тот пришёл к президентству в результате именно честной парламентской борьбы — с помощью всенародных выборов. Тем самым Дин (и многие другие левые в мире) лишний раз убедился, что можно победить эволюционным путём. Однако длилась эта победа недолго — всего три года. После путча Пиночета стало понятно, что победа Альенде была пирровой. Дело в том, что мирное развитие революции в Чили автоматически предполагало союз левых сил и буржуазии. В итоге Альенде позволил последней сохранить в неприкосновенности старую армейскую структуру (где позже и вызрел заговор), запрет на создание параллельных органов власти, запрет на вооружение рабочих и т.д. (то, о чём в своё время предупреждал Мао Цзэдун). Всё это аукнулось Альенде в сентябре 73-го.

Незадолго до своего падения президент Чили приезжал в Москву, чтобы найти там помощь. Однако она ему предоставлена не была, поскольку в планы Брежнева не входило срывать уже начавшийся процесс «разрядки» с Западом (отметим, что Кремль не стал использовать в свою пользу и революционную ситуацию в Европе в конце 60-х). Кремлю в Латинской Америке вполне хватало Кубы как «бельма на глазу США». В этом же направлении в те же годы стал дрейфовать и Китай, который после 25 лет конфронтации с США пошёл с ними на «мировую». Если приплюсовать сюда и деятельность еврокоммунистов в Европе, которые ещё раньше начали свою смычку с буржуазией, то общая картина соглашательства коммунистических верхов с капиталистами получится впечатляющей.

Особенно наглядно всё это проявилось в октябре 1973 года, когда «третий мир» нанёс мощный удар по мировой системе капитализма, значительно подняв цены на нефть. Этот удар мог свалить с ног Запад и поставить его на колени, если бы «третий мир» поддержали СССР и его союзники. Но они выбрали иной путь: протянули капиталистам руку помощи и активно включились в мировую капиталистическую систему в качестве поставщика сырой нефти. Судя по всему, сделано это было не случайно: видимо, руководство СССР попросту испугалось ответственности за возможный однополярный мир и решило сохранить прежний «статус-кво» (отметим, что десятилетие спустя США подобной дилеммы не испугаются).

Кроме этого, за счёт нефтедолларов СССР планировал решить и свои экономические проблемы (в том числе и «задобрить» население), однако эта политика в итоге приведёт страну и весь Восточный блок к краху, поскольку начнётся стремительная реинтеграция социалистической системы в мировую капиталистическую систему со всеми вытекающими отсюда последствиями. В итоге уже спустя несколько лет Восточный блок окажется в ловушке, так как в середине 70-х он наберёт у Запада дешёвых кредитов, а в начале следующего десятилетия (когда цены на нефть стабилизируются) проценты от этих кредитов резко возрастут. В итоге многие соцстраны попадут в настоящую долговую кабалу (у Польши, к примеру, сумма долга достигнет 24 миллиардов долларов, у СССР — 12,4 миллиарда, у ГДР — 12 миллиардов и т.д.).

Однако вернёмся к Дину Риду.

Во второй половине 70-х он ещё не понимает, что политика правящих элит Восточного блока и их союзников есть роковая ошибка в развитии мирового коммунистического движения (кое-кто сегодня называет это более резко — предательством). Он продолжает поддерживать разрядку, однако и радикализм его никуда не делся: здесь Дин следует завету Че Гевары, который как-то сказал, что «нельзя отказываться от борьбы и ожидать победы, как нищий подаяния». В середине 70-х Дин сходится с представителями чилийского подполья, которые ставят целью именно вооружённый переворот в Чили (он даже нелегально проникает в эту страну и попадает там за решётку), а также становится близким соратником руководителя ООП Ясира Арафата. И вот уже в ряде своих интервью Дин в открытую заявляет, что готов лично с оружием в руках биться за победу над мировым империализмом (в 77-м он и в самом деле берёт в руки «калаш» и едва не становится участником вооружённого конфликта на Ближнем Востоке).

В сторону радикализма меняется и творчество Дина. Если в 70-м он как режиссёр снимает документальный фильм-панегирик об эволюционной победе Альенде в Чили, то во второй половине того же десятилетия, уже в качестве режиссёра игрового кино, снимает сначала фильм «Братья по крови», где со всей страстью клеймит американскую военщину, жестоко истребляющую индейцев (параллель с вьетнамцами), а в 78-м — «Эль Кантор» («Певец»), где разоблачению подвергается уже фашиствующая пиночетовская хунта.

Однако отметим следующую вещь. Несмотря на то что «Братья по крови» становятся лидером кинопроката в ГДР и в странах Восточного блока (особенно в СССР), однако немецкое руководство внезапно принимает решение прекратить выпуск «defa-вестернов», которые до этого на протяжении последних 10 лет выходили в конвейерном режиме — по два в год. Кроме этого, самому Дину власти ГДР запрещают начать работать над фильмом «Телль-Заатар», где речь должна была идти о героической борьбе палестинского народа. Всё это было следствием всё той же «разрядки», которая явилась наглядным выражением оппортунистической позиции Кремля с его теорией мирного сосуществования с капитализмом.

Тем временем в конце 70-х на Западе происходят сильнейшие политический и экономический кризисы, которые выводят на авансцену истории так называемых неоконсерваторов (Тэтчер, Рейган и др.), внутренняя политика которых заключалась в демонтаже «социального государства», сокращении госрасходов, приватизации национализированных предприятий и т.д., а во внешней — «крестовом походе» против социалистического лагеря, полном его разгроме и захвате его природных и человеческих ресурсов.

Наступление на внешнем фронте было мощным. Во-первых, Западу удалось втянуть СССР в афганскую войну, во-вторых — заманить соцстраны в долговую кабалу. После этого начинается широкомасштабная пропагандистская атака на Восточный блок: затевает её новый президент США Рональд Рейган (в ноябре 80-го), во всеуслышание объявивший СССР «империей зла». Для высшей элиты СССР (и всего Восточного блока) это было шоком, поскольку они-то считали, что уже сумели конвергироваться с Западом и найти с ним общий язык (вот почему некоторые политологи до сих пор считают Брежнева одним из отцов нынешней глобализации). Но оказалось, что под шкурой овцы Запад скрывал обличье волка.

В новом витке «холодной войны» СССР выставил против своих оппонентов Юрия Андропова, который лучше всех членов советского Политбюро был искушён в интригах Запада, что неудивительно: он в течение нескольких лет возглавлял Международный отдел ЦК КПСС, а потом стал во главе КГБ, превратившись в одного из столпов конвергенции с советской стороны. Именно поэтому до своего прихода к власти (то есть до ноября 1982 года) он воспринимался западной элитой как либерал, хотя и был шефом такого грозного ведомства, как КГБ. Это было связано не только с его национальностью (в его жилах текла еврейская кровь), но и с его взглядами на «разрядку». Не случайно поэтому в западных СМИ его раскручивали как прогрессивного деятеля: дескать, он любит джаз, поддерживает либеральный Театр на Таганке и пишет стихи.

Однако, придя к власти, Андропов внезапно превратился в… «ястреба». Судя по всему, эта трансформация была не случайной: видимо, таким образом советский генсек собирался дать понять Западу, что задёшево социализм не продаст. Короче, советский генсек повёл себя как настоящий прагматик и большой знаток хищнической природы капитализма. Именно это больше всего и напугало неолибералов: им стало понятно, что с таким противником они рискуют на более длительные и затратные для себя торги (а времени у них было в обрез). В итоге судьба Андропова была решена точно так же, как и судьба Сталина ровно три десятилетия назад: обоих, судя по всему, физически устранили с помощью «агентов влияния».

Отметим, что в ситуации начала 80-х Дин Рид чувствует себя как рыба в воде. Если после ввода советских войск в Афганистан он пребывает в некоторой растерянности и временно уходит в тень (даже в творчестве делает резкий зигзаг — снимает аполитичную комедию «Пой, ковбой, пой»), то с приходом к власти Андропова и новым витком конфронтации между СССР и США он опять взбирается на своего «конька». В частности, затевает работу над новым фильмом — на этот раз о преступлениях американского правительства против современных индейцев («Окровавленное сердце»), а также ещё более активно включается в революционную борьбу в Латинской Америке и на Ближнем Востоке — едет в самые «горячие точки» того времени: Чили, Никарагуа, Уругвай, Ливан.

Между тем к тому времени слава Дина Рида в Восточном блоке претерпела существенные изменения. Если в начале 70-х, на волне «доктрины Брежнева», он воспринимался миллионами людей как верный союзник в борьбе социализма с Западом, то десятилетие спустя ситуация была другой. К тому времени в жизнь вступило новое поколение людей, воспитанных «разрядкой» с её чуть ли не откровенным пресмыкательством перед Западом. В итоге последний ими воспринимается уже не как враг, а как друг и союзник.

Отметим, что и самого Дина всё сильнее волновали проблемы молодёжи, причём не только советской, но и восточногерманской. Он видел, что это поколение, выросшее в тепличных условиях, всё сильнее дрейфует в сторону Запада и не видит в этом дрейфе ничего страшного. В этом явлении не было бы ничего предосудительного, если бы молодёжью не двигало исключительно голое потребительство, лишённое всяческих идеологических подпорок. Своё беспокойство происходящим Дин выразил в одном из своих интервью — «Комсомольской правде» в октябре 1983-го. Приведу из неё небольшой отрывок:

«Уважение к себе начинается с ответа на вечный, мучительный вопрос — для чего живу? Для чего рождён? Чтобы ездить на собственной машине? Носить джинсы? И только?..

Далеко не всё плохо, что приходит из Америки. Ведь только одни джинсы, только одна рок-музыка не могут быть „врагами“, опасными сами по себе. И то, и другое — приметы времени.

Но совершенно иное дело, когда „американская облатка“ — в джинсовой или джазовой упаковке — становится самоцелью. Тогда за океаном ловцы душ хлопают в ладоши: к сонму приверженцев американской мечты прибавляется ещё одна душонка. „Мой домик, моя машина, моё дело…“ Страшно, когда, став рабом вещей, накопительства, человек забывает о том, что действительно важно.

А важно проснуться утром и иметь возможность пойти в школу. Или на работу. Или лечь в больницу, не думая о том, что твоя семья вынуждена из-за этого отказывать себе в куске хлеба. К сожалению, только потеряв всё это, кое-кто понимает: какая, в сущности, разница — ушёл ли ты на работу в джинсах или брюках. Важно, что ты чувствовал себя Человеком».

Отметим, что подписание в 1975 году в Хельсинки документов из так называемой «третьей корзины» (обмен культурной, научной информацией) явилось улицей с односторонним движением: «зелёный свет» на ней зажигал исключительно Восточный блок. Проникновение той же западной культуры туда было куда более масштабным, чем в страны Запада культуры восточной. Поэтому в США только один (!) раз — в 1974 году — был зарегистрирован наивысший процент американцев, благосклонно относящихся к русским за всё время «холодной войны» 1945–1991 годов, — 45%. Все остальные годы этот процент был значительно ниже. В СССР симпатии людей к США всегда были выше, а с началом разрядки они только усилились. Это было не случайно, а вытекало из той идеологической политики, которая проводилась в обеих странах: если американские СМИ по-прежнему работали в режиме антисоветского нон-стопа (причём чёрной краской рисовалось не только руководство СССР, но и весь советский народ, что, по сути, было чистой русофобией), то в советских СМИ знак равенства между американским народом и властью никогда не ставился. Причём так было даже во время жёсткой конфронтации между двумя сверхдержавами в первой половине 80-х.

Отсюда росли ноги и полной неосведомлённости американцев о жизни и деятельности их земляка — Дина Рида. В своё время советские либералы любили «поддеть» певца тем, что на его родине о нём никому ничего не известно. Но потому и не было известно, что перед его именем был воздвигнут такой же мощный «железный занавес», как и перед советским искусством, литературой, наукой. Отметим следующий факт: в то время как советское правительство усиленно раскручивало американца Дина Рида, который клеймил американское правительство и превозносил американский народ, в США на щит был вознесён Александр Солженицын, который в своих гневных филиппиках не делал никаких различий между руководством СССР и советским народом. В этом было главное различие двух пропаганд. Как мы теперь знаем, победила вторая — более бесцеремонная и антигуманная.

Американская идеологическая машина действовала более цинично, чем советская: ничего позитивного о СССР и Восточном блоке она своим гражданам не рассказывала (речь идёт о широкой пропаганде, а не локальной). В итоге в середине 80-х большинство американцев, как и их предшественники, продолжали считать советских людей варварами, далёкими от цивилизации и опасными для всего прогрессивного человечества (как показали последние события в Южной Осетии, таковыми их взгляды остаются и поныне). Тот же Голливуд работал именно в этом направлении: в начале 80-х там появился фильм «Красный рассвет», в середине 80-х — телесериал «Америка». В обоих на полном серьёзе демонстрировалось, как «русские варвары» оккупируют Америку и устраивают там настоящий геноцид против американцев.

Возвращаясь к отношению советских либералов к Дину Риду, отметим, что их утверждение о том, что тот был всячески обласкан советскими властями и буквально «не вылезал из СССР», является преувеличением. Так, за 20 лет (1966–1986) Дин давал широкомасштабные гастроли по СССР всего семь раз (1966, 1971, 1972 — дважды, 1975, 1981, 1982). В последние четыре года жизни Дина Госконцерт СССР больше не устраивал его крупных гастролей по стране, что, видимо, было не случайно: заполонившие к тому времени властные структуры западники явно не хотели видеть борца за мир Дина Рида у себя на родине слишком длительное время.

То же самое и с наградами — от советских властей у Дина их было всего две, причём не самые высокие: медаль «Борцу за мир» от Советского комитета защиты мира (1978) и премия Ленинского комсомола (1979). К этому добавим, что Дин ни разу не удостоился встречи ни с одним из высших руководителей СССР, в том числе и с Л. Брежневым (хотя последний находил время для встреч с такими американцами, как миллионер Арманд Хаммер или боксёр Мухаммед Али).

О своих взаимоотношениях с Кремлём сам Дин однажды заявил следующее: «Некоторые говорят, что я марионетка Кремля. Я не согласен с этим. На меня нападают со всех сторон, но у меня есть что ответить на все выпады в мой адрес. Я принадлежу только себе и прислушиваюсь к голосу своей совести. Я следую своим собственным убеждениям, а не партийной линии или каким-либо другим правилам, которые шли от отца, от церкви или от любого правительства».

Тем временем в марте 1985 года в СССР к власти приходит Михаил Горбачёв. Его воцарение было итогом сговора западных неоконсерваторов и той части высшей советской политической элиты («голубей»), которая готова была «лечь под Запад» ради собственного вхождения в мировую капиталистическую элиту. О советском народе, как всегда, никто не думал, поскольку ему отводилась та же роль, что и любому другому, — роль «козла на поводке».

Вскоре после своего прихода к власти Горбачёв начал «отрабатывать вложенные в него деньги». И первое, что он осуществил, — «ударил по штабам», то есть стал менять ключевых людей во власти, которые придерживались иной, чем он, позиции («ястребов»). В итоге из Политбюро были выведены те люди, кто мог нести реальную опасность пребыванию Горбачёва на посту генсека. Кроме этого, были произведены существенные перестановки в ключевых ведомствах: Международном и Идеологическом отделах ЦК КПСС.

Практически все восточноевропейские элиты были согласны на советский вариант конвергенции, кроме руководства Румынии и ГДР. Последнее всерьёз испугалось, что это неминуемо поставит перед ним вопрос о слиянии двух Германий. Поэтому Хонеккер и К° практически с самого начала перестройки стали дистанцироваться от горбачёвского СССР. Однако всё это изначально было обречено на поражение, поскольку внутри гэдээровской элиты уже успела сформироваться сильная прослойка приверженцев конвергенции.

Дин Рид поначалу весьма положительно воспринял приход Горбачёва к власти, уповая на его молодость и опыт. Ему казалось, что тот сумеет переиграть старика Рейгана (президенту США на тот момент шёл 74-й год) и вывести мировое коммунистическое движение на новый виток развития. Но эти надежды начали рушиться уже достаточно скоро. Дин и в мыслях не допускал, что Восточный блок вместо перегруппировки сил и нового наступления начнёт мостить дорогу для капитуляции. Иначе он никогда бы не взялся снимать свой последний фильм «Окровавленное сердце», а затем собирался приступить к другому — о войне во Вьетнаме. Оба фильма должны были показать миру коварную и бесчеловечную сущность американского империализма. Отметим, что в первоначальном варианте первый фильм носил иное название — «Опасная близость», что было почти пророчеством: именно сближение Восточного блока с Западом погубит первый и возвысит второй.

Основой для «Окровавленного сердца» послужили реальные события 1973 года. По его сюжету, доведённые до отчаяния индейцы племени сиу захватывали Управление по делам индейцев в посёлке Вундед-Ни и в течение месяца героически его обороняли. Видя это упорство, американское правительство в итоге согласилось выполнить большинство из требований индейцев. Однако, после того как те сдались, правительство тут же обрушило секиру возмездия на главарей бунта: все они были арестованы и надолго упрятаны за решётку. Таким образом, по мысли Дина, это было кино из разряда обличительных, которое ставило целью показать коварную суть американской власти. То есть, выступая за снижение градуса напряжённости в отношениях СССР и США, Дин в то же время пытался показать, что главные противоречия между двумя сверхдержавами сглажены быть не могут, причём по вине его родины — Америки, где власть представляет собой достаточно циничную и хищническую систему, готовую в любой момент «кинуть» партнёра по общей сделке (что, собственно, и произошло с СССР, а также происходит сегодня и с Россией).

Весной 1986 года Горбачёв и К°, претворяя в жизнь свой лозунг «бей по штабам», затевают кардинальную перетряску кинематографической отрасли. Почему была выбрана именно она, объясняется просто: ещё Ленин говорил, что «кино является важнейшим из искусств» (в СССР ежегодное число людей, посещающих кинотеатры, достигало 4 миллиардов). В итоге в мае 1986 года на 5-м съезде кинематографистов произошла радикальная перетряска киношного руководства: было удалено ВСЁ прежнее, состоявшее сплошь из консерваторов-государственников (С. Бондарчук, Л. Кулиджанов, Ю. Озеров, С. Ростоцкий и др.), а на смену ему пришли космополиты-либералы (Э. Климов, А. Смирнов, Р. Быков, Г. Панфилов, А. Плахов и др.).

На протяжении двух дней, пока шли прения на съезде, самой разгромной критике были подвергнуты только те фильмы, которые несли в себе государственно-патриотический или антизападный заряд («Победа», «Красные колокола», «Европейская история», «Лермонтов» и т.д.). Если бы Дин Рид к тому времени успел снять своё «Окровавленное сердце» и выпустить его в советский прокат, то можно с уверенностью в сто процентов сказать, что этой же участи не избежал бы и он. Но поскольку его фильм тогда только запускался, то новое руководство СК и их единомышленники в Госкино поступили иначе — сделали всё возможное, чтобы этот проект никогда не осуществился. Ведь они для того и были приведены к власти, чтобы вообще закрыть в советском кинематографе тему разоблачения западного империализма, поскольку в их понимании конвергенция с Западом должна была являть собой одностороннее разоружение СССР. А антизападное кино этой идее всячески мешало.

Например, в кинопрокате 1986 года четыре первых места заняли фильмы, посвящённые именно этой теме: «Двойной капкан», «Одиночное плавание», «Рейс-222» и «Тайны мадам Вонг». Общий зрительский сбор этой четвёрки составил более 147 миллионов человек. Это был очень хороший показатель, который явно указывал на то, что подобное кино пользуется в СССР устойчивым спросом. Поэтому можно с уверенностью сказать, что появись фильм Дина Рида на советских экранах, то его бы ожидал точно такой же успех. Но ему не дали появиться, как и десятку других советских фильмов, разоблачающих западных империалистов и происки тамошних спецслужб. После 5-го съезда СК эти фильмы в СССР выпускать попросту ПРЕКРАТИЛИ.

Отмечу, что в США конвейер антисоветских фильмов продолжал исправно функционировать и ежегодно выдавал на-гора до десяти фильмов вроде «Рокки-4», «Рэмбо-3» в большом кино и упомянутого сериала «Америка» на ТВ. Эти фильмы крутились как в самих Штатах (причём их прокат был широчайший — сразу в нескольких тысячах кинотеатров одновременно), так и в Западной Европе. А отдельные из этих фильмов (те же «Рокки-4» и «Рэмбо-3») в разгар перестройки доберутся даже до СССР и будут демонстрироваться в видеосалонах.

Действия советской стороны по срыву постановки фильма ясно показали Дину, что отныне его политическое творчество новому руководству СССР не нужно. Что теперь будут востребованы другие творцы — «соловьи проамериканского курса» (вроде телеведущего Владимира Познера, который не случайно пришёл на советское ТВ аккурат в момент гибели Дина — летом 86-го). Кроме этого, наложили свой отпечаток на судьбу Дина и другие проблемы: разлад с женой (она оказалась ярой западницей) и невозможность вернуться на родину, где при Рейгане ненависть к Дину Риду со стороны его земляков достигла своего пика (благодаря всё тем же ангажированным СМИ). И Дин кончает жизнь самоубийством, не желая видеть ни капитуляции коммунизма, ни собственного позора, когда из него сделали бы козла отпущения (как это произошло, к примеру, с Юрием Чурбановым в СССР, с Эрихом Хонеккером в ГДР и т.д.). Это был поступок не труса, а бойца, который не захотел покинуть свой окоп и сдаться на милость победителей. Большинство остальных недавних «борцов с американскими империалистами» предпочли сдаться и превратиться в холуёв.

Отметим, что советская перестроечная печать весьма скупо откликнулась на эту смерть, несмотря на то что Дин Рид на протяжении последних 20 лет был искренним другом СССР, завоевав в нём сердца миллионов людей. Скупость эта объяснялась просто: к тому времени либералы-западники уже успели оккупировать большинство центральных средств массовой информации, и для них смерть ярого борца с американским империализмом была весьма кстати. Единственное, о чём жалели либералы, что многие советские антизападники не могут последовать вслед за Дином Ридом. Поэтому для них у либералов был припасён иной способ устранения: их стали просто вытеснять с командных постов.

В постсоветской России о Дине Риде вновь вспомнили в начале 90-х. Однако вспомнили отнюдь не для того, чтобы выразить запоздалую благодарность за его 20-летнюю любовь к этой стране, а наоборот — чтобы осудить за неё. Ведь Дин искренне любил СССР, а эта страна ельцинским руководством была отныне объявлена исчадием ада. Естественно, и Дин Рид автоматически угодил в разряд врагов новой России. Что в принципе является правдой, поскольку такую Россию Дин и в самом деле вряд ли бы принял. И задолго до её появления — в октябре 1967 года — написал песню, которая называется коротко и лаконично: «Вам!». Приведу её с некоторыми сокращениями:

Вы — всего владельцы!
Ваша нынче власть,
Власть — обделать дельце,
Власть — синоним — пасть!..
Вы — владельцы прессы.
Вы — владельцы лжи!
Ваши интересы —
В деньгах, торгаши!..
Вы — владельцы хлеба,
Голода и слёз!
К нашим бедам слепы
Те, кто в роскошь врос.
Наши — грязь и сажа,
Наши — боль и труд,
Капиталы — ваши
День и ночь растут.
Только всё же зря ты
Пыжишься, делец,
Вашим час расплаты
Будет наконец!
Вспомним наши беды
Нашим господам,
Нашею победой
Подавиться — вам!

Так что Дин Рид и сегодня по-прежнему актуален. Для тех, кто верит в конечное торжество справедливости, он является примером борьбы за светлое будущее. Для торгашей и грязных политиканов он навсегда останется врагом, покушающимся на их власть и неправедно заработанные капиталы. Своими тенденциозными статьями и фильмами о нём эти люди пытаются заткнуть Дину рот, убить его ещё раз, на этот раз навсегда. Удастся ли им это убийство, зависит от каждого из нас.

ДИН РИД КАК МИШЕНЬ ДЛЯ АНТИСОВЕТИЗМА

Мишенью для разного рода антисоветчиков по обе стороны океана Дин Рид стал с конца 60-х, когда в полной мере проявились его политические пристрастия к советскому строю. При этом методы, избранные для его дискредитации, не отличались оригинальностью: в основном упор делался на то, что Дин, не сумев сделать достойную эстрадную карьеру у себя на родине в США, «продался коммунистам» за возможность сделать ту же карьеру в Восточном блоке. Факт «продажи» со стороны Дина, безусловно, имел место быть, однако отнюдь не материальной, как пытались изобразить (и изображают до сих пор) антисоветчики, а духовной. Дин Рид вполне искренне из двух систем — капитализма и социализма — выбрал последний, поскольку тот, даже несмотря на все его огрехи, казался ему единственным правильным путём развития для всего человечества. И сегодня, глядя на то, в какой системный кризис входит мировое сообщество во многом благодаря именно капитализму, ещё больше убеждаешься в том, что политические воззрения Дина Рида были абсолютно правильными, и не удивляешься тому, что они по-прежнему служат мишенью для антисоветчиков, обслуживающих мир капитала.

Напомним, что Дин Рид по молодости лет и сам был не меньшим антисоветчиком, чем его прежние и нынешние хулители. Будучи типичным американцем, воспитанным собственной пропагандой на какой-то особой избранности его страны как форпоста мировой демократии, да ещё будучи сыном члена ультраправого «Движения Джона Берча», Дин до 25 лет ничего дальше своего американского носа не видел. Однако затем он не только сунул его в политику, но пошёл абсолютно в противоположном направлении, чем большинство его земляков, а также его родной отец-ультраправый. И в этом была своего рода уникальность Дина Рида, которая, собственно, и не даёт до сих пор покоя господам антисоветчикам. Они просто боятся, что по стопам Дина Рида пойдут миллионы молодых людей: ведь присущие молодости максимализм и склонность к подражанию известным личностям могут способствовать тому, что молодёжь выберет себе в кумиры именно Дина Рида, а через него у неё проявится интерес и к социализму.

Первые бреши в мировоззрении относительно правильности демократии по-американски возникли у Дина в самом начале 60-х, когда волею эстрадной судьбы он оказался в Латинской Америке. До поездки туда этот континент рисовался ему в образе эдакого младшего брата США, которому последние всячески помогают подняться из нищеты и бесправия. Однако увиденное там потрясло Дина настолько, что в его сознании произошёл настоящий переворот. Вот как он писал об этом:

«Вот тогда-то я и начал задумываться о жизни. Я видел: с одной стороны — комфортабельный мир больших городов, а с другой — трущобы. С одной стороны — дружба с Соединёнными Штатами, которая, как свидетельствовали официальные источники, становилась всё крепче с каждым годом, а с другой — громкие возгласы: „Янки, убирайтесь домой!“ С одной стороны — манящая и торжествующая реклама жевательной резинки, а с другой — продавец „ригли“, с трудом влачащий своё жалкое существование. Нет, в этом мире явно что-то было не в порядке…»

Вот так в Дине Риде проснулась совесть, которая до этого дремала в нём, стреноженная и убаюканная родной американской пропагандой. Ведь, казалось бы, ну какое ему было дело до каких-то нищих чилийцев? Ему — перспективному поп-идолу, на концерты которого уже ломятся тысячи фанатов, а на банковские счета «капают» вполне приличные гонорары? Какое ему было дело до (его же слова) «босых детей, в лохмотьях, с раздувшимися животами — безошибочным признаком плохого питания» или до «стариков, таких же оборванных, как и дети»? Ведь другие звёзды американского шоу-бизнеса вроде Элвиса Пресли или Джона Уэйна, тоже много поездившие по миру и насмотревшиеся всякого, никогда не заморачивались по поводу чужих оборванных детей и стариков. Почему же Дин Рид пошёл иным путём, явив миру пример нетипичного американца?

Впрочем, не станем огульно судить обо всех американцах, поскольку тогда, в 60-е, многие из них так же прозревали, как и Дин Рид, пополняя собой армию «леваков»-революционеров. Другое дело, многие ли из них, повзрослев, сохранили верность своим прежним идеалам? Увы, не многие. Типичный пример: Боб Дилан, начинавший в начале 60-х как певец протеста, а впоследствии превратившийся в типичного буржуа. Как отозвался о нём сам Дин Рид: «Я никогда не верил Бобу Дилану, хотя тот писал прекрасные актуальные песни. Но сочинял их в „оранжерейных“ условиях — собственном особняке, студиях звукозаписи. Зарабатывал на них огромные деньги в то время, когда другие шли в бой, рискуя жизнью. Многие из них погибли. Дилан же, нажив миллионы, круто переменил взгляды, став реакционером, антикоммунистом, потому что это теперь выгодно, на этом можно „делать деньги“…»

Так что случай Дина Рида, который своим идеалам не изменил и остался верен им до самого конца, по-своему уникальный. Повторюсь, именно эта уникальность и не даёт до сих пор покоя антисоветчикам.

Идея написать книгу о Дине Риде волновала меня давно, однако я долго откладывал этот проект. И, как я потом понял, хорошо, что откладывал. То время, пока я накапливал и анализировал материал, не прошло для меня даром, а только обогатило, позволило во многом иначе взглянуть на то явление, которое называется «Дин Рид». Пройдя через лихие 90-е с их оголтелым антисоветизмом и неуёмным пресмыкательством перед Западом, я лучше стал понимать многие поступки Дина и то, почему из всех систем он выбрал именно советскую. Поняв это, я стал ещё больше уважать этого человека, который во многих своих воззрениях оказался настоящим пророком, человеком, который о многом из того, что открывается нам теперь, знал (или догадывался) ещё 30 лет назад.

Отмечу, что до этого в числе моих пророков также числился Владимир Высоцкий — во многом антипод Дина Рида. Известен случай конца 70-х, когда советский бард составил список самых антипатичных ему на тот момент людей, где на 14-м месте стоял именно Дин Рид. Высоцкому он не нравился в силу своей чрезмерной приближённости к советским властям, которая Высоцким (как и другими советскими либералами) оценивалась как беспринципное лизоблюдство. Однако это был поверхностный и во многом искажённый взгляд, присущий многим советским либералам. Им, с вожделением относившимся к западной демократии и к тому образу жизни, который навязывали всему миру США, казалось диким, что гражданин Америки может так симпатизировать их родине. Глубоко больной, как они считали.

Отметим, что такое отношение к Дину стало возможным в 70-х, а до этого советские либералы относились к нему более снисходительно. Собственно, Дина Рида для того и сделали «советским», чтобы помочь либералам в период отката хрущёвской «оттепели» сохранить мосты с Западом, в частности с США. Сохранение этих мостов гарантировало им, что рано или поздно советская система всё-таки начнёт развиваться по западному образцу, а, например, не по азиатскому. Поэтому в 1967 году в СССР был создан Институт США и Канады, возглавил который тот самый человек, который и был одним из тех, кто нашёл для СССР Дина Рида, — Георгий Арбатов.

Однако симпатии большинства советских либералов к Дину Риду длились недолго. Чехословацкие события в августе 1968 года, когда Дин не выступил с резким осуждением этого акта по примеру большинства западных интеллектуалов, провели некий водораздел между ним и советскими либералами из числа западников, большая часть из которых была евреями. А спустя два года крест на Дине поставили и русские почвенники, которые не смогли простить ему его открытого письма их главному идеологу Александру Солженицыну. В итоге чуть ли не единственной силой, которая на разных этапах советской биографии Дина Рида больше всех ему покровительствовала, были те, кого условно можно назвать центристами-государственниками. Именно они создавали благоприятные условия для его политической деятельности в СССР. Однако как только в 80-х позиции государственников резко пошатнулись, тут же круто изменилась и судьба самого Дина Рида.

Между тем письмо Солженицыну было вполне естественным порывом Дина доказать сомневающимся (а таковых было много), что его симпатии к СССР вполне искренние и являются плодом его осознанного выбора. Этот выбор Дин сделал не под чьим-нибудь давлением, а в результате собственных впечатлений от двух поездок в СССР и той марксистской литературы, которую он оттуда привёз и внимательно прочитал. Несомненно также, что свою лепту внесло личное, а также заочное знакомство со многими политиками левого толка, в том числе с аргентинцем Че Геварой и вьетнамцем Хо Ши Мином. При этом для Дина было не столь важно, что тот же команданте Че серьёзно расходился с руководителями СССР по многим вопросам строительства социализма, — главным было то, что СССР, несмотря на все имеющиеся у него недостатки, являлся мировым лидером в деле строительства социализма на планете. Поэтому песня Дина Рида «Мы — революционеры» была отнюдь не данью тогдашней моде со стороны её автора (как до сих пор пытаются доказать многие биографы Дина), а символом его принципиальной убеждённости в правильности того, что претворяло в жизнь первое в мире государство рабочих и крестьян.

Мы — дети революции, и в этом наша суть,
Мы всем, кто нищ и голоден, укажем светлый путь.
На нашем красном знамени написаны слова,
Бессмертные и дерзкие, как юная трава…
Мы искры правды Ленина в сердцах своих храним.
Мы — дети революции, как Че и Хо Ши Мин.

Вот и в своём письме Солженицыну Дин Рид открыто заявлял, какая политическая система ему нравится больше, причём его аргументы ясно указывали на то, что он неплохо разобрался в сути советского режима — более справедливого, чем то, что было построено у него на родине. При этом Дин, конечно же, был хорошо осведомлён о недостатках и даже пороках советской системы (как мы знаем, идеальных обществ в мире не существует), но он резонно относил их к частностям, которые не могут заслонить главного: в СССР строилось общество нового типа, более гуманное и справедливое, чем то, которое было создано в «форпосте демократии» — США. В одном из своих писем он писал:

«Верно, что в Советском Союзе есть свои несправедливости и недостатки, но ведь всё в мире относительно. В принципе и на деле ваше общество стремится к созданию подлинно здорового и справедливого общества. Принципы, на которых построено ваше общество, здоровы, чисты и справедливы, в то время как принципы, на которых построено наше общество, жестоки, корыстны и несправедливы. Очевидно, в жизни могут быть ошибки и некоторые несправедливости, однако несомненно, что общество, построенное на справедливых началах, имеет больше перспектив прийти к справедливому обществу, нежели то общество, которое строится на несправедливости и эксплуатации человека человеком. Общество и правительство моей страны отстали от времени, потому что их единственная цель заключается в стремлении сохранить во всём мире статус-кво…»

Дин Рид знал, что писал, поскольку имел возможность сравнивать обе системы воочию: гастрольная жизнь позволяла ему легко пересекать любые государственные границы. В отличие от Солженицына, который никуда дальше своей страны не выезжал, да и по родине своей перемещался крайне редко, предпочитая жить исключительно в Москве (как говорят в наше время, «видел жизнь, не выезжая за МКАД»). В итоге время доказало правоту именно точки зрения Дина Рида: после распада СССР жизнь на нашей планете не стала более справедливой, а даже наоборот — гегемония США привела к нынешнему мировому системному кризису. Как верно выразился недавно профессор шанхайского университета Цзяотун Чжи, «Соединённые Штаты использовали гегемонию доллара, чтобы грабить богатства мира». Но ведь об этом ещё 30 лет назад писали и говорили многие люди, в том числе и Дин Рид. Ведь что тогда произошло?

В начале 70-х разразился тяжелейший капиталистический кризис из-за переизбытка капиталов, которые росли быстрее, чем получал своё денежное возмещение человеческий труд. В итоге возник недостаточный спрос. Однако, вместо того чтобы умерить свои аппетиты, капиталисты пошли противоположным путём: они стали всеми силами увеличивать спрос на товары, услуги и т.д. Начался потребительский бум, причём во всех сферах, в том числе и военной, выразившийся в новом витке гонки вооружений. Наиболее активно вели себя в этой области США, которые наращивали свои мускулы за счёт мощи станка, печатавшего доллары. Подогрев у себя избыточный спрос, Штаты в итоге выиграли новый виток научно-технического прогресса, а также «холодную войну». Но то, какой ценой досталась миру эта победа, большинству стало окончательно понятно только теперь. А цена этому: разбалансировка миропорядка, испорченная экология, обнищание миллиардов и преждевременная смерть сотен миллионов людей. Такова цена американской гегемонии.

Между тем Дин Рид ещё в конце 60-х написал песню о своих земляках-американцах под выразительным названием «О моя бедная родина». Причём имелась в виду не бедность в финансовом смысле (здесь как раз всё наоборот: Америка производит 20% мирового продукта, а потребляет 40%), а бедность от скудости ума.

О как он наивен, мой добрый народ,
Чтоб дать всем дельцам от ворот поворот…
У нас президентское кресло давно
На откуп акулам из банков дано.
Продажное место, продажная честь,
Продажная правда, продажная лесть.
О моя бедная родина!..

Увы, но победа в итоге осталась не за такими, как Дин Рид. Победу торжествовали те, кто больше прислушивался к речам того же Александра Солженицына, тем самым позволив США и их союзникам выиграть «холодную войну» и перекроить карту мира таким образом, чтобы этот мировой грабёж продолжился с ещё большей интенсивностью, чем раньше. Сегодня мы воочию можем наблюдать, чем этот грабёж оборачивается.

К сожалению, наша реальная жизнь не похожа на то, что нам очень часто демонстрирует тот же кинематограф: там добро практически всегда побеждает зло. Вот и тогда, в момент развала СССР, победу одержали отнюдь не самые светлые силы человечества. Не станем углубляться в то, закономерно это было или нет, отметим лишь одно: Советский Союз во многом пал не потому, что исчерпал себя как система (вот и Дин Рид в своём предсмертном письме не случайно написал, что «социализм слишком молод»), а в силу элементарного предательства. Это напоминает взятие мощной, укреплённой по последнему слову военной техники крепости, которую покорили не в результате штурма, а в силу сговора части её командного состава и рядовых защитников, которые сами открыли ворота противнику.

Если уйти от образной формы и высказаться более конкретно, то ситуация выглядела следующим образом: большая часть советской элиты в лице либералов-западников и почвенников пришла к выводу, что советская система не столько исчерпала себя, сколько мешает лично им превратиться из кастового сословия, ограниченного аскетическими рамками социалистической системы, в класс полноправных собственников огромных материальных ресурсов. То есть советская элита пошла на поводу у мировой, прельстившись тем грабежом, которым давно занимались те же американцы. От них же было позаимствовано и идеологическое прикрытие этому грабежу: он происходит под фиговым листком так называемой «демократии». Той самой «демократии», про которую в своё время весьма точно высказался драматург Бернард Шоу: «Демократия — это красивый воздушный шарик. Пока одни люди восхищаются им, задрав головы вверх, другие люди ловко „чистят“ их карманы».

Короче, чтобы беспрепятственно осуществить сдачу социализма, для простого народа была придумана красивая сказка о том, что после развала СССР мы заживём «как на Западе». Однако «красиво зажили» при новой системе только элита и особо приближённые к ней группы. Как пел в одной из своих песен Дин Рид, «ваши интересы — в деньгах, торгаши!». Именно торгаши после падения СССР окончательно завладели миром и уверенно ведут его не к светлому будущему, а к вселенской катастрофе.

То, что торгаши от политики по обе стороны океана ведут дело к своей победе, стало понятно уже в первой половине 80-х. Дин с большой тревогой наблюдал за этим как в ГДР, где жил вот уже более десяти лет, так и в СССР. Эта тревога была хорошо видна по его интервью газете «Комсомольская правда» в декабре 1983-го. Статья так и называлась: «Не ошибись в мечте». В ней Дин открыто заявлял, что молодёжь соцстран стоит на опасной развилке выбора между социализмом и капитализмом, что тяга к красивой жизни в капиталистической упаковке (в «американской облатке», по Дину Риду) может привести молодое поколение к измене тому делу, ради которого жертвовали своими жизнями их предшественники. «Страшно, когда, став рабом вещей, накопительства, человек забывает о том, что действительно важно», — говорил Дин Рид. Увы, эти слова ушли в пустоту: советская молодёжь 80-х ошиблась в мечте, поставив материальное благополучие выше духовного. И сегодняшняя моральная деградация российского общества берёт свои истоки именно оттуда — из позднего СССР, когда материя возобладала над духом. Как писал Дин Рид:

«Совершенно очевидно: каждый из нас хочет красиво и удобно одеваться. Но страшно, когда только это становится смыслом жизни. И если человек начинается с того момента, когда сумеет решить для себя, что он такое есть, то кончается он как личность именно тогда, когда успокаивается, увидев наконец, что нижняя часть его тела красуется в вожделенных фирменных штанах…»

Сам Дин Рид являл собой совершенно обратное: в нём духовная сущность всегда преобладала над материальной. Это стало ясно ещё в начале 60-х, когда вместо сытой и обеспеченной жизни поп-идола он выбрал полную риска и аскезы жизнь революционера. С тех пор он стал являть собой абсолютно нетипичное явление даже для социалистической действительности. В то время как многие тамошние артисты старались одеть себя в «американскую облатку», не замечая, как вместе с телом продают и собственную душу, Дин вёл достаточно скромную жизнь: ездил на автомобиле «Лада», жил хоть и в собственном, но вполне обычном доме и давал сотни бесплатных концертов в пользу детей, да и просто тех, кто хотел лишний раз услышать его голос. Повторюсь, всё это происходило на фоне безудержного обуржуазивания большинства артистов, окружавших Дина.

Отталкиваясь от этого, вполне объяснима и та ненависть, которую до сих пор испытывают торгаши, эти рабы золотого тельца, по отношению к таким людям, как Дин Рид. Сегодняшняя Россия, с самого рождения взявшая в своём развитии за эталон США и «демократический» Запад, наглядно демонстрирует, что такое деградация по-американски: являя миру внешнее благополучие, страна изнутри разлагается ещё более активно, чем во времена позднего СССР. Поэтому можно с полной уверенностью заявить, что такую Россию Дин Рид вряд ли бы принял. Россию, где горстка миллиардеров и приближённой к ней челяди жирует, а миллионы простых людей бомжуют, занимаются проституцией, наркотиками, нищенствуют и деградируют под колокольный звон восстановленных церквей. Дин Рид писал:

…Есть миры, где ребятня, копаясь в глине,
от века видит башмаки — на господине.
Есть странные миры, где врач сулит спасенье
не раньше, чем узнав у вас про сбереженья.
Не счесть таких миров, увы, смотря на Землю,
но мир корысти и оков я не приемлю!

Или:

…Пари держу: в тюремный двор
не привезут для блага мира
дельца, заводчика, банкира, —
и вновь выигрываю спор!
По клеткам разводили вас —
бесправных и осиротелых…

За те 20 лет, которые прошли с момента гибели Дина Рида, о нём вышло более десятка различных книг. Однако практически все они написаны по заказу либо по велению сердца непосредственно людей из класса торгашей. В результате в большинстве этих произведений Дин преподносится либо как откровенный дилетант от политики, по своей наивности угодивший в коварные сети «левых» агитаторов, либо как артист, продавший свой талант коммунистам в обмен на раскрутку в Восточном блоке. Я же, когда приступал к написанию книги о Дине Риде, ставил перед собой совершенно иную цель: мне хотелось показать, как из наивного и малосмыслящего в политике человека мой герой превращается в смелого и искушённого борца за светлую и благородную идею. Да, итог этой борьбы оказался для него трагическим. Но это абсолютно не умаляет его достоинств, поскольку сама идея не умерла и не умрёт никогда, пока существует человечество. Просто на определённом этапе его развития люди-торгаши победили людей духа. Но вечно эта победа длиться не может.

В том, что официальная пропаганда в России до сих пор всячески уничижает Дина Рида либо попросту замалчивает правду о нём, нет ничего удивительного: о сути сегодняшней власти я уже говорил выше. Короче, сменится власть — изменится и её отношение к Дину Риду. Совсем иное дело, когда к этому делу вольно (или невольно) подключаются люди, которые гордо именуют себя динридоведами. Эти люди создают сайты его имени, где свой личный махровый антисоветизм пытаются задним числом приписать и Дину Риду, который сам против этого ничего уже возразить не может. Поскольку из всего публичного наследия, которое оставил нам Дин Рид (творчество, интервью), абсолютно не вытекает, что он был антисоветчиком, а даже наоборот (хотя о многих недостатках и пороках советской системы, как уже отмечалось выше, он прекрасно был осведомлён и не один раз говорил об этом в своих интервью), «чёрные динридоведы» (назовём их так по аналогии с «чёрными археологами», которые своей деятельностью оскверняют память о погибших в Великой Отечественной войне) упорно пытаются представить обратное. Для этого ими усиленно муссируется версия о том, что Дина Рида убили коммунисты — агенты восточногерманской спецслужбы «Штази». И хотя версия эта никакими официальными документами не подтверждена, а рождена в недрах западных спецслужб, она является единственным коньком и аргументом «чёрных динридоведов».

На мой взгляд, это сущий нонсенс: называть себя почитателем Дина Рида и одновременно быть махровым антисоветчиком. Это одно и то же, как быть почитателем Гитлера и ненавидеть фашизм. Дина Рида, каким мы его знаем, во многом сформировала именно советская система, которая задавала ту шкалу нравственных координат, которым он особенно активно следовал последние 25 лет своей жизни. Ведь даже при всех своих недостатках и пороках эта система базировалась на высоких моральных принципах, на стремлении к торжеству человеческого духа над плотью. Именно этим она и прельщала Дина Рида, который в иных системах ничего подобного не находил. Поэтому легко себе представить, как отреагировал бы Дин на сегодняшнее огульное и бессовестное очернение советского проекта, которое происходит в нынешней России. Наверняка бы он попытался защитить его, как делал это неоднократно, когда был жив.

И уж тем более он не одобрил бы деятельность тех людей, которые свой антисоветизм прикрывают его именем. Тех людей, которые рассуждают на своих динридовских сайтах о «прелестях советской жизни», напрочь игнорируя «прелести» сегодняшней российской действительности, которые давно переплюнули все советские пороки, вместе взятые. Здесь впору обращаться к наследию самого Дина Рида, к его знаменитому письму к Александру Солженицыну. Минуло всего-то 37 лет со дня его написания, а как изменилась наша действительность, причём не в лучшую сторону. И вот уже гневные филиппики Дина из его письма можно смело адресовать не только США, но и самой сегодняшней России, которая стала такой не без активного участия оппонента Дина Рида — А. Солженицына.

Когда я писал свою книгу о Дине, меня, помимо чувства благодарности к нему за его гражданскую позицию, переполняло также желание попросить у него пусть запоздалое, но прощение за то, что когда-то мы, говоря его языком, ошиблись в своей мечте: выбрали не те идеалы, что привело к гибели великой страны и дискредитации социализма. Ведь Дин четверть века был другом СССР, искренне считал наш строй и наш народ одними из самых прогрессивных в мире, а мы это доверие, мягко говоря, не оправдали. Поэтому в какой-то мере мы все повинны и в преждевременном уходе Дина, в том, что он в конце концов потерял надежду достучаться до наших сердец, охваченных всеобщим мороком духовного и физического потребительства.

Те динридоведы, кто сегодня называет советский строй «колоссом на глиняных ногах, стоявшим по колено в крови», оскорбляют не только миллионы советских людей, кровью и потом построивших великое государство, но и светлую память о Дине Риде. Получается, что этот человек четверть века поддерживал преступный режим, хотел, чтобы идеология этого строя победила во всём мире. Если эта мысль верна, то тогда какое уважение у нынешних молодых людей может иметь подобный человек? Неужели именно такого отношения к Дину Риду со стороны сегодняшних молодых россиян добиваются эти, с позволения сказать, динридоведы?

В заключение хотелось бы привести слова известного современного русского философа Валентина Курбатова, которые по своей сути очень точно перекликаются с тем, что говорил и делал Дин Рид. Вот эти слова:

«Мне интересны и близки, сердечно отзывны рассуждения о неизбежности, жертвенности и высоте советского социализма (я в нём вырос, и моя Родина — не одни небеса и просторы, и не одна церковь, а этот строй и его христианская по истокам правда, которую мы оболгали). Я до звука согласен, что социализм, если человечество ещё хочет зваться человечеством, есть единственная благородная альтернатива капитализму и единственная естественно-природная форма самоорганизации общества».

НЕПОБЕЖДЁННЫЙ ЭЛЬ КАНТОР

(Памяти Виктора Хары)

В Советском Союзе имя этого человека знали все от мала до велика. Он был олицетворением мужества и стойкости для миллионов советских людей, хотя в его жилах текла кровь чужестранца — он был чилийцем.

Пав смертью храбрых в неравной схватке с врагом, этот человек долгие годы своим подвигом учил миллионы людей быть такими же мужественными, как и он. Отметим: он был певцом, что сегодня уже априори никак не вяжется у молодёжи с таким понятием, как подвиг. Спроси любого нынешнего молодого человека, с чем у него ассоциируется слово «певец», и он наверняка ответит: это такой гламурный персонаж, который поёт под «фанеру» и зарабатывает кучу «бабок». Им и в голову не может прийти, что певец может стать героем не только скандальной светской хроники, а героем истинным — человеком, который в тяжёлую для его родины годину готов пожертвовать даже собственной жизнью. В советские годы мы таких людей знали. Один из них — чилийский певец и композитор Виктор Хара, с момента гибели которого минуло ровно 35 лет.

Хара родился в 1934 году в бедной семье: его родители были батраками в поместье богача в Лонкене. Помимо Виктора, который был младшим ребёнком, в семье росло ещё трое детей: две девочки и мальчик. Виктор слыл среди них самым независимым, за что ему неоднократно доставалось как от родителей, так и от старших сестёр. Однако в школе Виктор учился хорошо и своих учителей редко огорчал. В 40-е годы семья переехала в Сантьяго и поселилась в нескольких кварталах от стадиона «Чили», который чуть позже станет для Виктора роковым — именно там он найдёт свою мученическую смерть. Однако до этого ещё было далеко. А пока Виктор пошёл учиться в католическую школу Руис-Тагле. Чуть позже он поступит в коммерческое училище на счетовода. Но учёба там Виктору была в тягость. И после того как в марте 1950 года от кровоизлияния в мозг умерла мать Хары, он поступил в семинарию, надеясь в религии найти своё призвание. Но и там его ждало разочарование. В семинарии царила строгая дисциплина, и бунтарю Харе было трудно приспособиться к тамошним порядкам. В итоге в марте 1952 года он ушёл и оттуда — в армию. Служил он в пехотном училище в Сан-Бернардо.

Когда Хара вернулся на «гражданку», он устроился работать санитаром на «скорой помощи». Жил один, поскольку муж его родной сестры не пустил под свою крышу, не желая прощать его уход из семинарии. В конце 1954 года Хара в компании друзей отправился на север Чили, чтобы изучать народную музыку. Именно эта поездка и станет определяющей в его судьбе — он увлёкся народным творчеством. Под влиянием этой поездки, а также после знакомства со своим сверстником Фернандо Бордеу, который учился в театральной школе Чилийского университета, Хара в марте 1956 года поступил в эту же школу. Там он увлёкся левыми идеями, полюбил пьесы Горького (в одной из них, «На дне», Хара играл роль Бубнова). Там же Хара подружился с будущим кумиром чилийцев актёром Нельсоном Вильягра (станет знаменит после роли в фильме «Шакал из Науэльторо»), а также впервые серьёзно влюбился в женщину, которая была старше его на несколько лет. Именно она подарила Харе гитару, которая до конца жизни станет его главным оружием и прославит на всю страну. В 1957 году именно с этой гитарой Хара сделает свою первую сольную запись песни для фольклорного ансамбля «Кункумен». Год спустя Хару взяли гитаристом в этот ансамбль. А ещё через год он закончил театральную школу.

Получив диплом актёра, Хара решил повременить с актёрской практикой и все силы отдавал музыкальной деятельности — играл в «Кункумене». Гастроли ансамбля проходили как в Чили, так и далеко за её пределами: например, летом 1961 года ансамбль побывал в Москве и Ленинграде. Когда ансамбль вернулся в Чили, Хара сказал знаменитые слова: «У русских надо учиться, как жить сообща. Они обладают духовной непоколебимостью».

Тогда же Хара встретил свою будущую супругу. Звали её Джоан, она в своё время была балериной, а когда Хара учился в театральной школе, преподавала там сценическое движение. Однако в школе их связывали только служебные отношения. А потом Хара как-то встретил Джоан на улице и пригласил в кафе. После чего принялся настойчиво за ней ухаживать. Джоан поначалу испугалась такой настойчивости, поскольку только недавно развелась. Но Хара сумел-таки растопить лёд её сердца, ив 1962 году они поженились. Через два года у них родилась дочь Аманда, чуть позже ещё одна — Мануэла.

В 1964 году Хара уже работал режиссёром в Институте театра Чилийского университета и ставил прогрессивные пьесы (например, Бертольта Брехта). В том же году он отправился в Уругвай на народный фестиваль «Атлантида» и там познакомился с будущим президентом Чили Сальвадором Альенде и его женой Ортенсией Бусси (они были приглашены на первое представление чилийской труппы). После спектакля Альенде сказал речь, в которой поздравил Хару и его актёров с удачной постановкой.

В середине 60-х в Чили начался бум фольклорной песни, и Хара на какое-то время уходит в музыку. Он записывает пластинку с песней «Благочестивая», которая становится поводом к громкому скандалу. Это была народная песня, которая высмеивала чрезмерную страсть дамы к своему исповеднику. Церковь считала эту песню крамольной и была крайне возмущена, когда Хара записал её на пластинку и эту запись начали транслировать по радио. Служба информации при президенте страны потребовала изъятия этой пластинки из продажи и уничтожения оригинала. Хара по этому поводу заявил: «Люди, считающие эту плутовскую и остроумную народную песню дерзкой и непочтительной, отрицают тем самым добропорядочность народного творчества, которое является основой основ нашей традиции».

Этот скандал только утвердил Хару в том, что его удел — социальные песни. В те годы в чилийской музыке преобладали коммерческие коллективы и исполнители, репертуар которых соответствовал программе стоявших у власти христианских демократов: это был принаряженный, напыщенный фольклор без признаков бедности и какого-либо протеста (всё, как в нынешней постсоветской России). Среди ансамблей, которые подражали западным, выделялись два: «Лос куатро куартос», с прилизанными солистами в смокингах, и их женский двойник «Лас куатро брухас», солистки которого выступали в сверкающих платьях и увешанные драгоценностями. На этом фоне Виктор Хара заметно выделялся и был настоящим любимцем простого населения Чили. Почти все его песни поднимали социальные проблемы и пользовались огромным успехом в крестьянских общинах и среди рабочих.

В марте 1967 году грянул новый скандал, связанный с именем Хары, на этот раз из-за песни политического характера. Она называлась «Неуловимый» и была посвящена Эрнесто Че Геваре. Поскольку это имя в Чили было под официальным запретом, Хара вынужден был зашифровать на пластинке (её выпустила фирма «Одеон») название песни: она называлась «Для Э.Ч.Г.». Однако люди прекрасно поняли, о ком идёт речь. В песне была идея преследуемого и охотников, которые назначили цену за голову «неуловимого». Песня вышла в свет весной, а осенью весь мир облетела весть о том, что Че Гевара погиб. Стоит отметить, что коммунисты Чили критиковали Хару за эту песню, поскольку отстаивали идею осуществления революции не вооружённым путём, к которому призывал Че Гевара, а в рамках парламентской демократии. Однако Хара, который был членом ЦК КП Чили, объяснил им, что смысл песни в другом: «Это не призыв к оружию, а выражение восхищения героизмом Че».

В конце 60-х Хара был уже настоящим кумиром миллионов простых чилийцев. Практически каждая его песня становилась шлягером в народной среде и головной болью для власть имущих, которые называли его произведения «подрывными». Например, песня «Солдат» была призывом к армии не поворачивать оружие против своих соотечественников («Солдат! Не стреляй в меня, брат мой»), а песня «Кто убил Кармелиту?» была посвящена памяти девушки, которая погибла от наркотиков в нищем районе, где одно время жил и сам Хара. В июне 1969 года на новой студии грамзаписи «ДИКАП» (её учредил Союз молодых коммунистов Чили) Хара записывает альбом собственных песен «В твои раскрытые ладони», который стал чрезвычайно популярен.

Естественно, не мог остаться Хара в стороне и от выборов президента страны в 1970 году. Он выступал со своими песнями на митингах в поддержку Сальвадора Альенде (слова к первому предвыборному варианту знаменитой песни «Венсеремос» («Мы победим») написал именно Виктор Хара), ставил как режиссёр прогрессивные спектакли, А когда Альенде победил, он лично обратился к Харе с предложением отправиться в провинцию и организовывать там народные театры. В качестве компаньонов Хара взял с собой в эту поездку группу актёров своего театра, а также известного борца за мир, американца Дина Рида.

Артистическая бригада колесила по Чили на старом грузовике, который перед поездкой был выкрашен краской, чтобы скрыть его солидный возраст. На его деревянных бортах были прикреплены плакаты с изображением сжатых кулаков, как на некоторых картинах Пикассо, а посредине на фоне сине-бело-красного флага Чили большими буквами было написано: «Унидад популар» («Народное единство»). Этот грузовик служил не только средством передвижения, но также отличной трибуной и сценой. Приезжая в какой-нибудь город, члены бригады устраивали сначала митинг, на котором рассказывали о целях и задачах нового правительства, а в конце выступали с концертом. Дин и Хара пели песни, а остальные актёры декламировали стихи или читали отрывки из революционных произведений. Стоит отметить, что за свою работу участники бригады не получали ни единого эскудо, и единственное, о чём просили, чтобы их кормили.

Являясь одним из руководителей Чилийской компартии, Хара одним из первых угодил в «чёрные списки» заговорщиков, которые выступили против Альенде в сентябре 1973 года. Его предполагалось арестовать у него дома, но всё вышло иначе.

В тот роковой день 11 сентября Хара должен был выступать в Техническом училище в Сантьяго на выставке «За жизнь. Против фашизма» (на неё должен был приехать и Альенде). Когда начался путч, жена Виктора Джоан стала волноваться за него, однако никаких вестей от мужа не поступало. И только вечером он наконец объявился: позвонил жене по телефону и сообщил, что домой придёт завтра утром из-за комендантского часа. Но ни на следующий день, ни в последующие Хара домой так и не пришёл — его арестовали.

Утром в училище пришли солдаты и стали избивать всех подряд. Хара успел незаметно выбежать из училища и даже сел в свой автомобиль. Однако кто-то из солдат заметил это и заставил его выбраться наружу. Его обыскали, но никаких документов не нашли (Хара предусмотрительно избавился от них ещё в училище). Однако, когда его привезли на стадион «Чили», там его узнал унтер-офицер. «Ты и есть тот самый дерьмовый певец, а?» — засмеялся офицер и ударил Хару сначала кулаком в лицо, а затем стал избивать и ногами. На следующий день Хару отвели в подвал, чтобы разъединить с другими заключёнными. 14 сентября он раздобыл карандаш и клочок бумаги, на котором написал своё последнее стихотворение под названием «Нас здесь пять тысяч». В тот же день его расстреляли в одном из подтрибунных помещений. За две недели до его 39-летия. О том, как погиб Хара и кто именно был причастен к этому, уже в наши дни рассказал известный чилийский журналист и писатель Хосе Мигель Варас:

«Показания бывшего новобранца Хосе Альфонсо Паредеса, которому во время путча было 18 лет, помогли восстановить точный ход событий. Паредес немало времени провёл в подвальных помещениях стадиона в качестве часового. В одном из них долго и жестоко пытали Виктора Хару. Во время издевательств особенно усердствовал лейтенант Родриго Родригес Фушлохер, который сломал певцу обе руки. Хосе Паредес сам видел, как другой офицер в чине младшего лейтенанта развлекался игрой в русскую рулетку: приставив пистолет ко лбу Виктора, он нажал курок и прострелил ему голову. При этом присутствовал другой лейтенант — Нельсон Хаас. Затем убийца приказал новобранцам стрелять в певца из автоматических винтовок. Приказ был выполнен. По заключению экспертизы, на теле Виктора было 44 пулевых отверстия, из которых 32 были сквозными. Через несколько минут после расправы тот же младший лейтенант приказал унести мёртвое тело. Пришли санитары с носилками, уложили на них Хару, предварительно затолкав его в мешок, и отнесли к военному грузовику на заднем дворе стадиона…»

О том, что её муж погиб, Джоан Хара узнала случайно, благодаря смелости одного молодого человека. После того как Хару расстреляли, его тело вместе с пятью такими же расстрелянными мучениками палачи выбросили с грузовика неподалёку от стадиона — в районе Сан-Мигель, рядом с кладбищем «Метрополитано». Там их и нашли жители района. Вызвали медиков, и те увезли тела в морг.

Этим трупам была уготована общая судьба — лежать в безымянной могиле. Однако один из работников морга — 20-летний парень по имени Эктор Эррера — узнал Хару и пошёл на риск: разыскал адрес Джоан Хары в архивах Отдела регистрации населения. И Джоан немедленно приехала в морг, чтобы забрать мужа. Как будет вспоминать она сама много позже: «Это был Виктор, хотя он выглядел измождённым и худым… Что же с тобой делали, что ты так истаял за одну неделю? Глаза его открыты и, кажется, продолжают смотреть вперёд с негодованием и вызовом, хотя на голове рана, а на щеке — ужасные кровоподтёки. Одежда на нём изодрана, брюки упали до колен, свитер складками собрался под мышками, синие кальсоны клочьями свисают с бёдер, словно изрезанные ножом или штыком… грудь изрешечена дырами, а на животе — зияющая рана. Его руки висели под странным углом к предплечьям, словно ему переломали запястья… Но это был Виктор, мой муж, мой возлюбленный».

Все эти подробности мир узнает не сразу, а только спустя несколько месяцев. С этого момента имя Виктора Хары станет символом мужества не только в Латинской Америке, но и далеко за её пределами. Например, в Советском Союзе не было человека, который бы не слышал имени этого мужественного певца и не знал подробностей его гибели. В середине 70-х у нас даже был учреждён фестиваль политической песни имени Виктора Хары. По советскому ЦТ о нём будет показано несколько документальных фильмов, а также один художественный — «Эль Кантор» («Певец»), который снимет в 1978 году друг Хары Дин Рид (и сам же сыграет в нём главную роль).

Много воды утекло с тех пор, и в России теперь другие герои: гламурные поп-дивы и поп-певцы, многие из которых наверняка даже не слышали про Виктора Хару. Они не поют социальных песен, являясь всего лишь послушными куклами в «театре Карабаса-Барабаса». Однако не поют такие песни и так называемые рок-идолы, которые в советские годы считались среди молодёжи принципиальными бунтарями. Правда, как выяснилось чуть позже, никаких особенных принципов у большинства из них никогда и не было. А их постоянная «фига в кармане» была всего лишь маскировкой, дабы дурачить поклонников. В итоге, когда рухнул СССР и на горизонте запахло ну о-очень большими деньгами, недавние рок-бунтари со спокойной душой присоединились к тому воровскому шабашу, который был развязан в стране бандитами всех мастей. О том, какие это были «принципы», вспоминает очевидец — бывший музыкант популярной рок-группы «Машина времени» Пётр Подгородецкий:

«Помню новогоднее шоу, которое мы отрабатывали в каком-то бизнес-центре. Пьяные гости, уже без малиновых пиджаков, но ещё с золотыми цепями и тяжёлыми „Ролексами“, полуголые и уже готовые к употреблению девчонки, столы, „ломящиеся от яств“, бычки в огромной вазе с чёрной икрой… На сцене „Машина времени“. Артисты не совсем трезвы, но как-то не лажают, видимо, большой опыт сказывается…

Полтора часа работы закончились, и „настал час расплаты“. Двое постриженных „под ноль“ охранников выносят огромную клетчатую сумку типа тех, которые использовали „челноки“ во время поездок в Турцию. Расстёгивают. Сумка полна „зелёных“. Пятёрки, десятки, иногда более крупные купюры. „Можете не сомневаться, все шестьдесят штук здесь“, — говорят нам…»

Читатель вправе спросить: «А при чём здесь Виктор Хара?» А при том, что представить его на подобном шабаше попросту невозможно. Коммунисты, они ведь разные бывают. Есть, к примеру, такие, как Михаил Горбачёв, — эти станцуют польку-бабочку любому, кто их озолотит. А есть такие, как Виктор Хара. Последние скорее умрут, чем предадут свою страну и людей, которые им верят. И никогда не будут отплясывать на бандитских тусовках, развлекая полуголых девиц и бандитов ради одного: чтобы построить себе очередной замок или развлекаться в куршавелях. Так что пусть нувориши пока веселятся, а мы будем помнить Виктора Хару и его самую знаменитую песню «Венсеремос», которая на русский переводится как «Мы победим».

ВЕЛИКАЯ ЦЕНЗУРА

В очередном выпуске передачи «К барьеру!», показанном 2 октября 2008 года, схлестнулись в яростном споре Геннадий Хазанов и Ирина Хакамада. Тема спора была весьма актуальной: безнравственность сегодняшних российских СМИ и как с этим бороться. Скажем прямо, это уже не первый подобный спор на нашем ТВ — он периодически ведётся на протяжении всех лет существования новой капиталистической России в разных передачах и ток-шоу. Этот факт можно было бы назвать отрадным (кто же против нравственности?), если бы не одно «но»: за эти годы у этого спора абсолютно не изменилась идеологическая составляющая, что наводит на определённые мысли о том, что все эти дебаты — всего лишь ловкая манипуляция общественным сознанием. Ведь кто схлестнулся на этот раз? Два ярких представителя либерального лагеря, которые не отрицают наличия серьёзных пороков в системе и в то же время яростно её защищают, пытаясь выдать эти пороки всего лишь за побочные явления. На самом деле именно безнравственность и есть суть данной системы. Пока мы это не поймём, мы так и будем толочь воду в ступе и бегать по замкнутому кругу.

Первые попытки нынешней власти увести общество от серьёзного разговора на данную тему начались практически сразу после воцарения этой власти — то есть в начале 90-х. Однако ничем особо изощрённым эти попытки тогда не отличались, поскольку у власти был определённый карт-бланш — большинство народа безропотно согласилось на смену систем (социализма на капитализм) и особенно не заморачивалось на тему, нравственна новая система или не очень. Ситуация стала меняться в середине 90-х, когда народ стал понемногу прозревать. И это было вполне закономерно, учитывая, какой режим формировался тогда под водительством не всегда трезвого и адекватного президента. В итоге на повторных выборах в 1996 году власти пришлось уже прилагать максимум усилий, чтобы перетянуть на свою сторону большинство избирателей. Путём прямого подлога и обмана это сделать удалось. Однако именно тогда идеологи режима поняли, что отныне той лёгкой жизни, что была ранее, им не видать. Что для того, чтобы дальше обеспечить существование системы, им придётся действовать куда более изощрённо, чем это было все предыдущие годы. В итоге при новом президенте В. Путине манипуляция общественным сознанием обрела новые черты: это была помесь худшего советского агитпропа и новоявленной «свободы слова».

Ещё при старом президенте в марте 1999 года власть родила на свет закон с весьма выразительным названием: «О Высшем совете по нравственности на телевидении и радиовещании». Минуло почти десять лет с того момента, но нравственней ли стало наше ТВ? Вопрос звучит риторически, о чём наглядно говорит и упоминаемый выше выпуск передачи «К барьеру!». В чём же дело? Неужели десять лет слишком малый срок для того, чтобы навести порядок на ТВ? Однако вот и госпожа Хакамада в ходе спора проговорилась, что при В. Путине наше телевидение стало ещё более подцензурным («одноканальным» — то есть прокремлёвским). Что же получается: телевидение подцензурное, но нравственности в нём ни на грош? Почему? Да потому, что и власть, и потчуемая ею цензура являются безнравственными по сути, потому и плодят вокруг себя такую же безнравственность. Это, кстати, было заметно ещё тогда, десять лет назад.

Весной того же 99-го, накануне принятия упомянутого закона о ТВ Госдумой и Советом Федерации, либеральные СМИ устроили большую полемику вокруг него. Она зеркально напоминала тот спор, который мы увидели по НТВ сегодня. Более того, тогда тот же самый канал НТВ (он в то время принадлежал олигарху В. Гусинскому) разродился передачей «Суд идёт», где в роли Г. Хазанова выступил кинорежиссёр Станислав Говорухин, а И. Хакамадой был журналист и писатель Алексей Симонов. Что интересно: Гусинский давно изгнан из России, его канал перешёл под контроль государства, однако суть явления от этого не изменилась: безнравственность на ТВ по-прежнему процветает. Однако нынешние борцы за чистоту риз продолжают толочь воду в ступе, что, конечно же, не случайно, а является прямым заказом власти: увести внимание общественности от фундаментального вопроса сегодняшней действительности — вопиющей безнравственности сегодняшнего российского режима.

В той, десятилетней давности передаче Говорухин отстаивал тезис о том, что нравственность — это правда. Дескать, расширьте плюрализм на ТВ, пустите туда не только либералов, но и, к примеру, державников, и всё изменится к лучшему. Его оппонент (и поддерживавшие его консультанты в лице ярых либералов Виктора Шендеровича, Александра Минкина и Александра Гордона) настаивал на том, что нравственность — личное дело каждого, а посему никакого права давать нравственную оценку делам индивида народ, общество и государство не имеют. А что до допуска на ТВ людей с другими воззрениями, так это, мол, само время диктует такую ситуацию: непопулярен сегодня в России «квасной патриотизм».

Кстати, в наши дни патриотизм уже взят на вооружение властью и «квасным» уже не объявляется. И плюрализм мнений расширен: так называемых державников в лице Александра Проханова или Александра Дугина мы теперь тоже можем лицезреть на различных телевизионных ток-шоу с такой же регулярностью, как раньше наблюдали либералов. Только, повторюсь, внутренняя суть режима от этого не изменилась: сменилась лишь форма манипуляции общественным сознанием, что является прямым следствием изменившихся мировых реалий (событий в Южной Осетии, мирового финансового кризиса и т.д.). Но вернёмся к дебатам на НТВ.

В 99-м в качестве консультанта у Говорухина был известный философ Сергей Кара-Мурза. Он тогда одним из первых и подметил фундаментальную подмену понятий в современной России:

«По сути проблемы Говорухин и Шендерович сходятся. У обоих это — правда разума. Она сводится лишь к достоверной информации о действительности и к альтернативному прогнозу ближайшего будущего. Относительно такой правды не может быть нравственного конфликта, а есть лишь проблема неполного знания или недобросовестности в его сообщении. Нравственность, эквивалентная такой правде, есть лишь одно из воплощений знания научного типа. Она с философией Шендеровича вполне совместима.

Здесь ли корень той драмы, что переживает Россия? Совсем нет. Главное — разлом в нравственности не ума, а сердца. Как пишет Н.А. Бердяев, „у Достоевского есть потрясающие слова о том, что если бы на одной стороне была истина, а на другой Христос, то лучше отказаться от истины и пойти за Христом, т.е. пожертвовать мёртвой истиной пассивного интеллекта во имя лживой истины целостного духа“. Таким образом, тезис „нравственность — это правда“ не противостоит демократам. Им противостоит „истина целостного духа“. Иными словами, „нравственность — это правда и добро“. Здесь — разлом, и здесь мы с Шендеровичем несоединимы, потому что понятие добра не есть достояние индивида, это плод культуры, создаваемой и хранимой народом».

Отметим, что и Говорухин, и Хазанов едины и в другом — они всячески открещиваются от советского опыта. Как заявил Хазанов: «Боже упаси меня ратовать за большевизм». И эта схожесть позиций по кардинальному вопросу нашей современности, на мой взгляд, уводит общество от истинного понимания ситуации и вновь обрекает нас бегать по кругу. Ведь за нашими плечами, как ни у кого в мире, есть уникальный и неповторимый опыт строительства социалистического общества. В этом опыте есть всё: и ошибки, и заблуждения, но ещё больше побед и свершений. Советский опыт воспитания нравственности у людей полностью себя оправдывал на протяжении десятилетий. Именно благодаря этому опыту наша страна выиграла самую страшную войну в истории человечества и стала сверхдержавой.

Кто-то возразит: а чем в итоге закончили? Однако сегодня ситуация такова, что с нынешней системой нравственных координат нынешняя власть никогда не сможет продержаться столько, сколько продержалась советская власть — почти 75 лет. Всё рухнет гораздо скорее. И это, кстати, понимают сами либералы, иначе они бы не затевали подобные дискуссии на ТВ. Другое дело, надо отделять мух от котлет, разобраться в том, ради чего эти диспуты затеваются: чтобы продлить дни, по сути, недееспособного режима (по принципу «на наш век нефти хватит, а после нас хоть потоп») или чтобы в реальности сделать жизнь в России лучше (ведь не одними нами в будущем будет произрастать великая страна). Если мы хотим выбрать второй путь, который единственный поможет стране выжить, значит, без обращения к советскому опыту (а иного у россиян не было, разве что у Хакамады, у которой папа был японцем, впрочем, состоявшим в рядах компартии) нам не обойтись.

Как верно отмечает тот же С. Кара-Мурза, именно советский период был исторически недолгим восстановлением единства народа (при царях никакого единства не было и в помине). Советская власть с помощью идеологии старалась воспитывать нацию на положительных примерах, хотя сама иной раз демонстрировала иное (даже термин такой был в СССР — «красная буржуазия»). Однако то же обуржуазивание советской номенклатуры не идёт ни в какое сравнение с тем, что мы видим сегодня. Если советские буржуа вынуждены были скрывать своё богатство (даже зарывали его в землю, поскольку не могли целиком «отоварить») и порой рисковали свободой, а то и жизнью (иных из них сажали в тюрьмы, а то и расстреливали), то нынешние власти предержащие — нувориши тратят деньги с купеческим шиком и размахом, ничего не боясь. Заметим, «прихватизированные» у народа деньги. Всё это официальной идеологией выдаётся как торжество демократии, как высшая справедливость: даже амнистия вышла наворованным капиталам. Естественно, общество, базирующееся на подобной воровской идеологии, априори не может быть нравственным. Сколько церквей ты в России ни построй — хоть миллион. Ведь память у народа длинная. Однако, чтобы вытравить эту память, власть и пытается манипулировать его сознанием. Потому и топчется советское прошлое, поскольку с его возвратом у народа вновь может возникнуть адекватное понимание социальной справедливости, сформулированной Глебом Жегловым. Помните: «Вор должен сидеть в тюрьме».

Скажем прямо, сегодняшним идеологам становится всё труднее «пудрить» людям мозги. Обещанного изобилия не наступает, а тут ещё Запад подкузьмил — не хочет, понимаешь, воспринимать Россию как друга. Столько лет ползали перед ним на брюхе, и на тебе — по-прежнему остаёмся для него «империей зла». Значит, надо изыскивать новые методы манипуляции общественным сознанием. А новое, как известно, это хорошо забытое старое. Но не советское старое, а именно своё, доморощенно-капиталистическое, ещё с ельцинских времён. Вот и сменяют на голубых экранах Говорухина — Хазанов, а Симонова — Хакамада, и так по кругу. Естественно, ждать от этих людей, что они начнут призывать обратиться к положительному советскому опыту, — напрасные старания. Ведь тогда им придётся наступить на горло собственной песне: столько лет хаяли советскую власть, и вдруг на тебе — обращаться к её опыту. Поэтому они всячески этому сопротивляются, хотя по-разному. Например, если Хакамада упорно стоит на своём антисоветизме (эта будет биться за мёртвую истину пассивного интеллекта до последней капли крови), то Хазанов исповедует позицию «и хочется, и колется». Он вроде бы и отсылает людей к временам советской нравственности (даже строку из романа Свифта про Гулливера привёл в своё оправдание — про клетку), но в то же время своими именами вещи не называет. Что тоже, в общем-то, объяснимо. Ведь если начать публично прозревать, то надо покаяться. Причём не так, как к этому призывают разные марки захаровы и розовские (за преступления коммунизма), а совсем наоборот: за то, что в своё время, во времена горбачёвской перестройки, помогали разрушать СССР с его нравственностью и призывали строить безнравственный капитализм. Хазановы и андреи дементьевы (последний был консультантом первого в упомянутом выпуске «К барьеру!») на это не способны. Мы ведь ещё хорошо помним, как первый пародировал на сцене, а точнее сказать, глумился над бывшими советскими руководителями — Сталиным и Брежневым, а второй печатал в своём журнале «Юность» даже не антисоветский, а антирусский пасквиль про солдата Чонкина. Вот и доглумились до «Комеди клаба», Ксюши Собчак и им подобных. Ведь, по сути, проект «перестройка» не закончился до сих пор. Суть его — разрушение России. И такому явлению, как масскульт, отводится в этом проекте важнейшая роль. А кто стоял у истоков этого самого масскульта в горбачёвские годы? Именно господа хазановы, дементьевы и иже с ними. Теперь их сменили более наглые и циничные продолжатели: собчаки и им подобные. Что же не нравится первым во вторых? Видимо, то, что они разрушают страну аморальней, чем они.

Господа либералы советского разлива всегда умели «пролезть в игольное ушко» (ублажить и наших и ваших), наверняка попытаются сделать это и сейчас. Только вот пойдёт ли это на пользу им и режиму, которому они служат? Ведь речь-то идёт о его выживании, причём счёт идёт уже на считаные годы. Сегодня против России сплачивается весь западный мир. И не надо тешить себя иллюзиями, которые рождают святочные картинки на нашем ТВ: Медведев поехал туда, Медведев договорился с теми-то. Советские лидеры в последние годы СССР тоже много куда ездили и много с кем договаривались, после чего Союз был «съеден» Западом в считаные годы (усыпление началось ещё в годы «разрядки»). А Россия сегодня — это далеко не СССР с его мощным людским и экономическим потенциалом (кстати, не будь его, Россия давно бы загнулась).

Несмотря на достаточно большой срок, который разделяют две упомянутые передачи НТВ — десять лет, — как по своей сути, так и внешне они очень похожи. Например, в «Барьере» опять в избытке звучали привычные либеральные клише по адресу советских времён. Тут тебе и «жестокая цензура», и «тупая идеология», и много чего ещё, набившего оскомину. Слушаешь эти ярлыки и невольно думаешь: в здравом ли уме люди, которые их произносят? Их гнилой капитализм уже трещит по всем швам, деградирует и тащит мир в пучину вселенского катаклизма, чреватого новой войной, а они находят время изгаляться над властью, благодаря которой мир был спасён от «коричневой чумы» и потом ещё 45 лет жил в относительном спокойствии.

Благодаря той же советской цензуре в СССР одно за другим сменялись поколения, которые в нравственном отношении были куда сильнее и выносливее, чем единственное пока поколение нынешних молодых россиян, родившихся после развала Союза и вступающих сегодня во взрослую жизнь. Советская идеология была «заточена» под идею гуманизма, любви к своему ближнему. Нынешняя учит людей иному: наплюй на ближнего и нагадь на нижнего. «Бери от жизни всё!» — вот популярный слоган нынешних молодых апологетов капитализма. Вот и берут, а вернее, хапают всё, что плохо лежит, причём совершенно не заботясь о том, а останется ли после них хоть что-то другим поколениям? Результаты этого вселенского «хапка» мы наблюдаем воочию: испорченная экология, стремительное расслоение мира на «золотой миллиард» и гетто, деградация культуры и т.д. и т.п. Сохрани мы социализм, ничего подобного скорее всего не случилось бы. Да, СССР во многом являл собой «мировую деревню», но в её «отсталости» были наша сила и наше спасение. При ней мы ехали в пропасть на телеге, а теперь мчимся на «Мерседесе». Как говорится, почувствуйте разницу. И ладно бы в эту пропасть мчались одни либералы (туда им, собственно, и дорога), так нет же, они тащат за собой и всех остальных.

Благодаря советской цензуре, которую столько лет поносят либералы, в СССР стремительно развивались наука, литература, искусство, спорт. Именно благодаря ей наверх пробивались не бездари, а истинные таланты, которые потом устанавливали мировые рекорды на спортивных площадках, снимали великие фильмы, ставили не менее выдающиеся спектакли и делали открытия мирового значения. У великой советской цензуры учиться надо, а не топтать её в диком угаре либерального помрачения. Пора уже опомниться и воздать должное тому бесценному положительному опыту, который существовал в советские годы.

Однако пишу эти строки, а сам в глубине души понимаю, что все эти призывы как мёртвому припарка. Повторюсь: никогда господа хазановы и хакамады не станут черпать лучшее из советского прошлого. Во-первых, в силу своего пещерного антисоветизма, во-вторых, в силу своей косности, граничащей с глупостью. Так и будут всю оставшуюся жизнь твердить про «тоталитарный режим», «жуткую цензуру» и «несвободу». С одной стороны, это даже и неплохо — имея подобных идеологов, этот режим обречён на скорое поражение. Даже в том, что на щит поднимается царская Россия, тоже есть свои плюсы: известно, чем закончилось правление династии Романовых. Но, с другой стороны, становится не по себе: ведь, когда по-настоящему бабахнет, эти либеральные идеологи опять сбегут в свои америки-израили, а кровавую баланду придётся хлебать нам с вами, простым россиянам. Единственное, что нам остаётся, — это надеяться, что противостояние Запада и Востока войдёт в такую стадию, когда последним способом, чтобы выжить, для нынешней российской элиты станет проблема сплочения нации. То есть созреют условия для очередной «революции сверху». Вот тогда власть по-настоящему озаботится и воспитанием нравственности, и возрождением социальной справедливости — то есть всем тем, на чём в своё время базировалась советская власть. Но пока этого не произошло, мы обречены лицезреть эту пустопорожнюю болтовню либеральных идеологов, которая со стороны напоминает спор бордельных «мамок» на предмет того, как сделать так, чтобы проституция выглядела цивилизованно.

(«Советская Россия», приложение «Отечественные записки» от 9 октября 2008 года)

ИЗ БАТРАЧЕК — В КОРОЛЕВЫ

(Памяти Вии Артмане)

Сегодня, когда прибалтийские государства всё сильнее дистанцируются от России, а некоторые из них и вовсе встают к ней в жёсткую оппозицию, даже не верится, что были на свете такие времена, когда мы являлись не просто союзниками, а представителями одного братского народа — советского. Что у нас была одна страна, одна цель и даже одни и те же кумиры. Среди последних была и замечательная латвийская актриса Вия Артмане, творческая и жизненная судьба которой наглядно демонстрирует то, каким высокодуховным и талантливым было советское искусство, где самых больших высот достигали не те, у кого кошелёк толще и родители круче, а люди из самых низов — те самые, «кто был ничем, но стал всем».

Родители Вии Артмане были батраками в буржуазной Латвии и жили в небольшой деревне возле города Тукумса. С утра до вечера молодые горбатились на богатого помещика, и каких-то реальных перспектив у семьи не было, поскольку платили им сущие гроши и этих денег едва хватало, чтобы прокормить себя. Поэтому, когда в конце 1928 года мама Вии Анна Заборская забеременела, для молодых родителей это было шоком, поскольку рождение ребёнка должно было лечь на них тяжёлым грузом. Однако отец будущей знаменитости, Фрицис, даже мысли не допускал, чтобы ребёнок не появился на свет. Правда, он мечтал о сыне и был твёрдо убеждён, что его желание исполнится. Он ошибся, однако сам Фрицис об этом так и не узнал, поскольку нелепая случайность оборвала его жизнь.

Однажды его жена отправилась за водой к колодцу. Наполнив ведро, она сделала несколько шагов в сторону, и в это время навес над колодцем сорвался вниз. Анна позвала из дома мужа. Тот попытался в одиночку поднять злополучный навес и надорвался. Спустя несколько дней он скончался. Было ему всего лишь 19 лет. Через два месяца, 21 августа 1929 года, на свет появилась девочка, которую мама назвала Алидой (Вией она станет позже, когда повзрослеет).

Потеряв мужа, Анна вынуждена была в одиночку зарабатывать на жизнь. От голодной смерти её спасло только то, что она бралась за любую работу. А спустя несколько лет Анна снова вышла замуж. Правда, не по любви, а по расчёту — чтобы не умереть с голоду и обеспечить будущее своей малышке. Но ей не повезло: супруг оказался человеком грубым, да ещё и пьющим. В итоге очень скоро совместная жизнь с ним оказалась для Анны просто невыносимой. Прожив с новым мужем всего лишь несколько месяцев, молодая женщина не выдержала и с грудным ребёнком ушла куда глаза глядят.

Какое-то время они скитались по разным углам, нигде не останавливаясь надолго. Анна обычно работала в хозяйстве у зажиточных крестьян, а Вия целыми днями была предоставлена самой себе. Настоящих игрушек у неё никогда не было, и она мастерила себе куклы из цветов. Её лучшей подругой была… корова. В 10 лет мама отдала её в пастушки, чтобы дочь начала вносить хоть какую-то лепту в их скромный семейный бюджет.

Тем временем в июне 1940 года в Латвии пало буржуазное правительство и была восстановлена советская власть (её не было там более 20 лет). В августе Латвия вошла в состав СССР. Эти события круто изменили жизнь Анны и Вии. Они смогли покинуть деревню и перебраться в столицу, в Ригу, где Анна устроилась работать уборщицей на радио, а дочь стала её помощницей. Здесь же Вия продолжила учёбу в школе и приобрела новых друзей. Однако спокойная жизнь длилась недолго. Вскоре грянула война, и Латвия оказалась под пятой фашистских оккупантов. Их власть держалась около трёх лет.

В середине 1944 года Латвия вновь стала советской. И снова это событие повлияло на жизнь семьи Артмане.

По совету своих школьных друзей Вия поступила в только что открывшуюся студию при Художественном театре имени Я. Райниса (педагогом там был ученик К. Станиславского Эдуард Смильгис). Это было весьма характерно для тех времён: молодёжи коренной национальности власть предоставляла возможность получить высшее образование и в будущем составить костяк национальной элиты. Именно эта роль и будет уготована Вии Артмане.

Между тем поначалу учёба давалась Вии с трудом, поскольку чувствовала она себя в новом коллективе достаточно скованно. Ведь в её группе в основном училась городская молодёжь, а она была крестьянкой, бывшей батрачкой. Поэтому её скованность на занятиях преподаватели приняли за отсутствие актёрского таланта. И однажды даже собрались отчислить её за профнепригодность. Но, к счастью, руководство студии решило повременить с отчислением и предоставить девушке ещё один шанс. И Вия его использовала: изменила своё отношение к учёбе и уже очень скоро стала считаться на своём курсе одной из самых талантливых студенток. Вот почему, когда в 1949 году Артмане окончила студию, она тут же была принята в труппу одного из самых лучших латвийских театров — Художественного.

О подобном успехе могла мечтать любая начинающая актриса, и Артмане здесь не была исключением. Она до самозабвения любила свою профессию, а в таком театре, как Художественный, готова была играть даже эпизодические роли. На всю жизнь в её памяти запечатлелись голодные годы, когда они с матерью буквально перебивались с хлеба на воду, поэтому Вия обеими руками держалась за свою работу, понимая, что только она сможет обеспечить достойное будущее ей и её матери. В итоге, когда однажды перед ней встал вопрос выбора между счастьем в личной жизни и профессией, Артмане выбрала последнее.

Она тогда встречалась с молодым архитектором, и тот настойчиво звал её замуж. Однако в Художественном на неё «положил глаз» другой мужчина — известный актёр Артур Димитрис, который был старше её почти на десять лет. Вии архитектор нравился больше, однако она понимала, что, отвергнув притязания столь влиятельного человека, как Димитрис, она рискует потерять любимую работу. Тем более что и сам актёр однажды проговорился, что если она не выйдет за него замуж, то он ей этого никогда не простит. В итоге в 1953 году Артмане отправилась под венец именно с ним. В конце того десятилетия у них родился первенец — мальчик, которого назвали Каспером.

Замужество за известным актёром, конечно же, облегчило профессиональную карьеру Артмане. В театре она постепенно стала выдвигаться на ведущие роли, а это автоматически обратило на неё внимание и кинематографистов. Отметим, что до середины 50-х латвийская кинематография не имела значительных мощностей и фильмы выпускала в ограниченном количестве и нерегулярно — один фильм в два-три года, причём чаще всего с помощью приглашённых из Центра режиссёров. Однако с середины 50-х ситуация стала меняться и киноотрасль Латвии перешла на регулярный выпуск полнометражных картин. И Вии Артмане суждено было оказаться в числе тех актёров, кто стоял у истоков возрождения латвийского кинематографа.

Сниматься в кино Артмане начала с 1956 года и уже через год сыграла свою первую заметную роль: в историко-революционном фильме с поэтическим названием «За лебединой стаей облаков» она исполнила роль своей сверстницы. С этого момента практически ежегодно Артмане снималась в каком-нибудь фильме, что очень быстро позволило ей стать одной из самых популярных молодых актрис республики. А затем последовала и слава всесоюзного масштаба.

Многомиллионную страну Вия Артмане покорила в 1964 году, когда сыграла главную роль в мелодраме ленинградского режиссёра Михаила Ершова «Родная кровь». Судьба скромной паромщицы Сони, которая, будучи оставленной мужем-подлецом, в одиночку растила троих детей и полюбила статного танкиста Владимира Федотова, настолько покорила сердца людей, что фильм собрал на своих сеансах почти 35 миллионов зрителей, заняв 4-е место в кинопрокате. А сама Вия Артмане была удостоена приза за лучшую женскую роль на Всесоюзном кинофестивале в Ленинграде. Это был настоящий триумф, после которого и началась настоящая слава актрисы.

В. Артмане вспоминает: «Помню такой случай, он произошёл в киевском аэропорту. Я спускалась по лестнице, когда её мыла уборщица. Вижу, что она может меня испачкать. А на мне красивые кружевные гольфики и белые туфельки. Я встала и стою, не знаю, в какую же сторону она сейчас пойдёт с тряпкой. Она же, увидев красивые гольфики и туфельки, вдруг как закричит: „Ну, чего стоишь, как столб?!“ Я ей так тихо-тихо говорю: „А я не знаю, куда мне идти“. Она услышала мой голос с акцентом, подняла голову, посмотрела на меня и вдруг так ласково говорит: „Здравствуйте, Сонечка!“ А Сонечкой звали мою героиню фильма „Родная кровь“. Это было так неожиданно и искренне».

Вторая половина 60-х стала для Вии Артмане одной из самых насыщенных в творческом плане. Роли, одна интереснее другой, стали сыпаться на неё как из рога изобилия как в театре, так и в кино. Актриса с удовольствием бралась за любую работу, несмотря на то что именно тогда она родила второго ребёнка — дочь Кристину. Поскольку нянечки в их доме никогда не было, Артмане очень часто приходилось брать на съёмки и свою дочку. Так, к примеру, было, когда актриса снималась в фильме В. Жалакявичюса «Никто не хотел умирать» (1966). По её словам, «с этим фильмом история была кошмарная. У меня была маленькая дочь — два с половиной месяца. Жалакявичюс сменил уже вторую актрису, когда пригласил меня. Так что мне пришлось вместе с малышкой ездить на съёмки. Помню, несмотря на все связанные с этим сложности, я была на подъёме. Знаете, женщина после родов меняется. Бывает, что некоторые становятся легко ранимыми, раздражительными. А у меня, помню, была прекрасная пора…»

К концу 60-х годов Артмане была уже одной из самых популярных актрис советского кино, самой яркой представительницей так называемого «национального кинематографа». Почти каждый год выходили новые фильмы с её участием, которые затем удостаивались высоких кинематографических наград. Так, фильмы «Эдгар и Кристина» (1966) и «Сильные духом» (1967) были отмечены призами на Московском международном кинофестивале в 1967 и 1968 годах. Поэтому не случайно, что в 1969 году В. Артмане присвоили звание народной артистки СССР. И это в 40 лет, когда многие именитые советские киноактрисы, будучи старше её, ходили только в заслуженных артистках! Примеры? Людмила Касаткина получила звание в 50 лет в 1975 году, Клара Лучко — в 60 лет в 1985 году. Ни в коем случае не хочу обидеть ни одну из этих замечательных актрис, просто констатирую факт.

В. Артмане рассказывает: «Для актрисы я получила это звание народной в очень раннем возрасте. Тем более удивительно это для национальной актрисы, да ещё сценической. Видимо, помогли картины с моим участием. Этим званием я обязана своим зрителям. Здесь, в Латвии, никто бы меня не выдвинул, как тогда было принято рекомендовать кандидатов. Потом я узнала, что люди из многих республик писали в Москву письма, в которых удивлялись, почему мне до сих пор ещё не присвоили звания народной артистки СССР».

Судя по всему, свою лепту в награждение артистки званием «народной» внесла и её тогдашняя общественная позиция. Дело в том, что после ввода советских войск в Чехословакию в августе 1968 года советская интеллигенция резко поляризовалась, разделившись на два непримиримых лагеря — либералов и державников. Первые осуждали ввод войск и так называемую «доктрину Брежнева», вторые — наоборот, поддерживали. Артмане оказалась среди вторых, что резко подняло её авторитет во власти. В 1969 году актриса вступила в ряды КПСС, а два года спустя она стала кандидатом в члены ЦК КП Латвии. В своём театре она тогда же возглавила партийный комитет.

Все эти поступки актрисы вызвали скрытое, а то и явное осуждение её коллег, которые полагали, что столь тесное «хождение во власть» есть проявление исключительно меркантильных интересов с её стороны. Дескать, таким образом она пытается упрочить своё ведущее положение в искусстве, заручившись для этого поддержкой сильных мира сего. Может, и есть доля истины в этих умозаключениях, однако всего лишь доля. Другая правда состояла в том, что Артмане добилась славы собственным трудом, поскольку талант человеку никакой властью свыше не даётся. Он или есть, или его нет. У Артмане было высокое дарование, что и сделало её поистине всенародно любимой актрисой.

Что же касается особых отношений актрисы с советской властью, то и здесь всё было закономерно. Вспомним, что в буржуазной Латвии Артмане, будучи дочерью батраков, никогда бы не смогла стать тем, кем она стала при Советах. Так что благодарить советскую власть ей было за что, и служение народной власти Артмане не считала для себя чем-то аморальным. Так обязан был поступать любой честный человек, который прекрасно понимал влияние этой власти на свою собственную судьбу. Такая позиция была куда честнее, чем позиция тех, кто получал из рук от этой власти все мыслимые награды, а за глаза её проклинал.

Между тем новую волну популярности Артмане пережила в 1978 году, когда на телевизионные экраны вышел новый фильм с её участием — «Театр» режиссёра Яниса Стрейча (по одноимённому роману С. Моэма). Актриса сыграла в нём приму театра Джулию Ламберт, которая до самозабвения любит свою профессию, но при этом ведёт двойную жизнь: имеет влиятельного мужа, но заводит себе на стороне молодого красавца любовника. Кстати, многие люди после этого фильма стали проецировать его сюжет на жизнь самой Вии Артмане: дескать, для неё это кино автобиографическое. Особенно много разговоров на этот счёт было в Латвии, где многие знали о том, что личная жизнь актрисы далека от идеальной. Периодически маленькую республику будоражили слухи о скандалах, происходивших в семье Артмане. И эти слухи имели под собой реальную основу.

Дело в том, что муж актрисы Артур Димитрис в последние годы много пил и на этой почве позволял себе, мягко говоря, некрасивые поступки: устраивал дома шумные разборки, иногда даже поднимал руку на жену. Его неоднократно предупреждали, чтобы он вёл себя прилично (напомню, что Артмане в 1971–1976 годах была кандидатом в члены ЦК КП Латвии, депутатом Верховного Совета республики, а также возглавляла Союз театральных деятелей Латвии и была членом Советского комитета защиты мира), но Димитрис не относился к тем людям, которые умеют держать данное ими слово. В итоге эти скандалы то затухали, то возникали снова.

На этой почве заметно изменился характер и у сына актрисы — Каспера. В середине 70-х он связался с дурной компанией, стал, как отец, выпивать, а потом и вовсе увлёкся наркотиками. В итоге всё это могло закончиться для парня весьма печально, не прими сама Артмане экстренных мер, для того чтобы вытянуть сына из трясины. Однажды его задержали и посадили в одиночку, чтобы он понял, наконец, что шутить с ним никто не собирается. Как ни странно, но после этой «посадки» Каспер и в самом деле взялся за ум. Более того, он и отцу заявил, что если тот ещё раз поднимет руку на мать, то дело будет иметь лично с ним.

Тем временем в 1985 году к власти в СССР пришёл М. Горбачёв, началась перестройка. При его активной поддержке спустя год новые руководители в советском кинематографе взяли курс на постепенный отказ от социалистического реализма. Внедряемый ими «реализм» достаточно быстро сменил ориентиры в искусстве — с оптимизма на пессимизм. В народе такого рода искусство метко прозвали «чернушным». Естественно, в таких условиях в первую очередь оказались ненужными именно те творцы, талант которых нёс в себе оптимистическое начало. К таким людям относилась и Вия Артмане. Кроме этого, новые властители припомнили ей её «брежневское» прошлое: все её звания, работу в партии и т.д.

В итоге во второй половине 80-х Артмане была фактически вытеснена из кинематографа, как и большинство её коллег, кто верой и правдой служил советской власти. Последней работой Вии Артмане стала роль в фильме Валерия Тодоровского с характерным для того времени «чернушным» названием «Катафалк» (1990), где актриса сыграла роль жены престарелого партийного функционера.

После развала СССР, в 1991 году, карьера Артмане в кино прекратилась, и осталась лишь работа в Художественном театре имени Яна Райниса, где она считалась одной из старейших актрис. Правда, и там ролей у неё было немного. А затем, когда новые буржуазные правители взяли курс на размежевание с Россией, у Артмане наступила чёрная полоса в жизни и творчестве.

Началось всё в 1994 году, вскоре после того, как в Латвии был принят закон, согласно которому бывшие жители республики, покинувшие её сразу после установления советской власти, имели право получить обратно свою собственность. В итоге у Артмане была отобрана её рижская квартира, в которой она прожила почти 30 лет. Причём актрису больше всего поразил не сам факт отъёма у неё жилплощади, сколько отношение к ней новых правителей. Когда она пыталась найти у них защиту, те прямым текстом говорили ей, что она должна «убираться к русским коммунистам». И это говорилось по адресу той, которая на протяжении долгих лет была гордостью Латвии не только в пределах республики, но и далеко за её рубежами. Другое дело, что для новых правителей страны она никогда не могла стать близкой: ведь она была для них батрачкой, которая сменила прежнюю, буржуазную элиту. Теперь потомки той элиты брали реванш.

В те годы Артмане продолжала играть в Художественном театре имени Я. Райниса, но обстановка в театре для неё заметно осложнилась — руководство откровенно стало выдавливать её из труппы. И это накануне 50-летия её пребывания там. От всех этих переживаний у Артмане случилось подряд два инсульта. И только чудо врачей спасло её тогда от смерти.

После лечения актриса вновь вернулась на сцену. Но поскольку последствия болезни всё равно давали о себе знать, Артмане всё-таки пришлось покинуть труппу и уйти на пенсию. С этого момента латвийское искусство, по сути, забыло о ней. Её фильмы советской поры оказались под запретом на латвийском ТВ, а в печатных СМИ её имя практически не упоминалось. Что неудивительно, поскольку Артмане не пошла по проторённой дорожке многих своих коллег — таких же, как она, бывших советских кумиров, которые в новых условиях легко отреклись от своих прежних идеалов и принялись на чём свет стоит ругать прежнюю власть. Например, популярный некогда литовский актёр Донатас Банионис, который в советские годы был обласкан не менее, чем Артмане (член КПСС с 1960 года, народный артист СССР с 1974 года, депутат Верховного Совета СССР 9-го созыва и т.д.), теперь в своих интервью заявлял: «В Литве все были просто счастливы, когда пришли немцы. Перед самой войной были страшные аресты, депортации. У меня на глазах в грузовики заталкивали семьи с маленькими детьми и в товарных вагонах отправляли неизвестно куда. В театре мы все мечтали, чтобы пришли немцы, боялись, что вывезут всех, всю Литву… 80% людей ликовали, но потом увидели, что всё то же самое. Но не хуже, чем большевизм. После войны Литва была вновь оккупирована…»

Между тем во времена пресловутой «большевистской оккупации» Литва превратилась в индустриальную республику, общий объём промышленной продукции которой в сравнении с годами буржуазной власти увеличился в 56 раз. Одних театров в небольшой по территории Литве (население её на момент распада СССР составляло чуть больше 3,5 млн. человек) функционировало одиннадцать, причём один из них — Паневежский — долгие годы возглавлял (и возглавляет до сих пор) именно Д. Банионис.

Ничего подобного про прежнюю власть Вия Артмане никогда не говорила. Она и здесь оказалась выше и благороднее остальных своих коллег. За что ей, конечно же, стоит воздать особую хвалу. Именно поэтому в России её имя по-прежнему очень популярно. Здесь до сих пор на телевидении можно увидеть её старые фильмы, а СМИ периодически печатали интервью с ней. В 2000 году Артмане даже снялась в российском кино: сыграла главную роль в телесериале про сыщика Настю Каменскую. Это была её последняя большая роль в кино.

Последние годы жизни Артмане прожила в своём загородном доме под Ригой. Там она вела достаточно уединённый образ жизни. Рядом с нею были её дети: сын Каспер служил настоятелем деревенской церкви, а дочь работала художницей.

Вия Артмане прожила долгую и интересную жизнь. В творческой среде за сильный характер и красоту коллеги прозвали её «королевой». Между тем таких королев в советском искусстве было много, но Вия Артмане принадлежала к числу тех немногих, кто сумел добиться этого звания, стартовав буквально из самых низов. Из батрачек — в королевы.

(«Советская Россия» от 16 октября 2008 года)

РЕВАНШ ПРОИГРАВШИХ

(О фильме «Адмирал», и не только)

Долгие годы новый российский кинематограф находился на периферии монаршего внимания. Руководители страны практически игнорировали его, предпочитая заниматься другими средствами пропаганды (например, тем же телевидением и прессой), которые в новой России имеют куда более значительное влияние на умы людей, чем кинематограф. Однако теперь премьер-министр В. Путин во всеуслышание заявляет, что отныне руководство страны намерено всерьёз заняться проблемами большого кинематографа и на первом этапе даже выделит на так называемый госзаказ 2 миллиарда долларов. Этому заявлению можно было бы только порадоваться, если бы не одно «но»: госзаказ в сегодняшнем российском кино — это прежде всего поддержка тенденциозных, исключительно антисоветских фильмов вроде того же «Адмирала», который не случайно вышел на экраны страны аккурат в дни заявления премьера.

Было бы неверно считать, что антисоветизм в новой России начался с момента её создания — то есть в начале 90-х. На самом деле истоки его были заложены в годы горбачёвской перестройки. Не случайно практически все идеологи перестроечного антисоветизма плавно влились в ряды нынешних хулителей советской цивилизации, как в своё время уцелевшие в войне фашистские идеологи тут же встали под знамёна западных идеологических служб, развернувших «холодную войну» против СССР. Именно эти перестроечные идеологи и воспитали новое поколение своих продолжателей, творения которых в разных областях искусства мы имеем возможность наблюдать сегодня. Это поколение буквально впитало в себя то антисоветское мифотворчество, которое усердно вливалось в его умы и души на протяжении всех постсоветских лет, и теперь, судя по всему, будет выплёскивать его в общество с не меньшим энтузиазмом, чем его предшественники, прикрываясь высокими словами о возрождении России. Однако вот вопрос: можно ли что-либо возродить, втаптывая в грязь всё то положительное, что было создано твоими предшественниками? Сами хулители отсылают своих оппонентов к советскому опыту: дескать, тогдашняя идеология (тот же кинематограф) также занималась обличением прежнего режима. Однако была ли в этом обличении схожесть с тем, что мы видим сегодня? Давайте разберёмся.

Первым мощным произведением на тему обличения царского режима в советском кино был фильм «Броненосец „Потёмкин“» Сергея Эйзенштейна, вышедший на экраны страны в декабре 1925 года. Как писала советская критика, «разоблачая зверский режим самодержавия, фильм проповедовал любовь и уважение к человеку, утверждал тот подлинный гуманизм, во имя которого поднимались народные массы в революцию 1905 года, во имя которого они поднялись и победили в дни Великой Октябрьской революции…».

Отметим, что фильм не снискал особых лавров в советском прокате (в лидерах тогда ходил «Багдадский вор» с Дугласом Фербенксом в главной роли), но был всячески поддержан официальной критикой, а также замечен и за рубежом. На Парижской выставке 1926 года он был удостоен приза, а в США в том же году Американская академия киноискусств признала его лучшим фильмом. Однако русская эмиграция встретила ленту с возмущением, назвав её «клеветой на царскую Россию». Много позже их позицию озвучит писатель А. Солженицын. Дословно это выглядело следующим образом:

«Мировая громовая слава „Броненосца "Потёмкина"“, таран в пользу Советов, а по сути своего воздействия на широкую публику — безответственное вышивание по русской истории, взвинчивание проклятий на старую Россию, с измышленным „кинематографическим“ аксессуаром: как будто накрыли толпу матросов брезентом для расстрела (и вошло в мировое сознание как исторический факт) да „избиение“ на одесской лестнице, какого не было…»

Писатель прав, когда утверждает, что Эйзенштейн в своём фильме допустил определённые измышления в целях демонизации царского режима. Но это была его сознательная позиция. Во-первых, как человека, которому советская власть дала всё: при царском режиме и его «черте оседлости» еврей Эйзенштейн вряд ли смог бы стать тем, кем он стал после Октября 17-го — великим кинорежиссёром. Во-вторых, как идеологического работника, который чётко следовал в фарватере творимой в советской России мифологизированной истории. Причём не надо бояться слова «мифологизированная», поскольку иных историй в природе не существует (кто заявляет обратное, тот попросту лукавит). Касаясь советской мифологии, отметим, что, несмотря на все её издержки, в целом она была делом благим. И Эйзенштейн в своём фильме творил миф-созидатель, который вдохновлял его соотечественников на самоотверженный труд на благо Отечества (этот миф он успешно разовьёт и в следующих своих фильмах: «Октябрь» и «Александр Невский»). А вот тот же Солженицын, который 40 лет спустя напишет книгу «Архипелаг ГУЛАГ», сотворит миф-разрушитель, который существенным образом поможет заокеанским стратегам «холодной войны» разрушить СССР и отбросить Россию на задворки истории.

Итак, мы подходим к главному. Та мифологизированная история, которая создавалась в Советском Союзе, исправно работала на благо подавляющего большинства людей, населявших его. Того самого народа, который совсем недавно был ничем, а стал всем. Эта мифология базировалась на принципах классовой борьбы и социальной справедливости, неся в себе мощный гуманистический заряд. То есть это была мифология созидания. Идеология постсоветской России проповедует уже иное: сохранив в себе классовую сущность, она резко сменила полюса — теперь она воспевает превосходство буржуазии, самого малочисленного класса страны. Естественно, что при таком раскладе ни о какой социальной справедливости речи не идёт, а значит, нет и никакого гуманизма. Это мифология разрушения (несмотря на то что она старательно рядится в тогу созидания). И тот же «Адмирал», где рябит в глазах от российских знамён, икон и высокопарных слов о славе отчизны, именно разрушает первородное понимание о социальной справедливости, поскольку нет в фильме ни одного героя-простолюдина — сплошь одни благородные дворяне-офицеры. Простой народ в фильме показан либо как убийца (в образе матросов-большевиков), либо как безликая масса, пушечное мясо, которых эти офицеры ведут в штыковую атаку ради победы… Чего? Да той России, где те же офицеры истязали шпицрутенами своих подчинённых, кутили и развлекались на балах, а народ горбатился на пашнях и в штольнях, образно говоря, за тарелку чечевичной похлёбки. Именно такую Россию строят сегодняшние её правители, которые являются прямыми последователями тех, кто проиграл сражение 90 лет назад. По сути, это реванш проигравших.

Вообще нынешняя российская историческая мифология — вещь по себе достаточно уникальная. С одной стороны, она провозглашает создание великой России, но с другой — своё созидание пытается строить, воспевая «подвиги» разного рода неудачников и никчёмных правителей, которые ничем, кроме поражений, в истории не прославились. Тот же адмирал Колчак — кто, как не жертва череды сплошных поражений? Как ни стараются авторы фильма романтизировать его и даже приписать ему вымышленные победы (что в рамках творимой мифологии вполне естественно), всё равно в итоге вынуждены показать всю никчёмность его стараний спасти прежнюю господскую Россию.

Глядя на эти потуги, невольно жалеешь нынешних идеологов, вынужденных обращаться за помощью к такому «материалу». Однако наравне с жалостью сердце переполняет и тревога. Тревога за то, что новое поколение россиян насильно толкают на путь, который ведёт не к созиданию России, а к её разрушению и духовному порабощению. К тому самому порабощению, которое сегодня, к примеру, демонстрируют наши недавние братские республики — Грузия и Украина. Ведь им тоже страсть как хочется влиться в западную цивилизацию, только пропуском туда для них может стать одно — втаптывание в грязь своей недавней, советской истории. Вот их правители и лезут из кожи вон, дабы разрисовать перед своими народами советские времена как оккупационные и начертать на своих знамёнах имена разного рода предателей и пораженцев. Тот же курс, по сути, взяли и российские правители. Поэтому странно читать в одной из либеральных газет стенания известного русского писателя, который обвиняет грузинские власти в том, что они создают у себя музей советской оккупации. Да у нас таким музеем вот уже 20 лет является чуть ли не вся Россия, где антисоветизм тоже стал государственной идеологией!

На одной из встреч премьер-министра Путина с фракцией КПРФ речь зашла именно об этом. Лидер коммунистов отметил, что «патриотизм и антисоветизм несовместимы». И посетовал на то, что большинство сегодняшних массмедиа заняли однобокую позицию: прославляют колчаковщину и поносят всё советское. На что Путин ответил: дескать, история должна преподноситься объективно — чтобы общество чувствовало себя единым. Однако, как говорится, устами премьера да мёд пить.

Взять тот же кинематограф. Внешне вроде бы соблюдается баланс интересов. На том же телевидении против череды антисоветских сериалов и документальных фильмов выставлены старые советские ленты, где Советский Союз представлен отнюдь не в образе «империи зла» и где красные побеждают белых. Однако, во-первых, этих фильмов становится всё меньше, во-вторых, крутят их не в самое удобное время (не в так называемый прайм-тайм) и без какой-либо рекламы. Но главное: эти фильмы молодёжь почти не смотрит, поскольку объективно ориентирована на более современное кино. А оно как раз всё сплошь антисоветское. За почти 20 лет существования новой России в ней не снято ни одного художественного фильма, где речь бы шла об успехах СССР. И даже в многочисленных фильмах о Великой Отечественной войне, вышедших в последние годы, начисто вычищена вся прежняя идеология: там советский народ сражается с оккупантами… сам по себе, без какого-либо участия советской власти. А если представители таковой и присутствуют, то исключительно в виде… палачей-энкавэдэшников.

Короче, нынешняя власть не хочет говорить в положительном ключе о советском прошлом и потому всячески препятствует появлению фильмов на эту тему. Хотя и провозглашает, что у нас в стране строится демократия. Но эта демократия только для избранных. И началась она именно в горбачёвскую перестройку, когда к власти в том же кинематографе пришли либералы. Те тоже провозгласили соревновательность в искусстве, которая на самом деле оказалась улицей с односторонним движением: «зелёный свет» на ней получали только те авторы, кто бросился разоблачать советское прошлое. Всех остальных от кинопроцесса отодвинули либо создали им такие рыночные условия, при которых снимать кино во славу советской власти было финансово невыгодно. Такая же ситуация сохраняется у нас и поныне.

Сегодняшним кинопроцессом в России верховодят всё те же деятели, кто стоял у истоков так называемой «базовой модели» советского перестроечного кино, которое стало рассадником самого чернушного в мире кинематографа. Эти деятели совсем недавно клепали фильмы, где Россия всячески поносилась и втаптывалась в грязь, теперь же они, следуя в фарватере новых веяний, резво переквалифицировались в её записных патриотов. Однако их «патриотизм» лишь раскалывает Россию, по сути толкая её к продолжению братоубийственной войны. Воспевая колчаков и понося большевиков, эти деятели лишь углубляют раскол в обществе. Ведь приверженцев последних сегодня не стало меньше и они отнюдь не желают мириться с тем, чтобы деяния их предков рисовались исключительно как череда сплошных преступлений. Однако сегодняшние колчаки в угаре реванша мечтают окончательно перетянуть чашу истории на свою сторону. И подспорьем им в этом служит, как ни странно… опыт самих большевиков, о котором говорилось выше.

Вспомним историю всё того же советского кинематографа. Как уже отмечалось, в нём тоже первые 30 лет представители враждебного лагеря (белогвардейцы) рисовались исключительно одной краской — чёрной. Классовый подход к событиям недавней истории в советском искусстве тогда превалировал и не давал иным точкам зрения себя проявить. Ситуация стала меняться после смерти Сталина, с наступлением так называемой хрущёвской «оттепели». Именно тогда классовая теория стала понемногу подвергаться сомнению. В кинематографе это первым сделал Григорий Чухрай, снявший фильм «Сорок первый» (1956). По его же собственным словам, «я постепенно стал понимать, что классовая борьба — это страшная борьба, когда народ разрывается пополам искусственно и течёт кровь. И вот это своё ощущение я тогда старался передать в „Сорок первом“…».

Тогдашняя позиция Чухрая объяснялась просто. Прошедший самую ужасную войну в истории человечества не в тыловых частях, а в самых что ни на есть боевых — Чухрай был десантником, — он был свидетелем стольких человеческих смертей и крови, что попросту устал от насилия.

«Я служил в воздушно-десантных войсках, когда я оказывался в тылу врага, то мне приходилось там буквально лицом к лицу встречаться с немцами, которых мы брали в плен. Вдруг я увидел во многих из них человеческое достоинство и скромность. И я понял, что меня обманывали, когда показывали картину „Если завтра война“, в которой все противники были дикарями, а наши солдаты полны благородства и героизма…»

Вернувшись с фронта ярым гуманистом, Чухрай (а в его лице речь идёт о многих фронтовиках) был уверен, что после столь кровопролитной войны мир попросту обязан измениться в лучшую сторону. Что каждый человек отныне должен стать гуманистом и забыть обо всех видах ненависти, начиная от расовой и заканчивая классовой. К сожалению, это оказалось заблуждением. Многие из поколения Чухрая слишком уверовали в гуманистическую идею, которая якобы овладела после войны всеми лучшими умами человечества.

Эстафету от Чухрая спустя десятилетие подхватило следующее поколение советских кинематографистов, представители которого стали создавать выдающиеся с точки зрения искусства, но весьма уязвимые с классовых позиций произведения вроде фильмов «Служили два товарища» (Евгений Карелов), «Адъютант его превосходительства» (Евгений Ташков), «Бег» (Александр Алов и Владимир Наумов) и т.д. В этих фильмах ставилась цель примирить две идеологии (красную и белую) и навсегда похоронить гражданскую войну в обществе. Вполне благородная цель, если бы не одно «но»: всё это происходило на фоне другой войны — «холодной». И одна из сторон — Запад — вовсе не собиралась допускать этого примирения. Более того, она всячески разжигала обратный процесс. Итогом всего этого стала горбачёвская перестройка, которая привела к разрушению СССР.

Учитывая весь этот опыт (классовые заблуждения коммунистов-гуманистов), идеологи сегодняшней России и строят свой кинематограф. В нём нет и, судя по всему, никогда не будет своих «Адъютантов его превосходительства», где бы белые и красные подавались с объективных позиций, когда пролитая обеими сторонами кровь делилась бы поровну. Вместо этого в новом российском кинематографе белым отведена роль благородных борцов за светлую идею, а красным — роль озверевшего быдла, которое ничего, кроме пули, не заслуживает. Можно, конечно, уповать на тот же советский опыт: как мы помним, большевики первые 30 лет вели себя в идеологии точно так же, а потом стали допускать и иные подходы. Однако сомнительно, чтобы мы дожили до своей «оттепели»: тот же Запад нам этого уже не позволит и разрушит Россию гораздо раньше её нового наступления.

Самое интересное в сегодняшней ситуации — это смычка многих русских патриотов с либералами-западниками, которые объединились и сообща «мочат» большевиков, в том числе и посредством кинематографа. Например, в том же «Адмирале» в небольшой роли Николая II снялся Николай Бурляев — один из лидеров патриотического крыла в российском искусстве (президент кинофестиваля «Золотой Витязь»). Неужели забыл уважаемый актёр и режиссёр, как те же либералы в горбачёвскую перестройку «мочили» его «Лермонтова» и на 20 лет уложили «на полку»? Фильм показали по ТВ только теперь (17 октября 2008-го), однако сделано это было тихой сапой: в утренние часы и по малорейтинговому каналу «Культура». Да и то лишь потому, что либералам в нынешних условиях нужно усиленно изображать из себя патриотов. Когда эта надобность отпадёт, то отпадёт и нужда в русских патриотах, поскольку этот союз всего лишь тактический, а не стратегический. Точно так же было и 20 лет назад: тогда многие патриоты перешли под знамёна либералов и, победив коммунистов, разрушили СССР, ввергнув Россию в пучину страшных потрясений. После чего патриотов быстренько выбросили из большой политики (даже их главного идеолога Александра Солженицына лишили всероссийского телеамвона).

Итак, всё идёт к тому, что либералы по ходу «патриотического марша» перестраивают свои ряды, перехватывают и водружают на свои знамёна чужие лозунги и в тактических целях заключают союзы со своими недавними оппонентами. Однако своим стратегическим воззрениям они не изменяют ни в политике, ни в идеологии. В обеих областях их целью является недопущение даже самой мысли о возврате к советскому проекту. Поэтому, несмотря на все их декларации о демократии, подразумевающей, в частности, и соревновательность идей, они никогда не допустят того, чтобы, к примеру, в кинематографе наравне с блокбастером «Адмирал» появился такой же блокбастер «Командарм» (о Михаиле Фрунзе). И всё потому, что Фрунзе воевал не за господ, а за простой трудовой народ, который в России по-прежнему составляет большинство. Ведь появись подобное кино, оно вновь заставит многих россиян размышлять о том, наследниками кого они являются, за что их предшественники жертвовали своими жизнями и кто теперь правит Россией. Именно поэтому не снимаются (и не будут сняты) современные блокбастеры о красных героях Гражданской войны, а старые советские фильмы об этом периоде истории постепенно вытесняются с ТВ и, за исключением безобидных юношеских сказок (вроде трилогии о «неуловимых»), больше никогда там демонстрироваться не будут. Эта «улица с односторонним движением» является сутью сегодняшней демократии по-российски (партия власти даже от дебатов со своими оппонентами отказалась), и конца ей не видно. Во всяком случае, в обозримом будущем.

(«Советская Россия», приложение «Отечественные записки» от 30 октября 2008 года)

НЕСГИБАЕМЫЙ КОЧЕТОВ

(35-летию со дня смерти писателя Всеволода Кочетова)

В истории поздней советской литературы есть целый ряд писателей, творчество и жизненная позиция которых до сих пор преподносятся обществу в уничижительном ключе. Особенно сильно в этом плане достаётся Всеволоду Кочетову, что, в общем-то, неудивительно. Ведь этот человек был не только известным писателем, но ещё и одним из лидеров той части советской интеллигенции, которая в годы хрущёвской «оттепели» и после неё отчаянно пыталась предотвратить гибель советской империи, но так и не была услышана высшим руководством. В итоге, после того как пал СССР и к власти пришли именно те, с кем боролся Кочетов, они стали делать всё для того, чтобы его политическое наследие было навсегда похоронено под грудами лжи и полуправды. Однако не пришла ли пора сегодня взглянуть на это наследие под другим углом зрения? Тем более что оно не утратило своей актуальности и поныне.

Всесоюзная слава пришла к Кочетову в 40 лет, когда в 1952 году свет увидел его роман «Журбины», в котором речь шла о трёх поколениях рабочей династии судостроителей. Два года спустя кинорежиссёр Иосиф Хейфиц экранизировал этот роман под названием «Большая семья», умножив славу Кочетова: фильм собрал около 20 миллионов зрителей и был отмечен одним из призов на Каннском кинофестивале. После этого из-под пера писателя появилось ещё несколько произведений (некоторые из них опять были экранизированы), которые хотя и не достигли славы «Журбиных», однако заставили заговорить о нём как об одном из наиболее талантливых литераторов, писавших в жанре «рабочего романа».

Не меньшую славу Кочетов приобрёл и на политическом поприще, активно включившись в ту внутрипартийную борьбу, которая разгорелась в советской правящей элите вскоре после смерти Сталина. Условно эту элиту можно было разбить на два крыла: державники (к ним относились сталинисты, почвенники и центристы-государственники) и либералы-западники. Кочетов относился к первому крылу, к группе сталинистов. Их отличие от остальных державников заключалось в самом их определении — «сталинисты»: они исповедовали более жёсткие методы в руководстве страной, в классовом подходе к событиям, происходящим как внутри страны, так и во вне её. В своих воззрениях они исходили из того, что «холодная война» сродни войне «горячей» и поэтому требует от советских людей не меньшей мобилизации и бдительности.

Другие державники смотрели на «холодную войну» несколько проще. Они считали устаревшим сталинский лозунг о том, что по мере строительства социализма классовая борьба обостряется, и полагали, что с господами капиталистами рано или поздно можно договориться жить если не в согласии, то в мире. Почвенники к тому же стояли на националистических позициях и особо отстаивали приоритет титульной нации (русских) над остальными. Отметим, что сталинисты, среди которых тоже было немало русских (к примеру, тот же Кочетов), во многом разделяли национализм почвенников, однако он в их понимании опять же основывался на сталинском подходе: примерно с середины 30-х годов вождь народов начал выделять русских из всех наций, населявших СССР (особенно заметно это было в идеологии), однако этот процесс имел свои пределы и жёстко пресекался, если рамки, очерченные Сталиным, нарушались (пример: «ленинградское дело» конца 40-х).

Что касается либералов-западников, то они стояли на позициях более тесного сотрудничества с Западом, которое, по их мнению, сулило СССР большие выгоды: во-первых, если не окончание «холодной войны», то, во всяком случае, снижение её накала, и во-вторых — мощный рывок в политическом и экономическом развитии посредством введения в советскую систему элементов западной демократии и рыночного хозяйства. Принципиальное разногласие между державниками и западниками проходило именно по границе вопроса о размерах и формах сближения с Западом: в то время как центристы и почвенники в целом были готовы поддержать подобное сотрудничество, сталинисты выступали за существенное ограничение таких контактов и их жёсткую фильтрацию (например, для них было категорически неприемлема установка связей почвенников с белогвардейско-монархической эмиграцией в Европе).

Наверное, единственным пунктом, где сходились интересы всех перечисленных выше групп, была позиция к репрессивной политике Сталина в отношении самой элиты. Оно было отрицательным. В итоге в этом вопросе был достигнут консенсус, то есть на смену репрессиям должна была прийти более мягкая и щадящая политика, которая убирала из сталинской конструкции страх представителей элиты за свою жизнь, заменив его страхом за свою карьеру. Для этого была сужена роль главного репрессивного органа — КГБ. Как покажет будущее, во многом именно эта реформа и приведёт в итоге к перерождению большей части советской элиты и предательству ею интересов страны.

Отметим, что западные спецслужбы не только хорошо были осведомлены о всех нюансах существующих разногласий внутри советской элиты, но и тщательно их изучали и, что называется, «вели» — то есть постоянно пытались на них влиять как внутри страны, так и вне её. Для этого в ЦРУ в самом начале 50-х годов был значительно расширен «советский отдел» посредством включения в него филиалов из дочерних спецслужб практически во всех западных странах (например, издат