/ Language: Русский / Genre:nonf_biography / Series: Свет погасших звезд

Свет погасших звезд. Люди, которые всегда с нами

Федор Раззаков

Андрей Миронов, Юрий Никулин, Аркадий Райкин, Иннокентий Смоктуновский, Николай Рыбников, Василий Шукшин, Леонид Филатов, Любовь Полищук. Эти люди остались в памяти многих поколений зрителей. Выдающиеся артисты – кумиры миллионов. Без преувеличения, их знала вся страна, они были любимы всеми. Многим казалось, что кумиры добились в жизни всего, и видели только глянцевую сторону их успеха. Но была у них и простая, обыденная жизнь, о которой знали только близкие. Почти каждый день в году памятен нам именем выдающегося человека и, пожалуй, стоит вспомнить о нем в этот день, узнать некоторые неизвестные подробности его жизни и творчества, чтобы лучше понять, чем он жил и как пролегал его тернистый путь к вершине.

Свет погасших звезд. Люди, которые всегда с нами Эксмо Москва 2007 978-5-699-20983-5

Федор Раззаков

Свет погасших звезд. Люди, которые всегда с нами

Предисловие

На телеканале ДТВ вот уже второй сезон выходит передача «Как уходили кумиры» – экранизация моей одноименной книги, выпущенной издательством «Эксмо» весной 2005 года. Идея телеверсии принадлежит известному самарскому тележурналисту Виталию Добрусину. Именно он той весной приехал по служебной необходимости в Москву, купил «Кумиров» и уже по ходу чтения понял – здесь есть благодатный материал для экранизации. Ведь с тех пор как на российском телевидении перестала выходить цикловая передача Леонида Филатова «Чтобы помнили» (она закончилась со смертью автора в 2003 году), дефицит подобных передач на нашем ТВ стал ощущаться особенно остро. В итоге руководство канала ДТВ в содружестве с издательством «Эксмо» и телекомпанией «Инфотон» решило начать цикл передач об ушедших кумирах отечественного искусства, литературы и спорта. Причем все происходило стремительно: в мае начались предварительные переговоры, а уже спустя три месяца – 15 августа 2005 года – проект стартовал в эфире с передачи о Викторе Цое.

Несмотря на то что материалом для передачи послужила книга «Как уходили кумиры», ее формат вышел далеко за пределы книги, по сути став экранизацией и других моих книг, выходивших ранее под названием «Досье на звезд». Вот почему написание сценариев первых ста серий цикла легло в основном на мои плечи. После чего с января 2006 года материал для сценариев подбирали уже другие люди – штатные авторы «Инфотона», а я занялся другими книжными проектами.

Между тем успех телесериала «Как уходили кумиры» оказался настолько рейтинговым, что руководство ДТВ решило не только повторить цикл (то есть запустило его снова), но и продолжило выпускать новые серии в выходные дни (до этого он выходил строго по будням) в увеличенном формате – уже по 45 минут. В итоге на сегодняшний день свет увидели уже более 250 серий, что является рекордом для российского телевидения: таких протяженных документальных сериалов у нас еще не было. Этот успех, а также желание опубликовать весь материал, не уместившийся по разным причинам в формат телепередачи, и подвигли меня и издательство «Эксмо» выпустить этот двухтомник.

Август

3 августа – Иннокентий СМОКТУНОВСКИЙ

Слава актера началась на последнем этапе хрущевской «оттепели», в первой половине 60-х. Это было время диссидентствующих интеллигентов, которые маялись поисками демократических свобод. Актер сумел стать их кумиром, блестяще сыграв принца Датского Гамлета советского розлива. Следом за интеллигенцией актер так же легко пленил и более простого зрителя, представ на экране в образе чудаковатого вора, угонявшего автомобили у советских нуворишей, а деньги от их продажи перечислявшего в детские дома. С этого момента стало ясно: актеру подвластны любые роли.

Иннокентий Смоктуновский (настоящая фамилия – Смоктунович) родился 28 марта 1925 года в деревне на севере Томской области, в семье рабочего (кроме него, в семье росли еще двое сыновей и две дочери). В 1929 году, спасаясь от голода, Смоктуновичи переехали в Красноярск. Здесь глава семьи устроился работать в порт, а мать – на колбасную фабрику. Последнее обстоятельство очень помогло Смоктуновичам – мать часто приносила домой кости с мясом, из чего приготовлялся замечательный суп. Однако так продолжалось недолго: в 1932 году грянул новый голод, и мать потеряла свое место на фабрике. Чтобы спасти детей, Смоктуновичам пришлось пойти на крайние меры: Иннокентия и Володю они пристроили в семью сестры матери Надежды Петровны, а себе оставили самого любимого – младшего сына Аркадия.

В Красноярске Смоктуновский окончил среднюю школу (в ней он посещал драмкружок), потом некоторое время учился в школе киномехаников. Однако уже шла война, и вскоре Смоктуновского призвали на службу: он попал в Киевское военно-пехотное училище. В 1943 году попал на фронт. Участвовал в сражении на Курской дуге, в форсировании Днепра, освобождении Киева. 3 декабря того же года в одном из боев под Житомиром Смоктуновский был захвачен в плен. Каким образом ему, еврею, удалось избежать расстрела, история умалчивает. Но он не только выжил, но и сумел вскоре сбежать из плена.

Когда их колонну немцы гнали в Германию, Смоктуновский сбежал от конвоиров, спрятался под мостом и остался незамеченным. В течение нескольких недель он скитался по лесам, пока его, умирающего от истощения, болезни и нервных потрясений, случайно не нашла бабка-украинка из Каменец-Подольской (ныне Хмельницкой) области. Она выходила его и даже направила к партизанам, действовавшим недалеко от этих мест. А через некоторое время наш герой вновь попал в действующие войска и вместе с ними дошел до Берлина.

Вернувшись на родину, в город Красноярск, Смоктуновский не сразу решил, какой из профессий себя посвятить. Мечты о театре тогда не было и в помине, поэтому сначала он учился на фельдшера, затем какое-то время работал в порту рабочим. Но от судьбы не уйдешь. В один из дней его приятель отправился поступать в театр-студию при Красноярском театре имени Пушкина, и вместе с ним за компанию поехал и наш герой. Приняли обоих. Так началась творческая карьера Смоктуновского.

Студийцы довольно быстро попадали на сцену театра и играли как в массовке, так и маленькие роли. Не стал исключением и Смоктуновский: за короткое время он успел отметиться выходами в спектаклях «Иван Грозный», «Золушка», «Давным-давно» и др. По его же словам: «Когда я статистом пришел в театр, первым моим чувством был страх перед публикой. В озноб бросало. И без того тихий голос становился едва слышным. Не знал, куда себя деть, что делать с руками и ногами. Ощущение ужасающее! Нужно было как-то выбираться из этой нервной лихорадки, из неведения, как держаться, нужно было искать дорогу к покою на сцене, обрести себя».

Отмечу, что «обретение себя» нашим героем шло очень непросто. Уже тогда его отличал от других актеров труппы крайне неуживчивый характер. Он все чаще стал выражать свое недовольство режиссеру театра, и тот в конце концов не выдержал и в 1946 году выгнал Смоктуновского из театра.

Из Красноярска начинающий актер отправился в Норильск, где устроился в труппу Второго заполярного театра драмы и музыкальной комедии. Его талант сразу отметили, и роли посыпались как из рога изобилия. (Именно здесь он, по настоянию режиссера театра, сменил свою настоящую фамилию Смоктунович на Смоктуновский.) Причем среди этих ролей было и несколько главных. Работа у актера спорилась, и казалось, что в театре он задержится надолго. Однако это оказалось не так. После четырех лет интенсивной работы ему вновь пришлось уехать, в первую очередь из-за угрозы собственному здоровью: климат в Норильске был суровый, питание скверное, и у Смоктуновского начался авитаминоз. На дворе стоял 1950 год.

Смоктуновский уезжает в южный город Махачкала. Здесь он устраивается в труппу Дагестанского русского драматического театра имени Горького. Однако работа в театре оказалась еще более короткой, чем на предыдущем месте: в 1952 году актер перебирается в Сталинград.

Этот город Смоктуновский выбрал не случайно. Дело в том, что, разрушенный почти до основания фашистами, Сталинград поднимался из руин благодаря поддержке всей страны. Из самой Москвы туда шла посильная помощь, восстанавливался и местный театр имени Горького. В 1952-м здание театра построено в содружестве с московскими архитекторами и считалось одной из удачных новостроек города (оно имело лепные украшения, дубовый паркет, мебель из полированного бука, а люстра в фойе весила 1500 кг и насчитывала 30 тысяч подвесок хрусталя!). Шефство над этим театром взяли несколько прославленных столичных театров, и даже Большой театр. Именно в труппу Сталинградского театра и попал наш герой.

В Сталинград Смоктуновский приехал со своей женой – актрисой Риммой Быковой. Их, как и большинство приезжих актеров, поселили в общежитие, и работа в театре закипела. Первой его постановкой стала пьеса М. Горького «На дне», которая имела неплохую критику. Через некоторое время свет увидела пьеса «Укрощение строптивой» В. Шекспира, в которой Смоктуновскому досталась эпизодическая роль слуги Бьонделло. Однако сыграл он ее так, что в журнале «Театр» (№ 12 за 1954 год) критик Л. Новоселицкая написала об актере хвалебную статью.

Затем был «Ревизор» Н. Гоголя. Здесь нашему герою поначалу ничего не светило, однако в дело вмешался случай. Накануне премьеры заболел актер, игравший Хлестакова, и на роль ввели Смоктуновского. Правда, радовался он этой роли недолго: к следующему спектаклю основной актер выздоровел.

Зато в двух других спектаклях – «Доходное место» А. Островского и «Большие хлопоты» Л. Лэнга – Смоктуновского ждал успех. Обе роли были сатирическими, а это амплуа актеру давалось легче всего. Публике в этих ролях он явно нравился. Поэтому казалось, что теперешний коллектив во многом устраивает Смоктуновского и ему остается только одно: работать и работать. Но это была только видимость. При более глубоком рассмотрении наш герой и здесь испытывал ряд неудобств.

Во-первых, его все больше и больше не устраивал главный режиссер театра Фирс Шишигин. Человек с диктаторскими замашками, грубый и шумный, он буквально подавлял артиста своим темпераментом.

Во-вторых, Смоктуновского подвела его молодая жена, которая внезапно серьезно увлеклась только что прибывшим в театр молодым актером. Про эту связь стало известно Смоктуновскому, и он не сдержался. Во время одной из репетиций, когда его жена вышла на сцену, он внезапно вскочил с кресла и на весь зал закричал: «Уберите со сцены эту проститутку!» Cкандал удалось замять, однако Смоктуновского это не остановило.

В один из дней он выследил, как его жена и ее любовник коротали время в ресторане гостиницы «Интурист». Взяв с собой одного из своих приятелей, Смоктуновский подошел к их столику и, не говоря ни слова, схватил своего соперника за грудки. Его жена подняла шум, но это еще сильнее возмутило актера, и он принялся осыпать противника увесистыми тумаками. Тот тоже не остался в долгу, в результате чего потасовка приняла масштабы форменного дебоша с битьем посуды, женским визгом и т. д. Такое замять уже было нельзя. На следующий день собрался профком театра, на котором было единогласно принято решение: кто-то из супругов должен покинуть труппу. Этим кем-то стал Смоктуновский. Это было в январе 1955 года.

Незадолго до происшествия Смоктуновского увидела на сцене Сталинградского театра бывшая в городе проездом из Москвы С. В. Гиацинтова. Ей понравился молодой актер, и она сделала ему предложение перебраться в столицу. Он обещал подумать. И вот в январе 1955 года его желание стать москвичом утвердилось окончательно. Он послал телеграмму знаменитой актрисе, в которой сообщил: «Готов приехать постоянную работу. Сообщите когда чем сможете предоставить дебют уважением Смоктуновский». И хотя в ответной телеграмме С. Гиацинтова была довольно сдержанна и ничего ему не обещала, артист не стал больше раздумывать и отправился в Москву.

Покорение столицы далось Смоктуновскому буквально потом и кровью. Он показывался в Театр имени Ленинского комсомола, Театр сатиры, Театр драмы и комедии, Центральный театр Советской Армии, Драматический театр имени Станиславского, Театр-студию киноактера и ни в один из них принят не был. Он оказался в совершенно безвыходной ситуации и вынужден был жить как бомж. В потертом лыжном костюме он бродил по летней Москве, перебивался случайными заработками в Ленкоме, ночевал на лестницах в подъездах. И кто знает, как дальше сложилась бы его судьба, если бы не вмешалось само Провидение.

В один из тех дней он познакомился с девушкой по имени Суламифь, которая имела много друзей в столичной артистической среде. Одним из них был известный режиссер Л. Трауберг. Именно через него Смоктуновского удалось представить Ивану Пырьеву, который распорядился пристроить актера в Театр-студию киноактера. Режиссер Л. Трауберг вспоминал: «Как-то рассказал я Пырьеву: живет в Москве диковатый провинциальный актер, говорят, талантлив, ни угла, ни театра, ни маячащей роли в массовке. По амплуа – нечто вроде „неврастеника“. Пырьев брезгливо отмахнулся: „До чего же я этих неврастеников не терплю. Какой же он талант, если в Театре киноактера не состоит? Там все – таланты, сверхталанты! Пусть хоть один без таланта будет, неврастеник. Надо б ему комнатку в общежитии дать…“

После этого разговора Пырьев написал руководству Театра-студии киноактера письмо с просьбой взять к себе в штат актера Смоктуновского. Эта просьба была, естественно, выполнена, однако с новичка тут же взяли слово – не пытаться пролезть в кино. Наш герой такое слово дал, даже не подозревая, что через короткое время ему его придется нарушить.

Первым режиссером, снявшим Смоктуновского в кино, стал Михаил Ромм. Его жена актриса Елена Кузьмина играла в Театре-студии киноактера и вместе с нашим героем репетировала роль в маленькой пьесе Б. Шоу «Как он лгал ее мужу». Именно через нее Ромм и узнал о существовании талантливого актера. В те дни лета 1955 года он готовился к съемкам фильма «Убийство на улице Данте» и пригласил Смоктуновского на эпизодическую роль – молодого доктора, сотрудничавшего с немцами. По сюжету эпизод, в котором был занят Смоктуновский, длился несколько секунд: ему надо было войти в кабачок и сообщить, что к Мадлен Тибо едет сын Шарль. Вот что вспоминает об этом М. Козаков: «Этот актер (речь идет о Смоктуновском. – Ф. Р.) в кадре выглядел крайне зажатым, оговаривался, «порол» дубли, останавливался, извинялся… Ромм его успокаивал, объявлял новый дубль, но история повторялась… Михаил Ильич был сторонником малого количества дублей… А в злополучном эпизоде «кабачка» было дублей пятнадцать, не меньше, и ни одного законченного.

Нонсенс! Съемка не заладилась, нерв дебютанта передался всем окружающим. Этот застопорившийся кадр снимали чуть ли не всю смену. Забегали ассистенты режиссера, стали предлагать Ромму заменить бездарного актера. Ромм вдруг побагровел, стал злым (что с ним редко случалось) и шепотом сказал:

– Прекратите эту мышиную возню! Актер же это чувствует. Ему это мешает. Неужели вы не видите, как он талантлив?! Снимается первый раз, волнуется. Козакову легче: у него большая роль, он знает – сегодня где-то не выйдет, завтра наверстает, а вот этот эпизод – это дьявольски трудно! А артист этот талантлив, он еще себя покажет.

Надо сказать, что все, в том числе и я (к стыду своему), удивились словам Михаила Ильича о талантливости этого с виду ничем не примечательного провинциала. А им был Иннокентий Смоктуновский!»

В том же году он снялся еще в одной картине – режиссера с «Ленфильма» Александра Иванова «Солдаты». Здесь ему досталась небольшая роль солдата Фарбера. По мнению многих, уже в этой роли он проявил себя как незаурядный талант.

Стоит отметить, что среди множества советских актеров, прошедших войну, Смоктуновский, наверное, оказался единственным, кто практически не играл военных ролей. Лейтенант Фарбер стал первой и последней такой ролью в послужном списке актера. (В 1974 году Сергей Бондарчук пригласит его на роль военного хирурга в фильм «Они сражались за Родину», однако та роль была эпизодическая, длившаяся всего лишь около двух минут.)

В последующие год-два у Смоктуновского случилось еще несколько ролей в кино, однако к удачным их можно отнести с большой натяжкой. Например, в фильме «День первый» (1958) он сыграл большевика А. Антонова-Овсеенко, а в телефильме «Дорогой бессмертия» (1958) – чешского коммуниста Юлиуса Фучика.

Вышедший на экраны страны в 1957 году фильм «Солдаты» круто изменил судьбу нашего героя. На одном из просмотров его увидел режиссер Ленинградского Большого драматического театра Г. Товстоногов и был буквально пленен глазами Фарбера в исполнении Смоктуновского. В те дни в БДТ ставили «Идиота» Ф. Достоевского, и именно в нашем герое режиссер вдруг увидел идеального князя Мышкина (по другой версии, актера открыл Евгений Лебедев, который снимался с ним в картине «Шторм»). После этого последовал звонок в Москву и предложение Смоктуновскому приехать в Ленинград. Это предложение актер принял.

Когда он появился в БДТ, роль Мышкина репетировал другой актер. Поэтому ввод в роль «варяга» из Москвы был встречен большинством труппы враждебно. Какое-то время Смоктуновский сносил все обиды и насмешки стоически, но затем не выдержал: подал сначала одно, затем второе заявление об уходе. Но Товстоногов каким-то удивительным образом заставил его изменить свое решение. 31 декабря 1957 года в БДТ состоялась премьера «Идиота». Спектакль имел сенсационный успех. С этого момента, по мнению многих критиков, и началась настоящая актерская биография Смоктуновского.

В конце 50-х годов творческая судьба Смоктуновского развивалась вполне благополучно. На сцене БДТ он играл, кроме «Идиота», еще в двух спектаклях: «Кремлевские куранты» (роль Дзержинского) и «Иркутская история» (роль Сергея Серегина). В кино были роли в фильмах «Рядом с нами» (1958), «Ночной гость» (1959), «Неотправленное письмо», «До будущей весны» (оба – 1960).

В 1960 году судьба преподнесла Смоктуновскому новую встречу с режиссером М. Роммом. Дело было так. Ромм собирался ставить по сценарию Д. Храбровицкого фильм «365 дней», повествующий о физиках-ядерщиках. Первоначально на роль Ильи Куликова был утвержден актер Юрий Яковлев. Однако перед самым началом съемок он отправился на собственной машине на гастроли в Ленинград и попал в аварию. К счастью, все обошлось, но в больницу лечь актеру все-таки пришлось. Вот тогда и встал вопрос о его замене. Перебрав несколько возможных кандидатур, режиссер со сценаристом так и не сумели найти достойного на роль Куликова. И тогда Храбровицкий внезапно вспомнил про Смоктуновского. Причем поначалу Ромм был против его кандидатуры, но потом внезапно передумал.

Фильм «Девять дней одного года» (от прежнего названия «365 дней» пришлось отказаться) вышел на экраны страны в 1962 году и имел большой успех у зрителей. По опросу читателей журнала «Советский экран», он был назван лучшим фильмом года. В том же году его повезли на 13-й кинофестиваль в Карловы Вары, где фильм был удостоен высшей награды – Хрустального глобуса. А Смоктуновский был награжден премией за лучшее исполнение мужской роли.

Как пишет Е. Горфункель: «В тот период, примерно с 1959 по 1966 год, Смоктуновский – блистательный премьер киноэкрана. Фильмы с его участием получают десятки премий на кинофестивалях в разных странах, он приобретает международную известность. На родине зрители неоднократно выбирают его лучшим киноактером года. Он нарасхват среди кинорежиссеров и имеет очень высокий авторитет у коллег артистов. Начинающие играют „под Смоктуновского“, имитируя трепетность телесной и душевной организации и на свой лад изображая ритмическое своеобразие оригинала – вялостью темпов, расслабленностью движений. Возникают легенды о его жизни и странствиях. Считается, что ему под силу любая роль. В те годы вокруг него была атмосфера полного понимания и согласия. На каждое слово слышался отзыв…»

Еще больший успех ожидал артиста два года спустя, когда на экраны вышел фильм Григория Козинцева «Гамлет», в котором он сыграл главную роль – принца Датского. Но расскажем все по порядку.

Козинцев давно мечтал перенести «Гамлета» на экран – с 1954 года, когда поставил трагедию в театре, на сцене Ленинградского театра имени А. Пушкина. В течение восьми лет Козинцев вынашивал мысль об экранизации, делая наброски будущего сценария, придумывая мизансцены. Наконец, в начале 60-х, в разгар хрущевской «оттепели» он решился вынести эту идею на самый «верх», в Госкино. Там к этому отнеслись скептически, поскольку было ясно: Козинцев готовит не просто экранизацию, а фильм с огромной «фигой» (в годы «оттепели» это стало модным в среде советской либеральной интеллигенции – прятать в своих произведениях «фиги» против действующего режима). Поэтому режиссеру было отказано в экранизации, а повод был придуман такой: дескать, в мире уже сняли шестнадцать «Гамлетов», зачем еще один?

Однако Козинцев продолжал настаивать на своем. А поскольку сторонников у него в «верхах» тоже было немало («оттепель» вынесла наверх большое число либерально настроенных деятелей), им удалось пробить эту «брешь»: разрешение на экранизацию «Гамлета» было получено. Правда, опять с оговорками: министр культуры Екатерина Фурцева потребовала от режиссера сделать фильм цветным. Просьба эта была не случайной, а проистекала все из той же «фигобоязни»: цвет должен был разрушить мрачную атмосферу фильма, которая несла в себе главную аллюзию с современностью. Однако просьба министра была проигнорирована: все те же сторонники режиссера разрешили ему обойти эту просьбу и снимать картину в черно-белом изображении.

Подготовительные работы по фильму были уже в самом разгаре, а Козинцеву никак не удавалось найти актера на центральную роль – Гамлета. Режиссер был уже в отчаянии, когда на съемках какой-то картины внезапно не увидел Смоктуновского. И Козинцева осенило: это именно то, что надо! И, придя домой, он записал свои мысли в дневнике: «Я вернулся домой и знал, что Гамлет есть! И никаких сомнений, колебаний, фотопроб, кинопроб не было! Был Гамлет только такой и никакой другой!..»

Однако эту радость режиссера разделили далеко не все его коллеги по съемочной группе. Например, оператор Андрей Москвин и художник Сулико Вирсаладзе были категорически против кандидатуры Смоктуновского. Москвин так и заявил Козинцеву: «Не вижу в Смоктуновском Гамлета. Снимать его не буду. Внешность не подходит. Никакой гример не поможет».

В ответ Козинцев… взял другого оператора – Ионаса Грицюса, а Смоктуновскому предложил сниматься без всяких проб (случай редчайший в кинематографе). В ответ Смоктуновский написал ему письмо, в котором признавался: «Горд, счастлив, смущен и благодарен, но больше всего напуган. Не знаю, в какой степени смогу оправдать Ваши надежды – ни в театре, ни в кино ничего подобного мне еще делать не приходилось. Поэтому Вы поймете мою растерянность. Страшно, но не менее страшно хочется.

Совсем не верю в себя как в Гамлета. Если Вы сможете вдохнуть в меня эту веру, буду очень и очень признателен…»

Судя по всему, Козинцев веру в Смоктуновского вдохнул, раскрыв перед ним те идеи, которые он собирался вложить в свою экранизацию. Что это были за идеи? Говоря простым языком, они заключались в следующем. Так, под Данией-тюрьмой подразумевался Советский Союз. Козинцеву, как и всем либералам, казалось, что простому народу в нем живется крайне плохо и это терзает душу Гамлета, который олицетворяет собой в фильме совестливого героя-интеллигента. Зло в фильме изображают Клавдий и его приближенные – копии жестоких советских руководителей. Намеки на это весьма недвусмысленны: например, на свадебном пиру Клавдия вместо музыки звучат визгливые музыкальные шумы Д. Шостаковича – явный отсыл к статье «Сумбур вместо музыки», которую каждый либерал знал чуть ли не наизусть (по ним в этой статье великий композитор подвергался несправедливой обструкции, хотя на самом деле все было вполне уместно). В другом эпизоде умирающий Клавдий с ревом несется мимо своих изображений – намек на портреты членов Политбюро, которые висели в каждом правительственном кабинете, а также на улицах и площадях советских городов, – и т. д.

Весьма недвусмысленно в фильме изображался и народ – забитый и раболепствующий. Как пишет Е. Горфункель: «Массовые сцены фильма молчаливы и статичны, – мы видим колоритно некрасивые лица, как на подбор лишенные живого выражения. Молчаливость и монолитность толпы, ее „массовидность“, без разнообразия походок и обликов, – тоже образ, образ безмолвствующего народа…»

Конечно, одними этими идеями фильм не ограничивался, но интеллигенция в год выхода фильма на экран в основном судачила только о них. Что касается простого зрителя, то он вряд ли их понял, о чем можно судить и по тому, не слишком большому интересу, который к фильму был проявлен в общей массе зрителей: всего лишь 19-е место в прокате, чуть больше 21 миллиона зрителей. Но интеллигенция, повторимся, фильм оценила по достоинству: по опросу читателей журнала «Советский экран», он был назван лучшим фильмом 1964 года, а Смоктуновский – лучшим актером. Год спустя Козинцев и Смоктуновский были удостоены Ленинской премии.

Когда пытаешься понять, как получилось, что полный аллюзий фильм Козинцева удостоился самой высокой правительственной награды, в голову приходят разные мысли. Во-первых, власть не могла проигнорировать столь выдающееся произведение киноискусства, которое вызвало беспрецедентный фурор за границей: за 4 года он собрал 23 награды на различных кинофестивалях, в том числе и на Шекспировском кинофестивале в Висбадене (в Англии зрители вообще сочли советского Гамлета более современным, чем даже Гамлет Лоуренса Оливье). Во-вторых, это было явной уступкой либералам со стороны новых властей: сменивший Хрущева Брежнев избрал внутри страны политику компромисса между либералами и державниками и первые три года своего правления (до чехословацких событий в 1968 году) строго ее придерживался: поощрял то либералов, то державников.

Сразу после принца Датского Смоктуновский сыграл в кино… Ленина. Речь идет о фильме И. Ольшвангера «На одной планете», где речь шла об одном рабочем дне Ленина – с вечера 31 декабря 1917 года по 1 января 1918 года. Стоит отметить, что поначалу Смоктуновский собирался отказаться от этой роли, но у него из этого ничего не вышло. Его вызвали в Ленинградский обком партии и пообещали за роль Ленина дать новую квартиру, а также повысить актерскую ставку. А в случае, если он будет упорствовать, грозились «задвинуть» его кандидатуру при выдвижении на Ленинскую премию за фильм «Гамлет». Прикинув все «за» и «против», актер согласился.

Судя по всему, все происшедшее было не случайно. Ведь в советском кинематографе было достаточно прекрасных актеров, кто легко справился бы с ролью Ленина даже без всяких уговоров. Но выбрали почему-то именно Смоктуновского, который, во-первых, на Ильича был мало похож внешне, да и внутренне был далек от этого образа. Однако власти зациклились именно на нем. Видимо, таким образом они хотели смикшировать тот резонанс, который актер приобрел в кругах либералов в связи с ролью Гамлета.

Между тем в процессе работы над фильмом Смоктуновский серьезно заболел – у него обнаружился туберкулез глаз. Актер вынужден был лечь в одну из клиник на длительное лечение. Причем, удастся ли ему полностью восстановить здоровье, тогда было неизвестно, и съемки зависли на неопределенное время. Однако все обошлось. Актера выписали, и он благополучно доснялся в картине.

Фильм вышел на широкий экран в 1965 году и большого ажиотажа у зрителей не вызвал. А либеральная критика его и вовсе не заметила, поскольку прекрасно поняла уловку со Смоктуновским и не хотела этому подыгрывать.

В дни, когда эта картина только вышла на экран, режиссер Эльдар Рязанов внезапно предложил Смоктуновскому сыграть главную роль в своей новой картине «Берегись автомобиля». Причем в первоначальных планах режиссера было пригласить на роль честного автоугонщика Юрия Деточкина его тезку – Юрия Никулина. Но этот вариант не сложился – Никулин был занят на гастролях в цирке. Тогда Рязанов и обратил внимание на Смоктуновского. Но утверждение того на роль проходило трудно.

Особенно негодовал тогдашний министр кинематографии А. Романов. Он заявил: «Смоктуновский только что сыграл Ленина, а теперь будет играть жулика?! Исключено!» Однако Рязанов в конце концов сумел убедить его изменить свое решение. «Ведь у нас „жулик“ благородный, он персонаж глубоко положительный!» – уверял он министра. И уверил. Правда, потом ему пришлось уговаривать и самого Смоктуновского, который категорически не хотел сниматься из-за проблем со здоровьем. Но Рязанов сумел-таки уговорить и его: лично приехал к нему на дачу и дал письменное обещание выполнять во время съемок любые требования актера, связанные с его здоровьем.

Фильм «Берегись автомобиля» появился на экранах страны в 1966 году и стал тем самым фильмом в его биографии, который принес ему славу среди массового зрителя. Он занял в прокате 11-е место, собрав аудиторию в 29 миллионов человек. По опросу читателей журнала «Советский экран», Смоктуновский был назван лучшим актером года.

В том же году артист вновь вернулся на сцену БДТ, которую он покинул в 1960 году. Дело в том, что спектакль «Идиот» очень захотели увидеть зарубежные зрители на театральных фестивалях в Париже и Лондоне, поэтому Г. Товстоногов сделал предложение Смоктуновскому возобновить прерванное сотрудничество, и он согласился. В мае 1966 года БДТ выехал на гастроли, которые продолжались месяц. Смоктуновский сыграл 17 спектаклей и в каждом имел оглушительный успех. Как писал английский журнал «Plaus and Plauers»: «Исполнение Смоктуновским роли князя Мышкина возвышается над всеми остальными впечатлениями сезона».

Однако в конце 60-х годов у Смоктуновского внезапно обострилась болезнь глаз. Он практически перестал сниматься в кино, не играл и в театре. Творческий простой Смоктуновского продолжался до 1968 года. В том году сразу два режиссера предлагают ему главные роли в своих картинах: Игорь Таланкин роль композитора Петра Ильича Чайковского в одноименном фильме и Лев Кулиджанов роль Порфирия Петровича в фильме «Преступление и наказание». Обе эти картины вновь подняли Смоктуновского на гребень успеха. По опросу читателей журнала «Советский экран», он вновь (в четвертый раз!) был назван лучшим актером года, а на фестивале в Сан-Себастьяне его удостоили приза за исполнение главной роли в фильме «Чайковский». За роль Порфирия Петровича он в 1971 году получил Государственную премию РСФСР.

В начале 70-х годов Смоктуновский с семьей (жена, дочь и сын) переехали на постоянное жительство в Москву. Ему предложили работать в труппе Государственного академического Малого театра Союза ССР, и он это предложение принял. Его первой ролью там стал царь Федор Иоаннович в одноименной трагедии А. Толстого. Премьера спектакля состоялась 23 октября 1973 года. Причем состоялась вопреки желанию самого актера, который накануне премьеры вдруг призвал товарищей отказаться от показа, не дожидаясь провала. Однако те не вняли его призыву. Но для самого Смоктуновского спектакль вскоре закончился. В 1975 году, с десяти репетиций, на роль царя был введен Юрий Соломин, а наш герой ушел во МХАТ.

В 1974 году И. Смоктуновскому было присвоено звание народного артиста СССР.

Стоит отметить, что в отличие от многих своих коллег, которые от подобных наград, что называется, «бронзовели», Смоктуновский вел себя на удивление просто. Однажды с ним произошел такой случай. Его пригласили в один из областных центров и сообщили, что собираются выдвинуть его кандидатуру в Верховный Совет СССР. По этому случаю был устроен пышный банкет, во время которого почетному гостю предоставили первое слово. Смоктуновский встал со стула и внезапно сказал: «Вы только посмотрите, какое на этом столе изобилие! А в магазинах пустые полки. Как же нам сделать так, чтобы и на столах простых людей появились эти продукты?!» После этого выступления речей о том, чтобы выдвинуть Смоктуновского в депутаты, никто из присутствующих уже не заводил.

Про рассеянность актера в артистической среде ходили чуть ли не анекдоты. Кстати, сам он слушать и рассказывать анекдоты не умел. Однако человеком он был абсолютно разным, в какие-то моменты просто неожиданным. Вот лишь несколько случаев из его жизни.

Однажды актер отдыхал с друзьями на берегу реки, как вдруг невдалеке послышались истошные крики. Как оказалось, в воде тонула девочка. Не раздумывая ни секунды, Смоктуновский первым бросился на зов, хотя сам умел плавать кое-как. И девочку спас.

Другой случай произошел в Москве, когда артист работал в труппе МХАТа. Однажды после спектакля к нему подошел незнакомый молодой человек и буквально взмолился: «Иннокентий Михайлович! Моя любимая девушка считает меня неинтересным человеком. Не могли бы вы, выходя из театра, подойти ко мне и сказать: „Привет, Петя!“ Видимо, жалкий вид этого паренька настолько растрогал актера, что он согласился. Поэтому, когда он вышел на улицу, он сделал все, как его просили. И в ответ услышал неожиданное – парень вдруг повернул к нему свое раздраженное лицо и громко произнес: „Опять этот Смоктуновский! Как же он мне надоел!“ Самое удивительное, что актер на это совершенно не обиделся.

Однако вернемся в 70-е годы.

Тогда отношения с кинематографом у Смоктуновского складывались сложно. После роли Войницкого в «Дяде Ване» (1971) ему в течение последующих десяти лет ни разу больше не доведется играть главные роли. По мнению Е. Горфункеля: «Наступил момент, когда художник мог почувствовать, что усложнились его связи с публикой – он ее не устраивает, она его не понимает…» В те годы на счету актера были эпизоды в таких фильмах, как «Дочки-матери», «Исполнение желаний» (оба – 1974), «Романс о влюбленных», «Звезда пленительного счастья», «Выбор цели» (все – 1975), «Легенда о Тиле» (1977), «Степь», «В четверг и больше никогда» (оба – 1978) и др.

На сцене МХАТа Смоктуновский сыграл целый ряд классических ролей: Дорн в «Чайке», Серебряков в «Дяде Ване», Иванов в «Иванове», Иудушка Головлев в «Господах Головлевых».

В 80-е годы к Смоктуновскому вновь вернулись главные роли. Правда, это были в основном телефильмы: «Маленькие трагедии» (1980, реж. М. Швейцер), «Поздняя любовь» (1983), «Дети солнца» (1985), «Сердце не камень» (1989), «Дело Сухово-Кобылина» (1991; все четыре фильма снял режиссер Л. Пчелкин, с которым актер был знаком с 1970 года – с телефильма «Кража»).

Л. Пчелкин вспоминает: «Во время съемок „Детей солнца“ состоялся творческий вечер в санатории для генералов. Перед встречей Кеша признался мне, что у него шатается зубной протез. Я предупредил: „Если что случится, сразу уходи, я закончу встречу сам“. Протез выпал, когда Кеша читал монолог Гамлета. Я тогда впервые увидел, как он растерялся. Но… героически дочитал, немного шепелявя. Извинился, объяснил зрителям, что произошло (мне показалось, две трети зала так ничего и не поняли: генералы – аудитория тяжелая). И продолжил работать без трех передних зубов. Когда вечер закончился, я набросился на него: „Зачем себя так мучить?“ Он ответил: „Но они взяли билеты, заплатили деньги, я должен отработать“.

В 1990 году И. Смоктуновский был удостоен звания Героя Социалистического Труда.

Между тем в начале 90-х годов артист все чаще вынужден соглашаться играть так называемые «проходные» роли. (Хотя от хороших ролей он порой отказывался, как было в случае с фильмом Э. Рязанова «Небеса обетованные», где вместо него сыграл Олег Басилашвили.) Великий актер теперь позволял себе играть всяких недотеп или главарей мафии. На вопрос, почему он это делает, Смоктуновский в одном из интервью откровенно признался: «Раньше я строже относился к выбору ролей… А сейчас говорю – говорю это со стыдом – мной руководит другое. Спрашиваю: сколько вы мне заплатите за это безобразие?..» В этих словах была констатация той жуткой ситуации, которая сложилась в искусстве после развала Советского Союза. Хорошего кино тогда не снималось ВООБЩЕ, а жить актерам надо было. Вот и приходилось «плевать в вечность» (по меткому выражению Ф. Раневской).

В каких же картинах снимался Смоктуновский в начале 90-х? Перечислю лишь некоторые: «Дина» (1990), «Гений» (кстати, один из немногих достойных фильмов 90-х), «Осада Венеции», «Линия смерти» (все – 1991), «Убийца» (1992), «Вино из одуванчиков», «Хочу в Америку» (оба – 1993). За роль в картине «Дамский портной» (1991) Смоктуновский был удостоен приза «Ника» и отмечен дипломом на фестивале в Сан-Ремо. К тому времени в послужном списке актера было уже более 80 ролей в кино и на телеэкране и свыше 50 – в театре. Увы, но эти награды оказались последними в послужном списке актера.

Летом 1994 года Смоктуновский работал во МХАТе над ролью Арбенина в «Маскараде» М. Лермонтова. Премьера спектакля должна была состояться осенью, однако до нее наш герой не дожил. 3 августа он скончался в одном из санаториев под Москвой после очередного инфаркта.

Отмечу, что последний фильм с участием Смоктуновского назывался «Белый праздник» и в нем его герой умирал. Согласно поверью, которое существует в актерском мире, это плохая примета. В случае со Смоктуновским она сбылась.

В конце 93-го у Смоктуновского случился инфаркт, и он угодил в больницу. После лечения ему требовалось пройти реабилитационный курс, но он отправился на съемки зимней натуры – не хотел подводить коллег. Режиссер Леонид Пчелкин, который сам недавно перенес это же заболевание, умолял его поберечь себя, но Смоктуновский его не послушал.

По поводу смерти Смоктуновского существуют две версии. Одна принадлежит его родной сестре Галине Михайловне. Она утверждает, что ее брат умер по трагической случайности. Летом 1994 года он, будучи на съемках в Сочи, получил скорбное известие о гибели младшей сестры Зоси. Она пошла на кладбище навестить могилу близких, и там ее убили неизвестные, разрубив ей голову топором. Следствие предположило, что сестра актера стала жертвой грабителей, которые полагали, будто у нее, как у жены капитана дальнего плавания, есть при себе крупные деньги. Смоктуновский узнал об этой трагедии от своего брата Александра. Спустя два дня актеру стало плохо с сердцем и он скончался. И уже мертвого его привезли из Сочи в Москву.

Вторая версия принадлежит актеру Армену Джигарханяну (он снимался вместе со Смоктуновским в «Белом празднике») и является наиболее правдоподобной. Вот его рассказ:

«После съемок „Белого праздника“ я решил отдохнуть в подмосковном санатории имени Герцена, где я бываю почти каждый год. Там совершенно замечательные места. Туда же, как я знал, собирался и Смоктуновский.

До санатория я съездил на неделю на фестиваль в Калининград и приехал 2 августа. В тот же день встретился с Иннокентием Михайловичем и очень порадовался тому, как он выглядел – бодрым, здоровым, даже загорелым. Мы долго гуляли по аллеям санаторного парка, много разговаривали. Среди прочего промелькнула тема возраста, смерти, отношения к ней. Конечно, без тени предчувствия.

«Я много сыграл ролей, прожил интересную жизнь и смерти ни-сколько не боюсь» – это его слова.

Вечером разошлись по номерам, которые были почти рядом, в 9 вечера я включил телевизор, чтобы посмотреть программу «Время», но приемник барахлил, и я зашел к Смоктуновскому.

Мы вместе посмотрели программу, он предложил немножко выпить, и где-то после десяти мы расстались.

Утром, выйдя к завтраку, я не увидел его за соседним столиком: решил, что он на процедурах, подождал, а потом спросил у кого-то из сотрудников. Мне почему-то предложили подняться в свой номер, я заподозрил что-то неладное. Оказалось, что в три часа ночи Иннокентий Михайлович почувствовал себя плохо, вызвали врачей, реанимационную скорую помощь, но сделать уже нельзя было ничего…»

Прощание с И. Смоктуновским состоялось во МХАТе имени Чехова. Свой последний приют выдающийся актер обрел на Новодевичьем кладбище рядом с могилами певца Ивана Козловского и актера Олега Борисова, с которым он когда-то играл в одном театре – в БДТ.

6 августа – Анатолий ПАПАНОВ

Этого актера в равной степени любили как взрослые, так и дети. Взрослые восхищались им за то, что ему подвластны роли самых разных жанров – от комедии до драмы, а дети обожали его за уникальный голос, которым говорил знаменитый Волк из мультсериала «Ну, погоди!».

Анатолий Папанов родился 31 октября 1922 года в городе Вязьма в рабочей семье. Его родители: Дмитрий Филиппович и Елена Болеславовна. Кроме сына Анатолия, в семье Папановых был еще один ребенок – младшая дочь Нина.

Прожив несколько лет в Вязьме, семья Папановых перебралась в Москву, в дом, который стоял рядом с хлебозаводом. Местность эта называлась Малые Кочки. В столице Елена Болеславовна устроилась работать шляпницей-модисткой в ателье, Дмитрий Филиппович – завскладом. Что касается Папанова, то он здесь пошел в первый класс средней школы. В 8-м классе увлекся театром и поступил в школьный драмкружок.

В 1939 году Папанов окончил школу и устроился работать литейщиком в ремонтные мастерские 2-го Московского шарикоподшипникового завода. Но так как мечта о сценической деятельности уже крепко засела в его сознании, Папанов вскоре записался в театральную студию при заводе «Каучук». Отмечу, что в те годы это была известная студия, драматический коллектив которой прославился, получив первое место на Всесоюзном смотре художественной самодеятельности за прекрасно поставленную комедию Шекспира «Укрощение строптивой».

Помимо игры в студии, Папанов довольно часто появлялся в коридорах «Мосфильма», снимаясь в массовке самых разных картин. На его счету было участие в таких фильмах, как «Суворов», «Минин и Пожарский», «Степан Разин», «Ленин в Октябре», «Ленин в 1918 году», и других. Естественно, мечтой его тогда было попасться однажды на глаза какому-нибудь маститому режиссеру и сыграть пусть крохотный, но эпизод в его картине. Ведь столько было случаев, когда безвестные участники массовки именно так становились затем знаменитыми актерами. Но, увы, этой мечте Папанова тогда не суждено было сбыться. На него никто не обратил внимания. А потом случилось происшествие, которое едва не сломало жизнь начинающему актеру. Случилось это в 1941 году.

В то время Папанов работал на «Шарикоподшипнике», и в один из дней кто-то из рабочих его бригады совершил кражу: вынес с территории завода несколько строительных деталей. По нынешним меркам это не самое тяжкое преступление, но в те времена подобное каралось жестоко. Поэтому, как только обнаружилась кража, на завод приехала милиция и арестовала всю бригаду, в том числе и Папанова. Всех их посадили в Бутырку. Допросы вел умудренный опытом следователь, который не отличался чрезмерной кровожадностью. Вызвав на допрос Папанова, он, видимо, сразу понял, что этот наивный юноша вряд ли причастен к краже. Поэтому на девятые сутки он распорядился отпустить его из-под ареста.

Вернувшись домой, Папанов тут же попал под горячую руку своего отца. Тот не стал ни в чем разбираться, подошел к сыну и ударом кулака свалил его с ног. В своем рвении наказать сына отец явно переусердствовал: он не рассчитал силу удара, и Папанову пришлось в течение нескольких недель проваляться дома. А через три месяца началась война. Далее послушаем рассказ самого А. Папанова:

«Я попал на передовую юношей, лишь год назад окончившим школу. Мои ровесники вынесли на своих хрупких плечах огромную ношу. Но мы верили в победу, жили этой верой, испытывая ненависть к врагу. Перед нами был великий пример Чапаева, Павки Корчагина, героев фильма „Мы из Кронштадта“, по нескольку раз виденных фильмов о Максиме, „Семеро смелых“. Искусство кино воздействовало на нас неотразимо…

Мы спорили, строили планы, мечтали, но многие мои товарищи погибли на моих глазах. Разве забыть, как после двух с половиной часов боя от сорока двух человек осталось тринадцать?..»

В начале 1942 года едва не погиб и сам Папанов. Во время одного из боев на Юго-Западном фронте рядом с ним разорвался снаряд. К счастью, несколько осколков просвистели у него над головой и только один из них угодил ему в ногу. Однако ранение было тяжелым. После него Папанов около полугода провалялся в госпитале под Махачкалой и в конце концов с 3-й группой инвалидности был комиссован из армии.

Вернувшись в Москву в октябре 1942 года, Папанов подал документы в Государственный институт театрального искусства им. А. Луначарского. Художественным руководителем института в те годы был народный артист СССР Михаил Тарханов, который и решил судьбу нашего героя. Прежде чем принять Папанова в институт, Тарханов спросил его: «Но сможешь ли ты ходить без палки? Ведь актер не должен хромать». Папанов ответил: «Смогу». Да так уверенно, что сомнений в честности его ответа ни у кого не возникло. Его приняли на актерский факультет ГИТИСа, в мастерскую артистов МХАТа М. Орловой и В. Орлова. Именно там Папанов познакомился со своей будущей женой – Надеждой Каратаевой. Далее послушаем ее собственный рассказ:

«Мы с Толей должны были в этой жизни встретиться обязательно. Оба мы– москвичи, он жил на Малых Кочках, а я рядом – на Пироговке. Даже какое-то время в одной школе учились, но он раньше меня, и поэтому мы не знали друг друга…

Перед самой войной, в 1941 году, я поступила в ГИТИС на актерский факультет. Списки принятых в институт вывесили как раз 22 июня, поэтому учиться мне тогда не пришлось. Педагоги эвакуировались, а я решила уйти на фронт. Окончила курсы медсестер и устроилась работать в санитарный поезд. Работала два года. В 1943 году мой поезд расформировали, и меня отпустили на учебу в ГИТИС. Вот тогда я и увидела впервые Анатолия Дмитриевича. Он был в линялой гимнастерке, с нашивками ранений, с палочкой. Он хромал после ранения в стопу. У него не было двух пальцев на ноге…

Сначала у нас с Толей были просто приятельские отношения: мы жили рядом, вместе ездили на трамвае домой. Ездили, разговаривали – так это все и завязалось.

Роман наш с Анатолием Дмитриевичем начался во время летних студенческих каникул, когда мы поехали от райкома комсомола на обслуживание воинских частей в Куйбышев. Потом мы вернулись в Москву, и я сказала маме: «Я, наверное, выйду замуж».

Толя тогда был худой, шея тонкая. Я ходила к нему домой, он меня познакомил со своей мамой. Жили они бедно, и сказать, что он выгодный жених, было бы неправдой. Единственное, на нашем курсе он был первым учеником.

Я, признаюсь, была довольно симпатичной девушкой. У меня была коса, и все говорили, что я красавица в русском стиле. И вот я как-то маме говорю: «Я тебя познакомлю с парнем, за которого хочу выйти замуж». Он к нам пришел, посидели, потом я его проводила до двери – у нас был такой длинный коридор. Вернулась в комнату и спрашиваю: «Мама, ну как?» Она говорит: «Дочка, ну вообще-то он, наверное, хороший парень, только что-то не очень красивый». Это вызвало у нее сомнение: вроде дочка в театральном учится, там, как она считала, одни красавцы, а она вдруг выбрала себе такого, не очень… Я ей говорю: «Мама, он такой талантливый, такой интересный человек!» Она: «Все-все-все, я не возражаю».

Для меня 1945 год очень важный и, мало того, очень радостный год. Во-первых, потому что закончилась война, во-вторых, мы закончили ГИТИС, а в-третьих, мы поженились. 9 мая был День Победы, а 20 мая у нас была свадьба.

Во время нашей свадьбы внезапно погас свет. Мы зажгли свечи, и через некоторое время у всех носы были черные от копоти. Свадьба была, конечно, очень скромная, у меня дома. Нас поздравлял весь курс, кстати, мы единственные на курсе стали мужем и женой…

Толя переехал ко мне. Я с мамой и отцом жила в «веселенькой» квартире, где в коридор выходило 13 дверей и за каждой проживала семья…»

Осенью 1945 года Папанов и Каратаева закончили ГИТИС. Выпускной экзамен у Папанова состоялся 11 ноября. В спектакле «Дети Ванюшина» он играл Константина, который по возрасту был моложе артиста, а в комедии Тирсо де Молины «Дон Хиль – Зеленые Штаны» – глубокого старика. Экзамен Папанов сдал на «отлично». После этого его пригласили сразу в три прославленных столичных театра: в Малый (туда он даже целый месяц ходил на репетиции), в Театр имени Вахтангова и МХАТ. Однако он от этих предложений вынужден был отказаться. Дело в том, что его жену распределили в Клайпеду, и он предпочел поехать с ней.

В то время шло активное насыщение Прибалтики русскими, поэтому местных жителей (в основном это были немцы) из Клайпеды увозили и в их дома заселяли литовцев и русских. Прибывшим актерам из Москвы выделили под жилье разрушенный особняк, который они восстанавливали собственными силами. Работали актеры в местном театре – в прекрасном старинном здании, с бархатными креслами в зале. Однако на фасаде здания висела доска, которая возмущала всех актеров, – на доске было написано: «С этого балкона выступал Гитлер».

5 октября 1947 года Русский драматический театр в Клайпеде (режиссер – В. М. Третьякова) открыл свои двери для зрителей. 7 ноября, в день годовщины Октября, на его сцене состоялась премьера спектакля «Молодая гвардия», в котором Папанов играл роль Сергея Тюленина. Через 23 дня после этого в газете «Советская Клайпеда» появилась первая в жизни нашего героя рецензия на его роль. В ней писалось: «Особенно удачно исполнение роли Сергея Тюленина молодым актером А. Папановым. Неиссякаемая энергия, инициатива, непосредственность в выражении чувств, страстность, порывистость отличают его. Зритель с первых же минут горячо симпатизирует Тюленину-Папанову».

Кроме этой роли, на счету Папанова в клайпедском драмтеатре были роли и в других спектаклях: «За тех, кто в море!» (Рекало), «Собака на сене» (Тристан), «Машенька» (Леонид Борисович) и др.

Летом 1948 года судьбе было угодно, чтобы Папанов вернулся в Москву. Тогда он с женой приехал в столицу навестить своих родителей. В один из тех дней он шел по Тверскому бульвару и встретился с режиссером Андреем Гончаровым. В бытность Папанова студентом ГИТИСа это был самый молодой режиссер в институте, а теперь он работал в Театре сатиры. Увидев актера, Гончаров обрадовался, они проговорили более получаса, после чего режиссер сделал ему неожиданное предложение: «Переходи ко мне в театр». И Папанов согласился.

Первые годы работы в Театре сатиры актер с женой жили в общежитии, где у них была комнатка в восемь квадратных метров. Их соседями были Вера Васильева с мужем Владимиром Ушаковым и Татьяна Пельтцер со своим знаменитым отцом, артистом и режиссером Иваном Романовичем. Жили артисты дружно. В театре Папанову тогда доставались второстепенные роли, которые не приводили его в восторг, однако роптать на судьбу он не любил. Поэтому сносил свою безвестность довольно стоически. Но затем это начало его допекать. Иногда он срывался, и тогда в семье происходили ссоры.

Н. Каратаева вспоминает: «Если у нас бывали ссоры, Анатолий Дмитриевич иногда заявлял: „Я пойду к маме жить“. Он приходил к своей маме, а она всегда говорила: „Ты женился, Толя, и, пожалуйста, разбирайся со своей женой у себя дома, а ко мне с этим не ходи. Я не могу вставать на твою сторону и осуждать твою жену“. Я ей очень благодарна за это…»

Еще одним предметом для конфликтов в семье Папанова было его чрезмерное увлечение алкоголем. Об этом вспоминает еще одна актриса Театра сатиры – Вера Васильева: «Появился у нас в театре буйный на выдумки, смелый и творчески необычайно деятельный актер Женя Весник. Он тоже был молод, но быстро занял в нашем театре значительное положение. И все вокруг него кипело. С Толей они крепко подружились, но по темпераменту Женя его перехлестывал. Словом, к нашему с Надей Каратаевой ужасу, появилась в жизни Толи опасная приятельница – водочка. Тогда к такого рода злу относились проще и, кажется, само зло было менее трагичным, чем сейчас. Так или иначе, но у молодой жены Папанова появились основания для грусти».

Стоит отметить, что Папанов и Весник были людьми одного поколения (Весник родился на 2,5 месяца позже Папанова – 15 января 1923 года). Оба фронтовики, и оба были ранены. Они имели общие взгляды на многие вещи, оба были беспартийными и никогда не участвовали в каких-либо группировках внутри родного театра. Короче, их дружба была предопределена множеством различных причин.

Увлечение Папанова алкоголем было вызвано прежде всего тем, что в театре он оказался мало востребован как актер. В то время как его жена уже считалась ведущей актрисой в Театре сатиры, Папанов выходил на сцену в ролях, которые принято называть «Кушать подано». Все это угнетало его. Перелом в судьбе актера наступил в середине 50-х. Причин оказалось две.

Во-первых, в 1954 году родилась дочка Лена, во-вторых, в 1955 году Папанов сыграл свою первую значительную роль – в спектакле «Поцелуй феи». После этого столичные театралы впервые заговорили о Папанове как о талантливом актере, о том, что у него прекрасные перспективы на будущее. Именно в то время наш герой прекратил свои пьяные застолья. Как вспоминает Н. Каратаева: «Единственный серьезный конфликт у меня с ним был из-за того, что он стал выпивать. Но у Анатолия Дмитриевича за такой внешней мягкостью скрывалась очень большая сила воли. И он как-то мне сказал: „Все, я больше не пью“. И как отрезал. Банкеты, фуршеты – он ставит себе боржоми, в театре все знали, что Папанов не пьет».

Стоит отметить, что и курить актер бросил таким же волевым способом вместе со своей женой.

Не менее трудно, чем в театре, складывалась актерская судьба Папанова и в кинематографе. Первую свою крохотную роль в кино он сыграл в 1951 году – режиссер Г. Александров пригласил его сыграть адъютанта в фильме «Композитор Глинка». Затем в течение нескольких лет Папанов не был востребован в кино, пока в 1955 году молодой тогда режиссер Э. Рязанов не пригласил его попробоваться на роль директора заводского Дворца культуры Огурцова в картине «Карнавальная ночь». Однако сыграть эту роль герою нашего рассказа так и не довелось. Как вспоминает сам Э. Рязанов: «Анатолий Дмитриевич мне тогда не понравился: он играл слишком „театрально“, в манере, которая, может быть, и уместна в ярко-гротескном спектакле, но противоречит самой природе кино, где едва заметное движение брови уже более чем выразительная мизансцена. Таким образом, наша первая встреча с Папановым для меня прошла бесследно, а для него обернулась очередной душевной травмой. Кинематограф в ту пору наносил ему такие травмы постоянно».

Потерпев неудачу на кинематографическом фронте, Папанов познал победу на театральной сцене. В конце 50-х в репертуар Театра сатиры был принят «Дамоклов меч» Назыма Хикмета. Папанову в нем досталась центральная роль – Боксера. Когда труппа театра узнала об этом назначении на роль, то многие откровенно удивились. Им казалось, что у Папанова без грима, наклеенных усов или накладных ушей и шеи живой человек на сцене не родится. В своих способностях сыграть эту роль стал сомневаться и сам Папанов. Однако режиссер настоял на своем, и спектакль с участием нашего героя состоялся. Отмечу, что в момент работы над этой ролью Папанов брал уроки бокса у чемпиона Европы по боксу Юрия Егорова.

«Дамоклов меч» имел огромный успех у зрителей и круто изменил творческую судьбу нашего героя. После него на Папанова всерьез обратили внимание кинематографисты. Например, тот же Эльдар Рязанов. В 1960 году он задумал снимать фильм «Человек ниоткуда» и на роль Крохалева пригласил Папанова. При этом режиссеру пришлось приложить много сил, чтобы уговорить актера сниматься. К тому времени Папанов полностью уверился в том, что он не «киногеничен», и сниматься наотрез отказывался. Чтобы убедить его в обратном, Рязанову пришлось буквально валяться у него в ногах и чуть ли не за шиворот втягивать его в кинематограф. В конце концов сопротивление Папанова было сломлено.

Партнером нашего героя по фильму был другой замечательный актер – Юрий Яковлев. Последний о тех съемках вспоминает: «На первых пробах я увидел человека, который стеснялся, боялся, переживал неуверенность в том, что способен осилить сложнейшую актерскую трансформацию в кино, и я подумал, как мне будет трудно с таким партнером. Давно, со студенческой скамьи, я усвоил, что не всякий хороший актер становится хорошим партнером, а партнерство для меня – основа творческого бытия на сцене и на съемочной площадке. После второй и третьей проб мне стало казаться, что партнерский альянс с Папановым может состояться.

Обретя себя в ролях вождя племени Тапи, Профессора и других, столь же противоположных по характерам, Толя раскрепощался в личном общении со мной и другими партнерами, стал веселым и добрым, много и сочно шутил. Я любовался его ребяческими проявлениями, которые его как личность очень украшали. Я был рад, что мои опасения остались далеко позади, и наше творческое партнерство на многие годы переросло во взаимные дружеские симпатии. Позже, встречаясь в концертах, мы неизменно радовались друг другу».

Фильм «Человек ниоткуда» в то время так и не вышел на широкий экран. Картина была наспех показана в домах творческой интеллигенции, не более двух-трех дней продержалась на премьерном экране. Ее судьбу решил тогдашний главный партийный идеолог Михаил Суслов. Однажды он возвращался в Кремль по Калининскому проспекту и увидел огромную афишу фильма на фасаде кинотеатра «Художественный». Плакат ему очень не понравился, и он коротко бросил: «Снять!» В результате ретивые чиновники сняли не только плакат, но и картину с проката. Ее премьера состоялась только через 28 лет после этого, когда Папанова уже не было в живых.

Это был не последний совместный фильм в творческой карьере Рязанова и Папанова. Буквально в том же, 1961 году вышла их новая работа – десятиминутная короткометражка по рассказу И. Ильфа и Е. Петрова «Как создавался Робинзон», в котором наш герой играл Редактора – душителя прекрасных порывов.

В 1961 году Папанов также снялся в фильме режиссеров А. Митты и А. Салтыкова «Бей, барабан» в роли поэта Безлошадных и в картине Татьяны Лукашевич «Ход конем» – в роли Фонарева. Однако обе эти роли не принесли актеру творческого удовлетворения.

В 1962 году на Папанова обратили внимание три режиссера – Евгений Ташков, работавший тогда на Одесской киностудии, Владимир Венгеров и Михаил Ершов (оба – с «Ленфильма»). Первый предложил нашему герою исполнить положительную роль скульптора в своем фильме «Приходите завтра» (в нем Папанова озвучивал другой актер, так как голос Папанова считался некиногеничным), второй в картине «Порожний рейс» – отрицательную роль директора леспромхоза и третий – в фильме «Родная кровь» эпизодическую роль подлеца – мужа главной героини картины (ее играла Вия Артмане). Все три фильма вышли в прокат в 1963–1964 годах и имели разный успех у зрителей: «Приходите завтра» собрал 15,4 млн. зрителей, «Порожний рейс» – 23 млн. и приз на Московском кинофестивале, «Родная кровь» – 34,94 млн. Критика отметила прекрасную игру Папанова во всех этих картинах, однако попасть в первую шеренгу тогдашних советских кинозвезд актеру так и не удалось. Зрители его знали, но о всенародной любви тогда говорить было еще рано.

Настоящий успех пришел к Папанову год спустя – в 1964 году. Произошло это при следующих обстоятельствах. В начале 60-х годов на спектакле Театра сатиры «Дамоклов меч» побывал писатель Константин Симонов. Игра Папанова в нем настолько поразила его, что он предложил кинорежиссеру А. Столперу, который в 1963 году решил экранизировать его роман «Живые и мертвые», взять этого актера на роль генерала Федора Серпилина. Поначалу Столпер сомневался, так как знал Папанова как исполнителя в основном отрицательных, комедийных ролей (тот же Боксер был ролью резко отрицательной). Здесь же предстояло сыграть роль положительную, даже героическую. Однако Симонов настаивал на своем выборе, и режиссер в конце концов согласился.

Долго сомневался в своих способностях сыграть положительного героя и сам Папанов. Как вспоминает Н. Каратаева: «У нас в общежитии был длинный коридор, и в нем стоял общий телефон. Ему несколько раз звонили, уговаривали, а мы все стояли и слушали, как он отказывался играть Серпилина: „Ну какой я генерал? Да нет, ну что вы, я не могу…“ И уже после выхода картины он мне часто говорил: „Что это все восторгаются? Чего там особенного я сыграл?“

Действительно, после выхода этого фильма на широкий экран к Папанову пришла всесоюзная слава. Роль генерала Серпилина опрокинула довольно прочно устоявшееся мнение о нем как об актере комедийно-сатирического направления с некоторыми драматическими задатками. В прокате 1964 года «Живые и мертвые» заняли 1-е место, собрав на своих просмотрах 41,5 млн. зрителей. В том же году картина получила призы на фестивалях в Москве, Карловых Варах и Акапулько. В 1966 году фильм был удостоен Государственной премии РСФСР.

Как вспоминает исполнитель главной роли в этом фильме К. Лавров: «Столпер с огромным уважением относился к Папанову. С самого начала чувствовалось, что этот актер – лидер в картине. О Симонове и говорить нечего: Константин Михайлович не однажды рассказывал мне, как ему нравится Толя и точным попаданием в самую сердцевину образа Серпилина, и в других ролях, и просто по-человечески. Забегая вперед, скажу, что к Папанову устремлялись душой сразу, без обычной в человеческих отношениях разведки и приглядывания. Так, в Звездном городке, куда мы привезли только что смонтированный фильм „Живые и мертвые“ в сопровождении Столпера, Папанова и моем, Юрий Гагарин улучил минуту, чтобы остаться наедине с Толей и со мной, увел нас в какую-то из дальних комнат клуба космонавтов, и мы незабываемо пообщались за бутылкой кубинского рома».

После успеха «Живых и мертвых» спрос на актера Папанова среди режиссеров возрос неимоверно. Например, в 1964 году на «Ленфильме» были запущены в производство десять картин, и в восьми (!) из них пригласили пробоваться Папанова. Он в ответ принял все предложения и был утвержден на все восемь фильмов одновременно, что было довольно редким случаем в советском кинематографе. Позднее он через дирекцию своего театра дал всем вежливый отбой: мол, не могу, занят в спектаклях.

Однако от предложений режиссеров с «Мосфильма» – Василия Пронина и Евгения Карелова, поступивших в том же году, Папанов не отказался. Оба режиссера предложили ему главные роли: первый – в картине «Наш дом», второй – в фильме «Дети Дон-Кихота». Съемки обеих картин проходили в Москве, и Папанова это устраивало. Партнер нашего героя по первому фильму – Нина Сазонова – вспоминает: «Такие актеры, как Папанов, сразу же цементируют всю киногруппу, становятся не только ее творческим центром, но и ее совестью, что всегда важнее.

Папанов это блистательно доказал. Случилось так, что актеры, игравшие наших сыновей, молодые, но уже известные и много занятые в театре, на радио, в концертах, позволили себе небрежно отнестись к строгому графику репетиций и съемок. Однажды вообще не явился на «Мосфильм» Вадим Бероев, несколько раз опоздал Геннадий Бортников, что-то не так было и с Алексеем Локтевым. Режиссер Пронин пришел в отчаяние, решился на крайние меры. Но Анатолий Дмитриевич остановил его:

– Не надо. Разрешите нам с матерью поговорить с ними.

Мы собрались всей «семьей» в одной из комнат киностудии. Анатолий Дмитриевич был краток, но надо было слышать его интонацию, горькую, полную искренне отеческого упрека:

– Давайте, ребята, беречь честь нашей семьи – нашу актерскую честь… Больше так быть не должно. Никогда! Завтра, в половине второго, вы все придете, оденетесь, загримируетесь, будете готовы к съемке. Мы с матерью придем в половине третьего. В три все на съемочной площадке! Договорились?..

После этого разговора не только не было никаких недоразумений с творческой дисциплиной, но произошло самое важное – сложилась наша семья Ивановых, неподдельные отношения молодых актеров и талантливого малыша к нам как к своим родителям».

Оба фильма вышли на широкий экран в 1965 году и имели удачную прокатную судьбу. Например, картину «Дети Дон-Кихота» посмотрели 20,6 млн. зрителей.

Между тем в том же, 1965 году вспомнил о Папанове режиссер Э. Рязанов: предложил ему роль Сокол-Кружкина в фильме «Берегись автомобиля!». Однако когда начались съемки фильма, многие из участников съемочного процесса вдруг выступили против Папанова. Почему? Об этом рассказывает сам Э. Рязанов:

«В картине подобрались актеры с иной природой юмора, чем у Анатолия Дмитриевича: Смоктуновский, Ефремов, Евстигнеев, Миронов. Папанов играл своего героя в близкой ему и, казалось, вполне уместной манере гротеска. Но на каком-то этапе работы над фильмом многие заговорили о том, что актер выпадает из общего ансамбля, нарушает стилистику и целостность фильма. На эту тему собрали даже совещание. По счастью, Папанов о наших злых умыслах не подозревал. Я на какое-то время дрогнул, но присущий мне здравый смысл удержал меня от поспешного решения. Хвалю себя за это, поскольку скоро выяснилось, что Папанов в картине „Берегись автомобиля!“ создал одну из лучших своих ролей, а его заразительный клич „Свободу Юрию Деточкину!“ обрел обобщенный смысл и ушел с экрана на улицы, в поговорку, подобно фольклору».

В 60-е годы кинематографическая судьба Папанова была насыщена ролями самого различного плана. Назову лишь несколько значительных фильмов того периода, в которых снялся актер: «Дайте жалобную книгу» (1964, метрдотель в ресторане), «Иду на грозу» (1966, профессор Аникеев), «В городе С.» (1967, Ионыч), «Золотой теленок» (1968, Васисуалий Лоханкин, причем роль была порезана цензурой), «Служили два товарища» (1968, командир полка), «Адъютант его превосходительства» (т/ф, 1969, батька Ангел), «Бриллиантовая рука» (1969, Лелик), «Возмездие» (1969, генерал Серпилин), «Виринея» (1969, поп Магара) и др.

В 1967 году Папанов впервые озвучил Волка в знаменитом мультфильме В. Котеночкина «Ну, погоди!» и с тех пор стал кумиром миллионов советских детишек. Эта его слава была настолько огромной, что вскоре люди иначе как Волком актера уже не называли. Как вспоминает Н. Каратаева: «Вообще-то он немножко обижался, когда его узнавали только как исполнителя роли Волка. Он говорил: „Да ну вас, как будто, кроме как „Ну, погоди!“, я больше ничего не сделал. Часто, в особенности где-нибудь на гастролях, в каком-нибудь городе, идет он по улице, а дети: „О! Волк! Ну, погоди!“ Или однажды был такой случай: он шел по улице, а женщина увидела его и говорит своему ребенку: „Ой, смотри, Волк идет, Волк идет!“ Ему это не очень нравилось, конечно“.

Отмечу, что первые свои мультипликационные роли Папанов озвучил в 1960 году – это были мультфильмы «Машенька и медведь» и «Про козла». Затем он озвучивал такие мультфильмы, как «Рики-Тики-Тави» (1966), «Маугли» (1967), «Чуня» (1968) и др.

Достаточно активно в 60-е годы Папанов был занят и в репертуаре Театра сатиры. На его счету были спектакли: «Двенадцать стульев» (1960, Киса Воробьянинов), «Яблоко раздора» (1961, Крячка), «Дом, где разбиваются сердца» (1962, Манган), «Интервенция» (1967, Бродский), «Доходное место» (1967, Юсов), «Последний парад» (1968, Сенежин) и др.

В 1966 году Папанов сыграл главную роль в спектакле «Теркин на том свете» (премьера состоялась 6 февраля). Однако спектакль продержался в репертуаре театра всего несколько недель и был снят по цензурным соображениям. Для актеров театра, а для нашего героя в особенности, это было сильным ударом.

Еще более сильным потрясением стала для Папанова история, которая произошла с ним в конце того же десятилетия. Что же тогда случилось?

Будучи на одной вечеринке, Папанов перебрал с выпивкой и, ковыляя в одиночку домой, внезапно почувствовал себя плохо и присел на лавочку. В этот момент его и заметил постовой милиционер. Подойдя к артисту, он в темноте не узнал его и принял за обычного пьянчужку. «Гражданин, здесь сидеть не положено!» – сурово обратился страж порядка к Папанову и решительно взял его за локоть. И тут произошло неожиданное. Папанов внезапно взорвался, вскочил с лавки и схватил милиционера за галстук. Тот, в свою очередь, попытался вырваться, но Папанов вошел в раж и рывком сорвал галстук с постового. К счастью, большего он сделать не успел, так как милиционер оказался и моложе, и ловчее, поэтому довольно быстро скрутил пожилого человека. И пришлось актеру проследовать в ближайшее отделение милиции.

Уже через несколько дней после этого происшествия весть о нем достигла стен Театра сатиры. В дирекцию пришла бумага из отделения милиции о том, что актер Папанов, будучи в подпитии, совершил хулиганский поступок по отношению к представителю законной власти. Поэтому милицейское начальство требовало сурово наказать провинившегося. Не выполнить этого наказа дирекция театра не решилась. Буквально в тот же день, когда в театр пришла бумага, состоялось общее собрание коллектива, в повестке которого значился один вопрос – недостойное поведение актера Папанова. Это собрание длилось около трех часов.

Как вспоминают очевидцы, недостатка в выступающих на этом мероприятии не было. Большая часть актеров оказалась на стороне провинившегося и просила руководство театра не наказывать сурово Папанова. Однако нашлись и такие, кто потребовал не только уволить его из коллектива, но и поставить вопрос о лишении его звания заслуженного артиста РСФСР. К счастью, таких оказалось меньшинство, и Папанов отделался всего лишь строгим выговором.

В 70-е годы актерская слава Папанова достигла своей наивысшей точки. На всей территории тогдашнего СССР не было человека, кто бы не знал этого актера. По словам Н. Каратаевой:

«Он был очень покладистым актером. И звездной болезни у него не было. Бывало, мы с театром выезжаем куда-нибудь на автобусе. Всегда все стараются сесть на первые места, чтобы меньше трясло. Он всегда сзади, чтобы никого не беспокоить. „Анатолий Дмитриевич, идите вперед“. – „Ничего, ничего, мне тут хорошо“. Многие режиссеры, которые с ним работали, отмечали его скромность и непритязательность…»

Однако стоит отметить, что встречались в те годы и люди, которые относились к Папанову без должного уважения. Например, работники гостиниц, для которых в те годы практически не было авторитетов. Об их хамстве тогда ходили буквально легенды. Актер В. Золотухин вспоминает подобный эпизод, относящийся к концу декабря 1974 года: «На перроне встретил Всеволода Сафонова. „Я в эту „железку“ (это он – про гостиницу «Ленинградская“. – В. З.) – ни ногой! Выселили вместе с Папановым. Но ему уезжать надо было в этот день – повезло. Позорище неописуемое: двух народных артистов выселить!»

Встречаю на «Ленфильме» Папанова в тот же день. Спрашиваю, как его выселяли вместе с Сафоновым. «Немцы победили меня в этой гостинице три раза, а я считался победителем в войне! Три раза меня выселяли из-за них. И надо же: все время нападал на немцев! Или они на меня нападали».

Судя по всему, в «Ленинградскую» прибыла какая-то важная немецкая делегация, и, чтобы предоставить им комфортабельные (по советским меркам) номера, работники гостиницы не нашли ничего лучшего, как выселить из номера двух народных артистов СССР.

Между тем в 70-е годы на экраны страны вышли 15 фильмов с участием Папанова. Назову лишь некоторые из них: «Белорусский вокзал» (1970, в прокате 1972 года занял 15-е место – 28,3 млн. зрителей), «Одиножды один» (1974), «Страх высоты» (1975), «Двенадцать стульев» (т/ф, 1976), «Инкогнито из Петербурга» (1977), «Пена» (1979) и др.

В 1973 году А. Папанову было присвоено звание народного артиста СССР.

А вот в ряды КПСС наш герой тогда так и не вступил, хотя его туда активно зазывали. По этому поводу Н. Каратаева вспоминает: «Несмотря на все уговоры, в партию он не вступал. Как-то мне парторг театра говорит: „Надя, я был в райкоме, и там сказали, что, если ты уговоришь Папанова вступить в партию, тебе дадут звание“. Было и такое».

В начале 70-х Папанов был явно неудовлетворен своим положением в Театре сатиры и даже подумывал об уходе из этого театра. Уходить он собирался во МХАТ, куда в 1974 году из ЦАТСА перешел А. Попов. Однако этот переход так и не состоялся. В 1972–1977 годах Папанов получил сразу несколько ролей в спектаклях родного театра: в «Ревизоре» роль Городничего, в «Клопе» – шафера, в «Ремонте» – Макарыча, в «Горе от ума» – Фамусова, в «Беге» – Хлудова.

В личной жизни Папанов был прекрасным семьянином. По словам Н. Каратаевой, за все время их совместной жизни (а это – 43 года) он ни разу не давал ей поводов усомниться в его супружеской верности. Он также был замечательным отцом для своей единственной дочери Лены. Когда в середине 70-х она вышла замуж за молодого человека, с которым училась на одном курсе театрального института, Папанов с женой купил им однокомнатную квартиру. В 1979 году у молодых родилась девочка, которую назвали Машей. Еще одна внучка появилась у Папанова шесть лет спустя – ее назвали Надей, в честь бабушки.

Осенью 1982 года, когда Папанову должно было исполниться 60 лет, ему разрешили приобрести в личное пользование новый автомобиль – «Волгу»-пикап. По словам нашего героя, «радость от подарка улетучилась, едва я, собрав недостающие деньги, сел за руль. Тут же глушитель отлетел…».

Помимо работы в театре и кино, актер активно занимался общественной деятельностью. Например, был членом Общества защиты природы и возглавлял Всесоюзное общество по баням (вместе с писателем В. Солоухиным). Работа этой организации заключалась в том, чтобы наблюдать, как в банях поддерживается необходимый порядок, улучшается обслуживание и т. д.

В 80-е годы наш герой практически не снимался в кино. С 1980 по 1987 год на его счету были роли только в трех фильмах: «Отцы и деды» (1982), «Время желаний» (1984) и «Холодное лето пятьдесят третьего» (1987).

За этот же период четыре новые роли он получил в Театре сатиры. Однако полного удовлетворения от большинства этих работ он не испытывал. Его вновь посещали мысли о возможном переходе в другой театр. Но и в этот раз переход не состоялся. Режиссер В. Андреев вспоминает: «Перейдя на работу в Малый театр (1985), я пригласил Папанова побеседовать о возможности и его перехода на старейшую московскую сцену. Мне было известно, что его что-то не устраивало в Театре сатиры, которому он отдавал всего себя.

– Не пора ли тебе, такому мастеру, выйти на старейшую русскую сцену? – спросил я без обиняков. – Здесь и «Горе от ума», и «Ревизор» – твой репертуар…

– Поздно мне, Володя, – сказал он тихо и серьезно.

– Ничего не поздно! Ты же моложе многих молодых! Приходи всей семьей: у тебя же и Надя хорошая актриса, и Лена. Лена к тому же – моя ученица.

Он не пошел. Не предал своего театра. Бывало ведь, и поругивал его и обижался. Но предать не мог. Даже ради дочери, которая работала в Театре имени Ермоловой и, следовательно, была в частых разлуках с отцом и матерью».

В 1983 году Папанов решил попробовать себя на преподавательском поприще: в ГИТИСе ему доверили руководить иностранным курсом – монгольской студией. Супруга как могла отговаривала его от этой работы, говорила, какой из тебя преподаватель, однако Папанов сделал по-своему.

В последний год своей жизни Папанов творчески был необычайно активен. Он наконец-то уговорил главного режиссера Театра сатиры В. Плучека дать ему возможность поставить спектакль. В качестве материала для своей первой режиссерской работы Папанов выбрал пьесу М. Горького «Последние». Однако Папанов успел сдать спектакль только худсовету, а до премьеры не дожил.

В 1986–1987 годах Папанов снимался в картине режиссера Александра Прошкина «Холодное лето пятьдесят третьего». На роль Копалыча пробовалось несколько актеров, однако режиссер выбрал именно Папанова. Друзья актера отговаривали его от съемок, считали, что он и так сверх меры загружен в театре, в ГИТИСе. Однако Папанов им ответил: «Меня эта тема волнует – я в ней многое могу сказать!»

Съемки фильма проходили в Карелии, в 180 километрах от Петрозаводска, в довольно глухой деревне, расположенной на полуострове. Вот что рассказывает об этих съемках сам режиссер – А. Прошкин: «Неделю мы работали нормально. Жители нам по мере сил помогали. И никаких неожиданностей не предвиделось, поскольку деревня изолирована с трех сторон водой. Через неделю наступает первый съемочный день А. Папанова. Он приехал вовремя, начинаем снимать, и… Ничего не могу понять: куда ни направим камеру, в видоискатель лезут посторонние лодки. Много моторок. И все движутся в нашем направлении. А какие могут быть моторки в пятьдесят третьем году? Стреляем из ракетницы, кричим против ветра в рупор – бесполезно: со всех сторон на нас несутся моторные лодки. Приближаются, причаливают, и мы видим: в каждом суденышке по два-три ребенка с дедом или бабкой, в руках у каждого ребенка почему-то книжка или тетрадка. И все, оказывается, приехали на встречу с „Дедушкой Волком“. Мы сдались и прервали съемки. Правда, киношная администрация в свойственной ей суровой манере попыталась применить „прессинг по всему полю“, но вмешался Анатолий Дмитриевич: „Что вы, что вы! Давайте лучше соберемся как-то вместе!“ Собрались, рассадили детей. Он каждому что-то написал, для каждого нашел свои слова. Я наблюдал эту сцену, забыв о дорогой цене сорванного съемочного дня. Видел по лицам этих детишек, что они на всю жизнь запомнят встречу с человеком бесконечно доброго сердца…»

Фильм «Холодное лето пятьдесят третьего» стал последним в жизни Папанова. Отснявшись буквально в последних кадрах этой картины, актер скончался. Случилось это в первых числах августа 1987 года. О том, как это произошло, рассказывают очевидцы.

Н. Каратаева: «Мы с театром были на гастролях в Прибалтике. В Вильнюсе гастроли уже закончились, и мы должны были переезжать в Ригу. Днем отыграли „Гнездо глухаря“, и Толя стал собираться в Петрозаводск на съемки „Холодного лета…“. Перед отъездом он мне говорит: „Забери в гримерной газеты: будет что в автобусе тебе до Риги читать“.

Вечером после «Фигаро» захожу в гримерную (у них с Андреем Мироновым была одна гримерная), забираю газеты. Андрюша посмотрел и говорит: «Господи, неужели вы все это читаете?»

Мы попрощались. Андрей тоже уезжал на концерты. Это был последний день, когда я их обоих видела живыми… Анатолий Дмитриевич полетел самолетом в Петрозаводск. Я ему говорила: «Приезжай оттуда сразу в Ригу». А он сказал, что еще в Москву заедет, потому что там его студенты, и он должен узнать, как у них с общежитием».

А. Прошкин: «Пораньше закончив съемки, 2 августа, я просил Папанова остаться в деревне и хорошо отдохнуть. Театр перебрался из Вильнюса в Ригу – образовалось два свободных дня. Анатолий Дмитриевич настаивал на перелете в Москву: „Нет-нет-нет! Я обязан туда вырваться. Через месяц начинаются занятия моего курса в ГИТИСе. Надо пробивать общежития, поругаться кое с кем и всякое такое. Чтобы ребятам нормально жилось!“ Я подозреваю, что он и без того был ходатаем по чужим бедам. Спорить не стал. О чем бесконечно сожалею».

Н. Каратаева: «В Москве Толя был один. Как потом мне рассказал наш слесарь, он его встретил, и Анатолий Дмитриевич спросил: „Саша, почему у нас нет горячей воды?“ Тот в ответ: „Да отключили“. – „Ну, ничего, – говорит, – помоюсь холодной“. Он всегда любил холодный душ… Разгоряченный, уставший, он встал под холодный душ, и у него случился сердечный приступ.

Поначалу я была спокойна. И только когда он не прилетел к спектаклю, тревога меня как ножом полоснула. Я начала метаться. Звоню в Москву на пульт: говорят, квартира с охраны снята. Звоню соседке. Она вышла, на окна глянула – свет горит. А мои – дочка с семьей – были на даче. Позвонила Нине Архиповой, ее зять рванул к моим за город. Приехал уже мой зять, перелез с соседнего балкона на наш, выбил стекло… В ванной текла вода… ледяная… Потом диагноз поставили: острая сердечная недостаточность».

Хоронили А. Папанова в закрытом гробу. В тот день тысячи людей пришли на Новодевичье кладбище, чтобы отдать последнюю дань любви замечательному актеру. Вот как рассказывает об этом В. Золотухин: «Я спешил на последнее свидание с Анатолием Дмитриевичем, взял такси у Белорусского вокзала. Когда водитель узнал, куда мне ехать, он открыл дверцу машины и сообщил своим коллегам о смерти Папанова. Они тут же бросились к цветочному базару у станции метро, накупили цветов, отдали мне:

– Поклонись ему от нас…»

Имя А. Папанова было неразрывно связано с Театром сатиры, в котором он проработал без малого 40 лет. Однако когда актера не стало, театр находился на гастролях в Прибалтике и свою поездку не прервал. Он продолжал гастроли даже через неделю, когда ушел из жизни еще один прекрасный актер этого же театра – Андрей Миронов. Лишь только несколько человек из труппы театра приехали в Москву, чтобы участвовать в похоронах.

Фильм «Холодное лето пятьдесят третьего» вышел на экраны страны в 1988 году и сразу стал лидером проката: он занял 3-е место, собрав на своих сеансах 41,8 млн. зрителей. Роль А. Папанова в нем озвучивал другой актер.

9 августа – Дмитрий ШОСТАКОВИЧ

В судьбе этого гениального композитора как в зеркале отразились все важнейшие вехи жизни великой страны под названием СССР. Сегодня многие исследователи трактуют его жизнь исключительно как нескончаемую борьбу с диктатом тоталитарного государства, забывая при этом упомянуть, что этот человек до конца своих дней оставался гражданином этого государства, одним из выдающихся его сынов.

Дмитрий Шостакович родился 25 сентября 1906 года в Петербурге. Его отец – Дмитрий Болеславович – был инженером-химиком, мать – Софья Васильевна – пианисткой. Именно мать, которая была прекрасным педагогом, и привила сыну и двум дочерям любовь к музыке (старшая сестра Шостаковича – Мария – стала профессиональным музыкантом).

Свои первые музыкальные сочинения Шостакович написал в 11-летнем возрасте. Это были фортепьянные пьесы «Гимн свободе» и «Траурный марш памяти жертв революции». Видя способности своего ребенка, родители отдали его сначала в одну из частных музыкальных школ, а затем в консерваторию. В 13 лет он был зачислен на первый курс. Юный Шостакович обучался сразу по двум специальностям – фортепьяно (окончил в 1923 г.) и композиции (окончил в 1925 г.). Время было тяжелое, и семья Шостаковичей, как и многие, жила трудно. Особенно тяжело стало после смерти отца. Он скончался в возрасте сорока шести лет в феврале 1922 года. Дмитрий вспоминал: «После смерти моего отца мне пришлось очень нуждаться. Приходилось много халтурить. Все это подорвало здоровье и расшатало нервную систему».

Так как консерваторской стипендии на жизнь явно не хватало, Шостакович с осени 1923 года вынужден был подрабатывать тапером в кинотеатрах «Пиккадилли», «Паризиана», «Светлая луна» и др. Причем эта вынужденная практика помогла ему в дальнейшем. Как вспоминает В. Тернявский: «Иногда он давал волю фантазии, и заскучавшие зрители начинали аплодировать… Его музыка очаровывала и отвлекала от банальных кинострастей тех лет или видовых фильмов типа „Болотные и водяные птицы Швеции“. После окончания сеанса кто-нибудь подходил к нему и говорил: „Как замечательно вы импровизируете“.

Александр Константинович Глазунов, ректор консерватории, – один из последних мэтров русской музыкальной классики XIX века, помогал Мите Шостаковичу, хлопотал о пайке и специальной академической стипендии. Однажды Глазунова спросили, нравится ли ему музыка Шостаковича. «Нет, – ответил тот. – Это не в моем вкусе, но именно ему принадлежит будущее!» Эти слова оказались пророческими.

В июле 1923 года во время отдыха в Крыму к 17-летнему Шостаковичу пришла первая любовь. Его избранницей стала его ровесница, школьница из Москвы, дочь известного литературоведа Таня Гливенко. В компании молодых людей, отдыхавших в санатории, она была одной из самых веселых, и юный Шостакович сразу обратил на нее внимание. Они познакомились и все дни проводили вместе. Окружающие радовались их чистым и наивным отношениям, и только сестра Шостаковича Мария была недовольна. В письме матери она писала о Т. Гливенко: «Девица странная, кокетка, мне не нравится, но ведь на сестер так трудно угодить…»

Между тем в 1925 году Шостакович заканчивает консерваторию, и в том же году к нему приходит первый успех: он пишет Первую симфонию, которую посвящает Татьяне Гливенко. Ее премьера состоялась 12 мая 1926 года в Ленинградской филармонии буквально под гром оваций восторженного зала. Сколько раз 19-летний Шостакович выходил на сцену в тот день, чтобы раскланяться, очевидцы того действа так и не сумели сосчитать. Это был первый триумф композитора.

После окончания консерватории Шостакович некоторое время терзался мучительной дилеммой: кем быть – композитором или пианистом. Какое-то время он пытался совмещать две эти специальности. В 1927 году он принял участие в Международном конкурсе имени Шопена в Варшаве и был отмечен почетным дипломом. Однако в том же году он решил оставить исполнительское поприще и целиком переключился на сочинительство. К 10-летию Октября Шостакович пишет Вторую симфонию, затем следует Третья – «Первомайская» (1929). По мнению современника, «они были заказаны, отвечали требованиям агитискусства, укрепляли репутацию композитора как „революционного художника“, но были написаны отнюдь не по принуждению».

Судя по всему, это утверждение не далеко от истины. В те годы страна Советов уже крепко стояла на ногах, и миллионы ее граждан с оптимизмом смотрели в будущее. Причем эти настроения тогда витали во всех слоях общества: от простых людей до интеллигенции. Поэтому желание Шостаковича выразить эти настроения в своей музыке было вполне естественным, тем более что таким образом поступали многие его коллеги по искусству, начиная от Сергея Эйзенштейна и заканчивая Всеволодом Мейерхольдом.

Однако пафос пафосом, но немалую роль при этом для Шостаковича играла и финансовая сторона проблемы. Семья молодого композитора – мать и две сестры – Мария и Зоя – в те годы влачила довольно бедственное существование, и, чтобы вылезти из этой нищеты, Шостаковичу приходилось браться за любую работу. Например, еще в 1926 году он заявил, что как бы ему ни пришлось нуждаться, однако в кино он работать не пойдет. Но прошло всего два года, и нужда заставила 22-летнего композитора обратиться к кино. В 1928 году он пишет музыку к фильму Г. Козинцева и Л. Трауберга «Новый Вавилон». Однако эта первая серьезная попытка общения с кинематографом провалилась. Дирижеры всех ленинградских кинотеатров категорически отказывались исполнять эту музыку Шостаковича. Как объясняли затем биографы композитора, «причина провала крылась в том, что психологически готовый к компромиссу Шостакович не оказался к нему готовым чисто творчески». Мол, он был раздираем внутренним конфликтом, с одной стороны – вписаться в социальную среду, с другой – невозможностью творить в русле РАПМовских нормативов (РАПМ – Российская ассоциация пролетарских музыкантов).

Видимо, неудача, постигшая его в кино, заставила Шостаковича обратить свой взор к театру. Так он попадает в театр Всеволода Мейерхольда в Москве – ГОСТИМ. Он пишет музыку к пьесе В. Маяковского «Клоп». И хотя сама пьеса ему откровенно не нравится, однако он соглашается работать в ней только из уважения к авторитету Мейерхольда. Музыку к спектаклю он пишет в рекордный срок – всего за месяц, однако и в этом случае не получает единодушного признания. Но это не отпугивает от него Мейерхольда, который тут же заказывает музыку к следующему своему спектаклю – «Баня» по пьесе В. Маяковского. Однако Шостакович решает больше не искушать судьбу и от дальнейшей работы со знаменитым режиссером отказывается.

Близкие композитора были рады его возвращению в Ленинград, хотя и понимали, что это основательно сократит бюджет семьи. В те дни Шостакович выглядел усталым, часто и подолгу молчал. Близкие знали причину подавленного настроения Дмитрия, однако помочь ему ничем не могли.

Причина эта крылась не только в творческой неудовлетворенности. Дело в том, что именно в тот период Шостакович познакомился с 18-летней Ниной Варзар. Она тогда училась в институте и заканчивала балетную школу Мариинского театра. Их знакомство произошло случайно. Нина пришла в летний сад филармонии со своей собачкой, и именно поэтому ее не пустили на концерт. В это время появился Шостакович, произведения которого должны были звучать в этом концерте. Застав конфликт в самом разгаре, он встал на сторону миловидной девушки и под свое слово провел ее на концертную площадку. Так они познакомились. Однако поженились не сразу. Нина была девушкой избалованной, капризной, требовательной, и молодому композитору стоило немалых душевных и физических усилий, чтобы завоевать ее благосклонность. Появление Нины в семье Шостаковичей поссорило Дмитрия с матерью и сестрами. Со своей стороны родственники Нины отвергали всякие контакты с близкими Шостаковича.

Весной 1929 года Дмитрий и Нина все же объявляют о своей помолвке. Однако отношения между ними достаточно сложны. Может быть, из-за постоянной нервной взвинченности, неудовлетворенности собой Дмитрия. В конце концов творческие неудачи, осложнившиеся отношения с матерью и сестрами, капризы и требовательность Нины приводят Шостаковича к нервному расстройству. Он уезжает в санаторий, где после долгих раздумий приходит к решению порвать с Ниной. Он пишет ей письмо, где всю вину за этот разрыв берет на себя. В этом послании он откровенно признает себя неудачником. В том же году в интервью корреспонденту газеты «Нью-Йорк таймс» Шостакович с горечью констатирует: «Я родился под несчастливой звездой!»

После разрыва с Ниной Шостакович искал встреч со своей первой любовью – Т. Гливенко, однако та к тому времени уже успела выйти замуж. Но Шостакович все равно не терял надежды соединиться с нею. В 1930 году он написал ей письмо, в котором просил приехать к нему и остаться насовсем. Разговор с мужем он обещал взять на себя. Татьяна приехала и была, в отличие от первого раза, принята семьей Шостаковичей очень по-доброму. Видимо, родственники Дмитрия не хотели, чтобы их сын и брат вновь вернулся к Нине Варзар. Но у молодых так ничего и не сложилось. Татьяна вскоре была вынуждена возвратиться к мужу. В 1932 году у них родился ребенок.

Тем временем, несмотря на запрет матери, Шостакович решил возобновить свои отношения с Варзар. Причем на этот раз его действия были куда решительнее, чем прежде. В мае 1932 года, ничего не сказав своим близким, Шостакович женился на Нине (произошло это в Детском Селе). Так как жить с родителями было невозможно, молодые сменяют множество адресов: улица Марата, Кировский проспект, Большая Пушкаревская.

В начале 30-х годов один из современников так описывал Шостаковича: «Это был худощавый молодой человек с налетом английского аристократизма в манерах. Его постоянное нервное напряжение отразилось на его лице с аскетическими чертами, которые как-то не гармонировали с его подтянутой и легкой фигурой. Вежливый и обаятельный и в то же время взвинченный и очень упрямый, Дмитрий всегда отгораживал себя от окружающего общества, пресекая любые контакты близкого общения с ним».

А как же творчество? В 1929 году он написал Третью симфонию («Первомайскую») на слова Семена Кирсанова, и она была принята с восторгом. Гораздо сдержаннее критика приняла два других творения композитора – балеты «Золотой век» (1930) и «Болт» (1931): в первом главными героями были советские спортсмены, во втором – рабочие завода.

Несмотря на заявление четырехлетней давности о том, что никакая нужда не заставит его больше работать в кино, Шостакович это свое слово нарушает. В 1930 году он пишет музыку к фильму «Золотые горы», через год – к фильму «Встречный». Эти кинопартитуры можно назвать одними из самых удачных в творчестве композитора в кино.

В 1931 году Шостакович откровенно заявил в печати о засилье халтуры и делячества в политическом агитационном искусстве, которому он отдал пять последних лет своей жизни. Будучи беспощадным к другим, Шостакович не пожалел и себя, заявив, что почти все сделанное им за последние пять лет не имеет художественной ценности. После этих слов многим тогда казалось, что впереди композитора ждет долгий и затяжной творческий кризис. Но это оказалось не так.

В 1932 году на свет появилось знаменитое произведение Шостаковича – опера «Леди Макбет Мценского уезда» («Катерина Измайлова») по одноименной повести Н. Лескова. Это произведение великий композитор посвятил своей жене Нине Варзар. А через четыре года свет увидела и Четвертая симфония. Как писал Г. Орлов, «это была первая великая опера и первая великая симфония, появившиеся в России после революции. Оба произведения поражают широтой охвата жизни, широтой, которую хочется назвать шекспировской, проникновением в сердцевину вечных проблем существования человека в мире. Оба потрясают глубиной трагизма, особенно неожиданной у композитора, известного своим музыкальным остроумием, чувством юмора, талантом карикатуриста».

В 1934 году в программе Международного музыкального фестиваля в Ленинграде звучала опера Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда». Сам автор оперы был на этом фестивале, и его переводчицей была 20-летняя студентка Ленинградского университета Елена Константиновская. Во время этого общения между великим композитором и молоденькой студенткой внезапно вспыхнул роман.

Шостакович совершенно не скрывает от окружающих своей новой привязанности. Он появляется с Еленой на спектаклях, концертах, даже знакомится с ее родственниками. Однако мать Елены открыто выступила против этого знакомства и буквально заставила дочь порвать свои отношения с Шостаковичем. Чтобы доказать искренность своих чувств к Елене, Шостакович обещает ей оформить развод со своей супругой. О том, что было дальше, рассказывает сама Е. Константиновская:

«Наконец он решился. Все было как в дурном романе. Я прождала до глубокой ночи. Позвонила ему. Жена ответила: „Дмитрий Дмитриевич остается дома“.

На этом все кончилось. На меня посыпались несчастья. По доносу меня исключили из комсомола, арестовали. В тюрьме я получила открытку от Шостаковича. Когда меня выпустили, он пришел ко мне с альбомом ругательных рецензий под мышкой: это было после разносных статей «Правды». Он сказал: «Вот видите, как хорошо, что вы не вышли за меня замуж».

Я попросилась в Испанию, где шла гражданская война. Там я познакомилась с кинооператором-документалистом Романом Карменом и вышла за него замуж».

Увлечение Шостаковича другой женщиной во многом объяснялось тем, что врачи запретили Варзар иметь детей. Но композитор мечтал иметь наследников. Видимо, в какой-то момент поняв, что увлечение мужа зашло слишком далеко и она может навсегда его потерять, Варзар решила забеременеть. И судьба оказалась к ней благосклонна. Узнав о том, что у них будет ребенок, Шостакович вернулся в семью. В 1936 году на свет появился первенец – дочь, которую Нина хотела назвать Варварой. Однако по просьбе мужа дочери было дано имя попроще – Галина (в дальнейшем она выйдет замуж за внука К. Чуковского). А через два года у Шостаковичей родился еще один ребенок – на этот раз мальчик, которого назвали Максимом.

Разгромные статьи в «Правде», о которых упомянула Константиновская, появились в 1936 году. Самая известная из них – «Сумбур вместо музыки» – была напечатана 28 января. Для Шостаковича она была как гром среди ясного неба – он не ожидал ее появления и прочитал утром того же дня возле киоска, где он обычно покупал газеты. Статья его оскорбила до глубины души, он был не согласен с тем, что его опера представляет собой «сумбур вместо музыки». Но дело в том, что эта опера не понравилась лично Сталину, который решил на примере Шостаковича дать урок и другим деятелям советского искусства, которые чрезмерно увлеклись сложными творческими экспериментами вместо того, чтобы писать произведения попроще. Поэтому статья начиналась следующим пассажем:

«Вместе с общим культурным ростом в нашей стране выросла и потребность в хорошей музыке. Никогда и нигде композиторы не имели перед собой такой благодарной аудитории. Народные массы ждут хороших песен, но также и хороших инструментальных произведений, хороших опер…»

Касаясь непосредственно самой оперы Шостаковича, безымянный автор (по одной из версий, это был сам Сталин) отмечал следующее:

«Слушателя с первой же минуты ошарашивает в опере нарочито нестройный сумбурный поток звуков. Обрывки мелодии, зачатки музыкальной фразы тонут, вырываются, снова исчезают в грохоте, скрежете и визге. Следить за этой „музыкой“ трудно, запомнить ее невозможно.

Так в течение почти всей оперы. На сцене пение заменено криком. Если композитору случается попасть на дорожку простой и понятной мелодии, то он немедленно, словно испугавшись такой беды, бросается в дебри музыкального сумбура, местами превращающегося в какафонию. Выразительность, которую требует слушатель, заменена бешеным ритмом. Музыкальный шум должен выразить страсть…

В то время как наша критика – в том числе и музыкальная – клянется именем социалистического реализма, сцена преподносит нам в творении Шостаковича грубейший натурализм. Однотонно, в зверином обличье представлены все – и купцы и народ. Хищница-купчиха, дорвавшаяся путем убийств к богатству и власти, представлена в виде какой-то «жертвы» буржуазного общества. Бытовой повести Лескова навязан смысл, какого в ней нет».

После этой статьи опера, которая два года шла при полных аншлагах на сцене Ленинградского Малого оперного театра, была снята с репертуара и дружно осуждена коллегами композитора. Сразу за этим Шостакович вынужден был отменить и премьеру своей Четвертой симфонии.

Как гласит легенда, Шостакович в те дни переживал не лучшие свои дни, опасаясь возможного ареста. Ведь в том же 1936 году, когда композитор приехал в Киев, одна местная газета так и написала: «В наш город приехал известный враг народа композитор Шостакович». В конце 30-х годов были арестованы и погибли в застенках НКВД многие из тех, с кем у композитора были не только родственные отношения (была арестована его теща, муж старшей сестры расстрелян, а сама сестра выслана), но и приятельские – например, он был очень дружен с маршалом Михаилом Тухачевским, которого в июне 1937 года расстреляли как немецкого шпиона. Однако самого Шостаковича так и не тронули, в чем, видимо, немалая заслуга все того же Сталина, который прекрасно видел величину таланта композитора. А затем грянула война.

В осажденном Ленинграде Шостакович не сидел сложа руки, он участвовал в оборонных работах, состоял в ополчении, по ночам дежурил на крыше консерватории и тушил зажигалки. Но главным для него оставалось творчество. Именно во время войны композиторский талант Шостаковича заблистал с новой силой. Седьмая (декабрь 1941-го) и Восьмая (1943) симфонии приносят всемирную славу не только автору, но и стране, в которой он жил. Летом 1942 года один американский корреспондент написал о Седьмой симфонии, исполненной в Нью-Йорке оркестром под управлением Тосканини: «Какой дьявол может победить народ, способный создавать музыку, подобную этой!»

Осенью 1941 года семью Шостаковичей эвакуировали самолетом сначала в Москву, затем поездом в Куйбышев. Последняя поездка запомнилась тем, что у композитора украли чемодан, в котором находились рукописи Четвертой, Пятой и Шестой симфоний. Надо сказать, что композитор панически боялся любых длительных путешествий. Он так не собирался уезжать в Куйбышев, что хотел даже пойти к гипнотизеру. Точно такой же страх охватил его и в 1950 году, когда в составе большой делегации (И. Эренбург, К. Симонов и др.) он должен был вылететь в США на Всеамериканский конгресс деятелей науки и культуры, выступавших против угрозы атомной войны. Шостакович наотрез отказался лететь в Америку, и никакие уговоры родных и друзей не могли заставить его изменить своего решения. И только одному человеку удалось уговорить композитора. Этим человеком был Сталин. Он лично позвонил Шостаковичу домой, и после этого звонка тот дал свое согласие на поездку. Именно во время той поездки с композитором произошла история, которая лучше всего его характеризует. Кто-то из друзей Шостаковича попросил его привезти из Америки редкое лекарство. Стоило оно довольно дорого, и Шостакович истратил на него все свои деньги. После этого все оставшиеся дни командировки он вынужден был подниматься на десятый этаж гостиницы пешком, так как денег на «чаевые» лифтеру у него не было.

Однако вернемся в начало 40-х. В 1941 и 1942 годах Шостакович наконец дождался правительственных наград – он был удостоен Сталинских премий. Еще одну такую премию он получил в 1946 году. Однако в том же году – на октябрьском пленуме Союза композиторов СССР – в адрес Шостаковича зазвучала и критика. К примеру, Бернандт в своем выступлении заявил: «Творческий облик Шостаковича весьма сложен и противоречив. Некоторые особенности его музыкального языка, как мне кажется, коренятся в известной обособленности пути Шостаковича от основных путей русской художественной культуры в ее наиболее ярких реалистических и демократических традициях… Шостакович не обнаружил потребности окунуться в русскую классику… Отсутствие положительного идеала в творчестве Шостаковича рождает скептическое отношение к жизни…»

Видимо, желание найти «положительный идеал» подвигло Шостаковича в 1947 году дать согласие на написание оперы «Тихий Дон» по роману М. Шолохова. Опера создавалась к 30-летнему юбилею Октября. Однако работа у композитора вскоре остановилась. Вот что пишет по этому поводу Т. Хренников: «Шостакович позвонил мне и попросил приехать к нему домой. Я не однажды бывал у него, приехал, естественно, и в этот раз. (В том году Шостаковичи переехали с квартиры на Мясницкой в роскошную квартиру на Кутузовском проспекте. – Ф. Р.)

– Мне дано задание, – говорит Дмитрий Дмитриевич, – в канун предстоящей годовщины написать оперу «Тихий Дон».

– «Тихий Дон»? Но ведь есть уже опера Дзержинского!

– Да. Но ведь вы сами понимаете, что это не такая опера, которая соответствовала бы роману Шолохова. Так вот, я начал работать, а сейчас оказался перед тупиком. И я хотел с вами посоветоваться: что мне делать? Ведь Гришка не принял советскую власть. Не принял!

И я живо представил, что в юбилей советской власти Шостакович выступает с новой оперой «Тихий Дон», которая должна сместить оперу Дзержинского, и в этой новой опере главное действующее лицо – враг советской власти. И я сказал:

– Раз вы пришли к выводу, что нельзя сделать оперу на этот сюжет, то и не надо делать.

И Шостакович оставил работу над оперой».

Тем временем в 1948 году появилось знаменитое постановление «О недостатках в советской музыке», в котором досталось и Шостаковичу. В итоге он уходит из консерватории, его сочинения не исполняются, семья откровенно нищенствует. Например, когда у него кончились деньги, ему отдали все свои сбережения две его домработницы – Феодосия и Мария Кожуновы. Как и в 1937 году, Шостакович со дня на день ждал ареста, видимо, уверенный, что все эти трудности ему организовала власть, а конкретно – лично Сталин. На самом деле вождь здесь был ни при чем. Более того, когда он узнал от своих помощников о том, что Шостакович находится в сложном материальном положении, он немедленно отреагировал на это.

Как-то вечером в доме композитора зазвонил телефон, и, когда Шостакович взял трубку, он услышал на другом конце провода знакомый ему голос с грузинским акцентом. Это был Сталин. Он справился о здоровье Шостаковича. Тот ответил откровенно: «Очень плохо, товарищ Сталин». И тогда вождь изрек: «Не волнуйтесь, мы позаботимся о вашем здоровье». После этого звонка Шостаковичу выдали пропуск в Кремль и документ, подписанный Сталиным, в котором сообщалось, что Шостаковичу выделяется дача под Москвой со всеми удобствами. Отмечу, что в 1950 и 1952 годах он вновь удостаивается Сталинских премий.

Многие люди, близко знавшие Шостаковича, говорили о его малодушии. Однако не все так просто в этом вопросе. Сам композитор в конце жизни как-то признался своему коллеге Эдисону Денисову: «Когда я думаю о своей жизни, я понимаю, что был трусом. К сожалению, был трусом. Но если бы вы видели все то, что в своей жизни видел я, вы бы тоже стали трусом…»

По мнению того же Э. Денисова, «одной из причин малодушия Д. Шостаковича была его глубокая, навязчивая любовь к своим детям. Многое из того плохого, что сделал он в своей жизни, было сделано ради детей. Его положение в обществе и его авторитет, почести и ордена – все это позволяло ему обеспечивать детям очень комфортное существование. Он много сил положил, помогая сыну Максиму, хотя музыкальные способности того были ограниченны. В конце концов Максим стал удачливым дирижером, но отца благодарить он должен за то, что был назначен главным дирижером оркестра Московского радио».

Как и все гениальные люди, Шостакович многим знавшим его казался странным человеком. Например, писатель Е. Шварц в июле 1953 года в своем дневнике оставил такую запись: «Шостакович живет на даче недалеко от нас, но я сам не захожу к нему, зная, что есть у него дни, когда он не переносит людей. Недавно был у него Козинцев, которого встретил он приветливо, не отпускал. Вдруг внизу показались еще трое гостей – все его хорошие знакомые. Дмитрий Дмитриевич вскочил, пробормотав: „Простите, простите, опаздываю на поезд“, – выскочил из дачи и побежал на станцию. Ну как тут пойдешь к нему?»

Не менее страстным увлечением, чем музыка, был у Шостаковича футбол. Причем он был не только страстным болельщиком, но и заядлым игроком. Когда Г. Козинцев спросил у него, почему он так страстно любит ходить на футбольные матчи, Шостакович ответил ему, что на стадионе можно свободно и громко выражать свое отношение к тому, что видишь. В реальной жизни композитор чаще всего был этого лишен.

После смерти Сталина официальное положение Шостаковича еще более упрочилось. В 1954 году ему присвоили звание народного артиста СССР. Через шесть лет его приняли в КПСС. Его поступок шокировал тогда многих интеллигентов. Вот как выразилась по этому поводу композитор С. Губайдулина:

«Когда мы узнали об этом, нашему разочарованию не было предела. Мы не могли понять, почему в то время, когда политическая ситуация стала менее скованной, когда, казалось, человеку стало возможно сохранить свою честность, целостность, Шостакович пал жертвой официальной лести. Что побудило его к этому? Я поняла потом, что человек может снести и голод, и политические гонения, но он не способен устоять перед искушениями пряником. Я поняла, что то, чего он натерпелся в своей жизни, было невыносимо жестоким. Он вышел с честью из наиболее важных испытаний, но, когда он позволил себе расслабиться, он поддался слабости. Но я принимаю его таким, каким он был, в нем – воплощение трагедии и террора нашей эпохи».

Биограф композитора И. Гликман позднее описал события, которые привели Шостаковича к вступлению в КПСС, следующим образом. По его словам, композитор вызвал его к себе домой и, буквально рыдая, заявил: «Они давно преследуют меня, они гоняются за мной…» Когда Гликман попросил его успокоиться и рассказать все подробно, Шостакович сказал, что по указанию Н. Хрущева его решили сделать председателем Союза композиторов РСФСР, для чего он обязан вступить в партию. Для этого из ЦК специально был прислан влиятельный функционер – Петр Поспелов. Шостакович отпирался как мог, говорил о том, что плохо изучил марксизм-ленинизм, что верит в Бога. Но все было напрасно. И тогда, чтобы не являться на партийное собрание, на котором его должны были принять в партию, Шостакович уехал в Ленинград. Но его нашли и там и потребовали вернуться. В конце концов композитор сдался. Вот так Шостакович стал членом КПСС, по версии Гликмана.

Судя по всему, эта версия похожа на правду, учитывая, что Шостакович всегда был человеком глубоко аполитичным. Однако неверным было бы утверждать, что Шостакович вступал в партию, которая была ему ненавистна. Он никогда не был врагом советской власти, этаким несгибаемым борцом с тоталитаризмом. Когда в 1959 году он ездил в США и кто-то из тамошних журналистов язвительно заметил ему, что все советские композиторы пишут по указке партии, Шостакович ему ответил: «Я считаю Коммунистическую партию Советского Союза самой прогрессивной силой мира. Я всегда прислушивался к ее советам и буду прислушиваться впредь». Вряд ли композитором двигал страх или желание понравиться своим властям: он сказал то, что на самом деле думал. Ведь он был гений, а таким людям свойственно мыслить объемно, не зацикливаясь на чем-то одном. Это только ограниченные люди полагают, что КПСС – это сплошные репрессии и зажим свободы.

В 50—60-е годы в личной жизни композитора также произошли существенные изменения. 5 декабря 1954 года скончалась его первая жена Нина Васильевна. Она отправилась в научную экспедицию в Ереван, поднималась в горы Алагеза и чувствовала себя превосходно. Однако затем она внезапно занемогла. Свидетель тех событий, Н. Попова, рассказывает:

«После концерта Александра Вертинского, который состоялся в Большом зале Армянской филармонии, мы пили чай с пирожными у Нины Васильевны. Она была весела, и ничто не предвещало беды.

Утром меня разбудил телефонный звонок: «Наля, Нине Васильевне плохо, она, наверное, чем-то отравилась, приезжайте». Я приехала, но дома ее не застала, соседи сказали, что ее увезла «Скорая».

Это было 4 декабря – накануне праздника Дня Конституции. Нина Васильевна лежала в палате в тяжелом состоянии, у нее были сильные боли. Врачи ничего толком не могли понять, что с ней. Только в одиннадцать часов вечера решили оперировать. После операции профессор Шериманян, очень известный в Армении хирург, сообщил мне: «Положение безнадежное, надо вызывать мужа и родных. У нее интоксикация. Операцию сделали поздно».

Всю ночь я сидела около Нины Васильевны. Ее мучила жажда, но пить врачи не разрешали, я смачивала ей губы. «Мне хочется холодной воды со льдом и лимоном», – сказала она. К утру ей стало хуже, она потеряла сознание.

Часов в двенадцать с аэродрома приехал Дмитрий Дмитриевич с дочерью Галей. Ей было лет 16. Они вошли в палату и молча стояли у дверей, пораженные состоянием Нины Васильевны. Она была без сознания. Через полчаса нас попросили выйти из палаты. Мы прошли в кабинет главного врача, а через несколько минут вошел врач и сказал, что Нина Васильевна скончалась. Дмитрий Дмитриевич был испуган, подавлен, бледен. Он все время снимал и протирал очки. Девочка молча стояла рядом с ним, пораженная случившимся. Все вышли на улицу. Сели в машины. Дмитрий Дмитриевич сел в машину, в которой была я. Мы молчали, а Дмитрий Дмитриевич что-то все время говорил – как бы сам с собой. «Что ж это будет?», «Это невозможно», «Кто же будет с Максимом математикой заниматься?»

По заключению врачей, Нина Васильевна умерла от рака сигмовидной кишки. Когда Дмитрий Дмитриевич прочел его, он сказал мне: «Нина Васильевна в жизни всегда была счастливой и на этот раз не узнала, что у нее обнаружили такую страшную болезнь».

После смерти жены Шостакович некоторое время оставался вдовцом, пока у него внезапно не появилась некая женщина, которая уговорила его жениться на ней. Это произошло в 1956 году. Однако, как выяснилось вскоре, у молодоженов было мало общего, и вскоре Шостакович начал тяготиться своей новой супругой. Эта мука длилась три года, пока летом 1959 года Шостакович внезапно не сбежал от жены в Ленинград. И не возвращался до тех пор, пока она не покинула навсегда его московскую квартиру. В июле того же года они оформили официальный развод.

После этой неудачной попытки найти себе близкого друга казалось, что композитор больше никогда не женится. Но судьбе было угодно повернуть все по-своему.

В том же 1959 году Шостакович закончил работу над опереттой «Москва. Черемушки». Ее клавир взялось напечатать издательство «Советский композитор», где литературным редактором работала 25-летняя Ирина Супинская. Так она впервые заочно познакомилась с великим композитором. А вскоре произошло их более близкое знакомство.

В один из вечеров Ирина должна была пойти на концерт со своим знакомым, однако тот в последнюю минуту от похода отказался и вместо себя прислал своего товарища. Этим человеком оказался Шостакович. В 1962 году (после двухлетнего знакомства) они решили пожениться. Как писал сам композитор своему другу Исааку Гликману в июне 1962-го: «У нее есть лишь одно отрицательное качество: ей 27 лет. Во всем остальном она очень хороша. Она умная, веселая, простая и симпатичная. Думается, что мы с ней будем жить хорошо».

А вот что рассказала сама Ирина Шостакович о своем муже: «Выходить замуж за гения мне было страшно. По многим причинам. К тому же я понимала, что главное явление в его жизни – это музыка. Я должна была взять на себя часть обременявших его жизненных забот, дать ему возможность свободно жить и работать. А характер у него был замечательный. Жить рядом с ним было одно удовольствие. Совершенно сознательно не делал зла людям, причинявшим ему страдания».

21 октября 1962 года, развернув очередной номер газеты «Правда», Шостакович натолкнулся на стихи Евгения Евтушенко. Они настолько потрясли композитора, что он решил на некоторые из них написать музыку. (Это были: «Бабий Яр», «Страхи», «Карьера» и др.) Так на свет появилась Тринадцатая симфония, известная как «Бабий Яр». Однако, как только она была написана, вокруг нее стала складываться почти детективная история.

Дело в том, что властям сильно не понравилось, что целая часть симфонии посвящена трагедии Бабьего Яра (в этом местечке под Киевом в сентябре 1941 года фашисты расстреляли не менее 100 тысяч человек, из которых почти 40 тысяч были евреями, а остальные представляли разные национальности, населявшие СССР). Учитывая, что у Советского Союза тогда были враждебные отношения с Израилем, появление оперы, где доминировала бы еврейская тема, расценивалось властями как нежелательное. Зная об этом, многие певцы стали отказываться от участия в этом представлении. Среди последних оказались такие исполнители, как: Е. Мравинский, И. Петров, А. Ведерников, Б. Гмыря и др. Но Шостакович упорно продолжал поиски певцов. Наконец свое согласие исполнить вокальные партии дал Виктор Нечипайло из Большого театра. Дирижером согласился быть Кирилл Кондрашин.

Но едва начались репетиции, как сверху вновь была предпринята попытка их сорвать. В «Литературной газете» появилась критическая статья о стихах Е. Евтушенко. В ней, в частности, прямым текстом отмечалось, что поэт однобоко отражает трагедию Бабьего Яра: слишком выпячивая «еврейскую проблему», он тем самым принижает роль других народов, в том числе и русского, в победе над фашизмом.

Естественно, эта статья не могла остаться не замеченной теми, кто имел непосредственное отношение к Тринадцатой симфонии. В результате в день премьеры, 18 декабря, от своего участия в концерте отказался В. Нечипайло, сославшись на плохое самочувствие. Его место согласился занять Виталий Громадский из филармонии. Но на этом детектив не закончился. Буквально за час до начала концерта дирижеру К. Кондрашину позвонил сам министр культуры Попов и настоятельно попросил его сыграть симфонию без первой части – без «Бабьего Яра». Но Кондрашин это сделать отказался, резонно заметив, что такой поступок вызовет ненужный ажиотаж среди западных гостей, присутствующих на концерте.

В конце концов премьера Тринадцатой симфонии состоялась. А вот повторное исполнение в январе 1963 года уже вышло к слушателям с купюрами. Их внес сам автор текста Е. Евтушенко, который накануне концерта опубликовал в «Литературной газете» новый вариант «Бабьего Яра», в который были внесены правки. Например, была выброшена строка: «Каждый здесь расстрелянный – еврей, каждый здесь расстрелянный – ребенок». Шостакович оказался в сложном положении, поскольку переделывать музыку под новые стихи уже не было ни времени, ни желания. Но сделать это было необходимо, так как в противном случае концерт просто бы запретили.

Именно во время второго исполнения Тринадцатой симфонии кем-то в зале была сделана пиратская запись, которая затем попала на Запад. Так ее услышал мир.

29 мая 1966 года у Шостаковича случился первый в его жизни инфаркт, во время которого он едва не скончался. Врачи приложили максимум усилий, чтобы спасти его от смерти, и им это удалось. Вплоть до середины августа композитор находился под присмотром врачей: сначала в больнице, затем – в санатории Мельничный Ручей под Ленинградом.

Между тем в сентябре того же года власти торжественно отметили 60-летие выдающегося композитора и присвоили ему звание Героя Социалистического Труда. Многие представители творческой интеллигенции встретили это событие негативно. Например, кинорежиссер Григорий Козинцев в своих дневниках записал следующие строки:

«Юбилей Шостаковича. Нечто вроде „Сумбура вместо музыки“, но превращенного в позитив, т. е. позитивное аккуратно, как было негативное.

Порядочек полного единообразия. Раньше все, как один, не понимали и возмущались. Теперь все, как один, понимают и восторгаются. Было некритическое подражание западному декадентству, стало сознательное следование русскому реализму. Раньше – неврастения, теперь – здоровье. Прежде – антинародное, нынче – народное…

Потешно, что всенародное чествование Шостаковича проходит под названием – фестиваль «Белые ночи». Добролюбов выразился куда точнее – «Луч света в темном царстве».

В чем можно не согласиться с режиссером, так это в том, что «раньше все, как один, не понимали и возмущались». Да, не понимали и даже критиковали Шостаковича власти неоднократно (кто сказал, что гении должны быть вне критики?), однако и хвалили его достаточно и даже высшие награды родины присуждали, причем у Шостаковича их было больше, чем у других: пять (!) Сталинских премий, одна Ленинская, одна Госпремия и одна Международная премия Мира. Плюс нынешняя Звезда Героя Социалистического Труда.

Но что творилось в те годы внутри самого Шостаковича? Некоторую завесу тайны приоткрывают его письма близкому другу – Исааку Гликману. Например, 3 ноября 1967 года Шостакович писал: «Много думаю о жизни, смерти и карьере… я, несомненно, зажился. Я очень во многом разочаровался. Разочаровался я в самом себе. Вернее, убедился в том, что я являюсь очень серым и посредственным композитором…»

А вот что он написал И. Гликману в другом письме – от 24 сентября 1968 года: «Завтра мне исполнится 62 года. Люди такого возраста любят пококетничать, отвечая на вопрос: „Если бы вы вновь родились, то как бы провели ваши 62 года? Как и эти?“

Я же на этот вопрос ответил бы: «Нет! Тысячу раз нет!»

Между тем здоровье великого композитора с каждым месяцем катастрофически ухудшается. 16 сентября 1971 года его настигает второй инфаркт. Ровно месяц Шостакович лежит пластом на больничной койке, и только 15 октября врачи разрешают ему сесть, но ненадолго.

Летом следующего года он едет сначала в ГДР, затем – в Англию, однако жизненные и творческие силы его уже покидают. За весь год он не написал ни строчки. В декабре ему вновь становится плохо, и его кладут в больницу. Обследование, проведенное там, внезапно выявило злокачественную опухоль в левом легком.

В 1973 году Шостакович оказался в компании с теми, кто подписал пресловутое письмо против академика А. Сахарова. И вновь вспоминает Ирина Шостакович: «Сам Дмитрий Дмитриевич этого письма не подписывал. Накануне из газеты звонили непрерывно. Шостакович, может быть, и не был могучим борцом с властями, но подписывать это письмо не хотел. Сначала я просто отвечала, что его нет дома. А когда принялись его искать, мы ушли из квартиры до самого вечера. Но, к сожалению, подпись все равно появилась. Я знаю, что подобная история, но по другому поводу, случилась и со Шнитке».

Эта история стала одним из последних огорчений великого композитора. 3 августа 1975 года Шостакович лег в больницу. 8 августа к нему пришла жена Ирина, и он попросил ее прийти к нему завтра пораньше, чтобы вместе послушать репортаж с футбольного матча. Жена пообещала, что сделает все, как он просит. И не обманула. Однако, когда она пришла в больницу, ей сообщили, что рано утром 9 августа ее муж скончался. Великий композитор ушел из жизни за полтора месяца до своего 69-летия.

15 августа – Виктор ЦОЙ

Этого человека вознесла на гребень славы горбачевская перестройка, когда страна окунулась в пучину реформ. Песня «Мы ждем перемен», написанная им, мгновенно стала гимном этих реформ. Увы, но сам автор гимна результатов этих перемен так и не застал – погиб в автокатастрофе.

Виктор Цой родился в 1962 году в Ленинграде. Его детство было вполне обыкновенным и ничем не отличалось от детства миллионов таких же, как и он, советских мальчишек. Разве только тем, что Виктор поменял несколько учебных заведений с художественным уклоном. А когда Цою исполнилось 18 лет, он все свои предыдущие увлечения забыл и увлекся рок-н-роллом. Так на свет появилась рок-группа «Кино».

«Кино» не сразу стало популярным – более трех лет оно шло к своему триумфу. Поэтому в эти годы вместилось многое: хроническое безденежье, мыканье по углам и разным работам. Тогда же Цой женился. Его женой стала девушка на четыре года старше его – Марианна. Они познакомились 5 марта 1982 года на дне рождения их общего друга. Торжество проходило в питерской коммуналке, все приглашенные тогда напились и творили что-то невообразимое. И вот в этой кутерьме, повинуясь какому-то минутному порыву, Марианна написала губной помадой Цою свой домашний телефон. Так начались их отношения.

Цой тогда учился в ПТУ № 61 по профессии резчик по дереву. Однако, когда закончил его, работать был определен совсем по другой профессии – реставратором лепных потолков. Работа эта ему не нравилась, поскольку целыми днями нужно было торчать на стремянке и возиться в пыли. Из-за этой пыли кожа на пальцах у него трескалась и долго не заживала. К тому же весьма непросто складывалась и личная жизнь Виктора. Цой жил в проходной комнате вместе с родителями и тетей, а Марианна хотя и жила только с матерью, однако та весьма прохладно относилась к Виктору. В итоге молодым приходилось мыкаться по друзьям либо снимать комнаты. И так продолжалось несколько лет.

Все, кто близко знал Цоя, утверждают, что он был одиночкой. То есть вокруг него всегда вращалась масса народу, однако близких друзей он никогда не имел. Были товарищи, которые возникали на его жизненном пути в разное время. В начале 80-х таким человеком в жизни Цоя был Борис Гребенщиков.

Цой познакомился с Борисом не в самые светлые годы своего творчества. К тому времени за плечами «Кино» был всего один магнитоальбом под бесхитростным названием «45». Его хорошо приняли слушатели, однако назвать этот круг широким было нельзя. Группе требовалось давать живые концерты, а вот с этим дело обстояло совсем плохо. Когда в феврале 83-го «Кино» выступило в ленинградском рок-клубе, публика приняла их весьма скептически. Яйцами, конечно, не забросала, но освистала прилично. Что, впрочем, неудивительно: «Кино» было на «разогреве» группы «Аквариум», которая к тому времени уже считалась легендой советского рока, и на этом фоне не могло выглядеть достойно. Однако с лидером «Аквариума» Борисом Гребенщиковым Цой тогда сильно подружился.

В июне 83-го Цою стукнул 21 год. Они с Марианной жили тогда в съемной квартире, а работал Цой резчиком по дереву в парке отдыха на Каменном острове (вырезал скульптуры для детских площадок). Жизнь текла вполне размеренно, когда вдруг Цою пришла повестка из военкомата – осенью его собирались забирать в армию. В те годы, конечно, такого массового отлынивания от службы, как сейчас, не было – число уклонистов колебалось в пределах нескольких тысяч человек по всей огромной стране. И Цой оказался в числе последних. Однако, чтобы не идти в армию, ему пришлось пройти через суровое испытание – пребывание в психиатрической клинике.

По задумке Цоя, его должны были продержать в знаменитой питерской психушке на Пряжке пару недель. Но вышло, что он задержался там на целых полтора месяца. Ему попался очень дотошный врач, который поставил своей целью либо найти изъяны в психике Виктора, либо уличить его в симуляции. И Цою пришлось здорово попотеть, чтобы не «расколоться». Помогло ему то, что он с детства был молчуном и имел весьма выразительную внешность. Это и помогло ему выйти из психушки с законным «волчьим билетом». И когда Марианна пришла в военкомат, чтобы узнать о будущей судьбе своего возлюбленного, ей там честно сказали: «Нам психи не нужны. И вам, девушка, мы советуем с ним „завязывать“. А Марианна в итоге спустя полгода вышла за Цоя замуж. Летом 85-го у них родился сын Александр.

Первый настоящий успех пришел к «Кино» в начале 1984 года, когда группа выступила на 2-м ленинградском рок-фестивале и была названа его главным открытием. Правда, время тогда в стране было не самое лучшее для рок-н-ролла, поэтому массовую популярность группа тогда еще не приобрела. Все изменилось с началом перестройки, которая началась во второй половине 80-х. Вот когда рок-н-ролл вышел с задворок на авансцену и на какое-то время стал одним из главных двигателей широкомасштабных перемен в стране.

Конец 80-х годов стал для группы «Кино» по-настоящему триумфальным. Победа следовала одна за другой. Сначала вышел альбом «Группа крови», затем – фильм «Асса», где «Кино» исполнило песню «Мы ждем перемен», мгновенно ставшую молодежным гимном перестройки. На волне этого успеха «Кино» возобновляет концертную деятельность, причем гастролирует не только по стране, но и за рубежом: в Дании (участие в благотворительной акции движения «Некст стоп»), Франции (рок-фестиваль в Бурже), Италии (фестиваль советского рока «Снова в СССР»).

По мере изменения климата в обществе изменялся и репертуар «Кино», где главную скрипку играл все тот же Цой – он был автором большинства песен группы. Если раньше их песни можно было отнести к романтическим, то потом наступило «повзросление» их лирического героя, отход от наивного бытописания жизни дворов и подворотен, поворот к более серьезным проблемам, призывы к активным действиям, нравственному обновлению.

Не стоит делать из Виктора Цоя пророка, однако нельзя не отметить такую деталь: во многих своих песнях он прописывал ближайшее будущее. Например, на рубеже 90-х, когда в стране по-прежнему витали иллюзии по поводу светлого будущего, он написал песню «Печаль», где есть такие строчки: «И все кричат: „Ура!“ И все бегут вперед… Так откуда взялась печаль?..» А в другой песне – «Дети минут» – он едко посмеялся над затопившей страну политической трескотней. Конечно же, Цой не мог знать наперед о грядущих катастрофах, подстерегавших страну: развале Союза, шоковых реформах, терроризме и т. д. Однако, как и любой талантливый творец, мог интуитивно чувствовать, к чему может привести страну заполонившее все и вся кликушество.

До встречи с Марианной Цой никогда не увлекался гороскопами. И только от нее узнал, что родился в год Тигра и что многие люди этого знака не доживают до зрелых лет. Говорят, после этого он на какое-то время стал осторожен: не лез на рожон, следил за своим поведением. Однако от судьбы так и не ушел.

Году в 86-м Цой как-то в приватном разговоре с друзьями обронил такую фразу: «Если бы Борис Гребенщиков умер сейчас, он бы превратился в легенду». Однако легендой суждено было стать самому Цою. За год до своей гибели в песне «Звезда по имени Солнце» он спел:

И мы знаем, что так было всегда,
Что судьбою больше любим,
Кто живет по законам другим
И кому умирать молодым…

В том же 89-м Цой имел смелость дразнить смерть на экране: в фильме Рашида Нугманова «Игла» его героя били ножом и он уходил в туманную даль, зажимая рукой смертельную рану. Было неясно, погиб он или выжил, но знак для Цоя все равно был плохой.

24 июня 1990 года Цой дал свой последний в жизни концерт – вместе с группой «Кино» он выступил на Большой арене Лужников в рамках финала традиционного ежегодного праздника газеты «Московский комсомолец». Никто из присутствующих не догадывался, что видит певца в последний раз. На следующий день Цой вместе со своей гражданской женой Натальей (они познакомились три года назад) и сыном Сашей уехал отдыхать в Прибалтику на новом, только что купленном «Москвиче».

Их отпуск был в самом разгаре, когда роковым утром 15 августа Виктор собрался съездить на рыбалку к уже облюбованному им за эти несколько отпускных дней местечку на речке Теитупэ возле Тукумса. Обычно он уезжал один, когда все его домочадцы – Наталья и шестилетний сын от первого брака Саша – еще спали. Но в то утро все почему-то проснулись. И Виктор предложил сыну поехать с ним: мол, научу тебя рыбу ловить. Но мальчишка отказался, сославшись на то, что не выспался. Как оказалось, это спасло его от гибели.

Цой пробыл на речке около пяти часов. Около одиннадцати он засобирался домой. Он гнал свой «Москвич» на предельной скорости (130 км в час), поскольку в то утро трасса была совершенно свободной. За рулем Виктор клевал носом и однажды даже съехал с асфальта на обочину. Ему бы тогда остановить автомобиль, заглушить мотор и поспать хотя бы полчаса. А он даже не остановился и на той же предельной скорости через 21 метр после съезда на обочину выскочил из-за поворота на открытую трассу. И буквально лоб в лоб столкнулся с автобусом «Икарус». Смерть Виктора Цоя была мгновенной. Когда к месту происшествия приехала милиция, она обнаружила в салоне пострадавшего рыболовные снасти и скромный улов – всего две мелкие рыбешки. Собственно, из-за такого улова можно было и не ехать на рыбалку. Но, видно, кому-то свыше очень нужно было в то утро вытащить Цоя из дома.

Столкновение было настолько сильным, что двигатель «Москвича» раскрошился и его остатки затем люди находили в радиусе 60 метров от места аварии. Одно колесо от машины так и не нашли. Уцелели только крышка багажника с неразбитым стеклом, задний мост и компакт-кассета с записью нового альбома группы «Кино». От самого Виктора не осталось практически ничего – тело было изуродовано до неузнаваемости. Как будет написано в патолого-анатомической экспертизе: «Цой В.Р. был абсолютно трезв накануне своей трагической гибели. Во всяком случае, он не употреблял алкоголь в течение последних 48 часов до смерти. Анализ клеток мозга свидетельствует о том, что он уснул, вероятно, от переутомления».

В милицейском протоколе было записано, что Цой заснул за рулем. Но в этот вердикт не поверил никто из близких и друзей Виктора. Все знали, что он шел по жизни на легких кошачьих лапах (не зря родился в год Тигра) и был крайне осторожен. Скорее всего, Цой просто увлекся движением – бывает такая эйфория от быстрой езды. А лихачить Виктор любил – частенько гнал автомобиль под сто пятьдесят километров в час. Судя по следам на шоссе, нарушение правил дорожного движения было со стороны именно Цоя. Он врезался в автобус на встречной полосе. С виду это была элементарная автомобильная катастрофа. Никаким убийством здесь и не пахло.

Первой заволновалась жена Цоя Наталья. Не дождавшись Виктора в положенное время, она отправилась на его поиски. И увидела тот автобус, нырнувший в речку. Все еще не веря в ужасное, она заехала в ближайший городок, чтобы узнать подробности. И там ей сообщили страшную новость. Тело Виктора помогли ей привезти в Ленинград его друзья: бывшая жена Марианна, Юрий Каспарян и Игорь Тихомиров с женой. Приехав, стали готовиться к похоронам.

Несмотря на выходной день, в Ленсовете было проведено экстренное совещание. Благодаря усилиям Юрия Айзеншписа, продюсера «Кино», было получено разрешение на захоронение на одном из лучших кладбищ Ленинграда – на Богословском. Нашли место – почти как у Высоцкого. Чтобы к могиле был открыт доступ большого количества людей. Но в связи с этим встал вопрос: как избежать эксцессов во время похорон? Тогда участники группы «Кино» собрались вечером в студии ЛенТВ и в прямом эфире обратились к своим поклонникам с просьбой вести себя как можно спокойнее. Это было единственно правильным решением в той взрывоопасной ситуации.

Похороны начались во дворике знаменитого ленинградского рок-клуба на Рубинштейна, 13, в котором Цой и «Кино» долгое время состояли. Затем траурная процессия организованно вышла на Невский проспект и проследовала к кладбищу. По пути – церемония возложения цветов на кучи угля. Красные розы у ворот кочегарки, которую все слушатели «Кино» знают как «камчатку». Всю ночь под питерским небом звучали песни Цоя. За 28 лет он успел написать их более трехсот…

Траурная процессия медленно движется к Богословскому кладбищу. Тысячи людей молча ожидают, пока родственники и близкие прощаются с Виктором. Ни одной попытки прорваться через кордон. Причем вовсе не милиция, а ребята из рок-клуба сдерживают десятки тысяч фэнов. Первыми цветы на могилу кладут Андрей Макаревич, всего на полчаса прилетевший в Ленинград из Москвы, где проходят его концерты, Артем Троицкий, Джоанна Стингрей, Сергей Курехин, Костя Кинчев…

Как вспоминает Артемий Троицкий, когда они вечером покидали Ленинград и по пути на вокзал вновь заехали на кладбище, они застали удивительную картину: очередь желающих попрощаться с Цоем выстроилась на многие километры. Питер плакал с раннего утра, когда начал накрапывать дождь. Он прекратился всего на двадцать минут, когда гроб опускали в могилу, а затем хлынул с полной силой. В тот день плакали не только поклонники.

Говорят, что дождь во время похорон – доброе предзнаменование, что память об этом человеке будет сохранена навечно. А накануне была такая жара.

«Закрой за мной дверь, я ухожу», – пел Цой на своем последнем в жизни концерте в Лужниках. Тогда это была метафора. Но 15 августа 1990 года эта строчка стала реальностью – дверь за Виктором Цоем закрылась по-настоящему.

Если взять за основу заезжий постулат, озвученный Борисом Гребенщиковым, что рок-н-ролл в нашей стране умер, то можно утверждать, что смерть эта наступила вскоре после гибели Виктора Цоя. Хотя многие могут с этим не согласиться, но это именно так. Вся жизнь и творческая деятельность Цоя четко вписываются в такое понятие, как «легенда», однако большинству это стало понятно только после его трагического ухода.

Когда песня Виктора Цоя «Мы ждем перемен» стала гимном перестройки, мало кто задумывался о том, к чему приведут эти перемены. Теперь мы это знаем. И уже в наши дни смысл этой песни сразу стал иным: из гимна надежд она превратилась в гимн обманутого поколения. Разве о таких переменах мечтали автор песни и все, кто в едином порыве пел ее вместе с ним? Разве хотели они торжества попсы, стригущей бешеные барыши с «фанерных» концертов? Разве предполагали они, что большинство рок-н-ролльщиков предпочтут стать самодовольными буржуа, променяв свои стоптанные башмаки и кожаные куртки на лакированные туфли и костюмы от «Версаче»? И разве можно себе представить угрюмого молчуна Виктора Цоя в сонмище этих довольных жизнью конформистов, разъезжающим на «Бентли» и сосущим дорогую сигару на лужайке своего загородного особняка-крепости? Представить, конечно, можно, но вот поверить… Вот и думай после этого, что такое ранняя смерть: трагедия или возможность уйти из жизни не запятнанным в ореоле борца и лидера целого поколения.

16 августа – Андрей МИРОНОВ

Этот человек с детства был обречен на внезапную смерть – у него была врожденная аневризма головного мозга. Дважды он был на волосок от гибели – в раннем детстве и в зрелом возрасте, – однако каждый раз судьбе было угодно оттянуть момент смерти, чтобы дать гениальному артисту сполна раскрыть свой талант и стать кумиром нации. В третий раз трагедии избежать не удалось.

То, что у Андрея Миронова была врожденная аневризма головного мозга, выяснилось только после его смерти. Так вышло, но многие в роду Миронова по отцовской линии ушли из жизни в результате именно этой болезни: и отец (от аневризмы сердца), и сестра отца, и тетка. Вот почему, говоря о внезапной смерти Миронова, можно сделать вывод, что уход его, в сущности, был предопределен. И те несколько раз, когда судьба вытаскивала его из лап смерти, можно объяснить только тем, что уйти Миронов должен был совсем иначе, в другое время и при других обстоятельствах. Но главное – выполнив ту миссию, которая на него была возложена свыше.

В первый раз Миронов едва не умер младенцем пяти месяцев от роду – летом 1941 года. Случилось это в далеком Ташкенте, куда его привезли в эвакуацию родители. Несмотря на то что Узбекистан – край теплый и благодатный, организм крохотного Андрюши не смог справиться с акклиматизацией. Спустя несколько недель он заболел тропической дизентерией. Он спал только на руках, и в течение недели мама с няней днем и ночью попеременно носили его по комнате, пол которой был… земляным. В эти бессонные ночи Мария Владимировна то и дело слушала, дышит ее сын или нет, и ей иной раз казалось, что уже не дышит. Андрей лежал на полу, на газетах, не мог уже даже плакать. Глазки у него совсем не закрывались. Спасти мальчика могло только одно лекарство – сульфидин. Но в Ташкенте его не было. Нужно было чудо. И оно свершилось.

На Алайском базаре Мария Владимировна совершенно случайно встретила жену прославленного летчика Михаила Громова Нину, и та немедленно вызвалась помочь. В тот день в Москву летел спецсамолет, к отправке которого Громова имела непосредственное отношение. Она наказала летчику связаться с ее мужем и передать ему настоятельную просьбу – достать сульфидин. Просьба была выполнена. Так будущий гений театра был спасен в первый раз.

Большинству людей Миронов запомнился по ролям в кино, где он играл веселых и жизнерадостных героев, этаких баловней судьбы. Однако экранный и реальный образы – вещи абсолютно разные. В обычной жизни Миронов был человеком куда более серьезным, и хотя судьба и в самом деле частенько его баловала, но до настоящего баловня ему все же было далеко. Взять ту же любовь. У Миронова было много любимых женщин, но был ли он по-настоящему счастлив с кем-нибудь из них – вопрос. Как утверждает коллега Миронова по театру Ольга Аросева: «Андрей был дважды женат, но настоящей семейной жизни он, видимо, не знал».

Первая любовь случилась у Андрея еще в школе, в старших классах, когда он был влюблен в свою одноклассницу Галю Дыховичную. Но эта любовь прервалась как и в большинстве подобных случаев – разрывом. Закончив школу, молодые разбрелись в разные вузы и охладели друг к другу.

В 1962 году Миронов снимался в фильме «Три плюс два» и влюбился в свою партнершу Наталью Фатееву. Она была на несколько лет старше его, уже имела за плечами неудачный опыт семейной жизни (с режиссером Владимиром Басовым), воспитывала ребенка. Но это не остановило Миронова, который вскоре после съемок сделал Фатеевой предложение. Дело шло к свадьбе, но все расстроила мать Миронова Мария Владимировна, которая была против этого брака. А пойти наперекор матери Миронов побоялся.

По этой же причине не состоялся и другой брак Миронова – с актрисой Театра сатиры Татьяной Егоровой. С ней Миронов встречался пять лет, дважды доходил до ЗАГСа, но, поскольку Татьяна тоже не нравилась Марии Владимировне, эти походы заканчивались ничем. В 71-м они расстались. А спустя несколько месяцев Миронов увлекся другой актрисой – Екатериной Градовой. Самое интересное, что эту девушку мать Миронова приняла и даже благословила их брак. У молодых родилась дочь Маша, однако счастья в дом это не принесло. Вскоре после рождения ребенка Миронов ушел от Градовой со скандалом.

В 75-м году в жизнь Миронова вошла Лариса Голубкина, которая и стала его последней женой. Миронов переехал в ее дом на Селезневской улице и удочерил ее дочку (тоже Машу). Личная жизнь, казалось, наладилась. Но тут на Миронова одна за другой посыпались болезни.

После ташкентского случая жизнь Андрея Миронова оказалась на волоске спустя 37 лет – в сентябре 1978 года. По злой иронии судьбы это опять произошло… в Ташкенте, куда Театр сатиры приехал на кратковременные гастроли. В один из дней Миронову стало плохо, и его срочно доставили в одну из ташкентских больниц. Врачи поставили диагноз: серозный менингит. Как выяснится много позже, диагноз был неверным. На самом деле это дала о себе знать врожденная аневризма мозга – у Миронова лопнул сосудик в мозгу. По счастью, это был всего лишь микроразрыв, но именно это обстоятельство, судя по всему, и ввело в заблуждение врачей. Если бы они провели серьезное обследование больного и установили истинную причину болезни, дальнейшая судьба Миронова могла сложиться совсем иначе. В то время во многих странах уже делали такие операции, в том числе и в Советском Союзе. Например, известному актеру и театральному деятелю Михаилу Цареву сделали подобную операцию почти в 90-летнем возрасте, и он после этого прожил еще семь месяцев. Миронову же в ту пору шел всего 38-й год.

И все же, случись эта операция в ту пору, трудно представить, как развивались бы события дальше. После такой операции Миронову наверняка пришлось бы уйти из профессии, причем навсегда. Он не смог бы сниматься в кино, играть в театре, даже режиссура была бы ему противопоказана. И мы бы не увидели его ни в прекрасной кинокомедии «Будьте моим мужем», ни в драмах «Мой друг Иван Лапшин» и «Фантазии Фарятьева». В театре он бы не сыграл Леню Шиндина в «Мы, нижеподписавшиеся…», Мекки-ножа в «Трехгрошовой опере» и другие роли. Кем бы стал Миронов, уйдя из актерской профессии? Трудно сказать. Но не факт, что лишение любимого дела благотворно сказалось бы на его дальнейшем самочувствии.

Говорят, что у Миронова было предчувствие скорой смерти. Когда в начале 1987 года умерла его бывшая школьная классная руководительница Надежда Георгиевна Панфилова, на ее поминках кто-то из бывших одноклассников обронил фразу, что они стали реже видеться. И Миронов, задумчиво помолчав, произнес: «Ничего. Скоро я вас соберу у себя – по такому же случаю…» Ждать и вправду пришлось недолго – всего полгода.

Летом 1987 года Театр сатиры отправился на гастроли в Прибалтику. Когда артисты уезжали из Москвы, у всех было прекрасное настроение. Они и представить себе не могли, какие трагедии их ожидают уже в недалеком будущем.

Все началось в начале августа, когда внезапно скончался замечательный актер Анатолий Папанов. Так вышло, что на протяжении многих лет они с Мироновым были партнерами в театре и кино и ушли из жизни практически одновременно. И вот теперь, после смерти Папанова, руководство театра обратилось именно к Миронову с просьбой, чтобы он заменил спектакли с участием Папанова своими сольными выступлениями. Отказаться Миронов не мог, поскольку, во-первых, любил и уважал покойного, а во-вторых – был дисциплинированным человеком.

В тот роковой день 14 августа Миронов с утра играл в теннис. Два часа на страшном солнцепеке, да еще обмотавшись полиэтиленовой пленкой, чтобы согнать вес. Не случись этого, наверняка тот день не стал бы роковым для актера. Хотя нельзя сказать, что им не мог стать следующий день или какой-то другой. Ведь аневризма болезнь коварная и только ждет удобного случая себя проявить. А поскольку Миронов придерживался весьма интенсивного темпа работы и буквально себя не жалел, его уход был делом времени: далекого или близкого.

Вечером Миронов вышел на сцену Рижского оперного театра в роли Фигаро. На протяжении 18 лет он играл эту роль в спектакле «Женитьба Фигаро», выходил на сцену не одну сотню раз и выучил все реплики, что называется, назубок. Вот и в тот день он играл легко, вдохновенно и без всякого внутреннего напряжения. Спектакль плавно шел к своему завершению. До его финала оставались считаные минуты, когда случилось неожиданное.

Шел 3-й акт 5-й картины последнего явления. Фигаро обращался к графу Альмавиве со словами: «Да! Мне известно, что некий вельможа одно время был к ней неравнодушен, но то ли потому, что он ее разлюбил, то ли потому, что я ей нравлюсь больше, сегодня она оказывает предпочтение мне…» Завершить эту фразу Миронов не сумел. Он внезапно закачался, стал отступать назад, после чего оперся рукой о витой узор беседки и медленно-медленно стал ослабевать… Александр Ширвиндт, игравший графа, бросился к нему и, под щемящую тишину зрительного зала, который так и не понял, что произошло, унес Миронова за кулисы, успев крикнуть «Занавес!».

«Шура, голова болит», – это были последние слова Андрея Миронова, сказанные им на сцене Оперного театра в Риге. Эти же слова он повторял всю дорогу, пока его везли в больницу.

Ширвиндт вспомнил, что в эти дни в Риге гостит знаменитый нейрохирург Эдуард Кандель. Он проживал в гостинице «Рига» и в те самые минуты праздновал свой день рождения. Однако, узнав о том, что Миронову требуется немедленная помощь (ему позвонила Ольга Аросева), он тут же бросился в больницу.

Миронова привезли в клинику в 23.25. Он был без сознания. Врачи установили, что произошел так называемый разрыв аневризмы – сосуда, который снабжает кровью передние части головного мозга и также участвует в полном снабжении головного мозга. При установлении диагноза стало ясно, что произошло обширное кровоизлияние между полушариями головного мозга. Врачи сразу же провели обследование сосудов, констатировав гигантскую, по меркам головного мозга, аневризму: в диаметре она была больше 2,5 сантиметра! То есть она очень трудно поддается оперативному лечению. В результате разрыва – нарушение жизненно важных функций, дыхания и, как следствие, потеря сознания.

Уже в реанимации выяснилось, что Миронову в театре кто-то из врачей, оказывая помощь, из самых лучших побуждений заложил в рот нитроглицерин. В такой ситуации, когда произошел разрыв артерии, прием сосудорасширяющего вещества мог усугубить объем кровотечения.

Было совершенно ясно, что в ситуации перенесенной клинической смерти Миронова оперировать не было смысла. Врачи продлевали реанимационные мероприятия, то есть поддерживали кровяное давление, дыхание, и в это же самое время обдумывали возможности оперативной помощи. Практически сразу же при поступлении в клинику врачи провели вспомогательную операцию. Это дало возможность предотвратить остановку сердцебиения. Так были выиграны эти два дня – с 14 по 16 августа. Однако изменить ситуацию к лучшему так и не удалось. Ничего радикального врачи сделать не могли, потому что уже произошли необратимые разрушения в мозгу. В сознание Миронов так и не пришел. Смерть наступила 16 августа в 5.35 утра.

Перед отправкой в Москву тело Миронова привезли из морга к Театру оперы, чтобы «сатировцы» смогли проститься со своим коллегой (тогда уже было решено, что театр гастроли не прерывает и остается в Прибалтике). Артисты, которые жили в разных гостиницах, подошли попрощаться. Как ни странно, но народу было немного. И дело было совсем не в том, что на часах было около шести утра. Это еще раз доказало, что Миронова в его родном театре любили далеко не все его обитатели. Из машины тело Миронова не выносили, открыли только заднюю дверцу. Прощание длилось всего 5—10 минут.

Миронова везли в Москву на «рафике», заполненном льдом. Актер, с головой закатанный в простыню, словно белая мумия, лежал на этом «леднике». А впереди «рафика» на своем «жигуленке» ехал близкий друг Миронова Григорий Горин.

Вечером 16 августа Миронов должен был выступать во Дворце культуры в городе Шяуляй. Билеты на этот концерт были давно проданы. Однако приехать туда актеру было уже не суждено. Администрация дворца предложила зрителям вернуть билеты обратно и получить взамен назад свои деньги. Однако ни один человек билеты не сдал.

В то самое время, когда тело Миронова везли в Москву, в Латвию приехала его вдова Лариса Голубкина. На Рижском вокзале ее встречали несколько человек: сводный брат Миронова Кирилл Ласкари, Геннадий Хазанов, Александр Ушаков (бывший одноклассник Миронова) и руководитель одного из комитетов Моссовета Александр Никитин. Разговор шел только об одном: где похоронить Миронова. Все сходились во мнении, что это должно быть Новодевичье кладбище. Но, даже учитывая огромную популярность Миронова, сделать это было нелегко. Никитин сразу предупредил об этом Голубкину. Тогда она прямо из кабинета по «вертушке» позвонила тогдашнему министру обороны Дмитрию Язову. Тот пообещал быть «толкачом» в этом вопросе. Но у него ничего не получилось. Через несколько минут он перезвонил Голубкиной и сообщил, что эта проблема замыкается на 1-м секретаре МГК Борисе Ельцине, а того сейчас нет в Москве – он в служебной командировке. Спустя некоторое время с Голубкиной связался председатель Комитета по культуре Москвы Игорь Бугаев и сказал, что есть решение Моссовета: похоронить Миронова на Ваганьковском кладбище. Голубкина в сопровождении нескольких друзей и коллег отправилась на Ваганьковское кладбище.

Учитывая огромную популярность Миронова, Голубкина обратилась к администрации кладбища, чтобы ее мужа похоронили на удобном участке. Например, рядом с церковью или около колумбария. Но ей отказали, заявив, что свободных мест там нет. И никаких исключений, даже для такого человека, как Андрей Миронов, делаться не будет. В итоге свободным оказался участок, находившийся достаточно далеко от Центральной аллеи, – 40-й.

Похороны Андрея Миронова прошли в Москве 20 августа. И вновь, как и в случае с Анатолием Папановым, актеров Театра сатиры на них практически не было, хотя правительство Латвии выделило для них специальный самолет.

В отличие от актеров Театра сатиры, продолжавших свои гастроли, сотни тысяч москвичей проститься со своим кумиром пришли. Причем многие из них пришли к театру ночью, как это было некогда во время других грандиозных похорон – Владимира Высоцкого в 80-м.

Андрей Миронов прожил до обидного мало – 46 лет. Однако его жизнь сумела вместить в себя такое количество дел и событий, какого не было у большинства простых смертных из числа тех, кому судьба даровала гораздо более продолжительную жизнь.

17 августа – Марк БЕРНЕС

В августе 1969 года в привилегированной больнице в Кунцеве умирал человек, чье имя знала вся страна. В последние часы своей жизни он уже почти не двигался, хотя сохранял ясность ума. Врачи, собравшиеся вокруг его постели, понимали – начинается агония. Жена артиста стояла в торце кровати, держась за ее спинку, и не могла себе позволить плакать – надо было глядеть мужу в глаза. Но он все-таки заметил, что жена, все эти дни неотступно находившаяся возле него, еле держится на ногах, и сказал: «Уйди, тебе же тяжело». Но едва она отошла, чтобы скрыться в уголке, он тут же позвал ее: «Куда ты?» Это были его самые последние слова – через несколько часов он скончался. Его смерть стала классическим примером того, когда человек чуть ли не маниакально следит за своим здоровьем и в итоге… умирает, даже не дожив до шестидесяти.

Говорят, рак – болезнь переживаний. А их на долю Марка Бернеса выпало предостаточно. До 17 лет Бернес жил с родителями в Харькове и учился в торгово-промышленном училище. Однако учился без души, поскольку с недавних пор его страстью стал театр. Но его родители и слышать ничего не хотели об актерской профессии и твердо заявили сыну: пока мы живы – актером тебе не быть! И тогда Бернес… сбежал от родителей. На свои скудные копейки он купил билет на поезд и отправился в Москву. В столице он несколько дней прожил на Курском вокзале, а днем обивал пороги столичных театров, соглашаясь на любую работу. И наконец судьба улыбается настырному юноше: его берут в массовку Малого театра. Одновременно он успевает записаться и в массовку Большого театра, благо оба этих заведения находятся рядом друг с другом. А спустя несколько месяцев Бернеса берут во вспомогательный состав Московского драматического театра (бывший театр Корша). Там он проработал два года и в 1933 году перешел в труппу Театра Революции. Однако всесоюзная слава пришла к Бернесу совсем с другой стороны – с кинематографической.

В кино Бернес начал сниматься с середины 30-х, но играл исключительно эпизоды. Поэтому, когда в 1937 году режиссер Сергей Юткевич вновь пригласил его на эпизодическую роль в картину «Человек с ружьем», Бернес воспринял это приглашение без большого энтузиазма. Роль молодого красноармейца Кости Жигулина умещалась всего в страничку текста и выглядела проходной. Однако Бернес решил подойти к ее исполнению творчески. В течение нескольких дней перед началом съемок он буквально не вылезал из Музея революции, пытаясь найти среди фотоэкспонатов музея образ нужного ему молодого красноармейца. И в конце концов нашел – молодого вихрастого паренька, перепоясанного крест-накрест пулеметными лентами. Однако, по мнению самого артиста, чего-то его экранному герою все-таки не хватало. Но чего? Бернес этого и сам пока толком не знал. Но стал копаться в актерском реквизите и внезапно наткнулся на старенькую гармонь. Так была найдена еще одна важная деталь к образу героя. А затем на свет родилась и песня: второй режиссер фильма Павел Арманд сочинил нехитрую песенку «Тучи над городом встали», которую герой Бернеса и запел с экрана. Когда фильм снимался, никто из участников съемок и предположить не мог, что эта песня в исполнении Бернеса вскоре станет народным шлягером. Так, благодаря песне, имя Марка Бернеса мгновенно стало известно всей стране. Однако на вершину кинематографического Олимпа актера вознесли другие песни: «В далекий край товарищ улетает» из фильма «Истребители» и два хита из картины «Два бойца»: «Темная ночь» и «Шаланды».

Мало кто знает, но поначалу роль одессита Аркадия Дзюбина Бернесу не давалась. Быстро овладев одесским говором (научился от одного балаклавца, который лежал в ташкентском госпитале), он никак не мог войти в образ настоящего одессита. Прошло уже полтора месяца со дня начала съемок, а дело так и не сдвигалось с мертвой точки. Режиссеру Леониду Лукову настоятельно советовали заменить Бернеса на другого актера, но он медлил. И, как оказалось, был прав: вскоре Бернес сумел-таки войти в образ своего героя, нашел точные, вдохновенные краски. Во многом ему помог случай. Например, внешность своему герою он нашел в обычной парикмахерской. В тот день молодая и неопытная ученица обкорнала его почти «под ноль», но увидевший его Луков внезапно воскликнул: «Это как раз то, что надо!»

Так же случайно появилась в фильме и песня «Темная ночь». Поначалу никаких песен в картине не планировалось, должна была звучать только оркестровая музыка. Но как-то поздно вечером к композитору Никите Богословскому пришел Луков и сказал: «Понимаешь, никак у меня не получается сцена в землянке без песни». После чего так поразительно точно, по-актерски, изобразил эту не существующую еще песню, что произошло чудо. Композитор сел к роялю и сыграл без единой остановки всю мелодию будущего хита. Как признается потом сам Богословский, с ним это было первый и последний раз в жизни. Потом они пригласили поэта Агатова, который с такой же быстротой написал стихи на уже готовую музыку.

Дальнейшее происходило как во сне. Разбудили Бернеса, отсыпавшегося после бесчисленных съемочных смен, уже глубокой ночью (!) раздобыли гитариста, поехали на студию и, в нарушение правил, взломав замок в звуковом павильоне, записали песню. И Бернес, обычно долго и мучительно «впевавшийся», спел ее так, как будто знал много лет. А наутро уже снимался в эпизоде «Землянка» под эту фонограмму.

К слову, и песню «Шаланды» тоже придумал Луков. Богословский долго доказывал ему, что не стоит использовать в фильме чисто одесский колорит, поскольку это могло плохо кончиться – власти тогда объявили настоящую войну «блатным» песенкам (даже Леонид Утесов из-за этого пострадал). Но Луков был неумолим и требовал именно такой песни. И композитор сдался. В помощь ему студия дала объявление: «Граждан, знающих одесские песни, просьба явиться на студию в такой-то день к такому-то часу». После чего началось светопреставление! Толпой повалили одесситы, патриоты своего города, от седовласых профессоров до людей, вызывающих удивление – почему они до сих пор на свободе? И все наперебой, взахлеб напевали всевозможные одесские мотивы. Именно после встреч с этими людьми Богословский и родил свои «Шаланды».

Фильм «Два бойца» стал вершиной популярности Марка Бернеса. За исполнение главных ролей в этой картине его и Б. Андреева правительство наградило орденами Красной Звезды. А жители Одессы присвоили М. Бернесу звание «Почетный житель города».

Страх перед смертью поселился у Бернеса в зрелые годы, когда у него один за другим в сравнительно раннем возрасте умерли несколько родственников: сначала отец, потом и сестра. Причем диагноз у обоих был одинаковый – рак. После этих смертей Бернес стал тщательно следить за своим здоровьем, регулярно проверялся у врачей. В итоге на какое-то время его мысли оказались заняты другим: творчеством, переменами в семейной жизни. Дело в том, что Бернес женился еще в конце 30-х, однако долгое время у них с женой Паолой не было детей. Как вдруг, спустя почти двадцать лет после свадьбы, Паола забеременела и в 1954 году родила прелестную девочку Наташу. Учитывая, что это был поздний ребенок, счастью родителей не было предела. Однако радость супругов длилась недолго – меньше двух лет. Наташа была еще маленькой и только училась говорить, когда Паола внезапно заболела. Ее положили в больницу, где врачи поставили страшный диагноз – рак. С этого момента страх смерти вновь пришел к Бернесу. Он был настолько сильным, что актер даже отказался навещать жену в больнице, опасаясь, что та его заразит. В те годы рак был еще малоизученной болезнью и многие люди считали, что он заразен.

Однако в тот раз Бернесу удалось обмануть Костлявую. Хотя именно тогда с ним случилась целая серия сильных потрясений, которые чуть позже, видимо, и спровоцировали неизлечимую болезнь.

Первое из этих потрясений произошло в середине 57-го, когда Бернеса едва не убили… уголовники. Причем виновато во всем случившемся было кино. В 1957 году на экраны страны вышел детектив «Ночной патруль», в котором Бернес сыграл вора в законе по прозвищу Огонек, который по сюжету «завязывает» со своим преступным прошлым и становится на путь исправления. Этот фильм можно было смело назвать агитационным – с помощью такого рода пропагандистских акций тогдашние власти стремились наставить профессиональных преступников на путь истинный. Стоит сказать, что кто-то на самом деле исправлялся. Но большинство уголовников, конечно же, встречали такого рода кинематографическую продукцию в штыки. Именно кто-то из этого большинства и осерчал на Бернеса. Жизнь актера поставили на кон в карточной игре и проиграли. Совершить убийство должен был уголовник, специально отправившийся из Котласа в Москву. Однако в уголовной среде нашелся поклонник актерского таланта Марка Бернеса, который прибыл в Москву чуть раньше и предупредил уголовный розыск о готовящемся покушении. Начальник МУРа Парфентьев, который был лично знаком с Бернесом, распорядился выделить актеру охрану из нескольких оперативников, которые жили вместе с Бернесом на протяжении нескольких дней. Но киллер так и не объявился. По одной из версий, до столицы он не доехал, погибнув в одной из уголовных разборок.

Год спустя с Бернесом случилась новая беда – на него осерчал сам Никита Сергеевич Хрущев. Произошло это во время торжественного концерта в Лужниках, посвященного 40-летию ВЛКСМ, где Бернес должен был исполнить две песни. Эти концерты всегда были строго хронометрированы, артисты обязаны были точно придерживаться регламента и бисирования не допускать. Однако у Бернеса это не получилось. Едва он спел две свои песни, зал стал дружно аплодировать, требуя новых песен. Пауза затягивалась, и Бернес, чтобы разрядить обстановку, обратился к режиссеру: «Давайте я спою еще один куплет и сниму напряжение». Но режиссер категорически замахал руками – не положено. Между тем сидевший в правительственной ложе Хрущев расценил поступок певца по-своему: мол, зазнался Бернес, молодежь его просит, а он ломается.

После этого в двух влиятельных газетах – «Правде» и «Комсомольской правде» – одна за другой появились критические статьи в адрес Бернеса. В первой из них, которая называлась «Искоренять пошлость в музыке», композитор Георгий Свиридов обвинил певца в подыгрывании дурным музыкальным вкусам, в пропаганде пошлого ресторанного пения.

Вторая статья практически не касалась творчества певца, а была посвящена его моральному облику. Она так и называлась – «Звезда на „Волге“, и в истории ее появления на свет имелись личные мотивы. Дело в том, что инициатором публикации был зять Хрущева, главный редактор „Комсомолки“ Алексей Аджубей. Так получилось, что и ему, и Бернесу одновременно понравилась восходящая звезда советского кино Изольда Извицкая. Оба стали за ней ухаживать, однако повезло в этом деле не молодому Аджубею, а Бернесу. И зять Хрущева затаил обиду, надеясь при случае расквитаться. И такой случай вскоре представился.

Аджубею рассказали историю, которая совсем недавно произошла с Бернесом в Москве: когда артист нарушил правила уличного движения и не остановился на свисток орудовца, предпочтя сбежать с места происшествия на «Волге». Но был в итоге пойман и оштрафован. Поступок некрасивый, что говорить, но о нем мало бы кто узнал, не вынеси его на всеобщее обозрение популярная молодежная газета. В итоге сразу после публикации на певца было заведено уголовное дело. Бернес мгновенно попал в опалу: его перестали снимать в кино, сорвались многие запланированные концерты. Каких моральных и физических сил стоило Бернесу выдержать весь этот скандал, можно только догадываться.

В артистической среде за Бернесом закрепилась слава пижона. Он всегда стильно одевался, покупал дорогую технику, ездил на престижной «Волге». Дважды в год он выезжал в Югославию как турист и привозил на родину горы модной одежды и аппаратуры. Часть этих вещей он потом продавал. Любому другому советскому человеку такого рода деятельность могла стоить свободы, но только не Бернесу – во властных структурах у него были свои покровители.

В начале 60-х годов Бернесу вновь улыбнулось счастье в личной жизни – он женился на бывшей супруге французского журналиста Лилии Бодровой. Наладилась и творческая жизнь: он много гастролировал, записывал пластинки и периодически снимался в кино. Правда, после случая с Огоньком уголовников больше не играл. И продолжал тщательно следить за своим здоровьем. Настолько тщательно, что иным очевидцам казалось, что у актера развилась настоящая фобия. Например, перед каждым концертом Бернес обязательно замерял свой пульс и, если обнаруживал, что он бьется учащенно, немедленно отменял выступление. На этой почве у него не раз случались конфликты. Так было, например, в Электростали, когда за несколько минут до выхода на сцену Бернес, сосчитав у себя пульс, заявил, что выступать не будет. А зритель пришел только на него – остальные участники концерта были всего лишь приложением, не больше. Но Бернесу было все равно, что подумает зритель, когда речь касалась его личного здоровья. Поэтому он надел пальто и направился прямиком к выходу. Остановить его сумел только устроитель концерта Павел Леонидов, который решительно встал перед дверью и заявил, что закатит грандиозный скандал, если Бернес не передумает. Это заявление отрезвило певца, и он остался. Но с Леонидовым отношения порвал.

И все же, как Бернес ни старался, но обмануть судьбу ему не удалось. В конце 60-х ему исполнилось всего 55 лет, когда его здоровье начало резко ухудшаться. Особенно много хлопот стало доставлять артисту сердце. Весной 1969 года Бернес даже лег в клинику, чтобы подлечиться. Именно в те дни Бернес и записал на пластинку свою самую знаменитую песню – «Журавли», которая, как показали дальнейшие события, стала его реквиемом. Запись проходила в июне 1969 года, и Бернес приезжал на студию из больницы уже тяжелобольным человеком – исхудавшим, бледным. Как вспоминает поэт Константин Ваншенкин:

«Когда я последний раз навестил Марка дома, он лежал на диване, а, прислоненная к стене, стояла на серванте незнакомая мне его фотография. Оказалось, что приезжали снять его для „Кругозора“, и он поднялся и надел пиджак.

Он смотрел со снимка живыми, пожалуй, даже веселыми глазами.

– Удачный снимок, – сказал я.

– Это последний, – ответил он спокойно и еще пояснил: – Больше не будет.

– Да брось ты глупости! – возмутился я и произнес еще какие-то слова.

Он промолчал: он знал лучше».

О тогдашнем состоянии Бернеса можно судить и по такому случаю. Незадолго до смерти он попал в аварию – его «Волга» столкнулась с «Фольксвагеном». Машина певца была повреждена, однако Бернес, всю жизнь с особенной любовью относившийся к автомобилям, даже не подумал заниматься ее ремонтом. Видимо, чувствовал, что она ему скоро не понадобится. И предчувствия его не обманули.

В конце июня Бернесу стало совсем плохо. Врачи, обследовавшие его, предположили, что у него инфекционный радикулит. Артиста положили в институт на Хорошевском шоссе. Однако там при более тщательном обследовании был поставлен тот самый страшный диагноз, от которого Бернес убегал всю свою жизнь, – неоперабельный рак корня легких. Бернеса срочно перевели на Пироговку к Перельману, однако о диагнозе говорить не стали. Поэтому какое-то время он еще надеялся на спасение. И жена старалась всячески поддерживать его в этой мысли. Она навещала его в больнице практически ежедневно (а он пролежал там 51 день) и за это время сама похудела на 18 килограммов. У нее открылось язвенное кровотечение, она не ела, почти не пила – ей было некогда. Утром бежала в больницу и сидела там весь день. Когда Бернес наконец засыпал, она вечером мчалась к шоссе, чтобы поймать машину и доехать к детям.

Марк Бернес скончался в субботу 17 августа 1969 года. А в понедельник готовился к выходу Указ о присвоении ему звания народного артиста СССР. И так как посмертно этого звания в СССР не давали, то указ, естественно, отменили.

Незадолго до смерти Бернес сказал своему приемному сыну Жану: «Запиши на кассету несколько моих песен – „Три года ты мне снилась“, „Романс Рощина“ и „Журавли“, и на моей панихиде включите только их. Никакой траурной музыки». Но сказал это Бернес как бы в шутку. Однако родственники это его последнее желание исполнили.

А потом начались мытарства: где похоронить Бернеса? Еще в клинике на Пироговке он опять же шутя сказал: «Было бы хорошо, если бы меня похоронили на Новодевичьем». И жена сделала все возможное, чтобы это желание было исполнено. Похороны были многолюдными. Вокруг Дома кино творилось нечто невообразимое, да и на кладбище тоже не обошлось без эксцессов – некоторые буквально бежали по могилам, чтобы попрощаться со своим кумиром. Но от правительства никто не пришел, что вполне объяснимо: к тому времени Марк Бернес уже давно перестал входить в когорту придворных артистов.

С момента ухода из жизни Марка Бернеса минуло почти сорок лет. Давно забылись скандалы вокруг его имени, слухи о его тяжелом характере. Зато остались роли в кино, сыгранные им, песни в его исполнении. Те же «Шаланды», «Темная ночь», «Журавли». А на доме по Малой Сухаревской улице, где он жил в последние годы, красуется мемориальная доска. И пока память об актере будоражит наше сознание – значит, он живет.

17 августа – Александр ВАМПИЛОВ

Этот талантливый писатель в течение нескольких лет никак не мог добиться постановки своих пьес ни в одном из советских театров. И вот наконец, когда ему это с большим трудом удалось, он нелепо погиб буквально накануне своего собственного дня рождения, а также своего рождения как знаменитого драматурга. В итоге слава нашла его только после смерти.

Александр Вампилов родился 19 августа 1937 года в райцентре Кутулик Иркутской области в обычной семье. Его отец – Валентин Никитич – работал директором Кутуликской школы (его предками были бурятские ламы), мать – Анастасия Прокопьевна – работала там же завучем и учителем математики одновременно (ее предками были православные священники). До рождения Александра в семье уже было трое детей – Володя, Миша и Галя.

Отец поначалу захотел назвать сына Львом, в честь писателя Льва Толстого. Однако затем передумал. В тот год отмечалось 100-летие со дня гибели А. С. Пушкина, поэтому сыну дали имя, соответствующее этой дате, – Александр. Причем будущее своего сына Валентин Никитич предсказал уже тогда. В письме жене, находившейся тогда в роддоме, он писал: «Я уверен, что все будет хорошо. И, вероятно, будет разбойник-сын, и боюсь, как бы он не стал писателем, так как во сне я все вижу писателей…»

К сожалению, воспитывать своего сына Валентину Никитичу так и не довелось. Буквально через несколько месяцев после его рождения один из учителей его же школы написал на него донос в НКВД. Валентина Никитича арестовали и причислили к «панмонголистам» – так энкавэдэшники называли тех, кто якобы ратовал за воссоединение Бурятии, Монголии и двух национальных округов. Обвинение было тяжким и не давало арестованному никаких шансов на выживание. Суд приговорил его к расстрелу, который и был произведен в начале 1938 года под Иркутском. Только через 19 лет Валентина Вампилова реабилитировали.

Объяснять читателю, что такое жить с клеймом родственника «врага народа», думаю, нет необходимости. Семья Вампиловых жила очень трудно, буквально перебиваясь с хлеба на воду. Родственники Валентина Никитича еще при его жизни недолюбливали его русскую жену, а когда Вампилова-старшего не стало, они и вовсе отвернулись от нее. Анастасия Прокопьевна продолжала работать в школе, и ее зарплаты едва хватало, чтобы содержать себя и четверых малолетних детей. Свой первый в жизни костюм Саша Вампилов получил только в 1955 году, когда закончил десять классов средней школы.

Саша рос вполне обычным мальчишкой, и никаких особенных талантов в нем его близкие долгое время не различали. Мать позднее признавалась: «Мы, родные, долго не видели в Саше таланта. Он не любил говорить о себе, об успехах и о работе. Да и не так много было у него этих успехов, трудно ему приходилось…»

Однако первый талант будущего драматурга проявился еще в школе, где Александр самостоятельно выучился играть на гитаре, мандолине и домбре.

Закончив школу, Вампилов поступил на историко-филологический факультет Иркутского университета. Уже на первом курсе он стал пробовать свои силы в писательстве, сочиняя короткие комические рассказы. В 1958 году некоторые из них появляются на страницах местной периодики. Через год Вампилова зачислили в штат иркутской областной газеты «Советская молодежь» и в Творческое объединение молодых (ТОМ) под эгидой газеты и Союза писателей. В 1961 году вышла первая (и единственная при жизни) книга юмористических рассказов Александра. Она называлась «Стечение обстоятельств». Правда, на обложке стояла не его настоящая фамилия, а псевдоним – А. Санин.

В 1962 году редакция «Советской молодежи» решает послать своего талантливого сотрудника Вампилова в Москву на Высшие литературные курсы Центральной комсомольской школы. Проучившись там несколько месяцев, Александр возвращается на родину и тут же поднимается на одну ступеньку выше в своей служебной карьере: его назначают ответственным секретарем газеты. В декабре того же года в Малеевке состоялся творческий семинар, на котором Вампилов представил на суд читателей две свои одноактные комедии: «Воронья роща» и «Сто рублей новыми деньгами».

В 1964 году Вампилов покидает «Советскую молодежь» и целиком посвящает себя писательству. Вскоре в Иркутске выходят два коллективных сборника с его рассказами.

Через год после этого Вампилов вновь отправляется в Москву, в надежде пристроить в один из столичных театров свою новую пьесу «Прощание в июне». Однако эти попытки тогда закончились безрезультатно. В декабре он поступает на Высшие литературные курсы Литинститута. Здесь зимой 1965 года произошло его неожиданное знакомство с модным в те годы драматургом Алексеем Арбузовым. Случилось это при следующих обстоятельствах.

Александр периодически захаживал на Центральный телеграф за почтой и деньгами. И вот в один из таких приходов он заметил там знаменитого драматурга, славе которого тайно завидовал. Не теряя ни минуты, Вампилов подскочил к знаменитости и буквально прокричал ему в ухо:

– Здравствуйте, Алексей Николаевич!

Арбузов от неожиданности вздрогнул, оглянулся и вдруг попятился назад. То ли он испугался, что этот чернявый провинциал в стареньком драповом пальто начнет клянчить у него деньги, то ли еще чего-то, но выражение его лица не сулило начинающему драматургу ничего хорошего. Однако Вампилов не растерялся. Быстро сунув руку за пазуху, он извлек на свет несколько листов исписанной бумаги и произнес:

– Я был на семинаре одноактников, который вы вели. Вы меня не помните?

– Нет, не помню, – искренне ответил Арбузов и уже повернулся, чтобы уйти.

Однако Александр не дал ему этого сделать. Протянув впереди себя свои листочки, он сказал:

– У меня с собой оказалась моя новая пьеса, вы не могли бы ее посмотреть?

Арбузов какое-то время медлил, видимо, раздумывая, как поступить. Было видно, что ему не очень хочется иметь дело с начинающим писателем, но последний смотрел с такой надеждой, что драматург не выдержал. Он взял из рук Вампилова пьесу и положил ее в свой портфель.

– Хорошо, я прочитаю ваше сочинение, – сказал затем Арбузов. – Только ответ я вам дам не скоро. Позвоните мне, когда закончится чемпионат мира по хоккею.

Пьеса «Прощание в июне», которую Вампилов вручил Арбузову, понравилась маститому драматургу. Поэтому, когда Александр позвонил ему через несколько дней домой, тот пригласил его к себе. Их встреча длилась несколько часов и произвела на Вампилова потрясающее впечатление. После нее он несколько дней ходил вдохновленный и рассказывал о ней всем своим друзьям. Правда, пробить эту пьесу в столице ему так и не удалось: первым ее поставил на своей сцене в 1966 году Клайпедский драмтеатр. По этому поводу в декабре того года Вампилов дал интервью газете «Советская Клайпеда», которое оказалось (по злой иронии судьбы) единственным в жизни талантливого драматурга.

В том же году Вампилов вступил в Союз писателей.

Как и все провинциалы, учившиеся в Литературном институте, Вампилов жил в общежитии. Все свободное время он отдавал двум занятиям: или писал, или пил вместе с однокурсниками на общежитской крыше. В компании он был незаменимым человеком, настоящим заводилой. От его шуток хватались за животы даже самые отпетые острословы. Отмечу, что одним из его друзей был и Николай Рубцов, дела которого тогда шли неважно.

– Ты чего грустишь, Николай? – спрашивал его иногда Вампилов. – Опять не печатают? Ну и плюнь! Меня тоже не печатают, но я же не плачу. Пойдем лучше ко мне выпьем!

И они шли в комнату к Вампилову. Там Александр доставал пачку черного чая, заваривал его покрепче, и они с Рубцовым коротали время за тихой мужской беседой.

Свою первую пьесу Вампилов написал в 1962 году. Это были «Двадцать минут с ангелом». Затем появились «Прощание в июне» (именно ее читал Арбузов), «Случай с метранпажем», «Старший сын», «Утиная охота» (обе – 1970), «Прошлым летом в Чулимске» (1972) и другие. У тех, кто их читал, они вызывали самые горячие отклики, однако ставить их не брался ни один театр в Москве или Ленинграде. Только провинция привечала драматурга: к 1970 году сразу в восьми театрах шла его пьеса «Прощание в июне». А вот родной иркутский ТЮЗ, который теперь носит его имя, при жизни Вампилова так и не поставил ни одну из его пьес.

Рассказывает О. Ефремов: «Мы прозрели не сразу. Когда была напечатана „Утиная охота“, у критиков не нашлось ни одного слова, чтобы объяснить природу появления такого персонажа, как Зилов. Странный и „безнравственный“ персонаж „Утиной охоты“, предложенный обществу для осмысления, даже не был принят в расчет. Его, Зилова, психологический опыт казался какой-то чудовищной аномалией…»

К 1972 году отношение столичной театральной общественности к пьесам Вампилова стало меняться. «Прошлым летом в Чулимске» взял себе для постановки Театр имени Ермоловой, «Прощание…» – Театр имени Станиславского. В марте проходит премьера «Провинциальных анекдотов» в Ленинградском БДТ. Даже кино обращает внимание на Вампилова: «Ленфильм» подписывает с ним договор на сценарий «Сосновых родников». Казалось, что удача наконец-то улыбнулась талантливому драматургу. Он молод, полон творческих сил и планов. Благополучно складывается и его личная жизнь с женой Ольгой. И вдруг – нелепая гибель.

17 августа 1972 года, за два дня до своего 35-летия, Вампилов вместе со своими друзьями – Глебом Пакуловым и Владимиром Жемчужниковым – отправился на отдых на озеро Байкал.

Вспоминает В. Шугаев: «В тот день я вернулся в Иркутск из поездки, увидел вечером темные Санины окна и вспомнил, что он собирался на Байкал. Ближе к полуночи громко и длинно зазвонил телефон.

– Старик, это Глеб. Саня утонул. Я из больницы звоню. Лодка перевернулась. Меня вот спасли, а его нет.

Звонил из Листвянки Глеб Пакулов, иркутский литератор, владелец этой проклятой лодки, которую когда-то мы помогали ему перевозить на Байкал…»

Что же произошло в тот день? Вот как описывает случившееся Ю. Нагибин:

«Глебушка (Пакулов) в смерти Вампилова не виноват, просто в нем сильнее оказалась сила жизни. Когда их лодка опрокинулась вблизи берега, Глебушка стал истошно орать, и случившиеся на берегу люди пришли ему на помощь. Гордый Вампилов молчал, и в ледяной воде разорвалось сердце. Спасать надо в первую очередь того, кто молчит…»

По описанию свидетелей происшедшего, лодка, в которой были Вампилов и Пакулов, зацепилась за топляк и перевернулась. Пакулов схватился за днище и стал звать на помощь. А Вампилов решил добраться до берега вплавь. И он до него добрался, коснулся ногами земли, и в этот момент у него не выдержало сердце.

Через несколько дней Александра Вампилова хоронили на Радищевском кладбище. Проститься с ним пришли его родные, друзья и люди совершенно незнакомые. И здесь, на кладбище, произошли два странных события, которые многие истолковали как мистические. Во-первых, его друзья забыли принести с собой веревки, на которых следовало опускать гроб в могилу. Как только это обнаружилось, они бросились к кладбищенскому сторожу, но того на месте не оказалось. Стали искать его по всему кладбищу и в конце концов нашли. Пока тот вернулся в свою сторожку, пока достал веревки, пока их принесли к могиле, прошло, наверное, около часа. И все это время гроб с покойным стоял на краю могилы, дожидаясь, когда же… Вот тогда кто-то в толпе произнес: «Не хочет Саня так рано в могилу уходить…»

Эти слова еще раз вспомнили все присутствующие через несколько минут. Когда гроб наконец обвязали веревками и стали опускать в могилу, вдруг выяснилось, что яма маловата…

Не успела остыть земля на могиле Вампилова, как начала набирать обороты его посмертная слава. Стали выходить в свет его книги (при жизни была издана всего лишь одна), театры ставили его пьесы (один только «Старший сын» шел сразу в 44 театрах страны), на студиях режиссеры приступили к съемкам фильмов по его произведениям. В Кутулике был открыт его музей, в Иркутске именем Александра Вампилова назван театр ТЮЗ. На месте гибели появился мемориальный камень. Как пишет критик Т. Шах-Азизова: «Такой плотности осмысления, такого потока литературы не знали ни А. Володин, которому А. Вампилов наследовал, ни Э. Радзинский, с которым одновременно он начинал».

17 августа – Владимир КУЦ

В 50-х имя этого спортсмена знала не только вся страна, но и весь мир. Это был самый быстрый человек на планете, угнаться за которым на беговой дорожке не могли даже самые длинноногие бегуны из разных стран. Увы, но слава и жизнь этого спортсмена оказались слишком короткими.

Куц родился 7 февраля 1927 года в селе Алексино Тростянецкого района Сумской области. Отец и мать будущего олимпийского чемпиона работали на сахарном заводе. По их словам, Володя рос крепким, сильным и выносливым мальчишкой. Правда, особенной ловкостью тогда не отличался, был эдаким увальнем, за что и получил прозвище Пухтя.

В 1943 году, когда передовые части Красной Армии дошли до Алексина, 16-летний Володя Куц добровольно вступил в ее ряды, приписав себе лишние пару лет. На фронте был связным в штабе полка. Затем его отправили на учебу в артиллерийское училище в Курск. Однако до места назначения юноша так и не доехал: по дороге поезд попал под бомбежку и Куц потерял все документы. Пришлось ему возвращаться домой в Алексино, где его уже давно считали погибшим.

Осенью 1945 года Куц ушел служить на Балтийский флот: сначала был простым артиллеристом, затем дослужился до командира расчета 12-дюймового орудия. Там же впервые вышел на беговую дорожку во время соревнований в честь Дня Победы. Его победа была настолько впечатляющей, что с этого момента его стали отправлять на все соревнования по бегу, и везде он оказывался победителем. Многие тогда удивлялись его успехам, так как никогда не подозревали в толстяке Куце таких способностей.

Между тем, не имея рядом с собой никакого опытного тренера, Владимир год от года улучшал свои показатели. Например, в беге на 5 тысяч метров он показал результат выше нормы 2-го разряда – 15 минут 44,4 секунды. Лишь весной 1951 года ему посчастливилось встретиться в Сочи с известным тренером по легкой атлетике Леонидом Хоменковым, который специально для Куца составил план тренировок. После этого было участие в ряде соревнований, в большей части из которых Владимир вышел победителем. А зимой 1954 года судьба свела его с тренером Григорием Никифоровым, который взялся за него всерьез. С этого момента Куц стал планомерно тренироваться под его руководством.

Сезон 1953 года был очень успешным для спортсмена, который еще весной пребывал в безвестности: две серебряные медали на IV фестивале молодежи в Бухаресте, две золотые на первенстве страны, всесоюзный рекорд к концу сезона.

В 1954 году спортсмен одержал первую крупную победу, установив мировой рекорд на чемпионате Европы в Берне, после чего стал одним из фаворитов предстоящих в Австралии XVI Олимпийских игр.

Олимпийские игры начались 22 ноября 1956 года. Однако за три дня до их открытия с Куцем случился инцидент, который едва не оставил его за бортом этих соревнований.

Куц был заядлым автолюбителем и незадолго до Олимпиады купил себе «Победу». Но, видимо, вдоволь наездиться на ней не успел, поэтому, едва прибыв в Мельбурн, решил наверстать упущенное на чужой земле. Он уговорил одного австралийца дать ему прокатиться на его машине в пределах Олимпийской деревни. Тот согласился. Владимир усадил в нее тренера Никифорова, своего коллегу Климова и сел за руль. А далее произошло неожиданное. Видимо, не рассчитав свои действия (машина была иностранная, руль с правой стороны, а ее двигатель был в два раза мощнее, чем у «Победы»), Куц рванул автомобиль с места и врезался в столб. В этой аварии он получил дюжину различных ран, которые пришлось залечивать в местном травмпункте. Это событие, естественно, не укрылось от глаз вездесущих репортеров, и уже вечером того же дня газеты трубили о том, что надежда советских спортсменов Владимир Куц тяжело травмирован и выбывает из игры. Чтобы опровергнуть эти слухи, Куцу пришлось лично явиться на танцы в Олимпийский концертный зал и на танцевальной площадке продемонстрировать всем, что он абсолютно здоров.

Первое выступление Куца на Олимпиаде (забег на 10 000 метров) состоялось 23 ноября. В этом забеге участвовали четырнадцать спортсменов, но бесспорными фаворитами были двое: Куц и англичанин Гордон Пири. Большинство специалистов отдавали свое предпочтение англичанину, который незадолго до Олимпиады в очном поединке не только обыграл Куца на дистанции 5000 метров, но и отобрал у него мировой рекорд. Но на этот раз все получилось иначе. Как пишет Е. Чен:

«Только сами спортсмены и настоящие специалисты знают, как тяжело во время долгого, изнурительного стайерского бега совершать даже короткие ускорения. А в Мельбурне Куц предложил неотступно следующему за ним Пири целых три таких рывка по 400 метров каждый. Это был действительно бег на грани жизни и смерти. И после третьего рывка, хотя до финиша осталось только около полутора километров, Пири сдался. Еле перебирая ногами от усталости, он безучастно смотрел, как его один за другим обходят соперники в тот момент, когда с привычно поднятой правой рукой Куц победно пересекал линию финиша».

Куц пробежал 10 000 метров за рекордное время – 28 минут 45,6 секунды. А его главный соперник Пири пересек финишную черту только восьмым. Он был сильно измотан, еле дышал, в то время как Куц сумел пробежать еще целый круг почета. Пири тогда заявил: «Он убил меня своей быстротой и сменой темпа. Он слишком хорош для меня. Я бы никогда не смог бежать так быстро. Я никогда не смог бы побить его. Мне не надо было бежать десять тысяч метров».

Завоевав первую золотую медаль, Куц вскоре завоевал и вторую: в беге на 5000 метров. Причем предшествовали этому весьма драматические события.

Как оказалось, победа на «десятке» стоила Куцу очень дорого: врачи обнаружили у него в моче кровь. Чтобы организм восстановился, требовалось время, а его у спортсмена не было: 28 ноября ему предстояло участвовать в следующем забеге. И тогда Куц решил отказаться от забега. Говорят, команда его поддержала, однако чиновник из Спорткомитета, находившийся там же, заявил: «Володя, ты должен бежать потому, что это нужно не тебе, а нашей Родине!» Кроме этого, чиновник пообещал спортсмену в случае победы генеральскую пенсию. Короче говоря, Куц на дистанцию вышел. И, естественно, победил, завоевав вторую золотую медаль (он пробежал дистанцию за 13 минут 39,6 секунды).

Стоит отметить, что на протяжении всего пребывания советской команды в Мельбурне против ее спортсменов, и особенно против Куца, было предпринято несколько провокаций. Например, однажды с Владимиром на улице «случайно» столкнулась эффектная блондинка, которая представилась землячкой спортсмена (якобы тоже с Украины) и пригласила его к себе в гости. Однако Куцу хватило ума и выдержки тактично уклониться от более близкого знакомства.

К сожалению, триумф бегуна на Олимпиаде в Мельбурне оказался последним в его спортивной карьере. После нее его все чаще стало беспокоить здоровье. Спортсмена мучили боли в желудке и в ногах. У него обнаружилась повышенная проницаемость венозных и лимфатических капилляров (это было отголоском событий 1952 года, когда он упал в ледяную воду и сильно отморозил себе ноги). В феврале 1957 года врачи Куцу заявили прямо: «Бросьте бег, если думаете жить». Но он не бросил. В декабре того же года он отправился в бразильский город Сан-Пауло на соревнования «Коррида Сан-Сильвестр». Но итог его выступления там был плачевен: он пришел восьмым. Однако и это поражение не заставило его бросить беговую дорожку. В течение нескольких месяцев он усиленно тренировался и в июле 1958-го, в Таллине, на чемпионате страны, вновь вышел на беговую дорожку. И жестоко проиграл, придя к финишу последним. В 1959 году Куц официально заявил, что прекращает выступления на спортивной арене.

Бросив выступления, Куц целиком переключился на учебу: он поступил в Ленинградский институт физкультуры, надеясь в будущем стать тренером. Закончив его в 1961 году, он стал тренировать бегунов в Центральном спортивном клубе армии. Казалось, что впереди его ждет вполне благополучная судьба. Однако…

Вернувшись вскоре в Москву, Куц стал сильно выпивать. По словам очевидцев, пил он чудовищно, опустошая за три дня 15 бутылок водки. А так как он в то время получал приличную генеральскую пенсию (350 рублей), проблем с питьем и закуской у него никогда не возникало. Эти дикие загулы олимпийского чемпиона не могли остановить ни его друзья, ни близкие. А вскоре на этой почве от него ушла вторая жена. За ум спортсмен взялся только тогда, когда его сразил правосторонний инсульт. Благодаря своему богатырскому здоровью Куцу тогда удалось восстановиться, правда, частично. Но даже после этого окончательно пить он так и не бросил. Всегда выпивал в день по 400 граммов.

В последние годы своей жизни Куц лелеял мечту вырастить себе достойного ученика. И в начале 70-х эта мечта, кажется, начала сбываться: его питомец Владимир Афонин сумел улучшить рекорд СССР, все эти годы принадлежавший Куцу. Молодого спортсмена включили в сборную страны, которая в 1972 году отправилась на Олимпийские игры в Мюнхен. Однако там Афонина ждала неудача. Судя по всему, она окончательно выбила из колеи Владимира.

16 августа 1975 года Куц в очередной раз повздорил со своей бывшей женой. Вернувшись домой, он крепко выпил, а затем проглотил с десяток таблеток люминала и лег спать. Когда утром следующего дня за ним зашел его ученик, чтобы разбудить на тренировку, Куц был уже мертв. Что это было: самоубийство или простая случайность, теперь уже не установить.

В день смерти прославленного спортсмена в Ницце проходили большие международные соревнования. Они были в самом разгаре, когда вдруг диктор сообщил зрителям, что в Москве в возрасте 48 лет скончался олимпийский чемпион Владимир Куц. И весь стадион встал, чтобы почтить память великого мастера.

18 августа – Вера МАРЕЦКАЯ

Эта великая актриса умерла поздним летом 1978 года в Кунцевской больнице в страшных мучениях. Говорят, по тому, как человек уходит из жизни, можно определить, как к нему относится Всевышний. Марецкая умирала тяжело, но почему произошло именно так, объяснить трудно – ведь она была человеком с юмором и Бога старалась не гневить. Может быть, это была расплата за ее профессию – актерство исстари считается бесовским занятием.

Вера Марецкая родилась 31 июля 1906 года в семье циркового буфетчика, который был одержим идеей вывести своих детей – а их у него было четверо – «в люди». И ему это удалось. Оба сына поступили в Московскую практическую академию, а обе дочери – в Московский университет. Однако из всех четверых именно Вере суждено было оказаться тем самым «уродом», о которых обычно говорят, что они есть в каждой семье: через год учебы она бросила университет и отправилась испытывать счастье сразу в три театральных вуза. Удача улыбнулась ей в двух: Шаляпинской студии и Третьей студии МХАТ. После некоторых раздумий, какое из этих заведений выбрать, Марецкая остановилась на Третьей студии: все-таки там преподавал сам Евгений Вахтангов!

Первым серьезным испытанием для юной Марецкой стало участие в легендарном спектакле «Принцесса Турандот», который был поставлен в 1922 году. Несмотря на веселую атмосферу, во время работы над спектаклем Вахтангов уже был смертельно болен. Марецкая играла в нем эпизодическую роль (ее героиня переставляла на сцене игрушечные аксессуары оформления), а в главных ролях были заняты актеры, которые вскоре составят цвет и гордость Театра имени Вахтангова: Борис Щукин, Рубен Симонов, Цецилия Мансурова, Анна Орочко. После смерти Вахтангова его студию возглавил Юрий Завадский. Однако, несмотря на то что новый руководитель относился к молодой актрисе с большой симпатией и даже в итоге стал ее первым мужем, роли она в основном играла небольшие. Но театральная публика ее знала и с удовольствием шла на спектакли с участием Марецкой. Пресса отзывалась о ее ролях благожелательно, хотя злые языки после каждой подобной статьи злорадствовали: мол, все эти похвалы – результат того, что у Веры оба родных брата работают в центральных газетах. Однако эти разговоры стихли, когда в начале 30-х одного из ее братьев – Дмитрия – арестовали по знаменитому «делу Рютина» и сослали в Краснококшайск, а восторженные статьи про театральные работы Марецкой не прекратились. Стало окончательно ясно, что и тогда и сейчас восторги по поводу Марецкой не «заказные».

Всесоюзная слава пришла к Вере Марецкой благодаря кинематографу. В отличие от театра там ее сразу оценили и доверили главную роль: сам Яков Протазанов пригласил ее сыграть возлюбленную главного героя Катю в комедии «Закройщик из Торжка». Правда, самой Марецкой ее экранное изображение не понравилось – она посчитала себя уродиной. Да и сам Протазанов шутки ради называл ее после первой роли «лапшой маринованной». Однако это не помешало ему спустя несколько лет пригласить Марецкую в свою следующую картину – «Сорок первый». И снова Марецкой была доверена главная роль – Марютки. Но актриса внезапно отказалась. Удивленный Протазанов вызвал Марецкую к себе и спросил: в чем дело? По его мнению, отказываться от такой прекрасной роли было верхом безрассудства. Так же, впрочем, считала и сама Марецкая. Но у нее была уважительная причина – в тот момент она ждала ребенка. Отцом будущего мальчика, которого назовут в честь Вахтангова Евгением, был ее учитель по студии Юрий Завадский. Однако рождение сына не убережет молодую семью от скорого развода: спустя несколько лет супруги разведутся. Правда, без всякого скандала, как вполне интеллигентные люди. Более того, Марецкая останется работать у Завадского и проработает с ним вплоть до его смерти в конце 70-х.

Фильмы 20-х годов, в которых снималась Марецкая, принесли ей известность у зрителей, но до настоящей славы было еще далеко – почти десятилетие. И массовый зритель узнал Марецкую в середине 30-х, когда она сыграла роли активных и деловых женщин: шахтерку Веру в «Любви и ненависти» и революционерку Варю Постникову в «Поколении победителей». Самое интересное, что в обычной жизни Марецкая была человеком аполитичным и даже не состояла ни в одной из тогдашних политических организаций: ни в комсомоле, ни в партии. Именно поэтому в театре ей доверяли исключительно комедийные роли и ни разу – роли активисток. Кино сломало эту ситуацию. В итоге после двух упомянутых киноролей Марецкую утвердили в театре на роль Любови Яровой в одноименном спектакле по пьесе Константина Тренева. Сразу после этого актрису удостоили звания заслуженной артистки республики. И это при том, что все ее ближайшие родственники считались неблагонадежными: один брат, Дмитрий, отбывал срок в тюрьме, другой, Григорий, был изгнан со всех работ, а сестра Татьяна исключена из партии.

После получения звания заслуженной артистки Марецкая считала, что впереди ее ждет благополучное будущее. Увы, она ошиблась. В 1936 году студия Юрия Завадского попала в опалу и была вынуждена покинуть Москву – ее отправили в Ростов-на-Дону. Марецкая имела полное право остаться в Москве, но предавать друзей она не умела. Поэтому поступила согласно голосу совести – отправилась вместе со студией. И не пожалела. Работы там оказалось непочатый край, да и зритель был не менее доброжелательный, чем в Москве. А по некоторым качествам даже лучше – неизбалованный. Кроме этого, удачно складывалась и личная жизнь Марецкой: именно в Ростове она вышла замуж во второй раз. Ее избранником стал актер ее же театра Юрий Троицкий. Спустя год у них родилась дочь Маша. Когда девочке исполнилось два года, ее родители вернулись в Москву. Марецкая поступила в Театр имени Моссовета и возобновила работу в кино.

Именно начало 40-х окончательно утвердило Марецкую как актрису героических ролей в советском кинематографе. Она сыграла тогда одну из своих самых звездных ролей подобного плана: в фильме «Член правительства». Блистательно сыгранная роль простой русской женщины Александры Соколовой, которая прошла путь от неграмотной деревенской бабы до члена Верховного Совета СССР, мгновенно ввела Марецкую в число избранных актрис советского кинематографа. И это при том, что теперь уже оба ее брата были объявлены «врагами народа» и сидели в тюрьмах. Но по тем временам аналогичные ситуации не считались чем-то необычным. Так, у Любови Орловой сидел в тюрьме бывший муж, у Зои Федоровой – отец, у Тамары Макаровой – родная сестра и ее муж и т. д.

Осенью 41-го, когда гитлеровские войска подошли к Москве, многие учреждения были эвакуированы из столицы на юг страны. Марецкая с семьей оказалась в Алма-Ате. Там она снялась в очередном звездном фильме – «Она защищает Родину». Фильм принес ей вторую Сталинскую премию (первой она удостоилась за год до этого, в 1942 году, за театральные работы).

Но не стоит думать, что это признание как-то изменило характер Марецкой. Для большинства своих коллег и друзей она по-прежнему оставалась той же веселой и жизнерадостной женщиной, какой они ее знали все эти годы. Например, Марецкая обожала слушать неприличные анекдоты, а иной раз и сама с большой охотой их рассказывала. Не чуралась она и амурных приключений, хотя и была официально замужем за Юрием Троицким. Но к тому времени их отношения перешли в разряд формальных. Во всяком случае, для Марецкой, которая хоть и хорошо относилась к мужу, но считала его рохлей. Поэтому в Алма-Ате она взялась соблазнять… главу тамошнего правительства – самого председателя Совнаркома Казахстана. Но, несмотря на всю ее звездность, тот оказался крепким орешком – долго не падал под чарами актрисы. Но в итоге ее старания увенчались успехом. Об этом случае много позже весьма красноречиво поведает широкой публике актриса Лидия Смирнова, которая была с Марецкой в эвакуации. По ее словам: «Мы с подругами каждый раз спрашивали Веру: „Ну как, он отдался тебе или нет?“ Наконец Вера приходит и говорит: „Он мой“. И рассказывает подробно, как это случилось».

В отличие от многих своих коллег, которые вознеслись на гребень успеха в сталинские годы, но потерялись в последующие десятилетия, Марецкая сумела удачно «выстрелить» и при новом режиме. Если, к примеру, Любовь Орлова, Марина Ладынина, Валентина Серова в 50-е годы ушли кто в тень, а кто и вовсе в забвение, то Марецкая сыграла в кино еще одну звездную роль – Ниловну в экранизации горьковской «Матери».

Неплохо обстояли ее дела и в театре. Придя в труппу Театра имени Моссовета в 1940 году, Марецкая ни разу ему не изменила, переиграв на его сцене несколько десятков ролей в таких спектаклях, как «Компас», «Море», «Школа неплательщиков», «Госпожа министерша», «Бунт женщин» и др. Марецкая была очень жадна до работы и, собственно, только ею и жила, отодвинув на второй план даже личную жизнь. Такой интенсивный ритм жизни не мог не сказаться на здоровье актрисы.

Первый серьезный «звонок» для Марецкой прозвучал в середине 60-х, незадолго до ее 60-летия. В те дни Театр Моссовета гастролировал в Париже, и Марецкая приехала туда со спектаклем «Дядюшкин сон». Самое интересное, что ввели ее на роль Москалевой буквально накануне поездки, после того как по настоянию врачей в Париж отказалась ехать Фаина Раневская. В итоге поехала Марецкая, но для нее эта поездка едва не стала последней в жизни. В разгар спектакля, когда шел к концу первый акт, зрители вдруг заметили, что Марецкая теряет голос. Кое-как она дотянула до антракта, после чего ушла за кулисы и свалилась без чувств на кушетку, на которой некогда восседала сама Сара Бернар. К ней немедленно вызвали врача, который сумел-таки привести ее в чувство. И здесь случилось неожиданное. Первое, что сказала Марецкая, открыв глаза: «А все-таки неплохо умереть на кушетке Сары Бернар!» После чего встала и довела спектакль до конца. В этом была вся Марецкая. Она даже к смерти относилась с юмором.

Чуть позже произошел еще один похожий случай. В Театре Моссовета хоронили одного из актеров, и Марецкая, стоя в почетном карауле и устав от напыщенных речей, шепотом обратилась к своему многолетнему партнеру по сцене Ростиславу Плятту: «Надеюсь, Слава, на моих похоронах ты не будешь нести точно такую же ахинею».

Актеры в массе своей народ суеверный, и большинство из них не любят играть смерть на сцене. Марецкая тоже не любила, и в ее огромном репертуаре были всего две подобные роли: в спектаклях «Мое» и «Аплодисменты». Говорят, каждый раз, когда Марецкая умирала на сцене в образе героини Натальи Сергеевны, ее обязательно потом мучила бессонница. Что она думала в такие ночи, одному Богу известно.

Между тем минуло несколько лет после случая в Париже, когда в 1971 году врачи обнаружили у Марецкой злокачественную опухоль. Однако операция, которая длилась пять часов, прошла успешно. Правда, врачи настоятельно рекомендовали актрисе забыть о профессии и уходить на покой. Тщетно. Без театра Марецкая не мыслила своей жизни и наверняка, уйдя на пенсию, умерла бы еще раньше.

Первое появление Марецкой после операции – в роли Матрены Тимофеевны в спектакле «Кому на Руси жить хорошо», поставленном ее сыном Евгением Завадским. Когда в самом начале прожектор выхватил лицо актрисы, в зале ахнули: таким изможденным и страдальческим оно было. Этого, собственно, требовала роль, но в ту минуту зрители не видели в ней некрасовскую героиню – все видели Марецкую, только что перенесшую сложную операцию.

В течение последующих двух лет Марецкая чувствовала себя более-менее нормально и на здоровье особенно не жаловалась. Однако в 1973 году случилась новая беда. Актриса садилась в машину и сильно ударилась головой. Появилась шишка, которая стала расти. И сильно болела! Марецкая терпела, надеясь, что боль пройдет сама собой. В театре об этом долго не подозревали, поскольку Марецкая старалась не обременять коллег своими болячками. Может быть, стеснялась, а может, просто боялась, что ее отправят на пенсию. А это для нее было равносильно смерти.

И все же долго скрывать болезнь не удалось. Во время одной из репетиций Марецкой стало совсем плохо и она потеряла сознание. Ее снова положили в больницу. Врачи никак не могли определить природу болезни актрисы и уверяли ее, что ничего страшного не происходит. Ей сделали еще одну сложную операцию – трепанацию черепа. По Москве тогда пошли слухи, что дело плохо, что Марецкая вряд ли выживет. А она не только выжила, но и вернулась на сцену. Причем обставила свой приход с присущим ей юмором. Ее пригласили участвовать в творческом вечере, на который она пришла в парике, скрывавшем наголо обритую голову. И Марецкая, выходя на сцену, шутливо содрала с головы парик и приветственно помахала им зрителям. Согласитесь, мало кто из актрис, обычно всегда дрожащих над своим, как теперь говорят, имиджем, может совершить нечто подобное. А вот Марецкая не побоялась.

В июле 1976 года Марецкая отмечала свое 70-летие. По ее планам, торжество должно было пройти в узком семейном кругу без привлечения к нему общественного внимания. Актриса даже специально взяла путевку на июль не в любимый дом отдыха в Рузе, а в санаторий имени Герцена. Однако власти не дали актрисе скрыться. Юбилей отмечали с большой помпой и даже присвоили Марецкой звание Героя Социалистического Труда. Получать высокую награду актриса должна была в Кремле, а ей внезапно стало хуже. Вновь встал вопрос о госпитализации. Но Марецкая заявила, что в Кремль обязательно поедет. «Всего-то один дубль. Как-нибудь выдержу», – сказала она. И выдержала, правда, с большим трудом: устроители, почему-то решив, что раз она приехала, значит, вполне здорова, попросили ее сказать речь от имени всех награжденных.

Однако операция лишь оттянула трагическую развязку, но не предотвратила ее. Болезнь зашла слишком далеко, и когда в очередной раз Марецкая легла на обследование, ей поставили страшный диагноз: рак мозга. Правда, самой актрисе об этом не сказали, пощадив ее нервы.

Судя по всему, болезнь спровоцировали трагические обстоятельства. Единственная дочь актрисы Маша (от второго брака с Юрием Троицким) вышла замуж за молодого ученого Дмитрия N. Жили молодые у Марецкой, в ее квартире в доме на улице Немировича-Данченко. Жили в общем-то неплохо. Марецкая души не чаяла в своем зяте, называла его не иначе как Димочка. Но затем случилось неожиданное: Димочка повесился. Под впечатлением этой трагедии его молодая жена попала в психушку. Марецкая осталась одна и вскоре заболела раком.

Несмотря на то что с момента ухода Марецкой минуло уже почти тридцать лет, имя ее не забыто. В 1996 году в столичном Киноцентре было торжественно отмечено 90-летие замечательной актрисы. Зал был забит битком, и билеты на это мероприятие спрашивали еще у метро. Много теплых слов было сказано об актрисе ее коллегами и простыми почитателями ее таланта. Подводя итоги этого вечера, поэт Лариса Васильева сказала главное: «Марецкая навсегда запечатлела в искусстве женщину своей эпохи; три свои хрестоматийные роли в кино она сыграла на века».

19 августа – Роберт РОЖДЕСТВЕНСКИЙ

Этот поэт принадлежал к тому поколению советских людей, которые свято верили в светлые идеалы социализма. Эти идеалы он унаследовал от своих родителей – несгибаемых коммунистов. Его отец погиб смертью храбрых на фронте, а мать всю войну прослужила военным хирургом. И когда Советский Союз распался, поэт понял – дальше жить не имеет смысла. Поэтому не случайно, что именно на рубеже 90-х его здоровье начало катастрофически ухудшаться. На его глазах состоялся распад великой страны, марионеточный путч августа 91-го. Спустя ровно три года после этого, в третью годовщину со дня начала путча, поэт скончался.

Роберт Рождественский родился в глубокой провинции – селе Косиха Алтайского края. Поэтический дар в нем открылся в юности, однако до этого он подавал большие надежды как спортсмен: занимался боксом, волейболом и баскетболом. Особенно больших успехов он добился в последнем – был даже включен в сборную Карелии, когда учился на филфаке Карельского университета. В это учебное заведение Роберт попал в общем-то случайно, поскольку до этого поступал в московский Литературный институт. Но его там забраковали – сказали, что он «неспособный». Однако надо было знать Роберта – если он что-то задумал, обязательно добивался своего. Вот и тогда, отучившись какое-то время на филфаке, он в 1951 году добился-таки перевода в Москву, в вожделенный Литинститут. Однако и ставший ему родным Петрозаводск тоже не забывал – наезжал туда при каждом удобном случае. Именно этому городу Рождественский обязан своим дебютом на литературном поприще: в 1955 году там вышла его первая книжка – сборник стихов «Флаги весны».

Свою будущую жену Рождественский встретил тоже в Литинституте. Это была его однокурсница Алла Киреева. Добиться ее расположения Роберту было не так легко, поскольку одновременно с ним ухаживать за девушкой стал другой ныне хорошо известный поэт – Евгений Евтушенко. Он, как и Рождественский, тоже был сибиряк, однако в отличие от своего земляка, который в ту пору никому еще не был известен, уже активно печатался: первый сборник стихов у Евтушенко вышел в 1952 году, причем не в Петрозаводске, а в Москве. Однако это не спасло его от поражения на личном фронте – Алла предпочла ему Рождественского. Самолюбивый Евгений сильно переживал свое фиаско и в тот момент повел себя не самым лучшим образом. Чтобы отвадить земляка от девушки, он наговорил про нее весьма нелицеприятные вещи: дескать, она как-то попыталась соблазнить его в общежитии. К счастью, Роберту хватило ума не поверить своему земляку, и спустя несколько месяцев он сделал Алле предложение руки и сердца, которое девушка с радостью приняла. Что касается Евтушенко, то спустя несколько лет он все-таки нашел в себе силы повиниться перед друзьями. На этом конфликт между ними был исчерпан.

Жить молодые поселились у родителей невесты: в доме во дворе Союза писателей по адресу улица Воровского, 52. Это был подвальный этаж, где молодоженам досталась шестиметровая комнатка. В смежной комнате жили еще шесть человек: родители Аллы, ее дядя с тетей и бабушка с дедушкой. Кроме них, в этой же коммуналке жили еще пара учителей с дочкой и одна немолодая дама, которая занималась редкой по тем временам профессией – она была проституткой. Про нее говорили, что когда-то она была любовницей знаменитого венгерского писателя-коммуниста Мате Залки, погибшего во время гражданской войны в Испании в 1937 году.

В 1956 году свет увидела поэма Рождественского «Моя любовь», которая принесла ему первый серьезный успех на поэтическом поприще. Но, как ни странно, на материальном благополучии молодой семьи это никак не отразилось: гонорар за поэму оказался не таким большим, чтобы на него можно было жить припеваючи. К тому же во дворе Союза писателей был ресторан, который не способствовал разумной экономии денег. Кстати, многие посетители этого ресторана в те годы перебывали в тесной комнатке Рождественских. Среди них были по-настоящему знаменитые люди: Александр Твардовский, Самед Вургун, Михаил Светлов, Ярослав Смеляков, Михаил Луконин и др. Однажды Булат Окуджава привел туда своего молодого коллегу Андрея Вознесенского и тот читал там свои первые стихи.

Настоящая слава пришла к Рождественскому в конце 50-х, в период хрущевской «оттепели». Это был один из самых интересных периодов в жизни страны – время перемен и больших надежд на лучшее. Это время родило целую армию талантливых людей во всех слоях общества: в литературе, искусстве, спорте, музыке, науке. Если брать поэзию, то, помимо Рождественского, это время явило миру такие имена, как: Белла Ахмадулина, Булат Окуджава, Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский и многие другие. Поэтические сборники этих поэтов уходили с прилавков магазинов в считаные часы, а в концертные залы и стадионы, где они выступали, невозможно было достать билеты. И у каждого из этих поэтов был свой неповторимый стиль. Например, Рождественского и Вознесенского сравнивали с Владимиром Маяковским – они тоже любили рубленые фразы и каждое слово произносили так, будто гвозди заколачивали.

«Оттепельная» слава Рождественского достигла своего апогея в 1960 году, когда ему были присуждены сразу две премии Ленинского комсомола – московская и всесоюзная. После чего поэт внезапно попал в опалу. Все получилось случайно. Рождественский выступил по телевидению со стихотворением «Утро», которое резко не понравилось члену ЦК КПСС Капитонову. Назвав это произведение «упадническим», влиятельный партийный функционер перекрыл молодому поэту кислород: его перестали печатать, приглашать в концерты. Чтобы переждать эту опалу, Рождественскому пришлось срочно покидать Москву – он уехал в Киргизию. И там в течение нескольких месяцев переводил стихи местных поэтов на русский язык. Затем, когда тучи рассеялись, он опять вернулся к семье. Правда, безмятежное существование продолжалось недолго – вскоре грянула новая беда, гораздо серьезнее предыдущей.

В марте 1963 года в Кремле состоялась встреча Хрущева с интеллигенцией. Эта встреча запомнилась прежде всего тем, что на ней глава государства обрушился с критикой на молодых представителей искусства: писателей, кинематографистов. Досталось там и Рождественскому. Впрочем, он сам был виноват. Незадолго до этого он написал стихотворение «Да, мальчики», которое было его ответом на стихотворение весьма влиятельного поэта, члена ЦК КПСС Николая Грибачева «Нет, мальчики», в котором тот подвергал сомнению идеалы нынешней молодежи. Рождественский прочитал свой ответ с кремлевской трибуны, что сильно не понравилось Хрущеву. И он, обращаясь к поэту, сказал: «А вам, товарищ Рождественский, пора становиться под знамена ваших отцов!»

Реплика тем более несправедливая, учитывая, что идеалы своих предшественников Рождественский никогда не предавал и в том самом 63-м опубликовал свою самую известную поэму «Реквием», посвященную всем тем, кто погиб в борьбе с фашизмом. Однако эта фраза главы государства дорого обошлась поэту: его опять перестали печатать, приглашать на радио и телевидение. Но спустя полтора года Хрущева отправили на пенсию, и опала сама собой сошла на нет.

Рождественский весьма активно работал и на эстрадном поприще – писал тексты ко многим популярным песням. В этом плане он попробовал себя в 1955 году, когда проходил практику в родном Алтайском крае и в тамошней районной газете познакомился с молодым композитором Александром Флярковским. В итоге новый тандем явил на свет первую совместную песню «Твое окно». Правда, суперпопулярной она не стала, но начало было положено, и в последующие несколько лет они написали еще несколько песен: «Это счастье для тебя, человек», «Что тебе нужно для счастья», «Пятнадцать минут до старта» и др.

Но настоящая слава на поприще песенной поэзии обрушилась на Рождественского во второй половине 60-х, когда он начал писать шлягеры один за другим, работая с самыми разными композиторами. Так, с Борисом Мокроусовым и Яном Френкелем он написал песни к фильму «Неуловимые мстители», с Оскаром Фельцманом – хит «Огромное небо» (его исполняла Эдита Пьеха), с Арно Бабаджаняном сразу несколько хитов – «Свадьба», «Благодарю тебя», «Воспоминания», «Позови меня», с румынским композитором Темистокле Попа – «Пой, гитара». А в августе 1973 года, аккурат в дни, когда Рождественский праздновал свой 41-й день рождения, на экраны страны вышел 12-серийный сериал «17 мгновений весны», где звучали две песни Микаэла Таривердиева на слова Рождественского: «Мгновения» и «Песня о далекой родине».

Став членом Союза писателей СССР еще студентом – в 1953 году, – через двадцать лет Рождественский был уже литературным генералом. Он стал секретарем Союза, возглавлял правление ЦДЛ, получил Государственную премию и был награжден четырьмя правительственными орденами. Его имя было у всех на слуху. Однако, несмотря на все свои звания и регалии, Рождественский считался в своей среде скромным человеком. Никаких кутежей, дорогих покупок, скандальных историй и прочего за ним не водилось. Поэтому именно он часто руководил разными комиссиями по литературному наследству: Марины Цветаевой, Осипа Мандельштама, Владимира Высоцкого.

Перестройку, начатую Михаилом Горбачевым, Рождественский встретил с большим воодушевлением. Как и многие в стране, он понимал, что общество буксует, что ему нужны свежие идеи. Однако в то же время у него хватило мудрости не бежать впереди паровоза и не кричать громче всех. Так, когда ему предложили возглавить перестроечный журнал «Огонек», он отказался, предложив вместо себя другую кандидатуру – Виталия Коротича.

Прошло всего лишь несколько лет, и Рождественский одним из первых в перестройке разочаровался. Именно это разочарование, судя по всему, его и убило. В 90-м году врачи обнаружили у него опухоль мозга. Несмотря на страшный диагноз, Рождественский воспринял это сообщение с присущим ему юмором, написав стихотворение «Неотправленное письмо хирургу», где были следующие строчки:

Изучив меня, в конце концов
Были авторы диагноза строги:
«Опухоль – с куриное яйцо.
А вокруг – куриные мозги».

Поскольку отечественные врачи не давали никакой гарантии, родственники поэта решили везти больного в Париж. Но им понадобилось целых полгода, чтобы власти разрешили дать визу и обменяли необходимую сумму в валюте. Вопрос был решен в положительную сторону только после того, как семья поэта напрямую связалась с семьей тогдашнего генсека Михаила Горбачева.

В Париже Рождественскому были сделаны две операции. Однако надежды на благоприятный исход и тамошние врачи не давали. Поэт вернулся на родину. И здесь его вскоре сразила новая болезнь – перитонит. Врачам удалось спасти Рождественского, хотя ситуация была критическая – он пережил клиническую смерть. И все же 19 августа 1994 года эскулапы оказались бессильны. У поэта случился инфаркт, сердце запускалось семь(!) раз, а на восьмой остановилось. Последнее, что успел сказать поэт, были слова, обращенные к его любимым женщинам – жене и двум дочерям, стоявшим здесь же: «Девочки, милые, до свидания. Я вас всех очень люблю».

Минуло больше десяти лет, как нет с нами Роберта Рождественского. Однако люди до сих пор помнят его по стихам, звучащим по радио, по песням, которые доносит до нас наше телевидение, так полюбившее советское кино. Но есть и другие приметы того, что имя замечательного поэта не забыто. В конце июня 2002 года в Переделкине, где жил Рождественский, поставили памятный знак, сделанный из розового гранита. Там же появилась и улица Роберта Рождественского, которая ранее именовалась Трудовым переулком.

21 августа – Юрий НИКУЛИН

Этот человек принадлежал к тому типу людей, к которым понятие смерти не относится. Если судить по его экранным работам, то он был настолько прост и легок, что, казалось, он будет жить вечно. Так большинству и думалось, когда он появлялся на телеэкранах в разного рода шоу и передаче «Белый попугай», где он был бессменным ведущим и главным мотором: анекдотами он сыпал с мастерством фокусника, на глазах у изумленной публики достававшего многочисленные предметы из своего цилиндра.

В сущности, Никулин прожил славную и долгую жизнь. Если учитывать, что он воевал на фронте и неоднократно смотрел смерти в лицо, то ему и вовсе повезло. Ведь многие из его товарищей-зенитчиков погибли буквально на его глазах. Так, одному бойцу осколком снаряда срезало полголовы в тот самый момент, когда он присел на пенек, чтобы пообедать. Другого убило прямо во сне – крошечный осколок угодил точно в висок. Еще один сослуживец погиб и вовсе нелепо: после двух бессонных суток заснул на движущемся орудии, упал с него и был раздавлен колесами. Каждый раз, когда на глазах Никулина гибли его товарищи, он мысленно говорил себе: «Ведь это же мог быть и я». Но судьба хранила его: только однажды он был контужен разрывом снаряда и почти месяц пролежал в госпитале. После чего вернулся на передовую и до конца войны больше ни разу не был ранен.

Свою главную в жизни профессию Никулин выбрал в общем-то случайно. Вернувшись из армии, он был преисполнен твердой уверенности, что с его способностями его возьмут в любое творческое заведение Москвы. Ведь в армии он активно участвовал в художественной самодеятельности, и однополчане были просто в восторге от его комического таланта. Однако действительность оказалась печальной: Никулина не приняли ни во ВГИК, ни в ГИТИС, ни в Театральное училище имени Щепкина. Отчаянию нашего героя не было предела. Ему казалось, что само небо прогневалось на него. Помог случай. Еще когда он проходил отбор в ГИТИСе, его приметил тогда еще никому не известный Анатолий Эфрос (в то время он заканчивал режиссерский факультет института). Узнав, что Никулин в институт не поступил, он посоветовал ему идти в студию при Ногинском театре, которым руководил режиссер Константин Воинов. Этот совет и вспомнил Никулин. Студия находилась в Москве, и он решил рискнуть. На этот раз удача от него не отвернулась – его приняли. Однако учиться в студии ему пришлось недолго. В сентябре того же года его поманил к себе цирк. А попал он туда с помощью газеты «Вечерняя Москва». Они с отцом были ее большими поклонниками и однажды прочли в ней объявление о наборе в студию клоунады при Московском ордена Ленина государственном цирке на Цветном бульваре. Возникла идея: а что, если попробовать? И хотя мама Никулина была против, ее голос оказался в меньшинстве.

В отличие от ВГИКа, ГИТИСа и прочих творческих вузов, откуда Никулина благополучно завернули после первых же туров, в цирковую студию он поступил с первого же захода. Из нескольких сот желающих поступить туда высокая комиссия отобрала только 18 человек, и среди этих счастливцев был и наш герой. В училище он выбрал профессию клоуна.

Прежде чем жениться, Никулин пережил несколько любовных приключений. В первый раз это случилось еще в школе, но там все быстро закончилось. Куда более серьезные отношения связывали его с девушкой, которая дождалась его возвращения с фронта. Они встречались почти каждый день, и Никулин, уже на правах родственника, вошел в ее дом. Единственное, что удерживало его от решительного шага, – отсутствие жилья. Однако его дядя, узнав о проблеме, разрешил ему вселиться в одну из своих пустующих комнат. Теперь уже ничто не мешало Никулину сделать любимой девушке предложение руки и сердца. Однако все расстроилось в самый последний момент.

В тот вечер, когда Никулин попросил ее руки, девушка сказала: «Приходи завтра, я тебе все скажу». На следующий день, когда они встретились на бульваре, она, глядя в землю, сообщила, что любит его, но по-дружески, а через неделю выходит замуж. Он летчик, и дружит она с ним еще с войны, просто раньше не говорила. После чего девушка поцеловала своего незадачливого ухажера в лоб и добавила: «Но мы останемся друзьями…»

Прожила та девушка с летчиком недолго: он ее бросил. Что касается дружеских отношений с Никулиным, то они продолжались до самой смерти: он обычно поздравлял ее с 8 Марта, она звонила на Новый год.

А со своей будущей женой Татьяной Покровской Никулин познакомился в декабре 1949 года. Она тогда училась в Тимирязевской академии на факультете декоративного садоводства и очень увлекалась конным спортом. В академии была прекрасная конюшня. А в конюшне – очень смешной жеребенок-карлик, с нормальной головой, нормальным корпусом, но на маленьких ножках. Звали его Лапоть. Об этом прослышал знаменитый клоун Николай Румянцев, известный под псевдонимом Карандаш, и приехал эту лошадку посмотреть. Лошадка ему понравилась, и Карандаш попросил Татьяну научить ее самым простым трюкам. Именно в цирке Татьяна и познакомилась с Никулиным, который ходил в учениках у Карандаша. Никулину девушка понравилась, и он пригласил ее на свое представление. Та пришла и едва не стала свидетелем трагедии. Во время номера с лошадью Никулин, который играл роль подсадного зрителя, споткнулся и упал прямо под копыта лошади. Та испугалась и так избила его копытами, что его увезли на «Скорой» в Институт Склифосовского. Татьяна почувствовала себя виноватой в этом инциденте (лошадь-то была ее) и стала навещать Никулина.

Когда Татьяна объявила своим родителям, что встречается с клоуном, те были в шоке. Пытались даже отговорить девушку, но она была непреклонна. И спустя полгода молодые поженились. 14 ноября 1956 года у них родился мальчик. В те дни Никулин находился с гастролями в Ленинграде, и, когда друзья сообщили ему эту радостную весть, он был на седьмом небе от счастья. Счастливые родители назвали своего первенца Максимом.

Всесоюзную славу Юрию Никулину принес кинематограф. Именно благодаря ему имя Никулина стало известно каждому в огромной стране – от мала до велика. А пришел он в кино опять же случайно. В Московском цирке готовилось обозрение «Юность празднует» по сценарию известного писателя-сатирика Владимира Полякова. И вот однажды он подошел к Никулину и сказал: «Слушай, Юрий, не хочешь подзаработать? На „Мосфильме“ по нашему с Борисом Ласкиным сценарию режиссер Файнциммер ставит фильм „Девушка с гитарой“. Там есть два эпизодика, на которые никак не могут найти артистов. Я думаю, ты бы подошел».

Поначалу наш герой ответил на это предложение отказом, так как все еще помнил, как во ВГИКе в 1946 году ему заявили: «Для кино вы не годитесь!» Однако, придя домой и посоветовавшись с женой, он решил попробовать. На следующий же день явился на «Мосфильм» и встретился с режиссером картины. Как оказалось, тот собирался использовать его в крошечной роли пиротехника, который показывает отборочной комиссии свой коронный номер – фейерверк. Роль Никулину понравилась, и он дал свое согласие на участие в фильме.

Фильм «Девушка с гитарой» был неплохо принят зрителем и занял в прокате 10-е место. Однако самыми смешными эпизодами в нем оказались именно те, в которых участвовал Никулин. Над его незадачливым пиротехником, который своим фейерверком едва не спалил сначала экзаменационный кабинет, а затем и целый отдел в магазине, зритель смеялся больше всего. Таким образом, дебют Никулина (а он стал первым артистом цирка, на которого обратили внимание кинематографисты) оказался весьма успешным. Именно этот его успех и подвигнет другого режиссера с «Мосфильма» – Юрия Чулюкина – предложить Никулину еще одну роль: в картине «Неподдающиеся» (1959) наш герой сыграет пройдоху Клячкина. А еще через год на Никулина выйдет режиссер, который на многие годы станет его кинематографическим отцом, – Леонид Гайдай. Он снимет короткометражный фильм «Пес Барбос», где родится знаменитая троица Трус – Балбес – Бывалый, в которой нашему герою достанется роль Балбеса.

В этом списке режиссерских фамилий нельзя не упомянуть еще одного человека – Льва Кулиджанова. Ведь это именно он сумел разглядеть в клоуне Юрии Никулине талант драматического актера и пригласил его на главную роль в картину «Когда деревья были большими». Самое удивительное, что, приглашая Никулина на эту роль, Кулиджанов не видел ни одного фильма с его участием. Зато он бывал в цирке и там видел клоуна Никулина. Каким образом режиссер сумел обнаружить в клоуне черты своего непутевого героя – загадка, но одно можно сказать с уверенностью: он в своем выборе не ошибся.

Самым плодотворным временем в кинематографической карьере Никулина была вторая половина 60-х. В те годы вышли самые популярные среди зрителей фильмы, в которых он снимался. Среди них: «Операция „Ы“ и другие приключения Шурика» (1965), «Кавказская пленница» (1967), «Бриллиантовая рука» (1969). Все эти фильмы были лидерами отечественного проката и принесли Никулину феерическую славу в народе. За прекрасную работу в вышеперечисленных фильмах Никулина в 1970 году наградили Государственной премией РСФСР.

Никулин в те годы был поистине национальным кумиром, любое появление которого – на улице, в кино, в цирке – вызывало бурю восторга у людей. Об этом же пишет в своих дневниках за октябрь 1969 года и коллега Никулина Борис Бабочкин:

«Сейчас по телевидению был вечер Юрия Никулина – какая прелесть! Никакой рисовки, никакого нажима и какой превосходный и счастливый талант! Насколько это милее Райкина, который очень талантлив, но какое все вымученное, напряженное. Никулин как песенку напевает. Завидую его простой, непретенциозной популярности, „народности“, ровности его таланта…»

Однако не все коллеги Никулина относились к нему подобным образом. Например, его бывший партнер по троице Евгений Моргунов так отозвался на присуждение Никулину Госпремии РСФСР: «Никулин ходил по Комитету кинематографии РСФСР и оформлял документы на получение Государственной премии. Но не было там ни имени Гайдая, ни Вицина, ни Моргунова, ни Бровина, ни одного из членов съемочной группы. Никулину дали эту премию. Он получил ее один. И для меня это… Когда я сказал об этом, Никулин на меня обиделся. Но если человек становится, как говорится, по ту сторону ворот, то для меня уже не существует основы для общения…»

Отмечу, что проницательному зрителю, внимательно смотревшему фильмы с участием троицы, уже тогда было видно, что каждый в этом союзе живет сам по себе. Друзей там не было, так как каждый стремился вылезти за счет другого. Но как жаль, что эти отношения выплеснулись за рамки сценической площадки.

В 1971 году Никулин с семьей наконец-то переехал из коммунальной квартиры в отдельную. Причем вышло это случайно. Никулин пришел в горком партии хлопотать за кого-то из своих коллег и случайно проговорился, что сам живет в коммуналке. Ему сначала не поверили (Никулин – в коммуналке!) и даже прислали на дом комиссию. И когда та увидела жилье знаменитого артиста, она немедленно вышла с ходатайством, чтобы ему выделили новую жилплощадь. А следом за квартирой на артиста свалилась еще одна награда – в 1973 году ему присвоили звание народного артиста СССР.

Между тем к началу 70-х Никулин уверенно входил в число самых любимых актеров советского кино. Его, конечно, любили и как циркового артиста, однако кино все-таки было зрелищем миллионов, и это обстоятельство играло в зрительской симпатии решающую роль. Удивительно, но факт: практически все фильмы, в которых снимался Никулин, собирали огромную кассу и занимали лидирующее место в прокате. Такая удача выпадает не каждому актеру. А снимался Никулин у признанных мэтров советского кинематографа: Леонида Гайдая, Эльдара Рязанова. Например, у первого он снялся в «12 стульях» (1971), у второго – в «Стариках-разбойниках» (1972).

Но были на счету Никулина и роли драматического плана. Так, в конце 1971 года на экраны страны вышла и многострадальная картина Андрея Тарковского «Андрей Рублев», которая 6 лет лежала на полке – там Никулин сыграл монаха Патрикея. А во второй половине 70-х Никулин сыграл и солдата Некрасова в фильме «Они сражались за Родину» (1975) Сергея Бондарчука и журналиста Лопатина в фильме «Двадцать дней без войны» (1977) Алексея Германа. Причем последнюю роль актер получил с трудом. Многие на киностудии «Ленфильм» были категорически против его кандидатуры, но конфликт разрешил Константин Симонов, по книге которого фильм снимался: он одобрил выбор режиссера.

В 80-е годы самым удачным фильмом в биографии Никулина, без сомнения, стала картина Ролана Быкова «Чучело» (1984). Фильм был удостоен Государственной премии СССР.

Что касается работы Никулина в цирке, то в 1982–1984 годах он исполнял обязанности главного режиссера Московского цирка на Цветном бульваре. В 1983 году за использование служебного положения в корыстных целях арестовали директора Союзгосцирка А. Колеватова, и на его место прочили Никулина. Однако тот отказался, сославшись на то, что у него нет высшего образования. На самом деле ему просто не хотелось идти на эту должность. Но от поста директора родного Московского цирка в 1984 году Никулин не отказался.

В середине 80-х благодаря стараниям Никулина, которому удалось уговорить Председателя Совета Министров СССР Н. Рыжкова, были выделены значительные денежные средства на строительство нового цирка (26 миллионов долларов). В начале 90-х полностью обновленный цирк на Цветном бульваре вновь открыл свои двери для зрителей (от прежнего в нем осталась только одна комната, в которой когда-то раздевались клоуны, – гардеробная номер десять).

В декабре 1996 года в цирке на Цветном бульваре прошло торжественное празднование 75-летия Ю. Никулина. На это мероприятие пришла практически вся элита страны во главе с премьер-министром России В. Черномырдиным. Он и произнес первую здравицу, после чего подарил юбиляру необычную скульптурную композицию, которая теперь будет венчать фронтон цирка. После этого к юбиляру потянулись с поздравлениями буквально все организации и службы столицы. Среди них были и летчики, и солдаты, и ветеринары, и кулинары, и т. д. К концу этого шествия вся ложа Никулиных была усыпана розами…

В интервью газете «Совершенно секретно» в январе 1997 года Ю. Никулин признался: «Про меня уже врут, пишут: „великий клоун“. Это про меня. Но какой „великий“, когда клоуны были лучше меня. Леня Енгибаров вобрал в себя многое великое, что полагалось нашему веку. Да, мы были хорошими клоунами, добротными клоунами. Но популярным меня сделало кино. Публика видела во мне Балбеса, и я публике подыгрывал. Я не считал Балбеса отрицательным героем, я его любил: странного, неунывающего, добродушного. Когда предлагали играть предателей или шпионов, я отказывался…»

Это интервью оказалось одним из последних в жизни Никулина. В конце июля Никулину внезапно стало плохо, и он обратился к врачам. По свидетельству очевидцев, этому недомоганию предшествовал долгий и крайне неприятный для Никулина телефонный разговор с одним очень известным в прошлом цирковым артистом, который теперь живет в Германии. Этот артист заявил, что в скором времени место директора цирка на Цветном бульваре по причине слабого здоровья его руководителя станет вакантным и что он сам не прочь его занять. После этого разговора у Никулина разболелось сердце. Он позвонил своему давнему приятелю, руководителю Московского центра эндохирургии и литотрипсии Александру Бронштейну (они познакомились 12 лет назад), и попросил осмотреть его.

Никулина положили в палату, сняли электрокардиограмму – и… ничего с ее помощью не обнаружили. Тогда пациенту сделали другой вид диагностики – т. н. коронарографию. Когда врачи увидели результаты, у них наступил шок. Оказалось, что сердце Никулина было закольцовано в три магистральных сосуда. Они были закрыты. Может быть, у него были веточки, которые снабжали сердечную мышцу, но что-то надо было с этими сосудами делать. И хотя бы один из них – немедленно открывать.

Никулина стали готовить к коронарной ангиопластике, потому что у него было много тяжелейших осложнений, которые не позволяли дать ему наркоз и делать операцию аортокоронарного шунтирования. Потом Бронштейн посетует: мол, может, и не надо было делать эту операцию. Но сколько бы Никулин прожил в таком случае – неизвестно. Неделю, две, три, месяц… Может быть, и больше. Этого никто не знает.

Многие тогда советовали Бронштейну избавиться от Никулина как от пациента. Приходили люди, которые говорили: давайте мы заплатим (за Никулина любой готов заплатить) и увезем его за границу. Но Бронштейн и сам бы его увез, чтобы снять с себя неизбежную тяжелейшую ответственность, но боялся транспортировки еще больше. Остановка сердца могла произойти в любую минуту.

Когда большой консилиум разошелся, Никулин попросил Бронштейна сесть на край кровати, взял за руку и сказал: «Шурик, не бросай меня. Я никуда не поеду. Я буду с тобой вместе, что бы ни случилось». Сказал без дрожи, без слез. Просто сказал, и все. Бронштейн объяснил Никулину сложившуюся ситуацию: что она сложная и есть большой риск. Но Никулин дал врачу расписку, что согласен делать операцию только здесь.

Как признается позднее Бронштейн, его подвело предчувствие. Он думал, что все будет хорошо. Ведь Никулин хорошо перенес коронарографию, у него за неделю, которую он лежал в клинике, прошли боли. Он уже острил, анекдоты рассказывал, строил планы на будущее. Он говорил: что со мной? Я – здоровый человек. У меня ничего не болит…

Бронштейн потом будет спрашивать себя: может быть, тогда и нужно было выписать Юрия Владимировича? Но это было бы нечестно. При той коронарографии, которая была у Никулина, ему нельзя было ступить и шагу. Он мог умереть прямо на улице, в цирке, на съемках – где и когда угодно, в любой момент…

Никулин пошел на операцию играючи. Это был вторник 5 августа 1997 года. Погода стояла отличная, светило солнце. И он был абсолютно уверен, что это – так, детская игра. Гораздо тревожнее было на душе у его жены Татьяны, но и она потом, глядя на мужа, успокоилась. За долгие годы совместной жизни она научилась во всем и всегда ему доверять.

Обычно такие операции, как у Никулина, длятся минут 20–30. Через бедренную артерию вставляется проводник. Проводник под контролем рентгена проходит сосуды сердца. По проводнику вставляется стент, который расширяет сам сосуд, и… собственно, все – на этом операция заканчивается. Наркоз в этом случае не дается, просто на нос кладется маска (чуть обезболивающая).

Никулин лег, хирурги раздули сосуд, ввели проводник… Все шло нормально. И вдруг, в самый последний момент, у больного закрывается сосуд. И – останавливается сердце. Подспудно именно этого врачи и боялись.

Буквально в ту же секунду началась реанимация. Доктор Николай Чаусс стал делать непрямой массаж сердца. Благодаря тому что Никулин не толстый, врачам удавалось давление держать на нормальном уровне, где-то 120–130. Но нижнее – было слишком низкое.

Все это длилось 30–40 минут. И в тот момент, когда уже раскрыли аппарат искусственного кровообращения и провели массу других процедур, у Никулина пошел синусовый ритм. Сердце завелось. Врачи решили довести начатую операцию до конца. Поскольку если не поставить стент – трубку, которая расширяет сосуд и через которую циркулирует кровь, – то больной будет обречен на смерть.

Оставшиеся манипуляции врачи провели всего за пять минут. Операция была закончена. Но какой ценой! Ценой того, что в течение 30–40 минут больной находился в состоянии клинической смерти. И пострадали все органы – печень, почки, мозг…

Палата реанимации в эти дни превратилась в какой-то НИИ, в котором работало несколько групп специалистов. Руководителем консилиума стал академик Воробьев, участниками – профессора Вейн, Левин и Николаенко. А лечащие врачи – Семен Эммануилович Гордин и доктор Николай Иванович Чаусс – главный научный сотрудник Центра хирургии.

Борьба за жизнь Никулина продолжалась 16 дней. И все эти дни центральная пресса чуть ли не ежечасно сообщала о состоянии здоровья любимого народом артиста. До этого ни один российский гражданин (со времен Сталина) не удостаивался такого внимания. Для спасения Никулина были предприняты беспрецедентные усилия: известнейшие специалисты страны находились рядом с ним днем и ночью, использовались лучшие в мире медикаменты и самая совершенная аппаратура. Однако чуда не произошло – 21 августа в 10 часов 16 минут утра сердце Юрия Никулина остановилось.

Похороны великого артиста состоялись 26 августа. Панихида прошла в здании цирка на Цветном бульваре, и ее посетили главные лица страны, включая Президента России Бориса Ельцина. В то же время десятки тысяч людей пришли к месту прощания, чтобы отдать последнюю дань уважения своему любимому артисту. Людская очередь была настолько огромной, что хвост ее протянулся по всему Цветному бульвару и свернул на Садовое кольцо. Такая же картина была и на Новодевичьем кладбище, где нашел свой последний приют великий артист.

Первые полосы всех газет в тот день вышли в траурных рамках, в соответствии с общим трауром были набраны и заголовки: «Умер смех», «Манеж опустел», «Единица доброты – один Никулин». Приведем отрывок из последней статьи, принадлежавшей перу Григория Горина: «Один человек очень точно сформулировал, что вот кончается XX век, кончается целая эпоха, и уходят люди, которые выполняли в ней данные Богом предназначения. Ушел со своей ироничной мудростью Гердт… Ушел с лиричностью и редкой способностью высказать чувства интеллигенции Окуджава… Ушел совершенно аристократический небожитель Рихтер… А Никулин предназначен быть воплощением доброты. И был им. С его уходом возникло щемящее чувство, что доброты осталось значительно меньше. Казалось бы, меньше на одного Никулина, но это так много!..»

Минуло почти десять лет, как нет с нами Юрия Никулина. Однако слово «нет» к такому человеку, как Никулин, не применимо – он постоянно с нами. Телевидение регулярно крутит фильмы с его участием, они выходят на дисках, по радио звучат песни в его исполнении. А каждый, кто приходит в цирк на Цветном бульваре, имеет возможность лицезреть у входа бронзового Юрия Никулина, установленного 3 сентября 2000 года. Памятник создан скульптором Александром Рукавишниковым на пожертвования артистов цирка и его многочисленных зрителей. Композиция монумента проста: Никулин, в сценическом костюме, стоит на подножке кабриолета из горячо любимого народом фильма «Кавказская пленница».

22 августа – Александр ДЕМЬЯНЕНКО

Этот актер снялся в нескольких десятках фильмов, однако людям по-настоящему полюбился только в одной роли – находчивого студента Шурика. Сам актер долго не мог смириться с подобным отношением поклонников к своему таланту, поскольку считал себя многоплановым актером, способным играть не только комедийных героев. Однако изменить своих поклонников ему так и не удалось.

Александр Демьяненко родился 30 мая 1937 года в Свердловске и все свои творческие задатки и любовь к театру унаследовал от отца: тот закончил ГИТИС, в 20-е годы играл в спектаклях «сине-блузников», после чего уехал в Свердловск, где состоял сначала в труппе оперного театра, затем работал в консерватории (преподавал там актерское мастерство). Отец по выходным устраивал массовые гуляния в парках культуры и активно привлекал к этим мероприятиям сына. Кроме этого, юный Александр посещал кружок художественной самодеятельности при местном Дворце культуры и, по словам многих знавших его тогда, имел неплохие успехи в сценической деятельности. Однако, когда наш герой окончил школу и перед ним встал вопрос о выборе пути, он все же решил не связывать свою судьбу с театром – уж больно ненадежной в смысле заработка считалась тогда эта профессия. Зато юристы были в почете. Эту профессию и выбрал наш герой. На дворе стоял 1954 год.

Ровно полгода Демьяненко исправно посещал юридический факультет, после чего внезапно понял, что эта профессия не для него. И его вновь потянуло на сцену. Немалое значение при этом имело то, что несколько его старых приятелей по драмкружку (среди них были ныне известные актеры Альберт Филозов, Юрий Гребенщиков) надумали ехать в Москву поступать в ГИТИС. С ними заодно в Первопрестольную отправился и наш герой. В итоге из того «свердловского десанта» в ГИТИС поступило всего семь человек. Среди этих счастливчиков был и Саша Демьяненко.

Демьяненко был еще студентом, когда на него обратили внимание кинематографисты. Его крестными отцами в кино стали молодые режиссеры Александр Алов и Владимир Наумов, которые в 1957 году пригласили Демьяненко в свою картину «Ветер» на роль застенчивого интеллигентного юноши Мити. Видимо, общение с молодым актером пришлось по душе режиссерам, и спустя три года они уже взяли его на главную роль – в их картине «Мир входящему» Демьяненко сыграл младшего лейтенанта Советской армии Ивлева. Именно эта роль и принесла Демьяненко первый шумный успех.

Картина вышла на широкий экран благодаря случайности. Руководство Госкино в процессе всей работы над фильмом вносило в него всевозможные поправки, резало фильм по живому и в какой-то момент вообще хотело его закрыть. Но этого, к счастью, не случилось. Правда, начальники на нем все равно отыгрались. Было сделано всего 370 копий картины, и в основном их прокатывали в провинции. В прессе не было опубликовано ни одного положительного отзыва на нее, зато отрицательных появилось в избытке. В одной из статей, например, фильм обвинили в «экспрессионистической неправде на тему войны».

В то же время на Западе фильм «Мир входящему» получил диаметрально противоположные отзывы. На фестивале в Венеции в 1961 году он был удостоен сразу двух наград: «Золотая медаль» и «Золотой кубок». Так имя Александра Демьяненко впервые громко прозвучало на весь кинематографический мир.

Почти одновременно с «Миром входящему» на экраны страны вышли еще две картины с участием нашего героя. На этот раз – произведения легкого жанра: мелодрама с элементами комедии «Карьера Димы Горина» и комедия «Взрослые дети». В отличие от «Мира входящему» эти фильмы не имели никаких нареканий со стороны высокого начальства, успешно вышли в прокат и собрали хорошую кассу.

К середине 60-х Демьяненко уже был достаточно известным актером из плеяды молодых. Причем он одинаково талантливо играл самые разные роли: и комедийные, и драматические. Поэтому к середине 60-х актер стоял как бы на распутье между двумя этими жанрами. В итоге победила комедия, хотя сам Демьяненко впоследствии расценит эту победу как свое актерское поражение.

В те годы Демьяненко можно было смело назвать популярным актером, но без приставки «супер». Однако в 1965 году эта приставка приклеилась к нему навсегда благодаря великому комедиографу Леониду Гайдаю, который пригласил Демьяненко на роль обаятельного студента Шурика в свою комедию «Операция „Ы“. Но мало кто знает, что попал наш герой на эту роль в общем-то случайно.

В первоначальном варианте сценария главный герой носил совсем другое имя – Владик. И когда Гайдай искал на эту роль достойного актера, он буквально сбился с ног. В одной только Москве через сито кинопроб прошло больше сотни актеров. Причем среди них были актеры, которые вскоре станут знаменитыми: Александр Леньков, Виталий Соломин, Сергей Никоненко, Евгений Жариков, Владимир Коренев, Геннадий Корольков, Иван Бортник, Валерий Носик, Всеволод Абдулов, Александр Збруев, Андрей Миронов. В итоге после долгих поисков худсовет «Мосфильма» остановился на кандидатуре Валерия Носика, хотя сам Гайдай сомневался. Помог, как всегда, случай.

Еще в процессе работы над сценарием Гайдай пришел к убеждению, что главного героя он будет списывать… с себя. Вот почему даже внешне Владик был выписан в сценарии как копия Гайдая: длинный худой юноша в очках. Как заметит много позже жена режиссера Нина Гребешкова: «Владик – это сам Леонид Иович. Все его поступки, жесты… Конечно, актер преломил их через себя. Но образ шел от Лени. Он действительно был таким – нескладный, наивный и очень порядочный…»

Рекомендованный Гайдаю Валерий Носик под выписанный Гайдаем образ не подходил, поэтому он продолжал поиски более подходящих кандидатов. И тут кто-то в съемочной группе произнес фамилию очень популярного молодого актера Александра Демьяненко. Взглянув на его фотографию, Гайдай мгновенно обнаружил внешнее сходство с собой. В итоге 11 июля 1964 года Гайдай отправляется в Ленинград на личные переговоры с Демьяненко. Их встреча принесла положительные результаты: оба остались довольны друг другом. Как расскажет позднее сам Демьяненко: «Я как прочел сценарий „Операции „Ы“, понял, что фильм обречен на успех, – ничего подобного в нашем кино тогда не было“. Утвердив Демьяненко, Гайдай решил поменять имя главному герою: из Владика он превратился в Шурика.

«Операция „Ы“ вышла на широкий экран в 1965 году. Для Демьяненко прокат того года был по-настоящему урожайным, поскольку, кроме этого фильма, тогда на экраны страны вышли еще две картины с его участием. Только это были не комедии, а фильмы, относящиеся к героико-приключенческому жанру. Причем в обоих фильмах молодой актер играл… бесстрашных чекистов, но из разных времен: в „Сотруднике ЧК“ это был начинающий сотрудник „чрезвычайки“ времен Гражданской войны, а в „Государственном преступнике“ – опытный сотрудник КГБ середины 60-х, разоблачающий матерого изменника Родины. Однако всесоюзную славу Демьяненко принесли не эти герои без страха и упрека, а добрый и наивный студент Шурик из гайдаевской комедии.

Та слава, которая обрушилась на актера после этой роли (а Шурика он затем сыграл еще в двух фильмах Гайдая), буквально повергла актера в шок. Такого ажиотажа вокруг своей персоны он просто не ожидал. Нет, ему и до этого люди не давали прохода на улице, просили автографы, но все это было в рамках приличия. Теперь же случился настоящий обвал: выйти на улицу актеру стало просто невозможно. Едва он появлялся там, как люди бросались к нему навстречу с громкими криками: «Шурик! Шурик!» А поскольку Демьяненко был человеком очень замкнутым и терпеть не мог никакого ажиотажа вокруг своего имени, его жизнь с этого момента превратилась в кошмар. Но и это было еще не все. Под влиянием Шурика большинство режиссеров перестали видеть в Демьяненко актера драматического плана и отныне стали предлагать ему одни комедийные роли. И этот поворот актер переживал еще сильнее, чем преследование неугомонных поклонниц. Одно время даже сильно выпивал, пытаясь в стакане с вином утопить свою неудовлетворенность. От скатывания в пропасть алкоголизма актера спасла новая работа: он нашел себя в дубляже – его голосом заговорили многие звезды зарубежного и советского кино. А чуть позже изменилась в лучшую сторону и личная жизнь актера.

Со своей первой женой Демьяненко познакомился еще в юности, когда играл в драмкружке свердловского Дворца пионеров. В конце 50-х молодые поженились. И в течение нескольких лет вынуждены были ютиться по чужим углам. Так продолжалось до начала 60-х, когда Демьяненко предложили переехать в Ленинград, чтобы работать в штате «Ленфильма», и выделили там квартиру. Его первый фильм в ранге «ленфильмовца» – «Порожний рейс» Владимира Венгерова.

С первой женой Демьяненко прожил двадцать лет. Потом ушел к другой женщине, не взяв с собой практически ничего, кроме чемодана с одеждой и бельем. Новой избранницей его стала ассистент режиссера с «Ленфильма» Людмила. Она работала на киностудии «Ленфильм» с 1968 года, сначала ассистентом, затем режиссером дубляжа. И, конечно, знала, что есть такой артист – Демьяненко. Но ей было не до мужчин: она только что развелась, вздохнула полной грудью и счастливо жила вдвоем с дочкой Анжеликой. А потом она работала на дубляже в темноте, поэтому не разглядывала мужчин, да и ее не всякий мог рассмотреть. Поэтому для нее было полной неожиданностью, когда однажды Демьяненко явился в их звукорежиссерский «предбанник». Вызвал Людмилу в коридор и протянул красивую коробочку. В ней лежало несколько шоколадок, и на каждой было написано «Toблер». Это женщину сразило в самое сердце. Она знала, что Демьяненко в тот момент озвучивал западногерманский фильм «Трое на снегу», где главного персонажа звали Тоблер. А перед 8 Марта Демьяненко явился опять – с цветами и снова с коробочкой. Вручил и, чтобы не смущать Людмилу, быстро ушел. В коробочке оказались французские духи «Клима» – жуткий дефицит по тем временам.

Если бы эти подарки делал актер, мечтающий попасть на картину и в этом смысле зависящий от Людмилы, все было бы понятно. Но ему от нее ничего не надо было – он был королем дубляжа. Вот тут-то у женщины и возникли определенные подозрения. А потом он как-то подвез ее от студии на своей машине к приятельнице. Этим их контакты и ограничивались. Как вдруг однажды в два часа ночи в дверь Людмилы кто-то позвонил. На пороге стоял Демьяненко. Он сказал: «Людмила Акимовна, я к вам пришел навеки поселиться». С этого момента они стали жить втроем.

В 80-е годы Демьяненко записал на свой счет еще несколько десятков ролей, но все они были эпизодические и мало кому запомнились. А в следующее десятилетие, когда советский кинематограф почил в бозе вместе со страной, работы у Демьяненко и вовсе почти не стало. Не лучшим образом обстояло дело и в Театре комедии, где он был занят всего в одном спектакле. Единственным местом, где Демьяненко что-то мог заработать, было Ленинградское телевидение.

Газеты вспомнили про Демьяненко в мае 1997 года, когда ему исполнилось 60 лет. А спустя два года пресса вспомнила об актере уже по другому поводу – печальному.

Проблемы с сердцем начались у Демьяненко за несколько лет до смерти. Но к врачам актер ходить не любил, а если у него появлялись боли, обходился дежурной фразой: «Что-то давит». И все. Но летом 99-го жена Демьяненко настояла на том, чтобы он сделал кардиограмму в актерской поликлинике «Ленфильма». Актер согласился. Когда Демьяненко поставили диагноз «больное сердце» и предложили сделать шунтирование, он испугался. Он не мог себе представить, как ему будут распиливать грудную клетку электропилой. Родные от него эту деталь скрывали, но он сам узнал от друзей, которые уже через это прошли. Возможно, им пришлось бы еще долго его уговаривать, но случился инфаркт…

Как назло, в это время вся кардиохирургия города на два месяца ушла в отпуск. Оставалось ждать. Была договоренность, что, как только кардиохирургия выйдет из отпуска, Демьяненко сделают операцию. Врачи начали работать 23 августа, но за день до этого у актера случился очередной инфаркт (третий по счету за короткое время), и уже ничего нельзя было сделать. Как показало вскрытие, к шестидесяти двум годам у Демьяненко практически не осталось живого места на сердце. Такое саморазрушение – удел людей, переживающих все внутри себя.

В последнюю неделю Демьяненко часто звонил отцу в Свердловск. Говорил все больше на отвлеченные темы: вспоминал детство, юность. Отцу тогда показалось, что сын предвидит свой конец. В его словах чувствовалась ностальгия по Свердловску, по детским и юношеским годам, проведенным здесь. «Очень скучаю по тебе, по городу…» – это последнее, что произнес Демьяненко по телефону накануне смерти.

Когда актера хоронили на Серафимовском кладбище, режиссер Виктор Сергеев сказал печальную фразу: «Со смертью Саши мы потеряли едва ли не последнюю легенду отечественного кино». Да, звезды уходят, но память о них остается. Пока она жива, значит, живы и те, о ком мы помним.

24 августа – Елена МАЙОРОВА

В свое время о трагедии, случившейся с этой актрисой, писали все российские печатные издания. О ней написана книга, снято несколько документальных фильмов. Однако нигде так и не была объяснена подлинная причина этой трагедии. Тайну ее актриса унесла с собой.

Елена Майорова родилась за тысячи километров от Москвы – в городе Южно-Сахалинске. Театром заболела еще в школе, когда в третьем классе стала посещать театральную студию при городском Дворце пионеров. Очевидцы утверждают, что уже тогда у нее появилась маниакальная мечта – переехать в Москву и стать знаменитой. Собственно, в такой мечте не было ничего необычного – подобные грезы одолевали миллионы советских мальчишек и девчонок, живших в провинции. Другое дело, что большинству из них эта мечта оказалась не под силу. А вот Майорова своего добилась. Несмотря на то, что на пути к этому ей пришлось преодолеть немыслимые преграды и трудности.

Сразу после окончания школы Майорова приехала покорять Москву, но с первого захода ее ждала неудача – ни в одно театральное училище ее не приняли. Тогда Елена подала документы в строительное ПТУ № 67. Но с мечтой о театре она не рассталась. Через год вновь сделала попытку поступить в ГИТИС и на этот раз победила – ее приняли. Но родное ПТУ не хотело отпускать свою ученицу, требуя положенной трехлетней отработки. Чтобы решить эту проблему, Елене пришлось обращаться за помощью к своему педагогу Олегу Табакову. Тот пошел навстречу девушке и согласился выплатить штраф в 112 рублей, после чего Майорову благополучно отпустили из ПТУ. Как признается позже Олег Павлович: «Роман у меня был с другой студенткой, Мариной Зудиной, а по-человечески я любил двух других своих студенток – Елену Майорову и Ларису Кузнецову».

Прирожденная отличница, Елена Майорова и в институте не подкачала: все четыре года учебы в ГИТИСе она была лучшей. Однако тогда же обнаружилось и другое. На их курсе работал штатный психолог, который в порядке эксперимента пытался подверстать к делу театрального образования научную психологическую базу – тестировал студентов. Майорова и здесь была впереди. Но два ее показателя совпали с показателями ее однокурсника Игоря Нефедова: чувство вины и радикализм. Причем эти показатели превышали «санитарную норму», то есть наводили на тревожные мысли. Но тогда об этом никто не задумывался. Может быть, зря. Поскольку в 93-м Игорь Нефедов покончил с собой. А спустя три с половиной года ушла из жизни и Майорова.

После окончания ГИТИСа творческая карьера Майоровой складывалась вполне благополучно. Еще студенткой она начала сниматься в кино и, хотя в подавляющем числе фильмов играла роли малоинтересные, зрителю сумела запомниться и приобрела вполне ощутимую популярность. А вот в театре ее дела обстояли куда лучше. В начале 80-х она поступила во МХАТ к Олегу Ефремову и там переиграла массу прекрасных ролей: от Анны Федоровны в «Варварах» и Элмиры в «Тартюфе» до Лизы в «Горе от ума» и Нины Заречной в «Чайке». Ефремов ее буквально боготворил и считал одной из лучших своих актрис. А потом и вовсе влюбился в нее. Но когда в 1986 году Ефремов сделал ей официальное предложение руки и сердца, Елена ему отказала. Великий режиссер был потрясен этим отказом. Говорят, поначалу он возненавидел Елену и вымещал свой гнев на репетициях – гонял ее как сидорову козу. Потом постепенно остыл. Однако боль в сердце у него осталась. И когда Елена погибла, даже не пошел на похороны. А спустя два года и сам ушел из жизни. Говорят, он перед смертью признавался, что бессонными ночами его навещают призраки мхатовских мертвецов. И чаще других приходит Майорова.

Прежде чем найти свою главную любовь, Майоровой пришлось изрядно помучиться. Ее первый брак оказался неудачным и скоротечным. Она вышла замуж в конце 70-х во многом для того, чтобы получить московскую прописку. Жили молодые в полуподвальной комнатушке в общежитии Художественного театра, и из мебели у них были лишь широченная кровать и тумбочка. Не вынеся тягот семейной жизни, муж вскоре вернулся к родителям. А Елена закрутила роман с известным актером МХАТа. Но тот был женат и уходить от своей супруги явно не собирался. Когда Майорова это окончательно поняла, она указала любовнику на дверь. Хотя сильно его любила. Ее сосед по квартире потом будет вспоминать, что первое время после расставания со своим возлюбленным Майорова каталась по полу и заклинала: «Отпусти меня, отпусти!» Так она освобождалась от своей дикой любви.

Наконец в 1984 году Майорова встретила своего последнего мужа. Причем без мистики не обошлось. Она сидела с подругой в ее комнате в театральном общежитии и изливала душу. И на ее словах: «Мне кажется, что мой главный человек где-то рядом. Вот сейчас дверь распахнется, и он войдет», – дверь действительно открылась и вошел художник Сергей Шерстюк. Они влюбились друг в друга с первого взгляда. В сентябре 86-го Сергей сделал Елене предложение, а в январе следующего года они поженились.

Между тем начало 90-х складывалось для Майоровой вполне благополучно. В МХАТе имени Чехова она продолжала играть роли одна лучше другой, ей стали предлагать роли в кино. Она снималась у Владимира Хотиненко, Александра Митты, Александра Орлова. Короче, внешне ее жизнь казалась благополучной. Но это было только внешне. Внутри же у Майоровой что-то надломилось. Как она сама призналась в одном из тогдашних интервью: «От детских мечтаний ничего не осталось. Порой бывает до такой степени „весело“, что даже скучно».

Говорят, надлом в душе у Майоровой произошел в 94-м, когда из жизни ушел ее тесть – генерал-майор ПВО Александр Сергеевич Шерстюк. Он любил свою невестку как дочь, и она отвечала ему тем же. Тесть был настоящим хозяином в доме, главой клана, его цементом. И когда его внезапно не стало (он умер от инфаркта), все в их доме превратилось в обыденность. С этого момента Майорова начала пить. Именно потому, что ушел тесть, именно потому, что стало скучно. Говорят, что это пристрастие у Елены было наследственным – от отца. Но в том-то и дело, что до 94-го эта страсть в ней едва тлела, а с этого года стала разгораться, как степной пожар.

В декабре 93-го покончил с собой однокурсник Майоровой Игорь Нефедов. На его поминках актер Евгений Дворжецкий обронил фразу, которой суждено будет стать пророческой: «Ну что, Нефедов, открыл счет?» Так и вышло: вскоре буквально один за другим стали уходить из жизни однокурсники Нефедова. Через четыре года умерла Ирина Метлицкая, потом не стало Елены Майоровой, а затем и Евгения Дворжецкого. В этом списке только два человека покончили с собой: Нефедов и Майорова. Как мы помним, они еще в институте были в группе риска у тамошнего психолога. И склонность к суициду они испытывали постоянно. Взять Майорову. Очевидцы рассказывают, что она пыталась покончить с собой несколько раз. И хотя большинство этих попыток были «театральными», с расчетом на публику, картины это не меняет. Так, однажды Елена попыталась выброситься из окна, но сосед в последнюю секунду успел поймать ее на подоконнике. В другой раз она хотела прыгнуть с поезда, но опять ее успели перехватить. Все эти происшествия потом позволят предположить, что Майорова играла в суицид: видимо, рассчитывала быстро потушить пламя или скинуть платье. С последним действием она не рассчитала. Это шикарное платье из легкой ткани они с мужем купили в магазине на Мэдисон-авеню в Нью-Йорке. Оно без пуговиц надевалось через голову и было настолько облегающим, что снимать его без посторонней помощи было крайне затруднительно. Не это ли погубило Елену?

В первые часы после трагедии у милиции была версия, что это убийство. Причем в качестве основного подозреваемого фигурировал муж Елены Сергей Шерстюк. По этой версии выходило, что Сергей приехал с дачи в Москву, поджег жену и тут же умчался обратно. Но эта версия быстро отпала: масса свидетелей видели, что с дачи Сергей в те роковые часы не отлучался.

Вообще подозревать мужа Елены было верхом кощунства. Он всегда любил свою жену, прощая ей не только мимолетные романы, но и ее запои. И те последние деньки лета они собирались провести за городом, лелеяли мечты о счастливой жизни вдвоем. На дачу Лену не отпустили неотложные дела. На злополучную субботу у нее была назначена встреча с режиссером Театра имени Моссовета Борисом Мильграмом. Сергей уехал один. В течение двух дней на пейджер не приходило никаких сообщений: видимо, связь барахлила. Рано утром в понедельник его разбудил странный звук: пищала мышь, попавшая в лапы кошке. С мышиным писком сливались сигналы пейджера. На экране высветилось сообщение: «Куда ты пропал? С Леной беда».

Шерстюк пережил Майорову всего на один год: он умер от рака желудка. Болезнь появилась, еще когда Елена была жива, но начала прогрессировать сразу после ее гибели.

Еще одна версия была связана с последним фильмом Майоровой. В драме «Странное время» Елена играла женщину, которая влюбилась в молодого парня, но тот бросил ее после первой же ночи. Парня играл 27-летний актер, с которым у Майоровой случился роман. За два месяца до трагедии влюбленные приехали на фестиваль «Кинотавр» в Сочи и практически ни от кого не скрывали своих отношений. Дело у них зашло так далеко, что Майорова даже подумывала уйти от мужа. Однако в отличие от Елены у ее возлюбленного, судя по всему, были совсем другие планы. Говорят, еще на съемках фильма он параллельно с Майоровой крутил романы еще с двумя женщинами: молоденькой актрисой и барменшей Киностудии имени Горького. И Елена об этом знала. Она сильно переживала по этому поводу и всеми правдами и неправдами боролась за свое счастье. Как показали дальнейшие события, эта борьба привела к трагедии. Вот почему на похороны Майоровой вся съемочная группа «Странного времени» пришла в темных очках – не хотели быть узнанными. А режиссер фильма Наталья Пьянкова в первые минуты после того, как узнала о гибели Майоровой, порывалась смыть пленку с фильмом. Ей казалось, что это она виновата в случившемся: свела Майорову с этим актером, толкнула их в объятия друг друга.

Сама Майорова по поводу этого романа тоже не заблуждалась. Незадолго до съемок она крестилась и однажды честно призналась Пьянковой: «Я православный человек, я Бога боюсь. За этот роман он меня накажет…»

К роковым ролям Майоровой можно смело отнести еще две. Это Тойбеле в «Тойбеле и ее демонах» на сцене МХАТа и Глафира Бодростина в телесериале «На ножах». В спектакле Майорова играла еврейку, знавшуюся с нечистой силой, которая только и делает, что грешит, и в конце концов внезапно умирает. В телефильме ее героиня – жена предводителя дворянства, пропитанная нигилизмом и безбожием, соучастница убийства. Оба этих произведения были отмечены знаками множественных несчастий. В «Тойбеле» все началось с гибели Майоровой, потом продолжилось травмой Вячеслава Невинного, который упал в сценический люк, и завершилось смертью от передозировки наркотиков актера Сергея Шкаликова – главного партнера Майоровой в спектакле. После этой смерти спектакль сняли с репертуара.

Что касается телесериала «На ножах», то там мистики еще больше. В одном из эпизодов следовало снять похороны. Поскольку режиссер не хотел снимать на настоящем кладбище, было решено его имитировать. Для этого столярами были сделаны деревянные кресты. Их было ровно пять. И ровно столько же человек ушло из жизни по ходу съемок сериала. Они ушли один за другим: рабочий, теща режиссера, гример, второй оператор. Пятой в этом скорбном списке оказалась Майорова.

Трагедия случилась 24 августа 1997 года. Примерно около половины пятого вечера немногочисленные жители дома № 27 по Тверской улице, гулявшие у себя во дворе, увидели жуткую картину: из подъезда их дома вышла женщина. Она была совершенно обнаженная, а кожа на ее теле была коричневая. Кто-то из жителей даже подумал: не иначе, кино снимают. Но это было не кино. Женщина медленным шагом прошла внутренний дворик, миновала две арки и вошла в служебный вход Театра имени Моссовета. И вскоре предстала перед взорами вахтерши и охранника. К своему ужасу, те увидели, что женщина коричневая потому, что кожа на ней… полностью обгорела. А вместо волос на голове был пепел, который теперь сыпался на пол. Сказать ничего женщина не могла и только жестами и мычанием хотела что-то объяснить вахтерше. Но та ничего не понимала.

Спустя несколько минут незнакомка упала на холодный пол и потеряла сознание. Вахтерша немедленно вызвала милицию. Та выяснила, что обгоревшей женщиной была популярная актриса театра и кино Елена Майорова. Прибывшие вскоре медики увезли актрису в Институт скорой помощи имени Склифосовского. Тамошние врачи пришли к заключению, что шансы потерпевшей минимальные – она получила ожоги 2—3-й степени и обожженными оказались 85 % кожных покровов тела. Вердикт был окончательным: спустя два часа после поступления в клинику, около 19.00, Елена Майорова скончалась, так и не придя в сознание.

Как установило следствие, никакого криминала в случившемся не было: актриса сама облила себя бензином и поднесла спичку. В пользу этой версии говорило и то обстоятельство, что нечто подобное с Майоровой уже происходило. В 86-м она точно так же собиралась покончить с собой, но тогда бдительные друзья сумели предотвратить трагедию. В этот раз друзей поблизости не оказалось. Однако на вопрос, что же именно толкнуло популярную актрису на акт самосожжения, милиция ответа так и не нашла. Или, может быть, просто сделала вид, что не нашла?

На похороны Елены в Москву приехала вся ее родня: мама (отец приехать не смог – был парализован), сестра, тетки и горячо любимый дядя. Однако, когда их пригласили на сороковины, пообещав оплатить им стоимость билетов и проживание в Москве, предпочли остаться дома. И не из неуважения к покойной. Просто они не хотели вновь соприкасаться с чужим для них миром. Они ведь когда-то и Елену отговаривали ехать в Москву и становиться актрисой. Та их не послушала. К чему это привело, мы теперь знаем. Говорят, когда в далеком теперь 71-м в Москве погибла от невостребованности знаменитая киноактриса Изольда Извицкая, ее мать прокляла тот день, когда ее дочь, провинциальная девчонка, загорелась мечтой стать знаменитой. Цели своей она добилась: ярко вспыхнула после фильма «Сорок первый», но ее звезда светила всего лишь несколько лет. Расплатой за этот свет стала гибель в 38 лет. Елена Майорова прожила на год больше. Однако судьба ее во многом повторяет судьбу Извицкой: та же мечта стать знаменитой, короткая слава и такой же трагический уход.

25 августа – Валерий ПРИЕМЫХОВ

Этот человек пришел в кино как сценарист, но волею судьбы стал еще вдобавок прекрасным актером и режиссером. Он играл героев, которых в народе принято называть настоящими мужиками. На их плечах держалась страна, с их помощью вершились трудовые и ратные подвиги. Но в 90-е времена изменились. Некогда великая страна распалась, а ее многочисленные герои оказались не у дел, уступив место другим героям: жадным и нахрапистым волонтерам бандитского капитализма по-русски. Тоже настоящим мужикам, но наизнанку. А прежние герои стали уходить из жизни один за другим: кто от водки, кто от страшных болезней, как этот человек.

Валерий Приемыхов родился 26 декабря 1943 года на Дальнем Востоке в городке Куйбышевка-Восточная Амурской области. Детство его было вполне обычное, как он сам его называл, «индейское». Вместе с друзьями они вечно мастерили какие-то плоты, постоянно купались, играли в войну. Еще бегали по крышам проходивших мимо поездов. По их дороге было много туннелей, и самый «шик» был – перед туннелем успеть лечь на живот, чтобы башку не сорвало.

Однако детские забавы и драки никогда не могли заслонить для Валерия главной страсти – чтения. Эту страсть ему привила мама, которая очень хотела, чтобы ее сын стал образованным человеком. Отец к этому отношения не имел, поскольку вечно был занят – он работал начальником на строительстве. Однако, когда сын подрос, отец сумел научить сына главному: быть одиноким, а значит, сильным и рассчитывающим только на себя. Эта наука позднее здорово поможет Валерию в его последующих мытарствах.

Чтение стало страстью Приемыхова на всю жизнь. Мальчишкой он, невзирая на жуткие морозы, проходил три-четыре километра пешком, чтобы набрать в библиотеке кучу книг потолще и запоем читать их по ночам, забравшись под одеяло и вооружившись фонариком. Телевизор он практически не смотрел, поскольку тамошние передачи ну никак не могли тягаться с увлекательной прозой Жюля Верна, Майн Рида или Чарльза Диккенса.

Уже в старших классах Приемыхов сделал первую попытку написать что-то сам. Причем обязан он был этим не очень красивому случаю, в котором выступил главным действующим лицом. Они с друзьями повадились зарабатывать деньги, подделывая киношные билеты. Делалось это просто. Они подбирали в урне оторванные корешки, после чего дома приклеивали их обратно к билету, а дату аккуратно подчищали лезвием бритвы. И продавали эти подделки у кинотеатра.

Однажды Приемыхову не хватало нескольких копеек на фотопленку (фотоаппарат ему подарил отец), вот он и решил заработать их на продаже фальшивого билета. Купила его какая-то девчонка, которая буквально светилась от счастья, получив вожделенный билет, – в кассе их уже не было. Она умчалась смотреть кино, а Приемыхову внезапно… стало стыдно. Он вдруг ясно представил себе, как девчонку поднимает с места владелец настоящего билета, как ее уличают в подделке, как она плачет. Проклиная себя за содеянное, Приемыхов убежал домой. И вскоре написал рассказ «Билет», в котором финал был придуман хеппи-эндовый: герой рассказа шел в кассу, платил деньги за то место, которое было в билете, и девочка спокойно смотрела картину.

Рассказ он отослал в газету «Амурский комсомолец», мысленно мало надеясь на успех. Но его напечатали. Когда об этом узнали его родители, они отнеслись к этому равнодушно. Они посчитали это всего лишь баловством, поскольку никогда не думали, что их сын станет писателем – по их планам он должен был получить настоящую серьезную профессию.

Закончив школу, Приемыхов подал документы в авиационный институт. Он с детства мечтал стать летчиком и даже наколку как-то хотел выколоть: аэроплан и надпись «Буду летчиком». Но удобного случая для наколки не представилось, что оказалось весьма кстати – в авиационный Приемыхова не приняли. Он срезался на тригонометрии и, когда выходил на ватных ногах из аудитории, услышал за своей спиной фразу, которая в итоге круто изменила его жизнь. Кто-то из абитуриентов тогда сказал: «Ну, с Дальнего Востока, они все тупые». Этот вердикт Приемыхов опровергал потом всю свою жизнь. Как мы теперь знаем, опроверг.

После провала в институте Приемыхов устроился на закрытое предприятие (почтовый ящик, как тогда называли такие учреждения) «Казань-421» токарем. Снял комнату. И пока не получил первую зарплату, жил практически впроголодь. Спасался только тем, что воровал яблоки в саду у хозяев комнаты. А попросить денег у родителей Приемыхов не мог – гордый был.

Однажды с кем-то за компанию Приемыхов пришел в народную театральную студию. Ему понравилось, и он стал туда ходить. В первое время играл какие-то бессловесные рольки, вроде статуи во дворце Клавдия в «Гамлете». Но сама атмосфера студии ему нравилась – этакое актерское братство.

Спустя год Приемыхов поступил во Владивостокский театральный институт. Там же в первый раз женился. Его избранницей стала первая красавица института Элла. По словам самого Валерия, жениться он не хотел, но Элла сама его на себе женила. Правда, какое-то время им приходилось скрывать этот факт от всех: и от родителей, и от однокурсников. Так они и жили – тайком. Но ревновал свою жену Приемыхов жутко. Однажды увидел ее идущей по улице с преподавателем, подскочил к ним и стал избивать обоих. Если бы не прохожие, которые сумели оттащить его от жертв, неизвестно, чем бы дело закончилось.

Отучившись три года, молодожены в 1966 году отправились вместе на практику в Уссурийский драматический театр. Жили в общежитии вместе с артистами из цирковой труппы. А спустя год они развелись, причем без всякого скандала.

В первый раз в Москву Приемыхов приехал еще подростком – навестил живущего здесь дедушку. И столица ему тогда не понравилась – суматоха, все куда-то спешат. К тому же в тот первый раз его обворовали. Способ был классический, он и поныне применяется мошенниками. Суть его такова. Один из мошенников специально роняет на землю пачку с деньгами, а его напарник подбирает и предлагает любому из встречных разделить содержимое пачки поровну. В этот момент первый мошенник возвращается и поднимает скандал. Его напарник обращается к прохожему: мол, отдай ему все свои деньги, а я тебе потом верну из пачки. Доверчивый прохожий соглашается, а затем выясняется, что в пачке настоящая купюра только сверху – остальное «кукла» из ровно нарезанной газетной бумаги.

В следующий раз Приемыхов приехал в Москву уже взрослым человеком – в 69-м. И цель у него была одна – покорить столицу. Ему это удалось – он поступил сразу в два института: Литературный и ВГИК. Выбрал последний, поскольку ему показалось, что там обстановка серьезнее. Хотя в ту пору представления о кино имел самые смутные, даже фильма «Чапаев» ни разу не видел.

Жить Приемыхова определили в общежитие. Но там обстановка была несподручная для учебы – кутежи, скандалы. Тогда он устроился работать дворником в Библиотеке имени Ушинского и стал жить в дворницкой напротив Третьяковки, где ему никто не мешал готовиться к занятиям. Правда, из-за этого у него личная жизнь не сложилась. Он тогда познакомился с москвичкой, которую звали Маргарита. Чтобы не ударить перед ней в грязь лицом, он ей наплел про то, что он – потомок Ушинского и пишет историю семьи. Девушка поверила. Но чуть позже случайно увидела его в телогрейке и с метлой в руках. Не сказав ни слова, она развернулась и ушла. Навсегда.

Путь в большое кино начался у Приемыхова с неудачи. В 1976 году на разных киностудиях были приняты в работу сразу три его сценария: «Иван и Коломбина», «Дикий Гаврила» и «Миг удачи». Однако все фильмы в прокате провалились. Приемыхов сильно переживал по этому поводу и одно время даже ничего не писал. Он тогда жил в Ленинграде и работал на «Ленфильме». Там у него родилась единственная дочь Нина – от молодой работницы студии, с которой он состоял в гражданском браке. С этой женщиной он потом переехал в Москву, а дочь они оставили в Ленинграде на попечении родителей невесты.

В это же самое время, в 78-м, Приемыхов встретил режиссера, который стал его крестным отцом, а вернее, матерью в большом кинематографе. Речь идет о Динаре Асановой. Она тогда снимала картину «Жена ушла», и у нее не было актера на главную мужскую роль. Вернее, актер был – Владимир Высоцкий, – но он сниматься не смог, поскольку плотно был занят в другом фильме – «Место встречи изменить нельзя». Тогда Асанова пригласила Приемыхова. Тот с ролью справился, и с этого момента они с Асановой стали не только друзьями, но и соавторами по работе.

Так получилось, но название фильма, где состоялся актерский дебют Приемыхова, оказалось пророческим. Сразу после выхода фильма от него действительно ушла его гражданская жена. Но поскольку в поклонницах у него отбоя не было, горевал Приемыхов недолго. А в 1982 году он закрутил роман с 18-летней молодой актрисой Ольгой Машной, которая снималась в их с Асановой лучшем фильме «Пацаны». Этот фильм прославил Приемыхова на всю страну: сразу после его выхода он был удостоен Государственной премии СССР. Вскоре этим же триумвиратом – Асанова – Приемыхов – Машная – они сняли еще одну картину – «Милый, дорогой, любимый, единственный». Но в год выхода этого фильма на экраны страны – 1985 год – Асанова внезапно умерла.

Приемыхов воспринял эту смерть как личную трагедию. Рухнули все их совместные планы (сценарий «Роды», замысел фильма по повести Андрея Платонова «Джан»). Какое-то время после этого Приемыхов пребывал в депрессии. Он много пил, уходил от Машной, потом опять возвращался. А потом сыграл роль, о которой впоследствии очень сильно жалел. Это была роль Ивана Ильича в фильме Александра Кайдановского «Простая смерть» (экранизация повести Льва Толстого «Смерть Ивана Ильича»). Картина наложила на него тяжелый отпечаток, нанесла большую психологическую травму. После нее у него открылась язва, которой он мучился всю оставшуюся жизнь.

Стресс от этой роли удалось преодолеть только спустя год, когда Приемыхов снимался в фильме Александра Прошкина «Холодное лето 53-го…». Вот тут Приемыхов снимался с огромным воодушевлением, буквально купался в роли. «Я хочу здесь сыграть офицерскую честь», – говорил он Прошкину. Тот удивлялся: как можно играть «офицерскую честь»? И только потом, по ходу съемок, режиссер понял, что имел в виду актер. Он как будто предвидел, что главная проблема грядущего времени будет заключаться именно в этом – в потере этой самой чести, потере человеческого достоинства.

Фильм собрал в прокате огромную аудиторию – 64 миллиона зрителей. А Приемыхов за эту работу удостоился второй Государственной премии СССР.

Со своей последней женой Любовью Шутовой Приемыхов познакомился еще в начале 80-х на «Ленфильме», где Любовь работала в административной группе. Но тогда ничего, кроме дружбы, их не связывало. Все изменилось в 87-м, когда Приемыхов собрался снимать как режиссер фильм «Штаны» по своему же сценарию, а Шутова была приглашена в его группу в качестве заместителя директора. Съемки проходили в Одессе. Именно там между ними и вспыхнул молниеносный роман. Но когда съемки закончились, обоим показалось, что с ними закончился и их роман. Но они ошиблись. Они продолжали видеться, хотя Любови было тяжело: она в отличие от Приемыхова тогда была замужем, у нее рос сын. Но от судьбы, как говорится, не уйдешь. В итоге спустя год они опять встретились в совместной работе над фильмом «Мигранты» и в самом начале съемок решили расставить все точки над «i» – отправились в ЗАГС. Однако личную жизнь Приемыхов устроил, а вот творческая дала сбой. Фильм «Мигранты» был закончен в 1990 году, когда система советского проката уже рухнула. В результате картину толком так никто и не увидел. Ее не взяли ни на один из фестивалей, про нее не писали в газетах. И хотя за границей фильм все-таки оценили – он получил приз на кинофестивале авторского кино в Сан-Ремо, – Приемыхову важнее была реакция родной ему публики. А она отреагировала молчанием. Эта ситуация настолько расстроила Приемыхова, что он потом целых восемь лет ничего больше не снимал.

В последние годы своей жизни Приемыхов много работал: снимался в кино, писал сценарии, выпустил книгу. В 98-м вернулся в режиссерскую профессию – запустил фильм «Кто, если не мы» по собственному сценарию. Во время работы над ним смертельно заболел – у него обнаружили рак мозга.

Болезнь проявилась внезапно, видимо, как следствие огромного перенапряжения, которое Приемыхов испытал во время работы над фильмом. Съемки иногда продолжались двенадцать часов, все на нервах, как всегда было у Приемыхова. Он был очень недоволен администрацией, столкновения происходили буквально по мелочам. Судя по всему, именно тогда к нему и подступила болезнь – из-за морального и физического истощения, нервных перегрузок. У Приемыхова начались мучительные головные боли. Жена Люба просила его сходить к врачу, но он только отмахивался: говорил, что пока нет времени, что как-нибудь потом…

Близкая подруга Приемыхова актриса Екатерина Васильева, которая в последние годы ушла в религию, уговаривала и его бросить профессию. Объясняла, что только это может спасти его от худшего: «Ситуация крайняя. Ты должен поменять всю свою жизнь, абсолютно всю». Приемыхов ее спросил в открытую: «Что я должен сделать?» – «Я бы на твоем месте ушла в монастырь», – последовал ответ. Но Приемыхов на этот шаг не решился.

В июне 2000 года Приемыхов угодил в больницу после того, как у него внезапно поднялась температура до 37 с небольшим градусов и не опускалась в течение нескольких дней. Полагая, что все обойдется, Приемыхов взял с собой свой новый сценарий – о князе Владимире Красное Солнышко. Однако в конце августа больному стало совсем плохо.

До этого его жена часто заводила разговор о венчании, но Приемыхов каждый раз отнекивался. Но, попав в больницу, дал свое согласие. Жена связалась с батюшкой, и тот согласился обвенчать их прямо в больнице. Договорились на 26 августа. Но ночью 25-го Приемыхов скончался.

Точнее всех об уходе Приемыхова сказала его духовная сестра (у них был один духовный отец) Екатерина Васильева: «Валерина жизнь подтверждение тому, что спасаться в творческой среде невозможно. Это вредно для души. Если все суета сует, то здесь вдвойне, втройне. В миру жить непросто, а творческая среда – это мир в миру, где концентрируются темные силы. Где удача, там – гордыня, тщеславие; где неудача – уныние, отчаяние. Очень много лукавства. Набор страшных грехов. Они не на пашне, не на заводе, а на съемочной площадке, в театре…

И я не знаю, имела ли смысл такая, стоящая жизни борьба. Валера считал, что имеет».

25 августа – Виктор ПАВЛОВ

У этого актера был уникальный талант: он с равным обаянием мог играть как положительных, так и отрицательных героев. Громко заявив о себе в большом кинематографе в роли бесстрашного советского разведчика в популярном сериале, он уже спустя два года с таким же блеском сыграл диаметрально противоположную роль – хитрого и безжалостного бандита в другом советском телесериале. Так он и двигался в своем творчестве: от плохого к хорошему и обратно.

Виктор Павлов родился 6 октября 1940 года в Москве. Его родители были сибиряками, жили в Чите: отец работал инженером, мать – врачом. Осенью 40-го они специально переехали в Москву, чтобы их ребенок родился именно здесь – в роддоме имени Грауэрмана на Арбате.

В Москве отец Виктора работал в Наркомате сельского хозяйства. А мать с новорожденным сидела дома – в коммунальной квартирке в Сытинском переулке (потом она работала врачом-гинекологом). Затем Павловы еще несколько раз меняли свои адреса: жили в Большом Комсомольском переулке, на Первой Брестской (здесь Виктор окончил 8 классов средней школы).

По словам самого Павлова, в детстве он не мечтал стать артистом. Но однажды у них в школе ставили спектакль, где речь шла о тяжелой жизни негров. И Павлову досталась роль одного из них, для чего его лицо специально намазали гуталином. Роль юному актеру понравилась, однако нагуталиненное лицо вызывало отвращение. Но именно с этого все и началось. После премьеры Павлов записался в драмкружок, и первым спектаклем, в котором он сыграл, оказалась популярная тогда «Молодая гвардия».

Окончив восьмилетку, Павлов пошел работать слесарем на завод. Затем работал радиомонтажником. Одновременно учился в школе рабочей молодежи и готовился поступать в технический вуз, мечтая пойти по стопам своей старшей сестры Софьи, которая окончила МВТУ имени Баумана. Однако судьбе было угодно, чтобы он попал в театральный. Произошло это следующим образом.

В школе рабочей молодежи Виктор ухаживал за девушкой, которая буквально бредила театром и занималась в театральной студии в Доме учителя (руководил студией актер МХАТа Владимир Богомолов). Когда молодые люди встречались, девушка говорила только о театре, причем рассказывала о нем так увлеченно, что вскоре сумела заразить этой любовью и своего приятеля. В конце концов он не выдержал и дал свое согласие поступить в эту же студию.

В 1959 году Павлов успешно сдал экзамены сразу в два творческих вуза: Школу-студию МХАТ и Театральное училище имени Щепкина. После некоторых раздумий он выбрал последнее. По его же словам: «На экзамене я читал Твардовского, Островского, Есенина, Северянина. Есенин и Северянин тогда были запрещены. А я решил, что все равно прочитаю любимых поэтов. Помню, из Северянина читал:

Шумите, вечные дубравы!
Расти, трава! Цвети, сирень!
Виновных нет: все люди правы
В такой благословенный день!

После таких слов перекрестился. Все преподаватели просто замерли. Но никто не осудил, никто. А Вера Пашенная вдруг сказала: «Посмотрите, какая у него красивая грудь».

Я чуть не рассмеялся. Просто я очень волновался и часто вздыхал. Вот, наверное, от этого и грудь красивая получилась.

Потом испугался, что Пашенная заметит мою лопоухость. В юности я борьбой занимался. Однажды во время броска ухом по всему ковру и проехал. Боль была страшная. Полтора месяца ухо болело так, что до него нельзя было дотронуться. Но, слава богу, никто в приемной комиссии мое оттянутое ухо не заметил…»

Павлов учился на одном курсе с Олегом Далем, Михаилом Кононовым и другими актерами, ставшими затем звездами. Факультативно прошел в «Щепке» и курс гримера. Причем сделал он это не случайно. Дело в том, что на третьем курсе его не аттестовали, что-то произошло с голосом. На голосовых связках образовались узелки. Павлову сделали операцию, после которой голос долго восстанавливался. Вот тогда он и окончил курсы гримера, думая, что если его выгонят из артистов, то он останется при театре гримером. Но этот запасной вариант ему так и не понадобился.

Окончив училище в 1963 году, Павлов поступил в труппу театра «Современник». Правда, взяли его туда с двухлетним испытательным сроком. За один год он сделал 12 вводов, однако своих ролей ему долго не давали. Поэтому в «Современнике» Павлов чувствовал себя не совсем уютно. Среди спектаклей, в которых он был занят, были «Старшая сестра», «Вечно живые», «Белоснежка и семь гномов».

Дебют Виктора в кино состоялся в 1962 году, когда он учился на четвертом курсе училища: в фильме Станислава Ростоцкого «На семи ветрах» он сыграл крохотную роль солдата.

А первая большая роль случилась у нашего героя в 1964 году: Леонид Гайдай пригласил его сыграть студента Дуба в «Операции „Ы“. Помните студента, который сдавал экзамены по радиошпаргалке? Согласно легенде, Гайдай выбрал Павлова на роль благодаря его… слегка оттянутому уху, травмированному когда-то на борцовском ковре.

Однако первой значительной ролью Павлова в кино, после которой к нему пришла настоящая слава, оказалась роль разведчика Коли в телефильме Евгения Ташкова «Майор Вихрь» (1967). Фильм имел большой успех у зрителей и на фестивале телевизионных фильмов в Москве был удостоен главного приза.

Во время съемок этой картины актер женился. Его супругой стала актриса Театра имени Ермоловой Татьяна Говорова (Павлов пришел в этот театр в 1965 году, уйдя из «Современника»). Вот что он сам рассказывал по этому поводу:

«В один из моментов я вдруг почувствовал на себе какие-то внимательные взгляды Татьяны Николаевны Говоровой, Танечки. Она очень переживала за меня и после репетиций часто говорила: „Виктор, ты очень волнуешься и от волнения иногда даже теряешь равновесие, тебя покачивает…“

Я думал, чего это она так беспокоится? Может быть, готовит какой-нибудь подвох, хочет, чтобы меня заменили, что ли? Вот ее внимание и заставило меня к ней приглядеться. И я увидел, что она очень хорошая актриса. А потом на гастролях в Кисловодске меня… забыли устроить в гостиницу. И вот стою я со своими вещами, все уже расселились по номерам, администрация куда-то уехала. И вдруг подходит Таня и говорит: «Я нашла тебе тут квартиру, тебя там примут, а администрация оформит твое проживание. Мы будем с тобой соседи, и если возникнут какие-то проблемы, то обращайся. Я могу приготовить поесть, чтобы не ходить в столовую. Мы можем вместе столоваться…» Вот тут я и… влюбился в нее. У меня в Кисловодске был друг, он пригласил нас к своему дяде в горы. Мы поехали, и там в горах, у костра, я объяснился ей в своих чувствах. Помню, я очень волновался. А на следующий день подумал: зачем мне это нужно? Нам и жить-то негде, и в театре это будет отвлекать от работы. Но… все же случилось…

За все годы нашей совместной жизни моя жена ни разу меня не обидела, а сам я, случалось, обижал и ранил ее, и мне бы хотелось, чтобы она простила меня за это…»

В этом браке у них родилась девочка, которую счастливые родители назвали Александрой.

На рубеже 70-х годов Павлов достаточно много снимался и был по-настоящему любим зрителями. Причем ему прекрасно давались как роли положительных героев, так и отрицательных. Например, в фильме «На войне как на войне» (1969) он сыграл танкиста Гришу Щербака, а в телефильме «Адъютант его превосходительства» (1970, в прокате 1972) он сыграл бандита Мирона Осадчего. Да как сыграл! Многие зрители затем стали отождествлять актера с этим персонажем.

В. Павлов вспоминает: «После премьеры фильма стою я в очереди в магазине. Очередь небольшая, человека четыре, а девушка без очереди лезет. Я ей культурно объясняю, что я ее пропущу, но зачем впереди бабушек лезть? Она повернулась и говорит: „Вы как в кино гад, так и в жизни сволочь“.

А вот еще один случай из этой же серии. После того как актер сыграл роль матерого уголовника, с ним случилась забавная история. Ехал он как-то в поезде, в общем вагоне. Рядом с ним сидел серенький мужичок, который в течение нескольких минут долго смотрел на артиста, после чего внезапно произнес: «Ну как там в лагере? Бугор с Купцом все еще держат зону?» Павлов не растерялся и уверенно ответил: «Да, все путем». А мужичок никак не успокаивается: «А сам-то ты давно на свободе гуляешь?» В конце концов пришлось актеру объяснить своему попутчику, кто он есть на самом деле.

В 70—80-е годы послужной список Павлова чуть ли не ежегодно пополнялся новыми киноролями. Самыми известными были роли в фильмах: Васька-сеньор в «Здравствуй и прощай» (1973), Демьян Штычков в «Строговых» (1976), Игнатенко в «Схватке в пурге» (1978), Митька Лысов в «Емельяне Пугачеве» и Левченко в телесериале «Место встречи изменить нельзя» (оба – 1979), Николай Ватутин в «Контрударе» (1985).

Что касается работы Павлова на театральной сцене, то и здесь он был не менее активен. В 1969 году он перешел в Театр имени Маяковского, играл в спектаклях «Беседы с Сократом», «Человек из Ламанчи» (роль Санчо Пансы). В 1977 году он ушел из «Маяка», вдрызг разругавшись с его режиссером Андреем Гончаровым. Тот позволил себе оскорбить молодую актрису, а Павлов за нее заступился. В итоге Павлов оказался в Малом театре, но проработал там восемь лет, после чего вновь вернулся в Театр имени Ермоловой. Но и этот переход не оказался для него последним: в 1990 году он вновь очутился в труппе Малого театра.

В 1985 году ему присвоили звание заслуженного артиста РСФСР.

Последняя значительная роль Павлова в советском кинематографе случилась аккурат в год распада СССР. Это была роль хитрого мошенника, угодившего в лапы другого авантюриста, в картине Анатолия Бобровского «Не будите спящую собаку» (1991).

Между тем в самом начале 90-х Павлов едва не погиб под колесами иномарки. В тот момент, когда он переходил оживленную улицу Горького, на него внезапно наехал автомобиль. Буквально в последнюю секунду актер сумел среагировать, прыгнул на капот, но головой пробил лобовое стекло. В течение четырех последующих часов он находился без сознания. Затем потянулись долгие месяцы лечения. Когда наконец он вернулся в театр, коллеги встретили его с радостью. Режиссер Борис Морозов тут же предложил ему главную роль – Градобоева в «Горячем сердце» А. Н. Островского.

В отличие от многих своих коллег-актеров, вынужденных в те годы сидеть без работы, Павлов довольно часто появляется на съемочных площадках многих киностудий. Так, в период с 1990 по 1997 год он умудрился сняться в 37(!) фильмах. Назову лишь некоторые из этих работ актера: «Крысиный угол» (1992), «Колечко золотое, букет из алых роз», «Мастер и Маргарита» (оба – 1994), «Воровка», «Роковые яйца, или Смешные завитки», «Крестоносец» (все – 1995), «Научная секция пилотов» (1996).

В повседневной жизни Павлов увлекался… голубями. На чердаке Малого театра у него даже была собственная голубятня. Были там и перепелки, яйца которых хорошо лечат от высокого давления. С их помощью актер вылечил свою маму и некоторых артистов родного театра. А вот голуби у него были только белые – останкинской породы. Актер рассказывал: «Я с раннего детства со зверьем возился. В пионерских лагерях, на даче, на рыбалке меня прежде всего интересовало все живое: птицы, рыбы, муравьи, лягушки. Ну и, конечно, поскольку на нашем дворе была голубятня, я в этом деле принимал самое активное участие.

Я и дочку свою к этому приучил. Когда она была маленькая, я любил с ней гулять по Птичьему рынку. Я тогда каждый раз в свое детство возвращался! Никогда оттуда мы с ней с пустыми руками не приходили. Звоним в дверь и уже с порога: «Мама, мы не одни!» И точно: в руках то хомячки, то кролики…

А голуби помогают мне отвлечься. Кроме этого, есть и еще одно обстоятельство. У меня странное отношение к смерти. Я не могу смириться, что человек исчезает насовсем. И мне кажется, что голуби – это души актеров Малого театра: Доронина, Любезнова, Кенигсона… Вот эта гордая голубка – Гоголева, а этот любвеобильный турман – Царев…»

В 1995 году В. Павлову было присвоено звание народного артиста России. Диплом ему лично вручил Б. Ельцин, который вслух признался, что это его любимый артист.

Последние годы жизни Павлов почти не снимался в кино и не играл в театре – он часто болел (перенес два инфаркта и несколько инсультов). Однако едва ему становилось лучше, как он возвращался к работе: например, в Малом играл Загорецкого в «Горе от ума». Снимался он и в кино. Так, в 2003 году снялся в телесериале «Бригада» – сыграл небольшую роль отца одного из «бригадистов», Пчелы.

В начале лета 2006 года Павлов вновь получил роль в фильме «Курьер», который снимался на Украине. Жена и дочь актера были категорически против поездки в Киев, опасаясь за его здоровье, но Павлов настоял на своем. В итоге он уехал из дома, а спустя четыре дня ему стало плохо. Вызвали реанимацию и отвезли актера в больницу. Врачи поставили диагноз: инсульт.

В Киеве Павлов лечился около месяца, после чего его перевезли в Москву. Здесь он лежал сначала в ЦКБ гражданской авиации, а потом в больнице в Кубинке. Там ему стало лучше, и актера выписали домой. Родные и коллеги не могли нарадоваться: казалось, что все страшное уже позади. Однако раннее утро 25 августа 2006 года разом перечеркнуло эти надежды: в тот день Павлов скончался от сердечного приступа. Он умер у себя дома на руках у жены Татьяны Говоровой.

26 августа – Анна ГЕРМАН

В Советском Союзе эту певицу знали все – от мала до велика. Ее нежный, приятный голос чуть ли не ежедневно звучал по радио, а на телевидении редкий концерт обходился без ее участия. Она прекрасно пела русские песни, и лишь небольшой акцент выдавал в ней полячку. Объяснялся сей факт очень просто: певица родилась в Советском Союзе.

Предки Анны переселились в Россию из Голландии еще в XVII веке. Жить стали на Украине. Однако прапрадед Анны по отцовской линии, лет сорок проживший на хуторе на юге Украины, в поисках лучшей доли переехал жить в Среднюю Азию. А спустя несколько десятков лет его правнук, бухгалтер мукомольного завода Евгений Герман женился на учительнице начальной школы Ирме Сименс. В этом браке в 1935 году на свет и появилась будущая звезда польской и советской эстрады Анна Герман.

Детство Анны было тяжелым. Так получилось, но отца своего она не помнила: в 1938 году его, скромного бухгалтера хлебозавода, арестовали как «врага народа» и вскоре расстреляли. А спустя несколько месяцев грянула новая беда: умер младший братик Ани Игорь. Мальчик буквально сгорел в одночасье от неизлечимой болезни. А потом грянула война. И хотя до Ургенча долетали лишь ее отголоски, жизнь там была отнюдь не сладкая.

В Ургенче тогда дислоцировалась польская воинская часть, и один из ее офицеров – его звали Герман – познакомился с матерью Ани. Между молодыми людьми вспыхнуло чувство, которое вскоре привело к свадьбе. Аня хорошо приняла Германа, поскольку давно свыклась с мыслью, что ее отец никогда не вернется. Кроме того, она видела, что Герман нравится ее маме, а ее чувства она всегда уважала.

К сожалению, счастье молодых длилось недолго. Вскоре польских солдат перебросили под Рязань, где формировалась созданная на советской земле первая польская дивизия имени Тадеуша Костюшко. С боями Герман дошел со своим подразделением до Белоруссии. А там погиб в бою под Ленином в октябре 43-го, поднимая солдат в атаку. В память о нем у Ани осталась пластинка звезды польской эстрады Ханки Ордонувны, песни которой во многом и подвигнут ее к карьере певицы.

Уже став известной певицей и неоднократно посещая с гастролями Советский Союз, Анна все никак не могла выкроить время, чтобы навестить мемориал под Ленином, где покоились останки ее отчима. И только летом 1977 года ее мечта сбылась. Возлагая цветы к мемориалу, Анна дала себе слово, что при каждом удобном случае обязательно будет приезжать к мемориалу. Увы, но этой клятве не суждено будет сбыться: спустя ровно пять лет Анна сама уйдет из жизни.

Сразу после окончания войны Аня вместе с матерью уехала в Польшу, где жили родственники Германа. Поселились во Вроцлаве. Мама Ани устроилась работать в школу преподавателем начальных классов, в эту же школу поступила и ее дочь. До девятого класса у нее были ровные отношения с одноклассниками, но потом все испортилось. За летние каникулы Аня умудрилась вымахать на несколько сантиметров, и теперь одноклассники иначе как «каланча» ее не называли. С тех пор на танцах мальчишки обходили ее стороной, не писали ей любовных записок, не назначали свиданий. Так, «гадким утенком», Анна закончила школу и поступила на геологический факультет Вроцлавского университета. К тому времени ее фигура уже выровнялась и, несмотря на высокий рост, Анна стала удивительно складной и пропорциональной. И теперь за ней закрепилось совсем другое прозвище – «секс-бомба».

Учеба в университете близилась к завершению. Анна уже вовсю строила планы на будущее: как она начнет работать на шахте «Тезка» и они с мамой и бабушкой будут жить припеваючи на две зарплаты. Однако все эти планы разлетелись вдребезги, когда в жизнь Анны вошла Песня. Получилось это случайно. До пятого курса о том, что Анна поет, никто из ее однокурсников не знал – она это скрывала. Но однажды на одной из вечеринок она спела две песни из репертуара горячо любимой ею Ханки Ордонувны. Ее услышал руководитель самодеятельного театра «Каламбур» и пригласил в свой коллектив в качестве солистки. А спустя некоторое время лучшая подруга Анны Янечка, которая была в восторге от вокального таланта Герман, уговорила ее показаться руководству вроцлавской эстрады. Анна согласилась только из уважения к подруге, в душе не надеясь на успех. А ее взяли и приняли. Сразу положили ей ставку в 100 злотых за концерт при графике сорок концертов в месяц. Итого у Анны набегало 4000 злотых, что было баснословными деньгами (к примеру, ее ставка молодого инженера должна была составлять всего 1800 злотых).

Путь Анны Герман к славе был отнюдь не простым. Сразу после окончания университета она подалась в Варшаву, где попыталась поступить в столичную эстраду. Но ее не приняли, сочтя профнепригодной. И ей пришлось устроиться в скромный оркестрик Юлиана Кшивки из Жешува. И кто знает, чем бы завершилась эта эпопея, если бы однажды Анну не услышала молодой композитор Катажина Гертнер. Она написала песню «Танцующие Эвридики», которую первой исполнила суперзвезда тогдашней польской эстрады Хелена Майданец. Но в ее исполнении песня не пошла, поскольку экспрессивная манера исполнения этой певицы подразумевала песни совсем другого плана. А вот в устах Анны Герман «Эвридики» не только зазвучали, но стали шлягером № 1 в Польше. Благодаря этой песне Герман сделала стремительный рывок к славе: министерство культуры Польши отправило ее на конкурс в Сопот (там она получила 2-ю премию), а затем устроило ей стажировку в Италии.

Со своим единственным мужем Збигневом Тухольским Анна познакомилась в самом начале 60-х…. на пляже. Збигнев был во Вроцлаве в служебной командировке и в последний день своего пребывания в городе решил искупаться. Оставить вещи на пляже было негде, и он попросил присмотреть за ними симпатичную девушку. Это была Анна. Слово за слово завязался разговор. Анна рассказала, что выступает на эстраде, и даже пообещала при удобном случае, когда Збигнев еще раз приедет к ним в город, обязательно достать ему билет на свой концерт. Это обещание он запомнил и, когда опять оказался во Вроцлаве, разыскал Анну и пришел на ее концерт. С этого момента и начинается их роман. Больше пяти лет молодые жили в гражданском браке и, вполне вероятно, жили бы и дальше, если бы не трагедия, случившаяся в 1967 году.

В 67-м Анна отправилась в длительное турне по Италии. Поездка была более чем успешной: во время нее Герман был присужден «Оскар симпатий-67», который до этого вручался таким признанным звездам итальянской эстрады: Адриано Челентано, Катарине Валенте, Рокки Робертсон. Встать в один ряд с такими исполнителями дорогого стоило. Однако радость от этого события омрачила страшная автокатастрофа.

В тот роковой день 27 августа 1967 года Анна выступала в небольшом городке Форли. После концерта, который закончился поздно ночью, Анна отправилась в гостиницу. Она успела принять ванну и лечь в постель, когда в ее номере объявился ее итальянский импресарио Ренато Серио. Он сообщил, что в Милане ей заказаны более шикарные апартаменты, чем здесь, и они должны немедленно мчаться туда. Ехать на ночь глядя Анне жуть как не хотелось, но Ренато был слишком настойчив. От него пахло коньяком, и одно это должно было насторожить Анну. Но она не хотела устраивать скандал, тем более в гостинице, где столько лишних глаз. Они уселись в роскошный красный «Фиат» с открытым верхом, и Ренато ударил по газам.

Поначалу они ехали по улочкам города на средней скорости. Но едва город остался позади и «Фиат» вырвался на пустую автостраду, как Ренато прибавил газ. Стрелка спидометра задрожала на цифре 150 километров в час. Вдали уже ясно виднелись огни ночного Милана, когда случилось ужасное: Ренато не справился с управлением, и автомобиль швырнуло в кювет. От сильного удара Анну выбросило из кабины, она отлетела на двадцать метров и потеряла сознание. Нашли их только под утро, когда на пустынной трассе появился первый автомобиль.

Пострадавших привезли в миланскую клинику, где над ними тут же стали колдовать врачи. У Ренато обнаружили лишь незначительные повреждения, а вот на Анне буквально не было живого места: сложные переломы позвоночника, обеих ног, левой руки, сотрясение мозга. Почти неделю она находилась без сознания. Очнулась только на седьмой день, и первое, что увидела, – свою мать и Збигнева, сидевших у ее кровати. Началась череда нескончаемых операций, которые должны были вернуть Герман хотя бы частичную трудоспособность (о том, что она вернется на сцену, и речи тогда не шло).

Почти три года Анна боролась с недугом. И все это время рядом с ней были ее близкие: мама, бабушка, Збигнев. Последний, пытаясь поддержать свою возлюбленную в ее борьбе за возвращение к полноценной жизни, решился наконец сделать ей предложение руки и сердца. В 1969 году они официально узаконили свои отношения. А еще через год Анна вернулась на сцену.

Одной из первых песен, записанных Анной Герман сразу после возвращения на эстраду, стала песня Александры Пахмутовой и Николая Добронравова «Надежда». Эта песня навсегда стала визитной карточкой певицы. А иначе и быть не могло. Всю свою волю к жизни, любовь к музыке и к людям, которые все эти годы присылали ей тысячи писем со словами поддержки и благодарности, вложила в эту песню Герман. Однако до первого публичного исполнения ее еще далеко – почти полтора года.

Пять лет Анна Герман безвыездно жила в Варшаве. И хотя за это время вышел ее диск «Человеческая судьба», который мгновенно стал «золотым», и она несколько раз выступила по телевидению, полноценным творчеством это было назвать трудно. И только весной 72-го состоялись ее первые после автокатастрофы гастроли по Польше. А осенью она приехала в Советский Союз с первыми в стране своими сольными концертами (в свой предыдущий приезд, в 1965 году, она выступала в сборных концертах). Успех этих двухмесячных гастролей был фантастическим: залы, где пела Герман, были переполнены. Особенным успехом пользовались две песни: «Надежда» и романс «Гори, гори, моя звезда». До того дня последний считался сугубо мужским романсом и ни одна из певиц за него не бралась. Герман сделала это первой, и произошло чудо: зал устроил ей овацию. Этот всплеск восторга объяснялся просто: всем без исключения стало понятно, что эту песню певица проецировала на свою собственную судьбу.

С этого момента Анна Герман стала одной из самых любимых певиц в Советском Союзе. Парадокс заключался в том, что Герман проходила по разряду зарубежных исполнителей, но это было чисто номинально – по сути, никто в Советском Союзе ее к таковым не относил. Герман стала истинно советской артисткой, поскольку не просто прекрасно пела на русском языке (чего нельзя сказать ни о Кареле Готте, ни о Бисере Кирове, ни о других звездах из социалистических стран), но делала это даже лучше многих советских певиц. Именно это и позволило Герман буквально взлететь на советский эстрадный Олимп и занять на нем одно из самых высоких мест. Кроме всего, этому прорыву способствовали и объективные факторы. «Старая гвардия» в лице Эдиты Пьехи, Гелены Великановой, Людмилы Зыкиной, Ольги Воронец уже не пользовалась такой популярностью, как несколько лет назад, и молодежь, после бурного всплеска в конце 60-х, в начале следующего десятилетия была буквально прорежена. Именно тогда волевым решением «сверху» были отлучены от сцены сразу несколько талантливых молодых певиц: Аида Ведищева, Нина Бродская, Лариса Мондрус (последняя даже эмигрировала в Германию). Поэтому на нашей эстраде в женском вокале образовался своеобразный вакуум, который и заполнила собой Анна Герман.

Стоит отметить, что чем большую славу приобретала Герман в Советском Союзе, тем сильнее росла к ней антипатия у нее на родине. Нет, в вышестоящих инстанциях ей продолжали покровительствовать, но вот в эстрадной среде и среди рядовых слушателей за ней закрепилось обидное прозвище «русская подпевала». И каждое ее посещение Советского Союза (а во второй половине 70-х Анна ездила туда практически каждый год) вызывало волну негативной реакции у поляков. Не у всех, конечно, но все же. И Герман прекрасно об этом знала, поскольку скрыть это было невозможно. Например, с какого-то момента польские композиторы вдруг перестали приносить ей новые песни, а телевидение если и показывало ее выступления, то в самое неудачное время – днем, в самый разгар рабочего дня. Дошло до того, что Герман сама начала писать себе песни на польском языке и с ними выступать. Однако ни одна из них так и не смогла подняться до высот «Танцующих Эвридик». Так что на родной польской эстраде Анна Герман была чем-то вроде изгоя.

После страшной автокатастрофы ни Анна, ни Збигнев уже не надеялись, что судьба подарит им наследника. Однако это все-таки случилось. В самом конце 1975 года Анна родила мальчика, которого счастливые родители назвали Збышеком. Самое интересное, что родные польские средства массовой информации отреагировали на это событие весьма скупо, зато советские отыгрались по полной программе – в Варшаву была командирована целая бригада телевизионщиков во главе с популярным тележурналистом Александром Каверзневым. Они не только сняли репортаж об Анне и ее семье, но и пригласили в Москву – сниматься в телепрограммах «Мелодии друзей» и «Встречи с Анной Герман». В тот приезд сразу несколько советских композиторов подарили ей свои песни, которые мгновенно стали шлягерами: Владимир Шаинский – «Когда цвели сады», Вячеслав Добрынин – «Белая черемуха», Евгений Птичкин – «Эхо любви».

Еще до страшной автокатастрофы здоровье Анны Герман оставляло желать лучшего: у нее часто кружилась голова, подступали приступы дурноты. Врачи, которые ее обследовали, никак не могли поставить верный диагноз и лечили кто чем мог. В основном прописывали всевозможные таблетки. А после аварии приступы головокружения стали еще более частыми. Особенно сильно начала сдавать Герман в конце 70-х. Так, в июне 1979 года из-за внезапного приступа она не смогла продолжать гастроли по Советскому Союзу. А спустя несколько месяцев ее начали одолевать дикие боли в ноге. Позднее врачи предположат, что это было следствием итальянской аварии, которая хотя и обошлась без жертв, но в итоге все-таки настигла певицу десятилетие спустя. Но это будет позже, а пока врачи поставили неверный диагноз: тромб, и заставили Герман лечь на обследование. Таких обследований будет несколько, причем в разных клиниках. В конце концов врачи предложили певице последний выход – ампутировать ногу. Но Герман категорически отказалась от такого варианта и уехала домой. Она стала лечиться самостоятельно – с помощью народных целителей. Но и они оказались бессильны. Тогда под давлением близких Анна вновь обратилась к помощи традиционной медицины. Она уехала в Москву и легла в Кремлевскую клинику. Там ей было сделано несколько операций. Но драгоценное время было упущено.

Анна Герман умерла в одной из варшавских клиник 26 августа 1982 года на сорок седьмом году жизни. У нее был рак. Болезнь стала следствием той страшной автокатастрофы, которая случилась с Герман в Италии за 15 лет до смерти. Певица тогда выжила, однако побочный эффект от лечения остался: для сращивания костей на ногах Герман были использованы нитки из пластмассы, которые, судя по всему, не прижились. В итоге спустя несколько лет после аварии в одной ноге Герман начались необратимые процессы.

Рассказывают, что в последние дни жизни Герман врачи вели себя с ней бесчеловечно. Однажды, когда Анна в полном сознании лежала в палате и разговаривала с мамой, туда зашел врач и сказал: «Сколько можно тратить лекарство! Она уже умирает, пора вынимать иглу!» Минуло всего два дня после этого случая, и Анна Герман умерла.

Когда Анна Герман умерла, Польша переживала не самые спокойные дни – там было введено военное положение. Отношение поляков к Советскому Союзу стало резко критическим. Поэтому смерть певицы, прозванной «русской подпевалой», прошла практически незамеченной. Обидно, что спустя всего несколько лет про Анну Герман забыли и у нас. В стране бушевала перестройка, и недавнее прошлое, а также все его герои были подвергнуты новыми властями остракизму, как недостойные поклонения. На какое-то время нация превратилась в иванов, не помнящих родства.

Когда спустя десять лет после смерти Герман, осенью 1992 года, советский журналист В. Шуткевич посетил ее могилу, он был удивлен увиденным. Он писал: «Да, было, все было – огромный всплеск любви и преклонения перед певицей Анной Герман, приглашения от советского посольства, частые поездки жен наших дипломатов на могилу Анны… Но сегодня редко кто из наших соотечественников здесь, в Варшаве, знает даже кладбище, на котором она похоронена.

Я был там в минувшее воскресенье. На могиле лежали пожухлые листья каштана и засохший букетик гвоздик. На черном надгробии виднелся выгравированный скрипичный ключ и ноты. Под ними – стих из псалма: «Отныне Господь моим пастырем…»

Только в конце 90-х в России вспомнили об Анне Герман. Стали выходить аудиокассеты с ее песнями, в газетах появились статьи о ней. В июне 2002 года министерство культуры и сенат Польши наконец-то решились провести фестивальный конкурс памяти своей знаменитой соотечественницы. Правда, принять участие в нем согласились не все артисты. Так, Марыля Родович заявила: «Я согласилась бы принять участие в любом фестивале, но только не посвященном Анне Герман – певице, которую я не переносила и не переношу!»

В мае 2000 года на площади Звезд у ГЦКЗ «Россия» в Москве появилась именная Звезда певицы, приуроченная к ее 65-летию.

27 августа – Валерий ХАРЛАМОВ

Этот спортсмен прожил короткую, но яркую и насыщенную жизнь. Он считался настоящим кудесником хоккея с шайбой, непревзойденным мастером этой популярной игры. На льду он творил подлинные чудеса, иной раз буквально в одиночку обыгрывая целые пятерки своих ледовых соперников. Однако и вне хоккейной коробки он жил на предельной скорости, как будто догадываясь, что судьбой ему отмерен слишком короткий срок. Эта скорость и стала для него роковой.

По злой иронии судьбы, рождение Харламова, как и его гибель, тоже связано с автомобилем. Это случилось в ночь с 13 на 14 января 1948 года в Москве, когда его маму, испанку по национальности Арибе Орбат Хермане, или Бегониту, везли в роддом, и схватки начались прямо в кабине автомобиля. По счастью, до роддома оставалось ехать недолго, и роженицу успели довести до больничных покоев, прежде чем она разродилась.

Будущий великий хоккеист родился очень слабым. Весил меньше трех килограммов, да и откуда было ждать богатыря при тогдашнем-то карточном питании. Жили его родители в ту пору весьма стесненно: в четвертушке большой комнаты в заводском общежитии, отгороженной от других семей фанерной перегородкой.

По всем показателям, Харламову путь в хоккей был заказан. Хотя обнаружилось это не сразу. На коньки он встал в возрасте 7 лет и вместе с отцом вышел на каток. Хоккей с шайбой к тому времени уже прочно вошел в нашу жизнь и по популярности не уступал футболу. Многие тогдашние мальчишки мечтали быть похожими на Всеволода Боброва или Ивана Трегубова. Мечтал об этом и Валера. Однако вскоре на пути к этой заветной мечте возникло серьезное препятствие – здоровье. В марте 1961 года 13-летний Харламов заболел ангиной, которая дала осложнения на другие органы: врачи обнаружили у него порок сердца и практически поставили крест на любой активности ребенка. С этого момента Валере запретили посещать уроки физкультуры в школе, бегать во дворе, поднимать тяжести, плавать и даже отдыхать в пионерском лагере. В противном случае, говорили врачи, мальчик может умереть. Однако если мама Валерия смирилась с таким диагнозом, то его отец думал иначе. Поэтому, когда летом 1962 года на Ленинградском проспекте открылся летний каток, он повел сына туда – записываться в хоккейную секцию. В том году принимали мальчишек 1949 года, но Валерий, с его маленьким ростом, выглядел столь юным, что ему не составило особого труда ввести второго тренера ЦСКА Бориса Павловича Кулагина в заблуждение относительно своего возраста. Харламов тогда оказался единственным из нескольких десятков пацанов, кого приняли в секцию. А когда обман все-таки открылся, Валерий успел уже настолько понравиться тренеру, что об отчислении его из секции не могло быть и речи.

Размышляя над этим фактом, невольно думаешь: не отведи в свое время отец сына в хоккейную секцию, прожил бы он дольше? Вполне может быть. Ведь в то роковое утро 27 августа 1981 года Харламов мчался в Москву, чтобы успеть на тренировку. Однако тогда мировой хоккей никогда бы не получил такого виртуоза льда, каким был Харламов, и миллионы болельщиков не смогли бы наслаждаться его вдохновенной и завораживающей игрой. Вот и получается: прожил бы он дольше, но славы, подобной той, что сопутствовала ему на льду, вряд ли бы добился.

В 1966 году карьера Харламова в хоккее вновь была поставлена под угрозу. На этот раз камнем преткновения стал его небольшой рост. Несмотря на то что за короткое время Харламов превратился в одного из лучших игроков Детско-юношеской спортивной школы ЦСКА и стал любимцем Кулагина, главный тренер команды Анатолий Тарасов не видел в нем будущего гения хоккея. Он считал, что с таким ростом никаких перспектив у Харламова нет. Тарасов не уставал повторять: «Все выдающиеся канадские хоккеисты великаны по сравнению с нашими. Как же мы их победим, если наши нападающие карлики, буквально – метр с кепкой?» В итоге в 66-м Харламова отправили во вторую лигу, в армейскую команду Свердловского военного округа – чебаркульскую «Звезду». И там произошло вроде бы чудо, но на самом деле вполне закономерное явление, если исходить из того, что все в судьбе нашего героя уже было предопределено. Перворазрядник Харламов «поставил на уши» весь Чебаркуль, сумев за один сезон забросить в ворота соперников 34 шайбы. Тренер команды тут же сообщил об успехах молодого «варяга» из Москвы Кулагину. Тот сначала, видимо, не поверил. Однако весной 67-го в Калинине Кулагин сам увидел Харламова в деле и понял, что место его в основном составе ЦСКА. Единственное, что смущало, – как отнесется к этому предложению Тарасов.

Говорят, что тот разговор Кулагина с Тарасовым по поводу дальнейшей судьбы талантливого хоккеиста был долгим и тяжелым. Тарасов по-прежнему сомневался в возможностях Харламова, считал его взлет в «Звезде» случайным. Но Кулагин продолжал настаивать на переводе 19-летнего хоккеиста в Москву. И Тарасов сдался. Так летом 67-го Харламов был вызван на тренировочный сбор ЦСКА на южную базу в Кудепсту.

В первенстве страны 1967–1968 годов команда ЦСКА стала чемпионом. Вместе с нею радость победы по праву разделил и Валерий Харламов. Именно тогда на свет родилась знаменитая армейская тройка Михайлов—Петров—Харламов. В декабре того же года ее включили во вторую сборную СССР, которая заменила команду ЧССР на турнире на приз газеты «Известия» (она не приехала в Москву после августовских событий). В 1969 году 20-летний Харламов стал чемпионом мира, установив тем самым рекорд: до него подобного взлета в столь юном возрасте не знал ни один хоккеист Советского Союза.

К началу 70-х Харламов уже безоговорочно считался лучшим хоккеистом не только в Советском Союзе, но и в Европе. Он четырежды становился чемпионом СССР, трижды чемпионом мира и дважды – Европы. На чемпионате СССР в 1971 году он стал лучшим бомбардиром, забросив в ворота соперников 40 шайб. В начале 1972 года в составе сборной СССР он завоевал олимпийское «золото», стал лучшим бомбардиром турнира, забросив 9 шайб. А осенью того же года Харламов покорил и Северную Америку.

Знаменитая серия матчей между хоккейными сборными СССР и Канады стартовала 2 сентября 1972 года на льду монреальского «Форума». Ни один житель североамериканского континента не сомневался тогда в том, что вся серия из восьми игр будет выиграна их соотечественниками с разгромным для советских хоккеистов счетом. Если бы кто-то возразил, его бы назвали сумасшедшим. А что же произошло на самом деле? В первом же матче разгромный счет настиг не нас, а канадцев: 7:3! Для «кленовых листьев» это было шоком. Лучшим игроком в советской команде они безоговорочно признали Харламова, забросившего в матче две шайбы. А ведь, по меркам канадского хоккея, Харламов был «малышом», и соперники особенно сердились, когда именно Харламов раз за разом обыгрывал их, могучих и огромных, на льду. Сразу после игры кто-то из канадских тренеров нашел Валерия и предложил ему миллион долларов за то, чтобы он играл в НХЛ. Харламов тогда отшутился: мол, без Михайлова и Петрова никуда не поеду. Но канадцы не поняли юмора и тут же заявили: мы берем всю вашу «тройку». Естественно, никто никуда не перешел, да и не мог перейти. Не те тогда были времена.

Харламов принадлежал к тому редкому типу людей, которых любили буквально все. Например, он играл в ЦСКА, а эту команду многие болельщики откровенно недолюбливали. Почему? Именно на базе ЦСКА строилась сборная страны, и поэтому спортивное руководство беззастенчиво забирало под армейские стяги лучших игроков из других команд. Однако Харламова, игравшего в ЦСКА, любили все болельщики без исключения. За его игру, за добрый характер. Хотя порой и у него случались досадные срывы. Редко, но случались.

Один из таких инцидентов произошел 6 февраля 1975 года во время матча в Лужниках, где ЦСКА играл против воскресенского «Химика». В том матче в пылу борьбы Харламов нанес удар кулаком по лицу своему сопернику Владимиру Смагину, с которым он некогда тянул одну лямку в чебаркульской «Звезде», а потом и в ЦСКА. Для всех болельщиков без исключения этот поступок Харламова был как гром среди ясного неба. Ведь в записных драчунах этот выдающийся хоккеист никогда не числился, предпочитая доказывать свое мастерство на льду с помощью иных методов. А тут вдруг так ударил соперника, что судья удалил Харламова на пять минут. Редчайший случай! И хотя определенные резоны в поступке Харламова были (практически в каждой игре соперники пытались остановить его филигранные проходы с помощью недозволенных приемов, а это любого может вывести из равновесия), однако случай все равно был расценен как вопиющий. Сам Харламов тоже так посчитал. Иначе не стал бы уже на следующий день разыскивать Смагина, чтобы принести ему свои извинения. И ведь разыскал его, хотя это было трудно: тот переехал в Люберцы, и его нового адреса не было даже в справочном бюро. Поэтому, когда Харламов погиб, его похороны собрали огромное число людей, среди которых были хоккеисты самых разных команд. И все потому, что врагов в спорте у него никогда не было.

Харламов ходил в холостяках почти до тридцатилетного возраста. Когда его самого спрашивали «почему», он обычно отшучивался: «Хотел найти одну-единственную». Такая девушка повстречалась на его пути только в 75-м, когда Харламову было уже 27 лет. Это была 19-летняя Ирина Смирнова. Их знакомство произошло случайно.

Однажды подруга Ирины пригласила ее к себе на день рождения в один из столичных ресторанов. Именинница с гостями расположились в одной части заведения, а в другой гуляла веселая мужская компания. В один из моментов, когда в очередной раз заиграла музыка, молодые люди гурьбой подошли к столу именинницы и стали наперебой приглашать девушек потанцевать. Иру пригласил чернявый невысокий парень в кожаном пиджаке и кепочке. «Таксист, наверное», – подумала про себя Ирина, но приглашение приняла. После этого молодой человек, который представился Валерием, не отходил от нее весь вечер. Когда же все стали расходиться, он вдруг вызвался подвезти Ирину к ее дому на машине. «Точно, таксист», – пришла к окончательному выводу девушка, когда усаживалась в новенькую «Волгу» под номером 00–17 ММБ.

Придя домой, девушка, как и положено, рассказала маме, Нине Васильевне, что в ресторане познакомилась с молодым человеком, шофером по профессии. «Ты смотри, дочка, неизвестно еще, какой он там шофер…» – посчитала за благо предупредить свою дочь Нина Васильевна. Но дочь пропустила ее замечание мимо ушей.

Встречи Харламова с Ириной продолжались в течение нескольких недель. Наконец мать девушки не выдержала и попросила показать ей ее кавалера. «Должна же я знать, с кем встречается моя дочь», – сказала она. «Но он сюда приходить боится», – ответила Ирина. «Тогда покажи мне его издали, на улице», – нашла выход Нина Васильевна.

Этот показ состоялся в сквере у Большого театра. Мать с дочерью спрятались в кустах и стали терпеливо дожидаться, когда к месту свидания подъедет кавалер. Наконец его «Волга» остановилась возле тротуара, и Нина Васильевна впилась глазами в ее хозяина. Она разглядывала его несколько минут, но, видимо, осталась этим не слишком удовлетворена и заявила: «Мне надо подойти к нему и поговорить». И тут ее тихая дочь буквально вскипела: «Если ты это сделаешь, я уйду из дома. Ты же обещала только на него посмотреть». И матери пришлось смириться.

Вскоре после этого случая было окончательно раскрыто инкогнито Валерия. Когда мать Ирины узнала, что кавалером ее дочери является знаменитый хоккеист, ей стало несколько легче: все же не какой-то безвестный шофер. А еще через какое-то время Ирина сообщила, что она беременна. В январе 1976 года на свет появился мальчик, которого назвали Александром.

Свадьбу молодые сыграли почти сразу после рождения первенца – в мае 76-го. А потом случилась целая череда событий, которые можно смело отнести к разряду пророческих.

Когда сразу после свадьбы мать невесты Нина Васильевна будет разбирать многочисленные подарки, преподнесенные молодоженам гостями, ей в руки попадется бюстик с изображением Харламова. «О боже! – всплеснула руками теща. – Это кто же додумался? Будто на могилку Валеры». Спустя 12 дней после этого случая молодожены попадают в аварию, которую можно назвать «первым звонком» для обоих.

Все произошло вечером 26 мая, когда Валерий и Ирина возвращались из гостей домой. Харламов, который был за рулем, не смог справиться с управлением, и автомобиль врезался в дерево. Досталось обоим: у Харламова были зафиксированы переломы лодыжек, ребер, сотрясение мозга, у Ирины тоже был перелом ноги, раздробление пятки и сильнейшее сотрясение мозга. Долгое время врачи не были уверены в том, сможет ли Харламов снова играть в хоккей. В итоге два месяца он провел на больничной койке. И только в августе он встал на ноги и сделал первые самостоятельные шаги по палате. А в конце осени снова заиграл за ЦСКА. Это случилось 16 ноября в календарной игре с «Крыльями Советов». Уже на 4-й минуте игры Харламов отличился – забил шайбу. Он отыграл два периода, после чего сел на скамейку запасных, поскольку играть весь матч ему еще было тяжело. В тот день армейцы выиграли 7:3.

В 1978 и 1979 годах Харламов в составе сборной СССР в очередной раз завоевал золотые медали чемпионатов мира и Европы. В эти же годы ЦСКА дважды становился чемпионом страны. Однако Харламова и других «ветеранов» советского хоккея все сильнее стала теснить талантливая молодежь. Да и силы «ветеранов» были не беспредельны. На Олимпийских играх в Лейк-Плэсиде в 1980 году прославленная тройка Михайлов—Петров—Харламов сыграла ниже своих возможностей. Не уходившая раньше с ледовой площадки не забив хотя бы одного гола, эта тройка тогда почти все игры провела «всухую». Даже в решающем матче с американцами им ни разу не удалось поразить ворота соперников. На той Олимпиаде наша команда взяла «серебро», что по тем временам считалось трагедией.

В 1981 году Харламов объявил, что этот сезон для него станет последним. Завершить его он хотел достойно, и во многом ему это удалось. В составе ЦСКА он стал в 11-й раз чемпионом СССР и обладателем Кубка европейских чемпионов. На последнем турнире он был назван лучшим нападающим. Теперь, чтобы на высокой ноте завершить свою карьеру в хоккее, ему требовалось выиграть первый Кубок Канады, который должен был стартовать в конце августа в Виннипеге. И тут произошло неожиданное: Тихонов заявил, что Харламов на этот турнир не едет. Для всех специалистов хоккея и болельщиков эта новость была из разряда невероятных. Однако Тихонов был неумолим, и в Канаду команда отправилась без Харламова. До трагедии оставались считаные дни.

Как утверждают очевидцы, Харламов несколько раз говорил: «Я трагически погибну». Да и у Ирины был один мистический случай. Ей кто-то нагадал, что она умрет в 25 лет. В начале 81-го она отмечала свое 25-летие и во время торжества, выйдя на кухню, сказала маме: «Ну вот, а мне говорили, что я не доживу…» Как оказалось, смысла предсказания она не поняла.

26 августа Харламов отправился в аэропорт – встречать жену с маленьким сыном, которые возвращались с отдыха на юге. Через несколько часов он привез их на дачу в деревню Покровка под Клином, где тогда жили его теща и 4-летняя дочка Бегонита. Переночевав там, утром следующего дня, 27 августа, супруги отправились в Москву, прихватив с собой и двоюродного брата Ирины Сергея. Ирина хотела сесть за руль «Волги», поскольку Харламов всю ночь плохо спал и не выспался. Однако запротестовала мама Ирины, сказав, что у дочери нет прав, да и погода плохая – ночью лил дождь. Харламов с тещей согласился, сказал: «Надо торопиться, хочу на тренировку к одиннадцати успеть, так что сам поведу. Да еще Сережу надо домой завезти». В итоге за руль «Волги» сел он, Ирина примостилась рядом с ним на переднее сиденье, а Сергей занял место сзади. В таком составе они и выехали.

Спустя несколько минут после отъезда Харламов уступил-таки место за рулем Ирине. То ли она его сама уговорила, то ли он действительно почувствовал, что не выспался и вести автомобиль ему несподручно. Именно эта пересадка и станет главной причиной в той цепи роковых случайностей, что сопутствовали гибели Харламова. После нее уже ничто не могло отвратить неминуемое.

«Волга» выкатилась на Ленинградское шоссе и помчалась в сторону Москвы. Ее бег был остановлен на 74-м километре. За день до аварии на этом участке трассы меняли асфальт, и в месте, где заканчивалось новое покрытие, образовался своеобразный выступ высотой пять сантиметров. Ирина была неопытным водителем (как мы помним, у нее и прав не было) и, наскочив на кочку, потеряла управление. Машину закрутило на шоссе, и она столкнулась с «ЗИЛом», который шел навстречу. Причем шанс выжить у пассажиров «Волги» был. Но опять в дело вмешалась роковая случайность: грузовик, как назло, был до отказа набит запчастями. Дополнительный груз усилил и без того мощный удар. Да и асфальт в этом месте, словно нарочно, не оставил шансов на спасение. Новое покрытие, на которое попала «Волга», во время жары было скользким как лед.

Уже через час после трагедии весть о ней разнеслась по Москве. А вечером того же дня мировые агентства передали: «Как сообщил корреспондент ТАСС, в автокатастрофе под Москвой сегодня утром погиб знаменитый хоккеист Валерий Харламов, тридцати трех лет, и его жена. У них осталось двое маленьких детей: сын и дочь…»

Хоккеисты сборной СССР узнали об этой трагедии в Виннипеге. Утром они включили телевизоры, а там портреты Харламова. Но никто из них толком по-английски не понимал. Так и не сообразили, что к чему. Уже потом, когда вышли на улицу и к ним стали подходить незнакомые люди и что-то говорить о Харламове, они поняли: с их товарищем случилась беда. А вечером прилетел их хоккейный начальник Валентин Сыч и сообщил о трагедии. Первым порывом хоккеистов было немедленно лететь в Москву на похороны. Но потом было решено остаться и во что бы то ни стало выиграть Кубок Канады и посвятить эту победу Харламову. Так в итоге и получилось. Причем больше с тех пор сборная СССР этот кубок не выигрывала.

Похороны погибших в автомобильной катастрофе состоялись через несколько дней на Кунцевском кладбище. Проститься с великим хоккеистом пришли тысячи людей. Вскоре после этого ушла из жизни мама Харламова, не сумевшая перенести смерть любимого сына. Что касается невестки, то к ней отношение было однозначным – ее назвали главной виновницей трагедии. Говорят, еще на поминках мама Ирины почувствовала вокруг себя определенный вакуум. Ее сторонились все: и родственники Харламова, и цековские начальники. Да и в поминальных речах ощущалась отчужденность. Единственные, кто поддержал тогда Нину Васильевну, были Иосиф Кобзон и адмирал Шашков. Они и потом ей помогут, когда родственники Харламова захотят отлучить ее от внуков. В заключение этой темы добавлю, что в течение некоторого времени какие-то вандалы целенаправленно оскверняли могилу Ирины.

Спустя десять лет после гибели хоккеиста – 26 августа 1991 года – на месте трагедии появился памятный знак – огромная шайба с надписью: «На этом месте закатилась звезда русского хоккея». Этот памятник установили солнечногорские друзья Харламова. Так вышло, но памятник обошелся бесплатно: ни в гранитной мастерской, ни в строительном управлении, где выделяли автокран, денег за работу не взяли. Сказали: «Что ж мы, не люди? Или хоккей не смотрели?» Правда, сначала с установкой вышла промашка – его поставили на противоположной стороне дороги. Но один из гаишников, кто был на месте происшествия – Виктор Останин, – заметил это и попросил переставить. Было холодно, на дворе стоял ноябрь, но справились с этим быстро: первые же водители, которых остановили для помощи, узнав, кому ставится памятник, немедленно согласились помочь. Первое время водители, проезжая мимо этого места, обязательно сигналили. Говорят, теперь это делать перестали. То ли время изменилось, то ли мы стали другими.

27 августа – Михаил НАУМЕНКО

Этот человек взмыл на гребень успеха в начале 80-х годов прошлого века и считался одним из самых одаренных рок-н-ролльщиков страны. Его песни пользовались большим успехом у продвинутой молодежи.

Михаил Науменко родился 18 апреля 1955 года в Ленинграде в интеллигентной семье, не имевшей никакого отношения к музыке: его отец был доцентом, преподавателем вуза, а мать – библиотечным работником. Даже в детстве Михаил занимался чем угодно, но только не музыкой: он обожал листать энциклопедии и словари, разбирался в марках автомобилей, конструировал самолеты, из которых за несколько лет собрал внушительную коллекцию. Вполне вероятно, из него мог бы получиться вполне неплохой конструктор самолетов, если бы родители не отдали его учиться в английскую спецшколу. И вот там Михаил заразился рок-н-роллом. На дворе была середина 60-х, когда в Советский Союз начали проникать первые записи популярных западных рок-групп типа «Битлз» и «Роллинг Стоунз». Официальные советские власти бросились искоренять эту «заразу» с помощью пропаганды, в который раз упустив из виду прописную истину: чем сильнее ругаешь, тем сильнее любят. Вот и Науменко утром читал в «Советской культуре» разгромную статью про «Роллинг Стоунз», а вечером мастерил самодельную деревянную гитару. Однажды за этим делом его застала родная бабушка Надежда Ивановна. Поглядев на творение рук своего внука, которое по своим формам напоминало нечто среднее между банджо и балалайкой, она отправилась к родителям мальчика и уговорила их купить ему настоящую гитару в музыкальном магазине. «А то ведь жалко мальчишку», – молвила бабушка.

Заполучив настоящую гитару, Михаил стал все свободное время посвящать только ей – разучивал на ней песни любимых «Роллинг Стоунз». И свое простое русское имя Михаил поменял на англоязычное Майк. Кроме этого, он начал собирать не только записи и пластинки популярных западных рок-групп, но и труднодоступную по тем временам зарубежную прессу, переводя на русский язык тексты песен и критические музыкальные статьи. В итоге за несколько лет он достиг в этом деле таких результатов, что с успехом мог бы читать часовые лекции по истории западной рок-музыки, причем на английском языке. Даже его родители удивлялись его способностям на данном поприще. Однако это не помешало им, когда сын закончил десятилетку, отправить его учиться в Ленинградский инженерно-строительный институт, где преподавал его отец. Целей у родителей было две: во-первых, дать сыну серьезное образование, и во-вторых – уберечь его от армии. Однако благие намерения родителей разбил сам Михаил: в армию он действительно не пошел, но образования так и не получил, уйдя из института после четвертого курса. Знай его родители заранее, чем обернется их боязнь отпустить сына в армию, может быть, сами отвели бы его в военкомат. Но получилось так, как получилось.

В самодеятельных рок-группах Майк начал играть еще будучи студентом ЛИСИ – в середине 70-х. Групп было несколько, но самой приличной из них, по его же собственному признанию, была одна с весьма длинным названием – «Союз любителей музыки рок под управлением Владимира Козлова». Потом Майк знакомится с Борисом Гребенщиковым и вливается в состав «Аквариума» на правах лидер-гитариста. В 1978 году они с Гребенщиковым записывают магнитоальбом под названием, явно навеянным идеями хиппи, – «Все братья-сестры». Песни на этом альбоме исполнялись в равной пропорции: половину спел Гребенщиков, половину – Науменко. Но поскольку запись производилась в полуподпольных условиях, то и тираж у этого рок-н-ролльного детища был мизерный – всего 10 экземпляров.

После того как творческий тандем Гребенщиков – Науменко распался, Майк перебывал еще в нескольких группах. В основном это были группы-однодневки из разряда «кабацких» – они собирались только на определенный период (летом), чтобы заработать денег на танцах. Был даже момент, когда Майк работал диск-жокеем в международном лагере. Что касается постоянного места работы Майка, то оно находилось в Ленинградском Большом театре кукол, где наш герой трудился в качестве радиста.

Свою единственную жену Майк повстречал в конце 70-х. Девушку звали Наташа Кораблева, и к рок-н-роллу она имела лишь опосредованное отношение – любила его слушать и только. А с Майком девушку познакомил ее двоюродный брат Вячеслав, который на тот момент играл вместе с Науменко в рок-группе «Капитальный ремонт». Потом молодые люди встретились на свадьбе Вячеслава, и там их знакомство из шапочного переросло в более серьезное. А затем Майк раздобыл где-то альбом Дэвида Боуи, и Наташа, узнав об этом, сама напросилась к нему в гости. По ее словам, это было самое целомудренное свидание в ее жизни: они слушали пластинку и разговаривали о рок-н-ролле. После этого события развивались стремительно. Летом 80-го Наташа устроилась работать в «Теплоэнерго», и ей выделили отдельное жилье – комнату в коммуналке на Боровой. Спустя пару месяцев Майк переехал туда жить. Весной следующего года они официально поженились. Свадьбу справляли в трехкомнатной квартире друзей, где не было вообще никакой мебели. Жених встречал гостей в пиджаке, при галстуке и внешне был сильно похож на молодого Пола Маккартни. Хотя в реальной жизни творчество экс-битла Майка не заводило – ему больше был по нраву покойный Марк Болан из «Ти Рекс». Поэтому своего первенца, который родился вскоре после свадьбы, Майк хотел назвать именно Марком. Но друзья его отговорили: мол, имя еврейское, и у сына могут быть в будущем определенные трудности. В итоге сошлись на имени Евгений.

В тот самый год, когда Майк стал мужем и отцом, свет увидел его второй магнитоальбом под названием «Сладкая N и другие». Как считают многие, по насыщенности хитами и новыми идеями этот альбом стал одним из самых интересных в русском роке. А песня «Дрянь» какое-то время была визитной карточкой Науменко. Как писал питерский самиздатовский журнал «Рокси»: «Майк возвышается над всем остальным рок-потоком, как рабочий, вылезающий из канализационного люка. Единственный из всех он реально поет о том, что реально происходит здесь и сейчас с каждым из нас, и тем языком, в терминах которого мы привыкли думать». В питерских кругах за Науменко закрепляется прозвище «ленинградский Боб Дилан» (у Майка была такая же манера говорить немного в нос).

После выхода «Сладкой N…» слава Науменко шагнула за пределы Питера. Он начинает гастролировать по крупным городам, в частности, приезжает с Гребенщиковым в Москву, где выступает на «квартирниках» (подпольные концерты на квартирах). Именно тогда на свет и появилась собственная группа Майка «Зоопарк». По стилю игры это было нечто похожее на панк-рок, хотя и не чистый. А поскольку большая часть публики была воспитана на более изящных стилях (в начале 80-х в Советском Союзе в большом фаворе была британская группа «Смоки», игравшая в стиле «мягкий рок»), «Зоопарку» приходилось подстраиваться под эти вкусы. Одно время на концертах музыкантам «Зоопарка» приходилось вслед за песнями собственного сочинения исполнять шлягеры «Бони М» и даже «Поворот» группы «Машина времени». Но чуть позже все эти компромиссы были отброшены в сторону, и «Зоопарк» чуждые ему шлягеры уже не играл. Сам Майк отзывался о музыке своей группы следующим образом: «Мы играем нарочито грязный рок-н-ролл, не заботясь чрезмерно о чистоте звучания и тому подобном. Главное – это общий кайф, интенсивность звука, энергия, вибрации…»

Тем временем зримо менялось отношение властей к рок-движению. С середины 60-х власти пытались обуздать это явление с помощью репрессий и контрпропаганды (то же движение ВИА было инспирировано властями для борьбы с роком), но десятилетие спустя стало окончательно ясно, что все эти меры положительного эффекта не имеют. Чем сильнее борешься с рок-н-роллом, тем популярнее он становится. Тогда властями был избран иной метод: приручение рок-кумиров. В итоге самая популярная рок-группа страны «Машина времени» была официально разрешена и влилась в государственнную организацию «Росконцерт». Ей разрешили концертировать по стране (с утвержденным «наверху» репертуаром) и даже сняли про них фильм «Душа», где бывшие короли рок-н-ролла играли на подпевках у мега-звезды советской эстрады Софии Ротару. Так вместо рок-н-ролла на свет появился новый гибрид – рокопопс по-советски (на Западе было то же самое, только с опережением на двадцать лет).

Точно такая же кампания началась и в Ленинграде, где было сосредоточено большинство рок-групп, игравших самый опасный для властей рок-н-ролл – социальный. Там власти придумали более изощренный способ борьбы: по прямому указанию из КГБ в Питере был создан ленинградский рок-клуб, который под вывеской Межсоюзного дома самодеятельного творчества объединил под своими знаменами чуть ли не всех тамошних рокеров. Так питерский рок был взят «под колпак». Не избежал этой участи и «Зоопарк». Официальные власти разрешили Майку зарегистрировать свою группу в рок-клубе и даже «залитовали» (то есть разрешили к исполнению на концертах) его концертную программу. Правда, песни были отобраны самые идеологически невинные (ту же «Дрянь», к примеру, запретили).

И все же кампания властей по приручение рокеров так и не сумела принести желанных результатов. Даже находясь «под колпаком», те же «Машина времени» и «Зоопарк» умудрялись в паузах между официальными концертами писать довольно смелые магнитоальбомы, которые молодежь отрывала с руками. И свой самый знаменитый альбом «Уездный город N» группа «Зоопарк» записала в 1983 году, когда в Кремле уже сидел новый генсек – бывший шеф КГБ Юрий Андропов. Этот альбом некоторые критики назвали «энциклопедией нашей жизни», а год спустя на 2-м фестивале рока в Ленинграде Науменко был назван чуть ли не главным «рок-сатириком» в Союзе.

В 1984 году официальные власти отбросили в сторону всякую деликатность по отношению к рокерам. Вышло это не случайно. Дело в том, что именно тогда западные спецслужбы активизировали атаки на советскую идеологию, что потребовало от советских властей ответных мер. На свет явился список более сотни советских и зарубежных рок-групп («Документ 75–39»), которым запрещалось выступать в Москве, а также не разрешалось проигрывать их магнитоальбомы и пластинки. Из числа советских в этот «черный список» угодили такие группы, как: «Браво» (их вокалистку Жанну Агузарову власти выслали из Москвы), «Кино», «Аквариум», «Наутилус Помпилиус», «ДДТ» и др. А вот группы «Зоопарк» в этом списке не было, хотя больше всего групп в нем фигурировало из Ленинграда – целых 17 (Москва была представлена четырнадцатью группами). Почему власти отнеслись столь снисходительно к детищу Майка Науменко, сказать трудно.

В 1985 году, после воцарения в Кремле Михаила Горбачева, в стране задули новые ветры. И рок-музыка стала постепенно выходить из подполья, становясь важным идеологическим оружием в борьбе с «чуждым прошлым». И если каких-нибудь несколько лет назад рокеров называли «наймитами Запада», то теперь они в одночасье стали героями. Еще бы: боролись с застоем, терпели лишения. В итоге именно рок-н-ролл стал одним из тех мощных таранов в руках «перестройщиков», с помощью которого они сумели разрушить страну. Рокеры тогда чувствовали себя настоящими героями, хотя на самом деле были всего лишь пешками в руках циничных и расчетливых политиканов, которые использовали их в своей хитроумной игре по развалу коммунистической державы.

«Зоопарк» в те годы тоже находился на гребне славы. Фестивали следовали один за другим, гастрольные города мелькали перед глазами с калейдоскопической быстротой. Однако репертуар у группы практически не обновляется, и Науменко только и делает, что исполняет свои старые песни. До новых руки не доходят. Сначала по причине бешеного гастрольного ритма, а потом и вовсе из-за природной лени. Сказывалась сибаритская натура Науменко – больше всего в жизни он любил полежать на диване, почитать или попить винца. Однажды к нему домой привели двух девушек-голландок, которые захотели воочию поглядеть на лидера русской панк-группы, а Майк даже не поднялся со своего любимого дивана – так и пролежал всю встречу.

Майк Науменко был звездой рок-н-ролла на протяжении десяти лет. Но это были разные годы. Если первые пять лет он активно трудился – писал новые песни и успешно гастролировал, то остальные пять лет он уже только гастролировал. На новые песни его уже не хватало. Хотя время тогда было самое что ни на есть рок-н-ролльное – конец 80-х, перестройка. Но Майку, чуть ли не единственному из всех рок-н-ролльщиков, именно в это время стало почему-то скучно. Может быть, потому, что он никогда не был бизнесменом и продавать свое творчество за деньги просто не умел. А именно этим тогда и занимались большинство его коллег. Ведь если в начале 80-х рокеры писали свои песни по большей части бескорыстно, то теперь это все превратилось в товар, на котором зарабатывались большие деньги. Причем свой навар с этого товара имели все: как рокеры, так и власти предержащие, которые умело вели рок-н-ролльщиков в нужном для них направлении.

Науменко шагал в стройных рядах своих коллег недолго. И если его бывшего приятеля Виктора Цоя унесла из жизни автомобильная авария, то Науменко умер по более прозаической причине – из-за пьянства, которое с каких-то пор стало самым верным способом для Майка избавиться от вселенской скуки, которая его окружала. И Цоя он пережил всего лишь на год и две недели.

Науменко скончался в питерской коммуналке на глазах у своих соседей. Те подобрали его в коридоре, где он упал, и положили на диван. А когда Майк внезапно захрипел, вызвали «Скорую». Но первая бригада врачей заявила, что пациент нетранспортабелен, и оставила хрипевшего Майка в покое. Через несколько часов другая бригада констатировала смерть Михаила Науменко «в результате кровоизлияния в мозг».

Говорят, за несколько месяцев до своей смерти Науменко пришел в себя и даже заявил, что готов снова взяться за написание новых песен. Но этому заявлению так и не суждено было осуществиться. Помнится, Джон Леннон тоже пять лет пребывал вне рок-н-ролла, а потом встряхнулся и родил на свет очередной альбом. После которого заявил, что возвращается в музыку. Но пуля маньяка поставила крест на этих надеждах. Науменко погиб не от пули, однако сути дела это не меняет: возвращение не состоялось.

28 августа – Константин СИМОНОВ

В советские годы этого писателя числили по разряду классиков. Официальная биография этого человека выглядела довольно гладкой, хотя на самом деле в ней было множество моментов, некоторые из них могли поставить крест не только на видимом благополучии этого человека, но и на его жизненном пути.

Кирилл Симонов (именно таково настоящее имя писателя) родился в 1915 году в Петрограде в интеллигентной семье. Его отец, Михаил Симонов, будучи офицером царской армии, в годы Гражданской войны принял сторону белых и воевал против большевиков. Мать, Александра Леонидовна, происходила из старинного рода Оболенских-Шаховских и закончила Институт благородных девиц, что находился в Смольном.

Отца своего Симонов помнил плохо, поскольку тот погиб, когда ему было около пяти лет (по другой версии, он уехал в Польшу после поражения белых). Вскоре после этого его мать вновь вышла замуж, и воспитывал будущего советского писателя отчим А. Иванишев, который тоже был военным, но уже не царской, а Красной Армии. По собственному признанию Симонова, его отчим оказал сильное и благотворное влияние на его жизненные и житейские принципы и привычки. Он же привил ему любовь к армии, которая осталась у него на всю жизнь.

Именно благодаря отчиму Кирилл Симонов вскоре стал Константином. Согласно семейному преданию, вышло это по недоразумению. Шестилетний мальчик, подражая отчиму, решил «побриться». А поскольку делал это неумело, поранился – чиркнул себе по кончику языка. И с этого момента у него образовался дефект речи: он не мог произносить букву «р». А так как эта буква присутствовала в его имени, мальчику трудно было произносить собственное имя. Однако носил он его довольно долго. И только в конце 30-х, когда Симонов стал журналистом, он окончательно сменил имя – стал Константином.

Военная служба отчима предполагала частые переезды с места на место, поэтому долгое время семья жила в разных городах: в Рязани, потом в Саратове. Там Константин закончил семилетку и в 1930 году поступил в фабзавуч учиться на токаря. Причем решил это самолично, не посоветовавшись с родителями. Но когда те узнали об этом, препятствовать не стали: понимали, что сын увлечен атмосферой тех лет – в стране началась индустриализация и рабочий человек выходил на первый план. Еще одним побудительным мотивом для Симонова было желание самостоятельно зарабатывать. Ведь Симоновы жили скромно, в обрез, и 37 рублей получки, которые Константин стал приносить домой на второй год фабзавуча, были существенным вкладом в их семейный бюджет.

В 1931 году Симонов приехал в Москву, и здесь начались его трудовые университеты: он работал сначала на авиационном заводе, потом на «Межрабпомфильме» техником. Однако уже в те годы он вовсю упражнялся в литературном творчестве – писал стихи – и мечтал свою будущую жизнь связать именно с литературой. Его мечта сбылась в 34-м, когда его с первого же захода приняли в Литературный институт. А когда он учился на четвертом курсе, свет увидела его первая поэма – «Павел Черный», посвященная строителям Беломоро-Балтийского канала. Выбор темы неслучаен. По тем временам это было одно из самых грандиозных и пафосных строительств, когда в кратчайшие сроки построен стратегически важный водный путь. Строили канал в основном заключенные, для которых это была своеобразная перековка: из изгоев в нормальные граждане. Правда, для многих эта перековка закончилась трагически – они погибли. Однако атмосфера тех лет отнюдь не располагала к жалости: считалось, что чем больше жертв, тем быстрее будет построено светлое будущее. Стоит отметить, что эту поэму впоследствии Симонов никогда не перепечатывал и в собрание сочинений не включил ни единой строчкой. Хотя уже в этой поэме проявились сильные стороны симоновского дарования – историзм, близкая к разговорной естественность интонаций, романтический пафос долга, мужской дружбы.

В начале осени 1939 года Симонов отправляется на свою первую войну – он назначен корреспондентом в газету «Героическая красноармейская» на Халхин-Гол. Именно там он прошел первую «обкатку» войной. Там сложился фундамент военного писателя и журналиста, каким Симонов останется на всю жизнь: преклонение перед военным профессионализмом, уважение к храбрости врага, милосердие к поверженному, верность воинскому долгу, подчеркнутое гусарство по отношению к женщинам.

Симонов был мужчиной видным и всегда нравился женщинам. И первая его серьезная любовь случилась еще в начале учебы в Литературном институте. Его возлюбленной тогда стала дочь знаменитого эстрадного режиссера Виктора Типота Наталья. Однако среда, в которой вращалась девушка, быстро наскучила Симонову, и он ушел от Натальи к женщине из другой среды – литературной. Евгения Ласкина была сестрой писателя-сатирика и стала первой официальной женой Симонова. В 1939 году у них родился сын Алексей. Увы, но рождение первенца не спасло молодую семью от развода. Спустя год после появления на свет сына Симонова угораздило влюбиться в женщину, которая стала его Главной любовью на многие годы. Это была популярная киноактриса Валентина Серова.

Слава пришла к Серовой в том же 39-м году, после того, как она сыграла задорную девушку Катю Иванову в комедии «Девушка с характером». Однако этот же год обернулся для нее трагедией: 11 мая, при совершении испытательных полетов на самолете «УЧИ-4», разбился ее муж – прославленный летчик, Герой Советского Союза Анатолий Серов. Спустя несколько месяцев после этой трагедии, в сентябре, Валентина родила сына, которого в честь погибшего отца назвала Анатолием.

О том, как Симонов познакомился с Серовой, существует несколько версий. Согласно первой, их знакомство произошло 12 мая 1939 года в доме Серовой, куда Симонов пришел как журналист, чтобы написать некролог о погибшем летчике. По второй версии, это случилось в Ленкоме, где Симонов присутствовал на спектакле «Зыковы» по пьесе М. Горького, в котором Серова играла роль Павлы. Молодая актриса произвела на поэта такое впечатление, что в течение нескольких недель он приходил на каждый ее спектакль и неизменно садился в первый ряд с букетом цветов. После спектакля цветы обычно вручались ей. Валентина их принимала, но не более – как мужчина Симонов ей не нравился. К тому же она знала, что он женат, что недавно у него родился сын, и не хотела разбивать семью. Отсюда и ее холодность к нему. Однако Симонов отступать не думал и продолжал свои ухаживания. Тогда Серова прилюдно его оскорбила, видимо, надеясь, что это отвадит наконец его от ухаживаний.

В тот день Симонов принес в Ленком свою пьесу «История одной любви», которую театр принял к постановке. На главную роль назначили Серову. Но когда после одной из первых репетиций автор пьесы подошел к актрисе и поинтересовался, как ей нравится пьеса, та ответила: «Дерьмовая пьеса! И роль дерьмовая!» Любого другого после подобных слов должно было передернуть. Но Симонов только улыбнулся и на следующий день как ни в чем не бывало снова пришел в театр с букетом цветов для Серовой. Вот тут многие из тех, кто наблюдал этот роман вблизи, поняли, что он действительно без ума от актрисы. И, как бы в подтверждение этих разговоров, Симонов вскоре подал на развод с Ласкиной. Говорят, все там было без скандала. Симонов честно признался жене, что полюбил другую женщину, и Евгения Самойловна отпустила его. С болью в сердце, но отпустила. Причем поступила благородно и в другом: не стала чинить препятствия в общениях Симонова с сыном.

Серова сдалась весной 1940 года. Судя по всему, из жалости к чувствам Симонова. Он снял комнату на Арбате, где и проходили их встречи. В те дни Симонов наверняка видел, что Серова его не любит, но, видимо, мечтал растопить лед ее сердца своей страстью к ней и добрым отношением к ее ребенку. Когда он приходил в ее дом на Никитской, первое, что делал, – играл с Анатолием. Он сажал его себе на плечи и, изображая слона, громко трубил на всю квартиру, вызывая шумный восторг у мальчишки. Глядя на их игры, постепенно смягчалась и Серова. Она понимала, что, если человек любит ребенка, значит, любит и ее.

В те годы Симонов был еще мало известен и зарабатывал не так много, как это будет позднее. К тому же изрядная доля его заработков шла на содержание единственного сына. Поэтому, встречаясь с Серовой, он не мог покорить ее широтой размаха и брал исключительно другим – добрым отношением. И Валентина это оценила. Был даже случай, когда она пришла ему на выручку. В тот день Симонов пригласил ее в ресторан, но не рассчитал с заказом – дорогих блюд оказалось больше, чем могли потянуть его финансовые ресурсы. И когда к ним подошел официант, чтобы принять расчет, Симонов побледнел. Серова тут же поняла, в чем дело, и незаметно сунула ему под столом пачку купюр, которые лежали в ее сумочке. В благодарность за это Симонов на следующий день заявился в Ленком с огромным букетом цветов.

В 1940 году Симонов написал пьесу «Парень из нашего города» и принес ее в Ленком. По одной из версий, это произведение он написал… из ревности. Зная о том, что Серова продолжает в душе любить своего погибшего мужа, Симонов посвятил пьесу ему, выведя Серова в образе танкиста Луконина. А его невеста, актриса Варя – не кто иная, как Валентина Серова. Пьеса была немедленно принята к постановке, и главную женскую роль в ней должна была сыграть именно Серова. Но она отказалась, догадавшись об аналогии.

По мнению биографов Симонова, именно любовь к Серовой сделала из него настоящего поэта. Он посвятил ей массу прекрасных стихотворений, которые были шедеврами советской любовной лирики. Вершиной творчества стало стихотворение «Жди меня», которое Симонов написал незадолго до войны и посвятил Серовой. В декабре 1941 года автор прочитал стихотворение по Всесоюзному радио, и оно мгновенно ушло в народ. Месяц спустя его напечатали в «Правде» и «Красной звезде». После чего случился настоящий обвал писем – редакции обеих газет были завалены восторженными отзывами. Рассказывали, что вырезки из газет находили в карманах гимнастерок погибших бойцов, слова «Жди меня» писали краской на броне танков и на бортах грузовиков со снарядами. Солдаты переписывали стихи в свои солдатские треугольники и отправляли домой.

Поскольку люди знали, о ком именно идет речь в «Жди меня», это привело к новому взлету популярности Серовой. В суровые военные годы она стала символом женской верности и красоты. Но реальность оказалась такова, что Серова верной невестой (они с Симоновым тогда еще не были женаты) быть не смогла, без памяти влюбившись в будущего маршала Константина Рокоссовского. Правда, насчет этой любви существуют две версии. Согласно одной, этот роман действительно имел место быть. Согласно другой (на нем настаивают родственники Серовой и Симонова), ничего подобного не было и роман этот существовал только в пылком воображении завистников. Но, как бы ни было, рассказать об этом стоит.

Все произошло в марте 1942 года, когда Серова выступала в госпитале перед ранеными (он располагался в стенах Московской Тимирязевской сельхозакадемии), где Рокоссовский лежал с осколочным ранением, полученным им 8 марта в бою под деревней Сухиничи. Актриса и военачальник понравились друг другу, и у них вскоре начался роман. На тот момент семейное положение обоих было почти одинаковым: Рокоссовский был женат, но его жена и дочь, уехав в эвакуацию, затерялись, а Серову связывали с Симоновым исключительно узы гражданского брака.

Вернувшись из госпиталя домой, Серова не стала ничего скрывать от Симонова и честно ему во всем призналась. Он был потрясен, смят. На следующий день он уехал в командировку на фронт, а Серова с головой окунулась в свой новый роман. Благо делать это было нетрудно: Рокоссовский поселился… на квартире Серовой на Малой Никитской (он жил на верхнем этаже, Серова – на первом, у матери, которая тогда была в эвакуации в Свердловске). По Москве тогда гуляли сплетни, что Рокоссовский катал Серову по ночной Москве в своем открытом автомобиле. Москвичи острили: «Вот и жди ее!»

Роман Серовой с Рокоссовским продолжался месяца три. И завершился по инициативе военачальника: тому сообщили, что его семья нашлась, и он счел за благо не травмировать жену и ребенка. По другой версии, вернуться к жене ему приказал сам Сталин, к которому напросилась жена Рокоссовского. Когда Серова прощалась с военачальником, она подписала ему несколько своих фотографий. Но спустя пару недель эти карточки вернулись обратно к ней: жена Рокоссовского, найдя их у мужа, отослала обратно в Москву.

Спустя какое-то время с фронта вернулся Симонов и явился к Серовой. Какой между ними произошел разговор, неизвестно, только после него они снова стали жить вместе. А летом 1943 года они наконец поженились. Свадьба была шумная, на ней присутствовал сын Сталина Василий, с которым Серова давно дружила. Вскоре после этого молодые переехали на Ленинградский проспект. Это Серова поменяла свою квартиру на Малой Никитской на «двушку» в доме архитектора Бурова. Причем молодожены жили отдельно друг от друга: Серова в одном конце коридора, Симонов – в другом.

В том же 43-м на экраны страны вышел очередной фильм с участием Серовой – «Жди меня». Автором сценария был Симонов, хотя картину эту он откровенно не любил. Серова там играла жену летчика Лизу Ермолову. Фильм рассказывал о верности в любви и дружбе, пронесенной сквозь суровые испытания войны.

Пока шла война, Серова и Симонов часто разлучались: она работала в Москве, а он вынужден был выезжать на фронт в качестве военного корреспондента газеты «Красная звезда». Причем его оружием было не только перо, но и настоящее оружие, с которым он никогда не расставался. Симонов ходил на подводной лодке в румынский тыл, с разведчиками – в норвежские фьорды, на Арабатской стрелке – в атаку с пехотой. И войну он закончил не где-нибудь в глубоком тылу, а в самом Берлине.

Именно на этой войне сложился и стиль Симонова – не только литературный, но и стиль жизни вообще, основой которого стали его легендарная работоспособность и целеустремленность. За четыре года войны он выпустил пять сборников очерков и рассказов, написал три пьесы и одну повесть.

Однако и после войны их дороги на некоторое время разошлись: Симонова отправили на Дальний Восток освещать войну с Японией. Затем он съездил в США, Канаду, Францию. Поэтому их роман с Серовой в те годы был больше эпистолярный, чем физический. Симонов написал своей жене гору писем!

Пока мужа нет, Серова играет в театре, снимается в кино. Посещает шумные вечеринки, где все чаще и чаще прикладывается к рюмке. К выпивке она пристрастилась еще во время войны, но если тогда она пила, чтобы снять стресс, напряжение, то теперь пьет от тоски и уныния. Как напишет в одном из своих писем Симонов: «У тебя, я знаю, есть чудовищная русская привычка пить именно с горя, с тоски, с хандры, с разлуки…»

В 1946 году Симонов окончательно оседает дома, получив должность главного редактора журнала «Новый мир». Вскоре на свои литературные гонорары он купил дачу в Переделкине – двухэтажный особняк с бассейном, который был только у него. В последнем, к слову, едва не утонул сын Серовой Анатолий, который не умел плавать. Спас мальчика шофер Симонова.

Летом 1949 года Серова и Симонов сменили место жительства: они сдали свою квартиру в доме на Ленинградском проспекте и переехали в центр, в дом № 19 на улице Горького (где был магазин «Наташа»). Там у них случилось прибавление семейства: 11 мая 1950 года (по злой иронии судьбы, в 11-ю годовщину со дня гибели Анатолия Серова) Серова родила девочку, которую назвали Машей. Однако вскоре с девочкой стало происходить что-то странное. Началось все с того, что Маша перестала брать грудь, плакала. Симонов стал грешить на жену: мол, та втихаря пьет вино. Но Серова категорически заявляла: не пью! Истина вскрылась вскоре. Сын Серовой однажды заметил, как старуха-домработница что-то подсыпает в молоко новорожденной. Мальчик тут же рассказал все отчиму. Тот взял бутылку и обнаружил в молоке… мак. Оказалось, что старуха таким образом усыпляла девочку, чтобы та своим плачем не мешала ей спать.

В июне 1950 года Серова ушла из Ленкома в Малый театр. Поступить так ей посоветовал Симонов, который собирался отдать в Малый свою новую пьесу, где его жена должна была играть главную роль. Но пьесу в театре не приняли, и Серовой пришлось довольствоваться более скромной ролью в другом спектакле. В итоге в этом театре она долго не задержалась и покинула со скандалом. Как-то вечером выпила с приятелем Павлом Шпрингфельдом и отказалась приезжать на вечерний спектакль. По этому поводу в Малом созвали собрание, которое приняло решение уволить Серову из театра. Когда Серова услышала это резюме, она упала в обморок. Домой ее увез сам Симонов, завернув в норковую шубу. На дворе стоял конец января 1952 года.

После этого случая Серова запила. Симонов как мог пытался спасти жену, но у него это плохо получалось. Болезнь пустила слишком глубокие корни. Не спас Серову даже перевод в другой театр – имени Моссовета и постановка специально под нее пьесы «История одной любви», которую она впервые играла в Ленкоме 16 лет назад. Но нынешняя Серова была не чета той, ранней: та была молода и обаятельна, эта – бледна и с отекшим лицом. Окончательно добила Серову история с ее сыном Анатолием: тот в 16 лет угодил в колонию.

К середине 50-х Симонов был уже одним из самых влиятельных людей в Советском Союзе – шестикратный лауреат Сталинской премии, член президиума Советского комитета защиты мира, главный редактор журнала «Новый мир». Естественно, это высокое положение теперь вступало в явный диссонанс с именем Валентины Серовой – закатившейся звезды советского кинематографа. Как итог: в конце 1956 года Симонов уходит от Серовой к другой женщине – вдове поэта Семена Гудзенко Ларисе Жадовой. С ней Симонов познакомился во время отдыха в Кисловодске, у них начался роман, который привел к беременности Ларисы. Как только это обнаружилось, Симонов принял решение уйти из прежней семьи. Говорят, Серова, узнав об этом, попыталась покончить с собой, выбросившись из окна. Ее спасла подруга, которая в самый последний момент успела схватить ее за руку.

Серова не простила Симонову измены и прекратила с ним всяческие отношения. И долго не давала ему развода и не разрешала видеться с дочерью. Когда к ней приходили повестки в суд, она их рвала и приговаривала: «Гуляй сколько влезет, а развода не получишь!» Однако в конце концов Симонов своего добился: 28 января 1957 года суд все-таки развел его с Серовой. Спустя несколько месяцев Лариса Жадова родила Симонову дочку Александру.

Так получилось, что, обретя новое счастье в личной жизни, в общественной деятельности Симонов угодил в опалу. При Хрущеве ему припомнили все его Сталинские премии и высокие посты, постепенно лишив его всех высоких должностей. В 58-м его сняли с редакторства в «Новом мире», год спустя вывели из секретариата правления Союза писателей СССР и, наконец, в 61-м – прекратили его членство в Центральной ревизионной комиссии ЦК КПСС. По одной из версий, все это было местью писателю за то, что он достаточно быстро и легко сменил политическую позицию: от сталинистов переметнулся к либералам.

Стоит отметить, что подобные побеги в те годы совершали многие советские интеллигенты. Свою позицию эти деятели объясняли просто: дескать, раньше мы не знали о преступных деяниях Сталина, а потом прозрели. Но это была хитрая уловка – все они прекрасно знали либо догадывались. Просто страх перед вождем и желание быть поближе к власти заставляли их закрывать глаза на многое из того, что происходило вокруг них или при их непосредственном участии. А когда вождя не стало и Хрущев объявил его преступником, многие интеллигенты тут же отреклись от прежнего кумира и стали петь осанну новому. Впрочем, так поступали далеко не все. Например, Александр Фадеев застрелился, чтобы не участвовать в этом шабаше, а его коллега Всеволод Кочетов до конца своих дней не отрекся от Сталина и продолжал считать себя его сторонником, несмотря ни на какие веяния в политике.

Константин Симонов стал самым ярым апологетом хрущевской «оттепели» со всеми вытекающими отсюда последствиями. Он считал того же Кочетова своим идеологическим противником, а, к примеру, режиссера Юрия Любимова числил в друзьях. Ведь тот тоже раньше был сталинистом (дважды лауреатом Сталинской премии, игравшим в театре и в кино правильных комсомольцев и коммунистов), но в «оттепель» кардинально поменял свои взгляды. В итоге именно Симонов помог Любимову стать руководителем Театра на Таганке: в газете «Правда» он опубликовал панегирик в честь спектакля «Добрый человек из Сезуана», после которого власти именно Любимова назначили главным режиссером «Таганки».

Освободившись от общественной работы, Симонов засел за творчество. Именно в конце 50-х – начале 60-х из-под его пера вышло одно из самых известных его произведений о войне – роман «Живые и мертвые». В 1964 году его экранизировал на «Мосфильме» Александр Столпер. С этого момента Симонов окончательно переходит в лагерь либералов, став одним из самых принципиальных критиков периода культа личности. Эта деятельность даже приводит к скандалу, случившемуся осенью 66-го.

Поводом послужила мемуарная книга Симонова «Сто суток войны», повествующая о событиях июня – декабря 1941 года. Книгу собирались опубликовать в оплоте либералов – журнале «Новый мир», как вдруг на пути публикации встали весьма влиятельные инстанции: Главное политическое управление Советской армии (Главпур) и Главное управление по охране государственных тайн в печати при Совете Министров СССР (Главлит), которые обнаружили в книге Симонова вещи, которые с недавних пор (после смещения Н. Хрущева в октябре 64-го) уже не приветствовались. А именно: стремление писателя «докопаться» до причин тяжелых поражений советских войск в начале войны, попытки осветить роль Сталина в разгроме и уничтожении командных кадров Красной Армии в 1937–1938 годах.

Узнав об этом, Симонов обратился в ЦК КПСС, однако его визит ничего не изменил – книгу так и не напечатали. Как было написано в рецензии Главпура: «В книге с какой-то раздраженностью, недостойной советского писателя, описываются предвоенные годы и первые месяцы беспримерной борьбы нашего народа против немецко-фашистских захватчиков… Новая книга К. Симонова является глубоко ошибочной, недостойной советского писателя. Она может нанести серьезный вред патриотическому воспитанию нашей молодежи, искаженно показывая бессмертный подвиг нашего народа во имя защиты завоеваний Октября, счастья грядущих поколений…»

Раздражение властей деятельностью Симонова (и других либералов) по разоблачению культа личности Сталина можно было понять. Ведь в своем антисталинском угаре либералы буквально не знали удержу. С 1961 года (после ХХII съезда КПСС и выноса тела Сталина из Мавзолея) они с рвением бросились уличать Сталина в многочисленных преступлениях (как мнимых, так и явных). Если бы тогда опубликовали, поставили в театрах и выпустили на экраны страны все произведения, которые писались, ставились и снимались в Советском Союзе о культе личности, то этот вал буквально опрокинул бы страну. Поэтому и было принято решение не ограничить поток этих произведений, а вообще свести его на нет. С точки зрения либералов, это было ошибкой, с точки зрения державников – благом.

Но вернемся к Симонову.

Поскольку новый руководитель страны Леонид Брежнев исповедовал политику компромисса в отношениях с либералами и державниками, карьера Симонова в конце 60-х вновь пошла в гору. В 1967 году он становится секретарем правления Союза писателей СССР. А в первой половине 70-х, когда началась «разрядка» (сближение Востока и Запада) и либералы вновь почувствовали себя на коне, он был удостоен звания Героя Социалистического Труда (1974). В том же году ему присудили и Ленинскую премию за трилогию «Живые и мертвые». В 1976 году Симонов вновь вернулся в состав Центральной ревизионной комиссии ЦК КПСС. Тогда же ему удалось пробить и свои мемуары, которые были «завернуты» в конце 60-х: они увидели свет в двухтомнике «Разные дни войны».

Несмотря на все звания и регалии, которыми был отмечен Симонов, в жизни он оставался вполне обычным и скромным человеком. Никогда не кичился своим достатком и старался помочь всем, кто обращался к нему за помощью. Во многом именно благодаря его стараниям в Советском Союзе увидели свет такие романы, как «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова и «По ком звонит колокол» Эрнеста Хемингуэя, появились первые полные переводы пьес Артура Миллера и Юджина О’Нила. Вот почему можно предположить, что если внешне Симонов был близок к власти, то внутренне он старался всячески дистанцироваться от нее. И строчки, написанные им в далекой юности в стихотворении «Старик», выражали суть этих отношений:

Но ни одной душе не интересно,
Что этой славой недоволен он.
Она не стоит одного ночлега
Под спальным, шерстью пахнущим мешком,
Одной щепотки тающего снега,
Одной затяжки крепким табаком.

В середине 70-х из жизни ушла бывшая Муза писателя – Валентина Серова. За все годы после их развода бывшие супруги виделись всего лишь несколько раз. Причем так хотел именно Симонов. Он даже на похороны Серовой в декабре 75-го не приехал, прислав из Кисловодска, где отдыхал, букет роскошных роз. Он больше никогда не упоминал о Серовой, снял посвящение из сборника «С тобой и без тебя». И только стихотворение «Жди меня» по-прежнему выходило с пометкой «В. С.» и сноской: «Валентина Васильевна Серова – заслуженная артистка РСФСР». Доходило до курьезов. Когда Алексей Герман задумал экранизировать прозу Симонова и взял на роль главной героини Аллу Демидову, Симонов выступил категорически против только потому, что Демидова сделала на пробах грим «под Серову». И роль досталась Людмиле Гурченко.

В отличие от своей бывшей жены Симонов ушел из жизни знаменитым и заслуженным человеком. Однако справедливости ради стоит признать, что вряд ли бы он достиг таких высот, если бы на заре его творчества не случилась эта любовь к Валентине Серовой. Да, она начиналась как Любовь-Сказка, а завершилась как Любовь-Трагедия, но не будь ее, кто знает, как сложилась бы в дальнейшем жизнь писателя Константина Симонова.

Писатель скончался 28 августа 1979 года. Он ушел из жизни как солдат. Зная о том, что обречен – у него был рак, – он задолго до финала оставил завещание, в котором просил развеять его прах на поле под Могилевом, где он когда-то воевал. Это завещание Симонов доверил только своим близким, на что были веские основания. Он боялся, что партийные власти не одобрят подобный способ захоронения и захотят похоронить его по привычному стандарту: панихида в Доме литераторов, похороны на Новодевичьем кладбище. Так бывало уже неоднократно. Совсем недавно произошел случай, о котором Симонов хорошо знал. Умер старейший советский писатель, который завещал, чтобы его прах развеяли над морем. Но власти сказали «Нельзя!» и приказали похоронить писателя на Новодевичьем кладбище. Вот почему Симонов не предал свое завещание широкой огласке, поделившись своим желанием только с близкими. И, надо отдать им должное, они его волю выполнили, не испугавшись чиновничьего гнева.

Все произошло на десятый день после смерти Симонова. Ранним утром родственники писателя взяли урну с его прахом (все эти дни она стояла в шкафу в его кабинете), сели в машину и поехали завещанным путем – из Москвы через Малый Ярославец, Медынь, Рославль, Кричев… По Могилевскому шоссе, в Могилев, на то поле в Буйниче, где дрался Кутеповский полк, в шести километрах от города. Там на закате солнца, в восьмом часу родственники открыли урну и, взявшись за руки, прошли по полю и развеяли прах Константина Симонова.

31 августа – Ян ФРЕНКЕЛЬ

Слава этого композитора каких-нибудь сорок лет назад была огромной. Без его песен не обходился не только ни один сколько-нибудь значимый концерт, но даже и застолье. А одна из его песен и вовсе долгие годы считалась народной – так ее любили петь люди в тесном домашнем кругу. Песня называлась «Калина красная».

Ян Френкель родился 21 сентября 1920 года в Киеве в семье парикмахера. Его отец был человеком образованным, любил искусство и все свободное время посвящал игре на скрипке. В этом искусстве он достиг больших успехов, и его частенько приглашали играть на разного рода праздниках и торжествах. Поэтому, когда Яну исполнилось четыре года, отец надумал передать ему свой скрипичный талант. Вооружившись книгой Леопольда Ауэра «Моя школа игры на скрипке», он заставлял сына ежедневно музицировать на скрипке. Учеба давалась мальчику с трудом, что вполне объяснимо: ему хотелось гонять с мальчишками во дворе мяч, а тут приходилось водить смычком по струнам не один и даже не два часа под строгим присмотром отца.

Занятия обычно проходили в парикмахерской, в соседней комнате. Отец принимал клиентов, а Ян в это время музицировал. Если отец улавливал фальшь в игре, он тут же извинялся перед клиентом, уходил в другую комнату и отвешивал сыну подзатыльник или больно щипал его за ухо. Причем делалось это в полном молчании. После экзекуции отец возвращался к клиенту, а мальчик вновь музицировал, стараясь больше родителя не расстраивать. В такие минуты он люто ненавидел отца, считая его чуть ли не извергом. И только много лет спустя, когда музыка станет главной профессией Френкеля, он по достоинству оценит строгость отца: не будь ее, не было бы и композитора Яна Френкеля.

Между тем уже в детстве у Яна появились серьезные нелады со здоровьем. Врачи обнаружили у него какую-то редкую болезнь, которую обычными методами лечить было трудно. И Яну пришлось долгое время скитаться по разным школам-санаториям. Но даже там он не расставался со скрипкой и в итоге к своему 15-летию весьма мастерски ею владел. Что здорово помогло ему в дальнейшем. Однажды известный музыкальный педагог Яков Магазинер услышал, как Френкель играет на скрипке, и так был восхищен этой игрой, что немедленно распорядился принять симпатичного и талантливого юношу сразу в третий класс музыкальной школы. Блестяще закончив ее, Френкель в 1938 году был принят на скрипичное отделение Киевской консерватории с правом вольнослушателя посещать класс выдающегося украинского композитора Бориса Лятошинского.

Доучиться до конца Френкель не успел – началась война. Наверное, он мог избежать призыва в армию по причине своего нездоровья, но Френкель этого не сделал, поступив в Оренбургское зенитное училище. Именно там состоялся его дебют как композитора: им была написана песня «Шел пилот по переулку». Увы, но шлягером эта песня так и не стала.

В 42-м Френкель закончил училище и был отправлен на фронт. Но его боевая деятельность длилась недолго – всего несколько месяцев. Потом Френкеля ранили, и он был отправлен в тыл. После госпиталя он попал в число «нестроевых» и был зачислен в состав фронтового театра, где играл сразу на нескольких музыкальных инструментах: рояле, аккордеоне и горячо любимой им скрипке.

После войны Френкель подался в Москву, поскольку настоящую карьеру можно было сделать только в столице. Однако прежде, чем он стал знаменитым, ему пришлось пройти через множество трудностей.

Вместе со своей женой Наташей и крохотной дочкой Ниной Френкель долгое время жил в тесной 15-метровой комнатушке московской коммуналки на Трубной площади, где из мебели были только две кровати, стол и огромный черный прокатный рояль, занимавший полкомнаты. Именно под этим роялем прошло детство дочери Френкеля.

Поскольку жена приглядывала за ребенком, Френкелю приходилось вертеться как белка в колесе, чтобы прокормить семью. Он устроился на две работы: днем ходил в комбинат Музыкального фонда, где работал корректором, а вечером «халтурил» в ресторанных оркестрах. Например, долгое время он играл в ресторане «Нева», что располагался на Пушкинской улице, рядом с проездом Художественного театра. К слову, работа в Музфонде сослужит ему хорошую службу. Через его руки пройдут сотни замечательных партитур, и это впоследствии поможет Френкелю стать прекрасным аранжировщиком. Многие классики советской эстрады будут считать за честь приглашать его в этом качестве для работы над своими произведениями.

К композиторскому творчеству Френкель вернулся в самом конце 50-х, то есть через 18 лет после своего дебюта с песней «Шел пилот по переулку». Видимо, Френкель понял, что накопившийся у него опыт требует выхода именно в этом виде творчества. Этому порыву способствовал также интерес к молодой поэзии, воплотившей чувства, умонастроения и надежды эпохи хрущевской «оттепели». Наконец, композиторство приносило неплохие деньги, в которых по-прежнему нуждался Френкель. В итоге в 1960 году вместе с известным композитором Марком Лисянским Френкель пишет песню «Годы», которая становится популярной. Именно последнее обстоятельство и подвигает Френкеля продолжать свои опыты на композиторском поприще. И вот уже через год имя Яна Френкеля узнает вся страна: его песня на стихи Михаила Танича «Текстильный городок» несется из всех репродукторов на улицах и радиоточек в домах, ее постоянно крутят на танцплощадках от Москвы до Владивостока:

Городок наш ничего,
Населенье таково:
Незамужние ткачихи
Составляют большинство.

В 1963 году Френкель пишет песню «Калина красная» на стихи Евгения Синицына, и с этой песней происходит удивительная история. Песня мгновенно становится популярной и отныне именуется народной, хотя у нее в ту пору имелись вполне конкретные авторы. Говорят, однажды с Френкелем на этой почве произошел курьезный случай. Он зашел в один из московских ресторанов, а тамошний оркестр исполнил «Калину красную», объявив перед исполнением, что «музыка и слова у песни народные». Френкель хоть и слыл человеком тщеславным, однако разубеждать оркестрантов не стал.

Стоит отметить, что Френкель творил свои шедевры в весьма непростых условиях – в тесной комнатушке, где и развернуться-то особо было негде. Но ему повезло в другом – с соседями. Там, конечно, были разные люди, но в одном они сходились – Френкеля они уважали. И когда он напевал мелодии новых песен поэтам по телефону, висящему в общем коридоре (была у него такая манера), никто из них не роптал. Все понимали – рождается будущий шлягер. То же самое происходило, когда композитор садился за рояль.

Слава Френкеля как прекрасного мелодиста заставила обратить на него внимание кинематографистов. И первые киноопыты Френкеля состоялись в 1962 году. Однако подлинный успех на этом поприще пришел к нему несколько лет спустя – во второй половине 60-х, когда на экраны страны один за другим стали выходить фильмы с его песнями, мгновенно становившимися шлягерами. И первым в этом списке фильмов стоит картина Павла Любимова «Женщины», в котором сразу два произведения Френкеля стали популярными: «Вальс расставания» (слова Константина Ваншенкина) и «Любовь-кольцо» (слова Михаила Танича). Первую исполняла в кадре актриса Нина Сазонова, а вторую зритель слушал за кадром в исполнении молодой певицы Нины Бродской. Последняя впоследствии рассказывала, что при первом знакомстве с песней она ей не понравилась. Она услышала очень простую, незатейливую мелодию, слегка напоминающую «Цыганочку», и обычные стихи. Но отказываться от песни было уже нельзя (был заказан оркестр), и Бродская отправилась на запись. Каково же было ее удивление, когда по выходе фильма на экраны страны именно «Любовь-кольцо» стала самой популярной песней в ее репертуаре. Фирма «Мелодия» мгновенно выпустила гибкую пластинку с этой песней, которая разошлась миллионными тиражами.

Не меньший успех сопутствовал и «Вальсу расставания». Хотя и у него была непростая судьба. Несмотря на то что песня сразу понравилась всем членам съемочной группы, режиссер фильма Любимов остался ею недоволен. И он настоятельно уговаривал Френкеля заменить ее другой песней. Надо отдать должное композитору, тот не сломался. Более того, заявил, что в этой песне – вся музыкальная тема фильма. Кто из них оказался прав, мы теперь знаем.

В 1968 году режиссер Эдмонд Кеосаян привлек Френкеля к работе над вторым фильмом про «неуловимых мстителей». До этого композитором фильма был Борис Мокроусов, но он скончался сразу после выхода первой картины. Френкель с радостью принял это предложение и буквально в считаные дни написал сразу две замечательные песни: «Погоню» (слова Роберта Рождественского) и «Русское поле» (слова Инны Гофф). Первую исполнял за кадром Иосиф Кобзон, причем полностью. А вот с «Полем» случилась иная история. Ее спел актер Владимир Ивашов, но только два куплета. Френкель сначала обиделся, но потом простил Кеосаяна, поскольку тот привлек его к работе не только в качестве композитора, но и как актера – Френкель сыграл эпизодическую роль скрипача в варьете Бубы Касторского. А спустя год снялся и в третьем фильме про «неуловимых». А песня «Русское поле», несмотря на купюры, все равно зажила самостоятельной жизнью и была включена в репертуар многих звезд советской эстрады: от Валерия Ободзинского до Юрия Гуляева.

Еще одним легендарным произведением Яна Френкеля была песня «Журавли». Родилась она благодаря стараниям Марка Бернеса, с которым Френкель познакомился в начале 60-х (тот пел его песню «Солдаты»). Это Бернес нашел стихи Расула Гамзатова, заставил переводчика Николая Гребнева переделать целые строфы и, наконец, заказал музыку именно Яну Френкелю. Это случилось весной 1969 года. А в августе того же года Бернес скончался, успев перед смертью сделать только одно – записать на студии «Журавлей».

К началу 70-х Ян Френкель входил в число самых популярных композиторов Советского Союза. Его гонорары исчислялись тысячами рублей в месяц, а вместо 15-метровой комнаты в коммуналке, где он прожил с семьей более десяти лет, теперь жил в отдельной квартире в «сталинском» доме. Изменился и круг его общения, за что многие коллеги Френкеля осерчали на него. Например, расстроилась дружба с Михаилом Таничем, с которым они начали сотрудничать еще в начале 60-х. Все произошло, в общем-то, по глупости. Первым «изменил» соавтору Френкель, написав с Синицыным песню «Калина красная». Танич в долгу не остался и на пару с Юрием Саульским написал «Черного кота». После этого Френкель и Танич хоть и общались, но уже без прежней теплоты.

В обычной жизни Френкель мог быть разным: добрым, злым, спокойным, азартным. Обожал играть в преферанс, причем иной раз эти игры длились сутками. Однажды, когда его жена была на даче, а дочь отдыхала с мужем-итальянцем у него на родине, Френкель решил собрать у себя дома своих друзей-преферансистов из Ленинграда: композитора Александра Колкера и поэта Кима Рыжова. Первым он позвонил Колкеру. И тот, наврав жене, певице Марии Пахоменко, что его вызывают в Москву обсудить возможность постановки нового киномюзикла, рванул к Рыжову, чтобы вместе с ним отправиться в Москву. Спустя несколько часов они уже были у Френкеля. И начался многочасовой карточный марафон, который прерывался только непродолжительным застольем. Победителем из него вышел хозяин квартиры, выиграв у Колкера четыреста рублей, а у Рыжова двести пятьдесят.

В 1979 году Френкеля избрали секретарем Союза композиторов РСФСР. Три года спустя он был удостоен Государственной премии СССР. Собственно, эти знаки внимания со стороны властей предержащих можно было считать запоздалыми, но виноват в этом был сам Френкель – он долгое время старался быть независимым, что называется, вольным стрелком. Но под конец жизни его взгляды претерпели некоторые изменения. И вот уже он общается на дружеской ноге с самим секретарем ЦК КПСС по культуре Василием Шауро.

В 1989 году Френкель был удостоен звания народного артиста СССР. А спустя несколько месяцев после выхода этого указа Френкеля не стало. По словам дочери композитора, его уход предопределила семейная драма. Тем летом 89-го внука композитора, который только что с отличием окончил Центральную музыкальную школу по классу пианино, не приняли в Московскую консерваторию. Говорят, сделано это было с умыслом – ударить побольнее Яна Френкеля. А чтобы акция удалась, из приемной комиссии был удален педагог Френкеля-младшего Алексей Наседкин. Когда Ян Френкель узнал об этом, ему стало плохо. И без того больной, он после этого случая и вовсе сдал. Чтобы помочь ему восстановиться, было решено отправить его в Прибалтику, на Рижское взморье. Живым оттуда он уже не вернулся.

Ян Френкель ушел из жизни 31 августа 1989 года. Врачи подозревали у него трахеит, но потом установили более точный и страшный диагноз – рак. Френкель знал об этом и особых иллюзий на свой счет не питал. И в Ригу уезжал практически обреченный.

Вот уже больше пятнадцати лет нет с нами Яна Френкеля. Однако песни его живут до сих пор. Они растворены в народной памяти, как верно заметил многолетний соавтор Яна Френкеля поэт Константин Ваншенкин. Они исполняются и для строгих концертных залов, и для сельских клубов или заводских общежитий. Они по душе академику и солдату. В этом их редкостное достоинство и, если угодно, секрет.

Сентябрь

1 сентября – Игорь СОРИН

Жизнь этого человека могла сложиться иначе, выбери он другой путь и не пойди в эстрадные артисты. Ведь он подавал большие надежды как драматический актер, но не устоял перед искушением достичь быстрой славы, которую обещала ему эстрада. К тому же театр в те годы влачил жалкое существование, и сделать в нем достойную карьеру было очень трудно. Но, бросив любимое дело, артист так и не смог найти себя на новом поприще, где культ чистогана выше идеалов творчества. Трагическая развязка была предрешена.

Игорь Сорин родился 10 ноября 1970 года в Москве. Еще учеником второго класса впервые попал на съемочную площадку фильма «Приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна». Произошло это случайно. Газета «Пионерская правда» объявила конкурс на роль Тома Сойера, Сорин откликнулся и совершенно неожиданно победил. Его утвердили на роль, даже сшили костюм. Но, увы, потом у режиссера фильма Станислава Говорухина поменялись планы, и он отдал эту роль другому мальчику, Феде Стукову. Сорину же предложили эпизодическую роль. Он очень переживал по этому поводу и впоследствии всегда просил своих родителей не говорить никому, что когда-то снимался в кино.

После окончания школы Сорин пошел в ПТУ, чтобы до армии получить хоть какую-то специальность. Он выбрал профессию электронщика. Однако, когда пришел срок призываться в армию (причем Игорь хотел служить в Афганистане), его комиссовали – врачи обнаружили язву.

Между тем в училище был создан вокально-инструментальный ансамбль, в котором Сорин занял место вокалиста. Ансамбль неплохо выступал и на одном из городских конкурсов занял 2-е место. Члены жюри отметили вокальные данные солиста и пригласили Сорина в клуб профессиональных резервов – заниматься вокалом с педагогом.

Вскоре знакомые девочки посоветовали ему поступать в Музыкальное училище имени Гнесиных. Игорь отправился туда с отцом. Последний потом вспоминал, что, когда Игорь увидел в столовой училища белые крахмальные скатерти, он тут же заявил: «Я буду здесь учиться». Он устроился в Театр имени Ермоловой рабочим сцены и одновременно учился на подготовительных курсах при Гнесинке. А летом неожиданно для себя поступил.

Череда случайностей в жизни Сорина продолжалась. В начале 90-х Сорин гулял по Москве и случайно прочитал на каком-то заборе объявление о том, что Варшавский драматический театр набирает труппу для участия в мюзикле «Метро». Театр ставил спектакль о жизни молодежи с участием актеров разных стран. На отборочном туре Сорин познакомился с Андреем Григорьевым-Аполлоновым: Игорь прошел по конкурсу как вокалист, а Андрей как танцор. После триумфального выступления в Варшаве спектакль улетел в Америку, где с артистами был заключен контракт на пять лет. Все складывалось как нельзя лучше. В Америке Сорину даже предложили учиться в нью-йоркской академии вокала… Однако в дело вмешались непредвиденные обстоятельства. У режиссера театра начались сложности с местными коллегами, и это противостояние привело к расколу в коллективе. Часть артистов осталась в Штатах, а другие вернулись в Польшу. В числе последних покинул Америку и Сорин, который вернулся в Москву и сумел восстановиться в Гнесинке. Дипломным спектаклем Сорина стал мюзикл «Прекрасный Адонис».

После окончания училища Сорин какое-то время находился в «свободном плавании» – сочинял музыку, писал сценарии. Но в 1994 году из Сочи приехал Григорьев-Аполлонов и предложил другу место певца в новой группе Игоря Матвиенко «Иванушки-Интернейшнл». Третьим участником группы стал Кирилл Андреев, которого удалось отыскать на одной из московских дискотек, где он подрабатывал пением. Так сформировалось мальчиковое трио, для которого Матвиенко начал писать танцевальные песни в модных у подростков стилях рэйв и техно-данс.

95-й год прошел у «Иванушек» в активных поисках славы. Группа давала концерты в столичных ночных клубах и готовилась к записи дебютного альбома. Как утверждают очевидцы, из всех участников коллектива Сорин больше всех волновался перед выходом на сцену. Настолько сильно, что у него даже на этой почве происходило расстройство желудка. Это было тем более странно, поскольку Игорь в жизни был человеком веселым и бесстрашным, да и опыт сценической деятельности имел уже предостаточный. Но факт остается фактом.

О бесстрашии Игоря тоже достаточно свидетельств. Например, однажды он прыгнул с 10-метровой вышки в полунаполненный водой бассейн, в другом случае долго стоял на носу теплохода, рискуя свалиться за борт и быть затянутым под винты. Что это было: желание доказать себе, что он ничего не боится? Или жажда самоутверждения в глазах окружающих, так свойственная для людей маленького роста (а Сорин был именно таким)? Все эти мысли станут одолевать друзей и коллег Игоря чуть позже, когда он совершит свой прыжок с шестого этажа панельного дома по улице Вересаева.

Путь «Иванушек» к славе начался в 1996 году. К февралю была закончена запись дебютного альбома, однако с выпуском его продюсер группы медлил. Для раскрутки коллектива был избран необычный шаг: группа дала серию бесплатных концертов в нескольких столичных школах. После чего был записан клип «Вселенная». Увы, но клип провалился: слишком много в нем было электронно-усложненных наворотов. Матвиенко впору было схватиться за голову, поскольку в раскрутку «Иванушек» он вложил кучу личных сбережений. Тогда многим казалось, что идея с «Иванушками» – полностью провальная. Как вдруг…

Успех к группе пришел после второго клипа – «Тучи», который появился летом 96-го. Клип был хорошо принят публикой и звучал из всех ретрансляторов с утра до вечера. Казалось, включи утюг – и оттуда зазвучат «Тучи». Такой же успех сопутствовал и третьему клипу группы – «Конечно, он». Именно под этим названием наконец выходит дебютный альбом группы. В ноябре «Иванушки» принимают участие в модной телепрограмме «Партийная зона», и с этого момента можно вести отсчет широкой популярности трио.

Весь следующий год группа гастролирует по стране, собирая небывалые аншлаги. Города сменяются один за другим с такой калейдоскопической быстротой, что участники группы даже не успевают их запоминать. Заработки пока у трио не слишком большие, поскольку надо отбить деньги, вложенные в раскрутку, но ребят интересует не это – главное для них творчество, слава, успех у поклонниц.

Практически сразу у каждого из участников группы появляются свои прозвища: Кирилла Андреева фанаты зовут Кирей, Андрея Григорьева-Аполлонова – Рыжим, Игоря Сорина – Маленьким или Клоуном. Оба прозвища последнего были весьма точным отображением того места в группе, которое занимал Сорин. Он действительно был самым маленьким в коллективе и самым веселым. Причем прозвища Клоун вполне заслуживал и Григорьев-Аполлонов, но он был просто юморным, а Сорин вдобавок к тому же еще и остроумным. Он мог шутить так тонко и умно, как никто другой из участников коллектива. Довершало эту картину нетипичности Сорина его увлечение поэзией и всякими философскими изысками, а также буддизмом, нетрадиционной живописью и фольклором северных народностей.

Чем большую славу приобретали «Иванушки», тем больше раздражался Сорин. Причем только он один, поскольку его коллеги всем были довольны – славой, деньгами, репертуаром. И это было легко объяснимо. Андреев и Григорьев-Аполлонов пришли в «Иванушки» именно за перечисленным выше и, добившись этого, успокоились. Сорин же мечтал о большем. Но не о большем в материальном плане, а в духовном. Однако он жестоко ошибся: ничего высокодуховного в шоу-бизнесе никогда не было и быть не могло. И большое количество трагических смертей среди кумиров шоу-бизнеса только подтверждают эту истину. Поэтому единственный способ для людей, не принимающих законы шоу-бизнеса, – бежать из него сломя голову, то есть менять судьбу кардинально. Если же дело заканчивается косметическими манипуляциями, то трагедии не избежать. Ее можно только оттянуть. Именно это и произошло с Игорем Сориным.

Уже с лета 1997 года в эстрадной тусовке пошли разговоры о том, что Сорин собирается уйти из группы и начать сольную карьеру. Для многих людей эти разговоры не стали откровением, поскольку взгляды и поступки Сорина были хорошо известны. Он ненавидел петь под фонограмму, критиковал песенный репертуар коллектива, постоянно говорил, что надо как-то меняться. Как именно, он и сам не знал, но что меняться надо – знал точно. Так, в феврале 98-го в интервью «Комсомольской правде» он заявил:

«Я больше не могу, я устал и не нахожу в себе сил ездить вместе с группой. За эти два года работа перестала приносить радость, она превратилась в каторжный труд… И от музыки я тоже устал. Я даже не считаю это музыкой. Это звуки. Слишком все просто. У меня есть много песен, их хватит, пожалуй, не на один альбом, а на три-четыре. Но в последнее время я даже писать ничего не мог. Пропало всякое вдохновение…»

Поскольку к словам Игоря мало прислушивались, он все чаще стал намекать, что собирается уходить из коллектива. Матвиенко был против его ухода, поскольку симпатизировал Сорину. Тот в ответ срывался. Иной раз во время концерта он вовсе не выходил на сцену и пел, стоя… за кулисами. Естественно, Кириллу и Андрею это не нравилось, и они жаловались Матвиенко. И тот, понимая, что дело заходит слишком далеко, решил искать нового участника коллектива. В июне 98-го проходит прослушивание на место четвертого солиста. Однако подходящего кандидата не находится, и группа остается в прежнем составе. Но все уже прекрасно понимают, что это временно. Действительно, в конце лета на горизонте появляется профессиональный драматический актер и певец с драматическим высоким голосом Олег Яковлев (в то время он работал в Театре-студии Олега Табакова). Он участвует в записи нового альбома «Иванушек» в качестве бэк-вокалиста, а главным вокалистом диска становится Кирилл Андреев.

Сорин ушел из «Иванушек» в марте 1998 года. В его планах было начать сольную карьеру, причем это должна была быть более серьезная музыка, чем та, под которую он пел в «Иванушках». Сорин снял небольшую мастерскую на Чистых прудах, куда собрал редкие музыкальные инструменты для будущих записей. Однако на что он рассчитывал, не имея больших денег для раскрутки, непонятно. Конечно, можно было обойтись тем, чтобы писать музыку только для избранного круга слушателей. Но у Сорина-то были куда более масштабные планы. И чтобы их осуществить, тех 80 тысяч долларов, которые были у Игоря, явно не хватало. Когда это стало понятно, Сорин как-то сник, захандрил.

Мама, видя, что с сыном творится что-то неладное, попыталась его расшевелить: позвонила его друзьям по Гнесинке и школе. Друзья, конечно, расшевелили, но это был чисто внешний эффект: в душе у Сорина ничего не изменилось. Видимо, он понял, что пробить эту стену ему не удастся. У него еще оставался шанс бросить все и уйти в другую сферу – например, в тот же драматический театр. Но он этого не сделал. По гороскопу он был Скорпионом, а у многих людей этого знака есть такая черта – пожирать самих себя. В случае с Сориным так и получилось.

Многие из близких и друзей Сорина утверждают, что внешне ничто не предвещало трагедии. К лету Сорин наконец пришел в себя: отремонтировал студию (ул. Вересаева, 12), после чего совершил с новыми друзьями круиз по Средиземному морю. Они побывали в Турции, Греции, Италии. Когда они вернулись на родину, Сорин сказал своей матери: «Я теперь знаю, что буду делать, у меня есть для этого все, у меня есть музыканты, которые меня понимают». Это было буквально за пару дней до трагедии.

Рано утром 1 сентября Сорин сказал друзьям, что пойдет покурить, вышел на балкон и больше в квартиру не вернулся. Когда обеспокоенные друзья хватились его, Сорин уже шагнул вниз. В 7.10 его доставили в 71-ю городскую больницу. Врачи поставили первоначальный диагноз – сотрясение головного мозга, ушибы внутренних органов. Однако позже оказалось, что все намного сложнее. Врачи констатировали перелом первого и пятого шейных позвонков, ушиб почек, полный паралич нижней части тела, частичный паралич рук. О трагедии с известным певцом стало известно в Комитете здравоохранения Москвы, руководство которого сообщило, что готово в случае необходимости предоставить дополнительную помощь и специалистов. Срочно был созван консилиум врачей и ведущих нейрохирургов города. В конце концов было решено прооперировать больного.

Операция длилась около пяти часов, проводил ее известный профессор А. Г. Оганезов. Был удален пятый шейный позвонок, вместо которого поставили трансплантат. В интервью газете «Московские ведомости» главврач 71-й городской больницы Ш. Гайнуллин сообщил: «Сначала подключили современную американскую дыхательную аппаратуру, но после операции Игорь стал дышать сам. Были предположения, что Сорин бросился с балкона в состоянии алкогольного опьянения, но я официально заявляю, что эти слухи не имеют под собой никаких оснований. У каждого больного, поступающего к нам по „Скорой помощи“, мы берем анализ крови на содержание в ней алкоголя. В крови Игоря его содержание – ноль. На присутствие наркотических препаратов тесты не проводятся…»

После операции Сорин пришел в себя, даже заговорил. На вопрос, сам ли он выбросился из окна или под воздействием чего или кого-либо, он ответил, что сделал это по своей воле. Несмотря на удачный исход операции, состояние Сорина оставалось очень тяжелым – он по-прежнему был парализован. Заведующий реанимационным отделением В. Фоняков в одном из интервью в те дни говорил: «В принципе, если бы не внутреннее повреждение спинного мозга, можно было бы рассчитывать на полное выздоровление. А так… если парень и выживет, то останется инвалидом…»

Чуда не произошло. 1 сентября в 18 часов 30 минут Игорь Сорин скончался. По словам О. Кушанашвили: «Я не верю в то, что Игоря кто-то подтолкнул с подоконника или еще что-то. Я разговаривал с врачом, который находился рядом с Игорем в момент смерти. Врач сказал, что он был в полном сознании перед смертью и уверял, что никто не виноват и что выбросился он из окна сам.

Другое дело, что в последнее время рядом с Сориным находились какие-то ублюдки. Где он с ними знакомился, не знаю. Но это были такие экземпляры! Они кричали: «Ты наш Курт Кобейн!» И, когда ранее Игорь вставал на подоконник и произносил: «Я улечу к звездам и там буду счастлив!» – эти ублюдки ему аплодировали. Я проклинаю себя за то, что не взялся в свое время за него жестко. Не устроил взбучку: дескать, так жить нельзя! Он же после «Иванушек» хотел сочинить нечто гениальное. Садился работать в надежде, что наутро появится хит. Но хит не появлялся, и Игорь очень расстраивался. Мы ему так и не объяснили, что не каждый день рождаются гениальные песни. Хотя его «Облака» считаю очень талантливым произведением. В этой песне Игорь, обращаясь к небу, спел: «Забери ты меня, забери, умоляю…» Так и получилось…»

Точную причину, почему все-таки Игорь Сорин выбросился из окна, теперь уже установить не удастся. Да это, собственно, и не нужно. Ясно одно: это случилось совсем не случайно и истоки этой трагедии гораздо глубже, чем виделось в первые дни после нее. И дело не в том, курил Сорин перед смертью «травку» или не курил, а в другом: он был слишком нетипичным для мира шоу-бизнеса человеком, но сил для того, чтобы изменить свою судьбу к лучшему, увы, не нашел. Не хватило запаса прочности.

Игоря Сорина похоронили на Кузьминском кладбище. Однако даже после смерти ему не давали покоя. Выяснилось, что у юного певца есть не только поклонники, но и враги. В самом начале марта 2002 года некие вандалы разбили памятник певцу и осквернили его могилу на Кузьминском кладбище. Этот инцидент не стал последним. За последующий год могила Сорина еще несколько раз подвергалась атакам вандалов. Около десяти раз уносили фотографию певца, дважды пытались… разрыть саму могилу. В итоге терпение родителей певца иссякло. В марте 2003 года газеты сообщили, что мама Игоря Сорина получила официальное разрешение перенести прах сына с Кузьминского кладбища на Ваганьковское. Гроб с телом кремировали и урну с прахом певца установили в колумбарии.

1 сентября – Иван ТРЕГУБОВ

За четыре месяца до развала СССР в Москве скончался спортсмен, который долгие годы был легендой этой страны. Мальчишки подражали ему во дворах, женщины восхищались его силой и красотой, а мужчины завидовали его славе и везению. Про этого человека писали в газетах, матчи с его участием транслировали по телевидению, а кинематографисты даже сняли художественный фильм, который стал одним из лидеров проката. И вот теперь, когда этот человек умер, ни одна центральная газета не написала об этом ни строчки. То ли по забывчивости, то ли потому, что тогда пришлось бы писать жестокую правду о том, что некогда знаменитый человек живет в обычном панельном доме с рядовой пенсией в 120 рублей. Просто унизительными деньгами для человека, который положил здоровье во славу своей Родины, которую он прославлял несколько лет подряд на многочисленных спортивных площадках многих стран мира.

Иван Трегубов родился в мордовском селе 19 января 1930 года и уже в раннем возрасте приобщился к конькам. Отец подарил сыну «снегурки», которые заботливая мать прикручивала к его валенкам веревками. И Иван с утра до позднего вечера не уходил с катка. Из-за этого даже не ходил в школу. Единственное, что он осилил, – три класса средней школы.

Когда началась война, Ивану было всего одиннадцать лет. Его отец и старший брат в первые же дни ушли на фронт, и вскоре на обоих пришли похоронки. Иван остался единственной опорой почерневшей от горя матери. Он вкалывал за троих с утра до глубокой ночи, пропадая на колхозных полях. Но беда не приходит одна. Какие-то завистники ночью прокрались к ним во двор и подожгли избу. Только чудом Иван и его мать сумели выскочить из горящего дома на улицу в одном исподнем. Кто это сделал, так и осталось неизвестным. После этого Трегубовы покинули родную деревню и уехали в Комсомольск-на-Амуре, где хорошо помнили Трегубова-старшего, два года проработавшего на стройке. Именно там Иван впервые познакомился с русским хоккеем – стал играть за заводскую команду.

В 1947 году Трегубова забрали в армию. Он попал в Хабаровск, где и должен был с головой окунуться в суровые армейские будни. Однако судьба распорядилась по-своему. В хоккейной команде Хабаровского окружного дома офицеров появилась вакансия: лучшего игрока клуба – Николая Сологубова – вызвали в Москву, играть за ЦДСА, и Трегубова взяли на это место. И не пожалели. Спустя короткое время Трегубов стал одним из лучших бомбардиров команды. Слава о нем с быстротой молнии распространилась по всему региону, а затем (благодаря письму друга Сологубова) дошла и до Москвы. И вскоре в Хабаровск пришла депеша: срочно командировать рядового Ивана Трегубова в столицу нашей родины. На дворе стоял закат сталинской эры – 1952 год.

Говорят, когда Трегубов узнал об этом, он чуть не заплакал. Причем не от счастья, а от страха. Его пугала далекая столица и новая популярная игра – канадский хоккей. Ведь он-то привык гонять по льду мячик, а тут придется толкать резиновую шайбу. Но делать было нечего: Трегубов был человеком подневольным, военнообязанным, поэтому должен был выполнять приказы начальства беспрекословно.

Тренер ЦДСА Анатолий Тарасов встретил новичка не слишком ласково. Вместо того чтобы поинтересоваться его самочувствием или тем, как он устроился, Тарасов спросил: «Почему задержался?» Вопрос этот был не случаен. Тарасов таким образом проверял новичка: если начнет оправдываться, нервничать – значит, из такого человека можно будет веревки вить. Если не стушуется – значит, человек не робкий, с таким ему будет трудно (прославленный тренер предпочитал людей с «гибким позвоночником» – ими легко управлять). Трегубова вопрос тренера не смутил, и он четко доложил ему о причинах своей задержки. Говорил спокойно, без тени какого-либо испуга или волнения. Трегубов, рано познавший на своих плечах груз ответственности, вообще никого не боялся и всегда говорил то, что думает. Тарасов понял это сразу, как только заглянул в глаза новичку. Что он подумал в тот миг, неизвестно, но вряд ли это были слова одобрения.

Несмотря на то что времени на адаптацию у Трегубова не было (ЦДСА хоть и занимал 1-е место, но станет ли он чемпионом, было еще не ясно), он сделал все возможное, чтобы удачно вписаться в прославленный коллектив. Для этого ему пришлось, что называется, пахать и пахать до седьмого пота. Он тренировался вместе с командой, а когда все уходили, оставался на льду еще на несколько часов и отрабатывал те приемы, которые у него менее всего получались. Огромную помощь ему оказывал Николай Сологубов. Это он уговорил тренеров команды не спешить делать скороспелые выводы по поводу Трегубова и лично натаскивал его на льду. Это он научил его силовой борьбе, да такой эффективной, что Трегубовым стал восхищаться даже Тарасов.

Вскоре в этом компоненте игры Трегубову уже не было равных не только в ЦДСА, но и вообще в первенстве СССР. А потом его слава вышла и за пределы родного отечества. Когда Трегубова через год привлекли к играм за сборную страны и он встретился с канадцами, те были в шоке. Они считались большими специалистами в силовых единоборствах, однако Трегубов умудрялся даже их переигрывать. За это канадцы прозвали его «Иваном Грозным».

И в ЦДСА, и в сборной Трегубов и Сологубов были друзьями «не разлей вода». Оба были защитниками, играли в одном звене, да к тому же еще дружили семьями. Болельщики иначе, чем «братья Губовы», этих двух богатырей не называли. Обыграть эту защитную связку редко кому удавалось на протяжении многих лет. Вместе они шесть раз становились чемпионами страны, четыре раза – чемпионами Европы, по одному разу – чемпионами мира и Олимпийских игр. А когда много лет спустя Господь призвал их к себе, оба легли в одну землю на Востряковском кладбище практически рядом друг с другом.

Однако с тренером ЦДСА Анатолием Тарасовым отношения у Трегубова так и не сложились. Как они не понравились друг другу в первый день своего знакомства, так у них отныне и повелось. Тарасов, конечно, и рад бы был избавиться от Трегубова, да уж больно хорошо тот играл. Только это и удерживало тренера от его увольнения из команды, хотя поводов к такому повороту событий было предостаточно. Например, Трегубов стал частенько нарушать режим – прикладывался к бутылке, – а для такого человека, каким был Тарасов, это было равносильно предательству на поле боя.

Ситуация не изменилась даже тогда, когда Трегубов женился и переехал к жене в подвальную комнату на Неглинной. Более того, вскоре и сама жена защитника Ольга стала участвовать в застольях мужа. Чтобы контролировать ситуацию, Тарасов решил ввести Ольгу в женсовет команды. Но Трегубов осадил тренера самым решительным образом. Когда Тарасов пришел к нему домой с этим предложением, он заявил, что его жена ни в какие женсоветы не пойдет. Тарасова это задело. «Я старший тренер, в конце концов!» – попытался он воздействовать на Трегубова аргументом, который частенько срабатывал в общении с другими подопечными. Однако с Трегубовым этот номер не прошел. Он заявил: «Ольга – моя жена, и в этом доме я хозяин!» В итоге Тарасов ушел от них несолоно хлебавши.

Уволить из команды Трегубова Тарасов не мог еще по одной причине: за того горой стоял Сологубов. А этого человека даже Тарасов побаивался – ведь Сологубов долгие годы был в ЦДСА капитаном команды, и товарищи по команде называли его «Полкачом» (прозвище от сочетания двух слов: «полковник» и «Полкан»). Как показало будущее, Тарасов опасался не зря.

В 1961 году именно с подачи Сологубова в команде был поставлен вопрос о несоответствии Тарасова занимаемой должности. Тренер настолько сильно достал игроков команды своим тяжелым характером и изнурительными тренировками, что они поставили перед руководством Министерства обороны вопрос ребром: либо мы, либо Тарасов. Начальство решило пожертвовать тренером. Правда, радовались хоккеисты недолго – уже через год Тарасова вернули в родную команду. Многие тогда еще удивлялись: при новом тренере Виноградове армейцы Москвы выиграли все возможные турниры, а тренера за это уволили? Однако повод все же был: при Виноградове в команде стала хромать дисциплина, что привело к ЧП, когда с турнира в Польше армейцы вернулись… вдрызг пьяными и даже не смогли сойти на перрон Белорусского вокзала, где их ждали толпы поклонников и журналисты.

Вернувшись в команду, Тарасов жестоко отомстил некоторым игрокам, кто ратовал за его увольнение год назад, – разом уволил их из команды. Под его горячую руку попал и Трегубов. Причем тот сам дал повод Тарасову для своего увольнения. ЦСКА тогда играл в Омске, выиграл игру, и Трегубов решил отметить это дело в ресторане. Однако, едва он успел опрокинуть в себя первую рюмку любимого им напитка – коньяка, как перед ним вырос Тарасов. Тут же, в ресторане, он устроил Трегубову публичный разнос и объявил, что тот уволен из команды. Когда ЦСКА вернулся в Москву, Тарасов поставил об этом в известность Федерацию хоккея СССР. А там смельчаков спорить с Тарасовым уже не нашлось. В итоге Трегубова на год отлучили от хоккея. И так поступили с игроком, который несколько месяцев назад на чемпионате мира был назван в тройке лучших игроков этого престижного международного турнира.

Трегубова выставляли из команды откровенно по-хамски. С него, столько лет приносившего славу как своему клубу, так и сборной (на чемпионатах мира его дважды называли лучшим защитником), стали требовать вернуть все, до нитки. Даже трусы с майкой. Но последняя на момент выдачи оказалась Трегубову мала, и он подарил ее знакомому офицеру. Трегубов предлагал оплатить потерю, но ему твердили: «Нам твои деньги не нужны! Верни майку!» Замену той майке Трегубов все-таки нашел, но унижение, которое он испытал, на долгие годы осталось занозой в сердце.

Когда увольняли Трегубова, его верный друг и партнер Сологубов даже пальцем не пошевелил, чтобы заступиться за товарища. Почему? Говорят, он и сам к тому времени уже устал от закидонов Трегубова (тот с годами все чаще стал «закладывать за воротник»), да и с Тарасовым устал пикироваться. Но это соглашательство, увы, не помогло Сологубову долго продолжать карьеру: в 64-м Тарасов и его уволил из команды за ненадобностью.

Этот скандал с Трегубовым стал поводом к появлению художественного фильма «Хоккеисты». Сценаристом его был писатель Юрий Трифонов, который дружил с «братьями Губовыми» и хорошо знал всю подоплеку происходивших в ЦСКА конфликтов. Тема была очень актуальной по тем временам, когда шла борьба с так называемым «культом личности» во всех сферах общества: с одной стороны, тренер-диктатор, которого люди за глаза называли «Сталиным в хоккее», с другой – игроки с независимыми и свободолюбивыми характерами. Консультантами в картину были приглашены извечные соперники армейцев – динамовцы Аркадий Чернышев и Виктор Тихонов. Причем первый был помощником Тарасова в сборной страны, но это роли не играло: оба они хоть и стояли на одном мостике, но друг друга недолюбливали. Тарасов за глаза даже называл Чернышева «Адька-дурачок». Так что этим фильмом Чернышев как бы возвращал Тарасову должок.

Сюжет фильма был прост и у большинства хоккейных болельщиков не оставлял никаких сомнений относительно прототипов героев. В столичную команду «Ракета» приходит новый тренер, который решает уволить из команды лучшего нападающего – ветерана команды. За этого игрока горой встает его друг и партнер по звену Анатолий Губанов (намек более чем прозрачный – на «братьев Губовых»). Он говорит тренеру те самые слова, которые Трегубов как-то сказал Тарасову: «Вы, конечно, тренер выдающийся, настоящий знаток хоккея, но вы не любите людей». В итоге этого конфликта побеждают игроки. В жизни, как мы знаем, все произошло наоборот: «братьев Губовых» уволили, а Тарасов остался.

Уйдя из ЦСКА, Трегубов еще некоторое время играл в хоккей в командах рангом значительно ниже: два года в куйбышевском СКА, потом столько же в воскресенском «Химике». В 65-м повесил коньки на гвоздь. Поскольку образование у него было никудышное (всего три класса сельской школы) и ничего иного, кроме как играть в хоккей, он не умел, его гражданская жизнь складывалась весьма неудачно. Трегубов все чаще стал выпивать в компаниях со случайными собутыльниками. Работу нашел себе соответствующую – стал грузчиком в лужниковском пивном баре около Малой арены. Катал бочки с пивом. Из них же и пил. Когда об этом узнало высокое начальство – а ему доложили, что Трегубова у пивбара фотографируют иностранные журналисты, – оно поступило весьма своеобразно: вместо того чтобы помочь человеку и устроить его на более престижную работу, оно надумало лишить его звания заслуженного мастера спорта. К счастью, в последний момент это решение было отменено. Однако с работой Трегубову так и не помогли.

Когда умерла первая жена Трегубова Ольга, многие знавшие «Ивана Грозного» посчитали, что и его вскоре постигнет то же. Но судьба улыбнулась бывшему чемпиону. Встретилась ему на жизненном пути женщина (кстати, тоже Ольга), которая полюбила его и не побоялась связать с ним свою судьбу. В начале 70-х они поженились. И произошло чудо – Трегубов бросил пить. С тех пор до самой смерти он не знал даже запаха спиртного.

Начало 90-х Трегубов встретил простым пенсионером с пенсией в 120 рублей. Родной клуб ЦСКА, которому он принес столько славы, его практически забыл (даже на юбилей не позвали). Районные власти предлагали ему тренировать детей, но Трегубов колебался. Однажды уже попробовал и обжегся – приходилось быть больше не тренером, а выбивалой, сторожем, подметальщиком. Но с детьми работать очень хотелось. Не довелось…

С Сологубовым, который ушел из хоккея в том же 65-м, Трегубов продолжал поддерживать хорошие отношения. Они вместе справляли праздники, посещали хоккейные матчи родного им ЦСКА. У Сологубова жизнь в последние годы тоже складывалась не ахти как – он работал сторожем в гараже. Но на судьбу не роптал – не привык. Умер Сологубов в 1988 году. Его смерть стала для Трегубова настоящим потрясением. Видимо, тогда у него и появились первые симптомы страшной болезни.

Прославленный советский хоккеист, прозванный зарубежными специалистами за мощь и силу «Иваном Грозным», умер от рака легких 1 сентября 1991 года. Умирая, он попросил свою жену и друзей выполнить только две его просьбы: похоронить его на Востряковском кладбище рядом с его другом и бывшим партнером по команде Николаем Сологубовым и чтобы на его похоронах не было прославленного тренера Анатолия Тарасова. Эти просьбы были выполнены, поскольку, во-первых, такова была воля умирающего, и во-вторых – все прекрасно знали всю подноготную этих пожеланий. И теперь «братья Губовы» лежат рядом, как некогда сидели на одной спортивной скамейке в одной прославленной команде, которой они отдали лучшие годы своей жизни.

2 сентября – Борис БРУНОВ

Этот человек долгие годы считался одним из лучших конферансье на советской эстраде, достойным продолжателем славных традиций жанра конферанса. Без его участия не обходился ни один правительственный концерт, ни одно мало-мальски значительное представление, где выступали признанные звезды советской эстрады. Так продолжалось почти полвека. Но потом великая страна распалась, а с ней ушел в небытие и жанр конферанса. И когда спустя несколько лет этот человек скончался, в газетах написали, что умер «последний конферансье Советского Союза».

Борис Брунов родился в Тбилиси в июне 1922 года в актерской семье: его родители были обрусевшими итальянскими цирковыми актерами, которые владели многими жанрами. Однако преимущественно они работали на проволоке и сверхметко стреляли из ружей по мишеням. Естественно, у ребенка, отпрыска цирковой династии, дальнейшая судьба была предопределена – только манеж. И в 10 лет Борис впервые вышел на арену цирка в одном номере со своими родителями. С этого момента и начался фактический трудовой стаж Брунова.

Цирк был вторым домом Брунова на протяжении нескольких лет. За эти годы он освоил многие жанры: жонглирование, акробатику, игру на концертино и ксилофоне. Кроме этого, именно цирк привил ему чувство публичности, непринужденности и раскованности, которые впоследствии очень пригодятся Брунову в его дальнейшей артистической деятельности.

Буквально накануне войны Брунова призвали в армию. Служить ему довелось на флоте, но и там он не забывал об актерстве – выступал в художественной самодеятельности. В основном это был конферанс, которым Брунов владел мастерски. Сослуживцы его так и звали – «мастер художественной травли». «Травля» – это вранье на флотском жаргоне. В ансамбле песни и пляски Тихоокеанского флота была концертная группа, с которой Брунов и ездил как конферансье. В конце июля 1945 года в Москве состоялся конкурс всех флотских ансамблей, на котором коллектив Брунова занял первое место. Однако вместо обещанной призовой поездки по странам социалистического лагеря участникам ансамбля пришлось отправляться в другое «турне»: им выдали автоматы, гранаты, пулеметы и на эсминце отправили на войну с Японией. К счастью, длилась эта война недолго – меньше месяца.

В 1948 году Брунов демобилизовался и устроился работать конферансье в Приморскую филармонию. Большинство своих монологов он брал либо из газет и журналов, либо из репертуаров столичных гастролеров. Добавлял туда что-то от себя – и номер был готов. Его тогдашним гастрольным маршрутам могли позавидовать многие звезды эстрады: он выступал на Сахалине, на Камчатке, на Чукотке и еще в доброй сотне мест, большая часть из которых даже не была обозначена на карте. Так продолжалось два года. А потом случайно в их края приехала Рина Зеленая, и Брунову доверили вести ее концерт. Конферанс Брунова настолько понравился столичной артистке, что она посоветовала ему попытать счастья в Москве. «Я думаю, с вашим талантом вам это удастся», – сказала Зеленая. И Брунов, собрав свои нехитрые пожитки, отправился в столицу.

Поскольку больших денег у него не было, Брунов снял крохотный угол за пределами города – в Малаховке. И каждый день ездил в столицу на электричке в поисках работы. Однако первое время ему откровенно не везло – его никуда не брали. В Москонцерте сказали, что у него слабенький репертуар, в Обществе глухих – что у них нет свободных единиц, а в Обществе слепых – что он невыразителен. Однако возвращаться назад Брунову было стыдно, и он стал перебиваться случайными заработками. В итоге года два ему пришлось мотаться по концертам, которые предлагали разные люди. И только в 1952 году удача наконец улыбнулась ему – его взяли в Гастрольбюро СССР. Концертную ставку ему положили в 7 рублей 50 копеек. Не ахти какие деньги, но зато теперь у Брунова была постоянная работа. Однако первое время она приносила больше расстройства, чем радости.

Самый кошмарный случай произошел с Бруновым в ноябре того же 52-го, когда Рина Зеленая пригласила его выступить на концерте, посвященном ее 50-летию. Брунов не мог отказать актрисе, которая была его «крестной мамой» на эстраде. Однако лучше бы он отказался. Когда Брунов вышел на эстраду, чтобы исполнить пародийный номер, он увидел в первых рядах целое созвездие выдающихся артистов – Сергея Лемешева, Ивана Козловского, Игоря Ильинского, Эмиля Гилельса, Игоря Моисеева. От этого «иконостаса» Брунов так растерялся, что провалил выступление – постоянно запинался, путая слова. Наконец с горем пополам ему удалось закончить свое выступление, после чего он в полной прострации буквально убежал за кулисы. Там его нашел известный чтец Сергей Балашов и попытался успокоить. «Молодой человек, – сказал Балашов, – прежде чем выходить на такую аудиторию, вы должны соизмерять свои желания и возможности. Хотеть выступить – это одно. А вот нужно ли это делать – совсем другое».

После этого случая Брунов заболел – почти полгода мучился экземой в виде волдырей, которые выступили на его теле от сильного нервного расстройства.

В том же 1952 году в жизни Брунова появилась женщина, ставшая впоследствии его женой на всю дальнейшую жизнь. Звали девушку Маша, и она была манекенщицей в Доме моделей на Кузнецком мосту. Брунов увидел ее случайно: скуки ради зашел в Дом моделей, благо это было совсем рядом, и увидел свою будущую жену. Маша была очень эффектная и красивая девушка, ее расположения добивались многие известные люди. Например, Зиновий Гердт, который, собственно, и познакомил Марию с Бруновым, поскольку они оказались в одной компании. У него и в мыслях даже не было, что какой-то провинциал без кола и двора сможет произвести впечатление на такую девушку. Но именно так и вышло. Брунов и Маша стали встречаться, несмотря на то что многие считали их роман какой-то аномалией. Ну не смотрелись они вместе: эффектная Мария и отнюдь не красавец Брунов. А что получилось: в начале 1953 года молодые решили пожениться.

Как рассказывал сам Брунов, когда об этом узнал Гердт, он тут же примчался к Маше и начал уговаривать ее изменить решение. «Ты что, с ума сошла? – говорил Гердт девушке. – Выходить замуж за этого жлоба? Да у него же ничего за душой нет – ни квартиры, ни машины. Машенька, не торопись. Мы тебе генерала найдем». Но девушка осталась глуха к призывам своего бывшего кавалера.

Брунов планировал свадьбу на март месяц: в женский праздник у него было запланировано аж 17 концертов, что должно было принести неплохой доход, на который жених собирался устроить приличную гулянку и купить невесте хороший подарок. Но все испортила смерть «вождя всех времен и народов», последовавшая 5 марта. В итоге концерты были отменены, и Маша осталась без подарка. А свадьбу пришлось сыграть чуть позже и уже с более скромными затратами.

Чтобы его молодая жена ни в чем не нуждалась, Брунов работал не покладая рук. С гастролями он объездил почти весь Советский Союз, а в 55-м побывал даже на дрейфующей станции «Северный полюс-4». Это было впервые в истории – концерт при минус 45 градусах. А еще Брунов был первым артистом, который вышел на сцену Кремлевского Дворца cъездов. Этим концертом открывался КДС, и в зале сидели строители Дворца и все тогдашнее Политбюро во главе с Никитой Хрущевым. Но это выступление закончилось скандалом. Когда после вступительного монолога Брунов произнес: «А теперь прошу занавес!», устроители по ошибке нажали не ту кнопку и вместо занавеса из ткани на сцену стал опускаться противопожарный щит из цемента весом в несколько тонн. Можно себе представить, что пережили тогда высокопоставленные зрители, сидевшие в партере!

А однажды Брунов едва не пострадал из-за своей популярности. Они тогда с женой жили в коммунальной квартире, где у них был сосед – запойный пьяница. Причем он был таким пропащим алкоголиком, что, когда он пьяный валялся в общей ванной, женщины никак на него не реагировали, а спокойно себе мылись. И вот однажды его жена, простая деревенская женщина, подошла к Брунову и попросила пропесочить выпивоху в каком-нибудь концерте. Артист согласился, тем более что ближайшее его выступление было запланировано на следующий день и должно было транслироваться по телевидению. В том концерте Брунов спел несколько сатирических куплетов, один из которых посвящался его соседу. После концерта счастливый Брунов позвонил домой, чтобы поинтересоваться реакцией соседа. А жена ему сообщает: мол, домой лучше не приходи – соседи ждут тебя с кочергой в прихожей. Брунов был в шоке: он ожидал, что его куплеты не понравятся соседу, но чтобы до такой степени!.. В итоге ему пришлось целую неделю ночевать у друзей.

К началу 60-х Брунов уже считался одним из самых известных эстрадных артистов страны. Его постоянный автор Матвей Грин отмечал, что у Брунова присутствует удивительное, никогда не подводившее его чутье на реакцию зрителей. Брунов умел вовремя вставить остроумную реплику, «обыграть» неожиданную ситуацию, рассказать анекдот. Правда, импровизационный дар и острота реакции не могли до конца раскрыться в условиях строжайшей цензуры, когда отступление от утвержденного текста грозило серьезными неприятностями. Вот почему со временем его собственные «разговорные» номера становились все короче, а развернутые фельетоны уходили в прошлое, уступая место коротким злободневным репризам, куплетам.

В начале 60-х, когда у Бруновых родилась дочка Мила, им наконец дали отдельную жилплощадь: они поселились в Каретном ряду, причем у них был общий балкон с Леонидом Утесовым. Говорят, этим переселением Брунов был обязан председателю Совета Министров СССР Алексею Косыгину, с которым он подружился после того, как близкий друг его детства женился на дочери Косыгина. Но у этой дружбы было много завистников. Однажды кто-то из них прислал Косыгину письмо, в котором сообщал премьеру, что «Брунов спекулирует вашим именем и на всех углах козыряет дружбой с вами». К счастью, Косыгин в эту ложь не поверил.

В конце 60-х Брунов поступил на Высшие режиссерские курсы при ГИТИСе, чтобы иметь диплом режиссера эстрады и массовых зрелищ. Поводом к такому шагу послужил один случай. Как-то Брунова пригласили стать сорежиссером Декады дней России в Киргизии. Режиссером представления был назначен один известный человек из Ленинграда, но у него вырваться в Киргизию не получилось – он уезжал в служебную командировку в Париж. И тогда всю работу по режиссуре он взвалил на плечи Брунова, оставив ему свои рекомендации на бумаге. Но Брунов в эту бумагу так ни разу и не заглянул, поставив представление по собственному плану. Республиканскому руководству увиденное так понравилось, что они присвоили Брунову звание заслуженного артиста Киргизии. Однако гонорар за декаду достался тому самому режиссеру, который уехал в Париж. А когда Брунов робко поинтересовался, почему вышло именно так, ему ответили: «Но вы ведь не профессиональный режиссер». Вот тогда Брунов и подал документы на режиссерские курсы.

Закончив курсы в 1971 году, Брунов в течение последующих лет поставил сотни всевозможных фестивалей, декад, праздников, проводившихся по всей стране. Этот опыт стал поводом к тому, чтобы в 1983 году назначить Брунова художественным руководителем столичного Театра эстрады. До этого эту должность занимал Александр Конников, но он, что называется, сгорел на работе. На каком-то конкурсе молодых исполнителей было принято несправедливое решение в отношении балета Театра эстрады, из-за чего Конников так расстроился, что его прямо в рабочем кабинете разбил паралич.

Стоит отметить, что Брунов поначалу отказывался от руководства Театром эстрады, поскольку был абсолютно доволен своим тогдашним положением. Он зарабатывал на эстраде до 1000 рублей в месяц, в то время как в директорском кресле ему полагалось только 300 рублей. Но его вызвали в Моссовет и стали стращать: мол, это такая честь – быть руководителем столичного театра, а вы про какие-то деньги! Но Брунов продолжал стоять на своем, приведя убойный аргумент: «Я не член партии». На что ему ответили: «Но вы идеологически правильно мыслящий человек». В итоге сошлись на компромиссном варианте: Брунов согласился стать директором Театра эстрады на полставки, что позволяло ему продолжать концертную деятельность. Но когда в начале 90-х развалился Москонцерт, Брунов переключился на руководящую работу полностью.

Когда развалился и Советский Союз, для отечественной культуры наступили трудные времена. Театр эстрады не стал исключением: концерты там проходили все реже и реже, что вполне объяснимо – в смутные времена людям не до представлений. А поскольку Брунов привык всегда быть в гуще событий, он сделал вполне логичный шаг – пошел на сближение с новой властью. Он вошел в политический блок «Наш дом – Россия», подружился с тогдашним первым заместителем председателя Совета Министров России Владимиром Шумейко. В 96-м, во время выборов президента России, Брунов был доверенным лицом у Бориса Ельцина. Помимо этого, Брунов имел еще несколько должностей: был членом комиссии по госпремиям, заместителем председателя правления ЦДРИ, членом правления Российского фонда мира, вице-президентом Союза российских эстрадных деятелей.

Оставаясь на посту руководителя Театра эстрады, Брунов старался сохранить в нем те традиции, которые были заложены еще его предшественниками. И хотя новое время диктовало свои правила, Брунову каким-то образом удавалось не допустить на сцену своего театра ни пошлости, ни эпатажа, ни эротики.

В июне 1997 года Брунову исполнилось 75 лет. Юбилей он встретил в прекрасном расположении духа: был так же энергичен, весел, остроумен. Самый дорогой подарок сделал юбиляру президент России Ельцин – это была новая квартира. Увы, но обжиться на новом месте Брунову было не суждено.

Глядя на пышущего энергией юбиляра, никому даже в голову не могло прийти, что через три месяца его не станет. Но уже тогда, в дни юбилея, люди посвященные знали, что Брунов болен – у него был рак желудка. Судя по всему, предпосылки к этой болезни появились у него еще в годы его активной гастрольной деятельности. Все эти переезды, гостиницы, еда на скорую руку отнюдь не способствуют поддержанию здоровья. К тому же Брунов любил курить, причем не обычные сигареты или папиросы, а кубинские сигары. И хотя сигары очень гармонировали с внешним видом Брунова, их разрушительное влияние на организм от этого не становилось слабее.

В дни юбилея артиста многие печатные органы откликнулись на это событие, напечатав на своих страницах интервью с Бруновым. Одна из таких публикаций называлась «Однажды я чуть не умер от страха». По злой иронии судьбы, именно от страха Брунов и скончался. Буквально за неделю до поступления Брунова в больницу умер Юрий Никулин, жизнь которого не смогли спасти даже светила медицины. И когда в начале сентября Брунов лег в ЦКБ, чтобы ему сделали операцию на желудке, он боялся повторения той же истории. Итог этого: ночью 2 сентября у него наступила смерть от разрыва сердца. Но это было даже к лучшему. Оказывается, у Брунова был обнаружен рак желудка в последней стадии, и внезапная смерть от сердечного приступа была для него избавлением от более страшного конца.

Борис Брунов был уникальным явлением в отечественной эстраде. Может быть, даже единственным таким человеком. Не певец, не музыкант, не дирижер, не танцор, но был известен всем и каждому. Он пережил шестерых генеральных секретарей ЦК КПСС и с каждым был в хороших отношениях. И это при том, что Брунов никогда не состоял в рядах КПСС! Видимо, была в нем какая-то аура, которая помогала ему быть одинаково почитаемым и любимым в любой аудитории: начиная от рядовой доярки и заканчивая генеральным секретарем.

3 сентября – Евгений МАРТЫНОВ

Этот композитор и певец был гордостью советской эстрады. Выходец из простой семьи, он сумел с отличием закончить музыкально-педагогический институт, где тамошние преподаватели дали ему прозвище Подарок за его уникальный талант. Спустя несколько лет после окончания института этот человек приехал в Москву и сделал стремительную карьеру певца и композитора, став уже настоящим подарком для миллионов советских людей. Его чистые и светлые лирические песни чуть ли не ежедневно звучали из всех ретрансляторов, даря слушателям радость и веру в светлое завтра.

Евгений Мартынов родился 22 мая 1948 года в городе Камышине Волгоградской области. Его отец – Григорий Иванович – был музыкантом-самоучкой, который привил любовь к музыке и своим детям: сыновьям Евгению и Юрию. Но поскольку Евгений был старшим, музыкальные способности в нем проявились чуть раньше. Сначала он с восхищением слушал игру отца на аккордеоне, а когда малость подрос, стал обучаться игре сам. Когда ему исполнилось 11 лет, отец купил ему настоящий аккордеон. Уроки игры на нем Евгений брал у отца, а также у профессионального учителя-аккордеониста.

В 1962 году Мартынов закончил восьмилетку и поступил в Артемовское музыкальное училище на дирижерско-духовое отделение. Он обучался игре на кларнете в классе Бориса Петровича Ландаря. Именно там Мартынов написал свои первые собственные произведения: романс для кларнета и фортепиано, скерцо для кларнета и фортепиано, прелюдию для фортепиано… И уже к 4-му курсу Мартынов вырос в уважаемого всеми музыканта: его фотография красовалась на студенческой Доске почета, ему выплачивалась повышенная стипендия как отличнику учебы, он стал лауреатом училищного конкурса на лучшее исполнение произведений советских композиторов.

В 1967 году Мартынов закончил училище и отправился в Киев, поступать в Киевскую консерваторию имени П. И. Чайковского. Причем родители отговаривали сына от поездки туда, сомневаясь, что он сумеет пройти огромный конкурс. Дескать, в Донецке или Харькове поступить куда легче. Но Евгений был человеком азартным. Да и училище он закончил с отличием. В итоге в консерваторию он поступил с первого захода. Правда, уже в сентябре ему пришлось переводиться в другое учебное заведение, поскольку жить в консерваторской общаге было невыносимо: полчища тараканов, вечно пьяные соседи-студенты. С помощью отца, который лично отправился в Министерство культуры Украины, Евгению удалось перевестись в Донецкий музыкально-педагогический институт.

С первых же дней своего пребывания в донецком институте Мартынов заработал от тамошних преподавателей прозвище Подарок. Оно родилось не случайно. Мартынов действительно оказался настоящим подарком судьбы для этого института, где талантливых студентов было раз-два и обчелся. А Мартынов буквально поражал всех своей одаренностью. В апреле 1970 года руководство института даже направило его родителям благодарственное письмо.

Путь к славе начался для Мартынова в 1972 году, когда он из Донецка, где работал руководителем эстрадного оркестра НИИ взрывоопасного оборудования, отправился в Москву к популярной певице Майе Кристалинской. Целью поездки было показать ей несколько песен, написанных Мартыновым. В итоге Кристалинская отобрала для себя одну песню – «Березка». И с успехом ее исполнила.

С самой лестной рекомендацией от Кристалинской Мартынов отправился в «Росконцерт». Там его прослушали, остались довольны услышанным и решили испытать Мартынова в качестве солиста-вокалиста в сборной эстрадной программе. Правда, первые два месяца новичок должен был отработать бесплатно. Но он согласился, поскольку выбора просто не было. И поехал в свои первые гастроли – по Дальнему Востоку. На дворе стоял июнь 1972 года. В тот эстрадный десант вошли многие звезды тех лет: Лев Лещенко, Валентина Толкунова, Геннадий Хазанов, Светлана Моргунова и др.

Самой известной песней в репертуаре Мартынова была «Баллада о матери», которую он написал год назад на стихи Андрея Дементьева. Эта песня сразу легла на душу простого слушателя, чего нельзя было сказать о представителях композиторского цеха. Например, Тихон Хренников, выступая на Объединенном пленуме правлений Союза композиторов СССР и Союза композиторов РСФСР, упоминая о Евгении Мартынове, сказал, что это «композитор, не лишенный способностей, но упорно культивирующий надрывно-душещипательные мелодические обороты и мелодраматизм».

В 1973 году Мартынов был зачислен в штат артистов эстрадного оркестра «Советская песня» при «Росконцерте». Ему установили концертную ставку солиста оперетты и эстрады в размере 13 рублей, а также разовую инструментальную ставку артиста эстрадного ансамбля в размере 6 рублей. В июне того же года Мартынов отправился на Всесоюзный конкурс исполнителей советской песни в Минске и стал там лауреатом. За исполнение песни «Баллада о матери» Мартынов также был удостоен приза зрительских симпатий.

Не успел к Мартынову прийти первый успех, как судьба начала испытывать его на прочность. Началось все с того, что в ноябре 73-го врачи диагностировали у Мартынова «переутомление голосовых связок» и предписали ему полное двухнедельное молчание и трехмесячное воздержание от пения. А едва к нему вернулся голос, как пришла новая напасть – его решили призвать в армию. Но Мартынову повезло: поскольку он уже к тому времени был достаточно популярен, Союз композиторов взял его под свою опеку и сумел уберечь от службы. Как выяснилось, не зря. В декабре 1974 года песня Мартынова «Баллада о матери» в исполнении Софии Ротару стала финалисткой «Песни-74». А в июне 1975 года уже сам Мартынов был отправлен представлять советское искусство на фестиваль «Братиславская лира». Он исполнил там свою новую песню «Яблони в цвету» и был удостоен главного приза – «Золотая лира-75». После этого фирма грамзаписи «Мелодия» «разродилась» первым миньоном певца, в который вошли три песни: «Яблони в цвету», «Лебединая верность», «Наш день». В декабре 1975 года «Лебединая верность» стала финалисткой «Песни года» – ее вновь исполняла София Ротару.

В 1976 году последовала новая победа: Мартынов получил серебряную медаль на международном конкурсе исполнителей эстрадной песни «Золотой Орфей» в Болгарии, где он исполнил две болгарские песни и свою «Аленушку». Это был успех с большой буквы. Однако житейской неустроенности Мартынова он не изменил: лауреат престижного конкурса продолжал обитать в съемной квартире, в которой не было даже пианино. Он все так же записывал где-то в дороге и в гостиницах ноты на клочках ненотной бумаги. Записывал, чтобы, добравшись наконец где-нибудь к инструменту, выплеснуть из души чудесную мелодию, давно просившуюся наружу. Так могло продолжаться и дальше, если бы не выручил Иосиф Кобзон. Однажды после очередного совместного концерта Кобзон вызвался подбросить Мартынова до дома. А тот внезапно заявил, что он сегодня ночует… на Курском вокзале. И на следующее утро Кобзон повел коллегу к секретарю ЦК ВЛКСМ Борису Пастухову, от него – к зампреду Моссовета Коломину. Через неделю Мартынов внес необходимый задаток в жилищно-строительный кооператив, а через полгода получил ордер на новую двухкомнатную квартиру в доме № 32 по Большой Спасской улице.

В 1976 году Мартынов ушел из «Росконцерта» – строгий гастрольный график стал сковывать его творческую активность – и устроился музыкальным консультантом в издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия». Это была чисто условная работа, за которую артисту платили… 6 рублей в месяц. В те годы ведь каждый трудоспособный гражданин должен был где-нибудь работать, в противном случае его могли упечь за решетку за тунеядство. Вот Мартынов и пошел в консультанты, а на самом деле вкалывал на другом поприще – как певец и композитор.

В конце 70-х Мартынов был уже суперпопулярным артистом, его песни распевала вся страна. О том, каковы были масштабы этой славы, говорит случай, произошедший с ним в апреле 78-го. Мартынов тогда участвовал в концерте для делегатов съезда ВЛКСМ, после которого был устроен шикарный банкет. Мартынов там, естественно, выпил любимой им водки и в таком виде сел за руль своего «жигуленка» (вместе с ним в машине был и его родной брат Юрий, тоже подшофе). Однако далеко уехать братья не смогли: Евгений попытался выехать из тесного бокса на улице и врезался в столб. Никто в этой аварии не пострадал, разве что машина оказалась слегка помятой да столб накренился в сторону. А тут откуда ни возьмись появились сотрудники ГАИ. Они приказали братьям вылезать из «жигуленка» и перебираться к ним в «воронок». Юрий возмутился: «Да вы что, не узнаете, кто перед вами? Да это же Мартынов! „Яблони в цвету“, „Аленушка“, не помните?» Но стражи порядка то ли не поверили, то ли любили другую музыку.

Короче, братьев привезли в отделение милиции. А там Мартынов взял да и устроил бесплатный концерт – прямо в «обезьяннике» стал распевать во все горло свои песни. Естественно, народ узнал его и начал возмущаться: за что, мол, артиста арестовали? Пришел начальник отделения, глянул на все это дело, устроил нагоняй своим бестолковым подчиненным и забрал Мартыновых к себе в кабинет. А там, как положено, полный набор: водка, закуска, магнитофон… Домой братьев развезли в милицейской машине уже к ночи, с песнями. А «Жигули» Евгения на следующий день отремонтировали в том же отделении милиции тамошние мастера.

В августе того же 78-го Мартынов женился. Его супругой стала 19-летняя киевлянка, студентка 2-го курса фортепианного отделения Киевского музыкального училища Эвелина Старанченко, с которой он познакомился более года назад (до этого у Мартынова был фиктивный брак с одной москвичкой). Стоит отметить, что практически все друзья и коллеги Мартынова отнеслись к его выбору скептически: им показалось, что девушка просто хочет охмурить популярного артиста, а он, слепец, этого не видит. Мартынову попытались «открыть» глаза, но он предпочел сделать все по-своему. Полтора года он встречался с Эллой, после чего сделал ей предложение. Свадьбу молодые гуляли в одном из роскошных ресторанов Москвы – «Прага». В конце банкета Мартынов преподнес гостям шикарный сюрприз: в течение получаса пел свои старые и новые шлягеры. Присутствующие были в восторге.

Несмотря на то что отныне рядом с Мартыновым появилась законная жена, многочисленная армия поклонниц у него так и не убавилась. Их стало даже еще больше, и иные из них устраивали настоящие паломничества. Они приезжали в Москву из разных городов страны с чемоданами и раскладушками и ночевали прямо у двери квартиры своего обожаемого кумира. Все надеялись, что он бросит жену и свяжет свою судьбу с кем-то из них. Но Мартынов бросать жену не собирался.

Другие поклонницы были не столь навязчивы и свою любовь к кумиру выражали более спокойно. Например, присылали ему посылки, где были: вязаная одежда, варенье, пироги, альбомы, посвященные Мартынову, и даже стихи о нем и для него.

Однако встречались и такие, кто замышлял против Мартынова дела совсем недобрые. Одна из таких историй могла завершиться трагически.

В тот день Мартынов ужинал в любимой «Софии». К нему за столик подсел незнакомый мужчина. Он сообщил, что давно является поклонником его таланта и даже свою новорожденную дочь назвал Евгенией. Эти слова тронули Мартынова до глубины души, тем более что он был уже навеселе. А мужчина продолжал: мол, я так рад этой встрече, надо это дело отметить. И повел его к своему столику. Там они разлили по бокалам шампанское, чокнулись, Мартынов выпил… и больше ничего не помнил. Оказывается, мужчина был профессиональным вором, который подмешивал своим жертвам в спиртное сильнодействующее снотворное. И в «Софию» он специально пришел, чтобы «поймать» Мартынова, про которого точно знал, что он входит в число самых высокооплачиваемых композиторов Советского Союза (это была сущая правда: раньше в этом ранге пребывал Арно Бабаджанян, которого сменил Давид Тухманов, а его уже Мартынов, получавший в месяц до 15 тысяч рублей). Доведя Мартынова до нужной «кондиции», преступник вывел его на улицу и довел до ближайшего подвала в подъезде одного из домов. И там основательно «выпотрошил» артиста: снял у него с руки золотой перстень (награду за победу на «Братиславской лире»), швейцарские часы, забрал кожаную куртку, американский ремень и всю наличность. На следующий день Мартынов, конечно, заявил в милицию, но преступника того так и не нашли – он, видимо, уже покинул столицу или залег на дно.

Как и положено популярному исполнителю, про Мартынова в народе ходили самые невероятные слухи. Например, говорили, что он женат на дочери Героя Советского Союза Александра Покрышкина, что прославленный маршал авиации подарил ему самолет, на котором он регулярно летает… на дачу к Брежневу. Еще судачили о его баснословных гонорарах, импортных «тачках» и загулах в ресторанах. Кстати, последние действительно имели место быть. Особенно привечал Мартынов ресторан «София», что на площади Маяковского. И чаще всего сам платил за весь стол, хотя его соседями были люди не бедные.

В декабре 1978 года, после двухлетнего перерыва, Мартынов снова объявился в финальной «Песне года». Правда, не в качестве исполнителя (туда его категорически не приглашали после того, как теленачальница Стелла Жданова заявила, что «у Мартынова лицо не артиста, а приказчика, ему бы до революции в полосатых штанах в трактире служить»), а в качестве автора: их с Дементьевым песня «Отчий дом» прозвучала в исполнении все той же Софии Ротару и Карела Готта.

Тем временем до конца 70-х у Мартынова появилось пять миньонов. А в 1979 году вышел долгожданный «гигант», но его успех оказался гораздо меньшим, чем предполагалось. С этого момента «Мелодия» вновь перешла на выпуск исключительно мартыновских миньонов – у них и тираж был больше и успех выше. В 1980 году Мартынов стал лауреатом премии Ленинcкого комсомола (за личный вклад в развитие молодежной комсомольской песни). В том же году он вступил в ряды КПСС.

Летом 1980 года распался творческий дуэт Евгения Мартынова и Андрея Дементьева. Развела их банальная ссора. Мартынов договорился с председателем Гостелерадио Сергеем Лапиным о встрече (речь должна была идти о показе по ТВ их новых песен), позвонил Дементьеву с тем, чтобы он тоже с ним пошел, но тот сослался на занятость: дескать, иду на концерт заезжего гастролера. И Мартынов не сдержался: высказал поэту все, что о нем думает, после чего швырнул телефонный аппарат на пол, ушел в свою любимую «Софию» и там напился. На этот раз он был там один, без приятелей, и метрдотель позвонила его родственникам, сказав, что у композитора, видно, неприятности и что им следовало бы подъехать забрать его, ибо она своего любимого артиста таким никогда не видала и он еще, чего доброго, совсем свалится с ног.

После разрыва с Дементьевым Мартынов стал работать с другими поэтами: Михаилом Пляцковским и Робертом Рождественским. Однако, нисколько не умаляя достоинств этих поэтов, стоит отметить, что песни, рожденные в этом содружестве, все-таки имели меньший успех, чем те, которые создал тандем Мартынов—Дементьев. Хотя и среди них были безусловные шлягеры: «Посидим по-хорошему», «Мамины глаза», «Если есть любовь».

В 83-м в семье Мартыновых случилось два радостных события: у них родился сын Сергей и Евгения наконец приняли в Союз композиторов СССР. До этого он несколько раз пытался пробиться туда, но каждая из этих попыток заканчивалась неудачей. Недоброжелателей и завистников среди коллег у Мартынова было, что называется, выше крыши. Но в 83-м дело сдвинулось с мертвой точки. Рекомендации для приема в Союз Мартынову согласились дать мэтры советской эстрады – Марк Фрадкин и Никита Богословский.

В 1987 году Мартыновы сменили и место жительства – из «двушки» на Большой Садовой переехали в четырехкомнатные хоромы на улице Гарибальди. Казалось бы, живи и радуйся! Однако…

С конца 80-х советская эстрада вступила в полосу своего кризиса. На авансцену сначала вышел рок-н-ролл, в результате чего любовная лирика, которую писал и исполнял Евгений Мартынов, стала никому не нужна. А уж когда на сцену хлынули так называемые «фанерщики», тут у Мартынова и вовсе руки опустились. Нет, он продолжал активно работать, выступать, но былой радости этот процесс ему уже не доставлял. В конце 80-х он жаловался брату: «Вчера отработал в подмосковной „сборной солянке“… Знаешь, публика становится какой-то все более чужой… Нельзя сказать, что я прохожу плохо… Но в зал лучше не вглядываться: глаза на тебя смотрят уже не те, лица тоже не родные, жвачку жуют, курят, разговаривают во время концерта, кричат что-то, ходят по залу… Правда, со мной выступали певцы и певицы какие-то левые – в цепях, полуголые, я даже имен их не знаю, а в зале такой гвалт и визг поднялся, что еле-еле милиция всех угомонила. Да, эта публика пришла уже не на Мартынова… Вот я и думаю: мы с тобой слушаем Уитни Хьюстон, Хулио Иглесиаса, Барбару Стрейзанд, восхищаемся их культурой пения и аранжировками песен, а ведь в нашей молодежной эстраде к этому даже тяги нет… Только что прослушал опять пластинку Ширли Бесси. Это ведь конец света! Можно сказать, что люди творчеством занимаются. А тут же мрак, что стало твориться! Толпа вчера ревет, на сцену лезет, милиция ее оттуда сбрасывает… Сумасшедший дом какой-то, и все!..»

Да, по части культуры наша эстрада конца 80-х представляла собой жуткое зрелище. Объяснение тому было простое: что называется, дорвались. Получили свободу выше крыши, а что с ней делать – никто толком не знал. Вот и упражнялись, кто как мог и умел. Как будто Леонид Утесов, Клавдия Шульженко или те же София Ротару, Алла Пугачева, Евгений Мартынов жили сто лет назад.

После всех переживаний, которые свалились на него в те годы, Мартынов зимой 1988 года решил подлечиться: по совету друзей-космонавтов прошел полное медицинское обследование в Звездном городке. Вышел оттуда совсем другим человеком – помолодевшим, повеселевшим. Нотная тетрадь, которую он туда с собой прихватил, была вся исписана новыми произведениями. Однако никому они оказались не нужны. И спустя несколько месяцев Мартынов опять впал в хандру и отчаяние. А тут еще некие «кооператоры», которые устраивали его концерты, «нагрели» его на 10 тысяч рублей. Мартынов подал на «кооператоров» в суд, что только прибавило ему нервотрепки – слушания откладывались по самым разным причинам. А потом неожиданный недуг свалился на отца Евгения – ему предстояло сделать глазную операцию. В итоге сердце Мартынова не выдержало нагрузок…

Евгений Мартынов умер в понедельник 3 сентября 1990 года. Умер совершенно неожиданно для всех: и для родственников, и для многочисленных поклонников его таланта – ведь ему было всего 42 года. Хотя, согласно старинному поверью, именно этот возраст является критическим для многих мужчин. В этом возрасте из жизни ушли Владимир Высоцкий, Джон Леннон, Джо Дассен и многие другие звезды отечественной и зарубежной эстрады.

В тот роковой день Мартынову предстояло совершить сразу несколько серьезных дел: отвезти отца в клинику, встретиться с адвокатом (назавтра предстояло третье по счету судебное слушание), утрясти вопрос с загранкомандировкой. Чувствовал себя артист неважно, поскольку накануне был на дне рождения у приятеля и там перебрал со спиртным. Голова, естественно, болела. А надо было чинить «Волгу», которая так некстати вдруг сломалась. Глотнув успокоительного, Мартынов отправился к таксисту, однажды уже помогавшему ему чинить его новый, но постоянно барахливший автомобиль. По дороге он заскочил в отделение милиции, находившееся прямо во дворе у подъезда его дома по улице Гарибальди: переговорил с приятелями-милиционерами и через несколько минут ушел.

Далее послушаем рассказ брата артиста Ю. Мартынова: «По собранным сотрудниками милиции показаниям свидетелей и очевидцев, а также на основе осмотра места происшествия, выявилась приблизительно следующая цепь событий, начиная с того момента, как брат вышел из 180-го отделения милиции, примерно в 9 часов 30 минут утра: где-то в 9 часов 35 минут его видели во дворе дома № 10, корпус 6, по улице Гарибальди, в этом доме якобы должен был проживать тот самый таксист или автослесарь, которого Женя пытался найти; в 9. 40 брат был около магазина и пункта приема стеклопосуды на улице Пилюгина, где часто, невдалеке от своих гаражей, собирались местные автомобилисты, визуально знавшие и Мартынова, и того самого – разыскиваемого – таксиста; двое мужчин вызвались за 2 бутылки водки помочь исправить машину, а точнее, поставить вместо какой-то сломавшейся детали новую – брат ее уже достал накануне; Женя дал им двадцатипятирублевую бумажку, один из них тут же зашел в магазин с „черного хода“ и вернулся с двумя бутылками и закуской (поясню: тогда шла кампания „борьбы с пьянством“ и официальная торговля спиртным начиналась с 11 часов, водка была дефицитом); мужики уверили брата, что для пользы дела лучше распить спиртное до работы, и попросили Женю хотя бы символически пригубить вместе с ними „за здоровье своей машины“; брат вот так, на улице, никогда не выпивал, но на этот раз, торопя мужиков и видя, что к ним стали подходить еще какие-то „автомобилисты“, жаждущие выпить, и что этот процесс может затянуться, согласился отхлебнуть первым (невнятно упомянув при этом что-то о суде, о сердце и жене, как вспомнил впоследствии один из свидетелей); приблизительно в 9.55 Женя в сопровождении этих двоих ремонтников снова был во дворе дома № 10, кор. 6, по улице Гарибальди, гулявшая старушка обратила внимание на то, что самый пьяный из троих пытался спеть песню про „яблони в цвету“ и спрашивал у другого: „Правильно?..“; у подъезда № 3 один мужик-свидетель остался покурить на улице, а другой вместе с Женей вошел в подъезд, а затем в лифт; в лифте брату стало плохо – он, взявшись то ли за грудь, то ли за живот, со стоном сначала опустился на колени, а потом упал; куда и зачем собирались подниматься на лифте и поднимались ли куда-нибудь, свидетель точно сказать не мог (якобы по причине сильного опьянения к тому моменту), но позже, в неофициальном разговоре со мной Владимир припомнил, что вроде бы поднимались на 10-й этаж и тут же вернулись вниз, так как Евгению именно тогда и стало плохо; пьяный и перепуганный свидетель вытащил брата из лифта и попытался вместе с товарищем оказать Мартынову какую-то помощь, но, видя, что „артист совсем потерял сознание“, они вдвоем перепугались еще сильнее и скрылись с места происшествия (как они потом рассказывали, побежали узнавать адрес Мартынова или искать машину, чтобы его отвезти, а кроме того, их напугал какой-то местный жилец, которого они попросили вызвать „Cкорую помощь“, а тот стал ругаться и пригрозил позвонить в милицию для „наведения порядка в подъезде от пьяни“); в 10.05 пожилая жительница этого подъезда – из квартиры на первом этаже – выходила за покупками в овощной магазин и увидела мужчину, лежавшего прямо у лифта, перед ступеньками, ведущими вниз – на улицу; через 20 минут (где-то в 10.25) она возвратилась обратно и обнаружила мужчину лежащим в той же позе, на том же месте, так же без движений; женщина зашла к соседке, и, посоветовавшись, они через 3 минуты вызвали милицию; в 10.30 милицейская машина прибыла на место, сотрудники милиции „сразу опознали Евгения Мартынова“ и попробовали привести его в чувство, однако ни на потряхивания, ни на похлопывания брат не реагировал, хотя пульс у него прощупывался, дыхание было ровным и цвет лица оставался нормальным (опасно-настораживающим показалось милиционерам появление серого пеновыделения изо рта); в 10.35 вызвали „Cкорую“, ее пришлось ждать относительно долго; примерно через 10 минут, заметив явно нездоровые изменения дыхания, температуры тела и лица, один из милиционеров по своей инициативе быстро сбегал в находящуюся напротив этого дома детскую городскую больницу № 143 и привел оттуда детского врача; врач, будучи неспециалистом в подобных ситуациях, что-то пытался предпринять, измерял давление, прослушивал сердце и легкие, „давал нюхать“ нашатырный спирт, пробовал делать массаж сердца (или груди, как говорили очевидцы); состояние еще более ухудшилось, что было и внешне видно по сильно побагровевшему, запотевшему лицу и спустившейся изо рта струйке крови; вскоре пропал пульс и выражение лица стало спокойным; в 11.05 наконец прибыла „Cкорая“, ее персонал несколько раз пытался восстановить работу сердца электроимпульсным дефибриллятором, но все было уже тщетно; тут снова появился пьяный водитель-свидетель, который, как выяснилось, все это время ходил поблизости „кругами“, ища сбежавшего собутыльника, совершенно незнакомого ему до этого дня; перепуганного плачущего мужика со словами „Это я убил человека“ для милиции было очень кстати, однако тут же выяснилось, что „убил… потому что не вызвал сразу „Cкорую“, а ведь мог же!..“; обнаружив тем не менее подозрительно-пристальное к себе внимание и узнав о намерении милицейской бригады отправить его сначала в вытрезвитель, а затем посадить в КПЗ, мужик умудрился опять сбежать…»

На следующий день практически все российские СМИ сообщили «о внезапной смерти популярного певца и композитора Евгения Мартынова». Кое-кто попытался придать этому событию криминальный оттенок: дескать, певца могли убрать те самые «кооператоры», с которыми он судился. Журналисты даже припомнили недавний инцидент: нападение 18 августа на Мартынова возле его дома группы неизвестных, которые отняли у него 50 рублей и избили. Нападение действительно имело место быть, но никакого отношения к композитору и певцу Евгению Мартынову не имело – жертвой был его однофамилец, артист Театра имени Маяковского Александр Мартынов. А наш Мартынов в те дни находился в Венгрии. Когда он вернулся, не преминул возмутиться: мол, получается, у меня в кармане денег больше пятидесяти рублей не водится и я такой бедный и жадный, что этот несчастный полтинник без боя отдать не мог.

Никакого криминала, судя по всему, в смерти Евгения Мартынова не было. Его действительно подвело сердце. Ведь накануне он гулял на дне рождения, а потом всю ночь пил димедрол. И употреблять алкоголь на следующее утро ему нельзя было, а он этого не учел. Как говорится, судьба…

Как вспоминают очевидцы, Мартынов предчувствовал свою скорую смерть. Так, во время последних гастролей – в июле 90-го, в Оренбурге – ему приснился сон: будто он лежит в гробу, а по нему в Доме композиторов идет панихида. Родные плачут, артисты речи произносят, похоронный марш Шопена звучит, венки пахнут цветами и елкой, свечи горят, и его портрет стоит в черной рамке. Сон был настолько отчетливым, что Мартынов проснулся в холодном поту и с болью в сердце. Чтобы унять страх, который его охватил, Мартынов даже встал и оделся, чтобы в этот сон снова не попасть. От страшного сна Мартынов в тот день действительно убежал. Однако от судьбы ему убежать не удалось: спустя полтора месяца после этого случая Мартынов скончался по-настоящему.

Похоронили Е. Мартынова на Ново-Кунцевском кладбище.

4 сентября – Эраст ГАРИН

В самом начале кинематографической карьеры у этого артиста был шанс сыграть роль из разряда эпохальных. Сыграв ее, он мог стремительно вознестись на гребень успеха и почивать на лаврах долгие годы. Но эта роль в итоге досталась другому актеру. А неудачнику отныне пришлось играть роли второго плана, причем в основном это были отрицательные герои. Но талант актера был настолько ярок, что даже в подобных ролях он сумел не только понравиться зрителям, но и был удостоен Сталинской премии.

Эраст Гарин родился 10 ноября 1902 года в Рязанской губернии в семье, которая не имела никакого отношения к искусству: его отец работал лесничим, мать была домохозяйкой. Однако талант лицедея, обнаружившийся у Гарина еще в глубоком детстве, сделал свое дело – он захотел стать артистом. Правда, на пути к этой мечте встала война. В 1918 году, будучи всего лишь 16-летним подростком, Гарин записывается добровольцем в Красную Армию, чтобы защищать первую в мире Республику Советов. К счастью для отечественного искусства, воевал Гарин недолго и вскоре за свой талант лицедея был зачислен в первый самодеятельный театр Красной Армии. Театр располагался на Арбате в теперь всем известном доме – сразу после женитьбы в нем жил Пушкин с Натальей Николаевной (в те годы этот факт еще не был широко известен).

Судьбу Гарина круто изменила встреча с режиссером Всеволодом Мейерхольдом, который в те годы не только возглавлял собственный театр, но и был главой Театрального отдела Наркомпроса. Как-то однажды прославленный режиссер пришел на спектакль самодеятельного театра и сразу после его завершения устроил молодым актерам «разбор полетов». «В целом мне все у вас понравилось, – сказал Мейерхольд. – Но вам надо еще многому учиться. Вот скоро мы открываем школу театрального мастерства, и я рад был бы видеть многих из вас в этом заведении». Эти слова Мейерхольда Гарин воспринял буквально: чуть ли не на следующий день демобилизовался из армии и подал документы в названную школу – она называлась Государственные высшие театральные мастерские, сокращенно – ГВЫТЫМ.

Как признается позднее сам Гарин: «Всему, что я знаю о своей профессии, я обязан Мейерхольду и его мастерским». И это не преувеличение. Еще студентом ГВЫТЫМа Гарина приняли в Театр Мейерхольда, где состоялись его первые роли, а вернее рольки, на профессиональной сцене. Он так увлекся театром, что буквально не мыслил себе жизни без него. Чтобы ни один вечер у него не оставался свободным, Гарин записался еще в один театр – Первый рабочий театр Пролеткульта.

Все тому же Мейерхольду Гарин был обязан и своей женитьбой. Случилось это в самом начале 20-х годов, когда Гарин только-только пришел в Театр Мейерхольда. Там же служила актрисой 20-летняя Хеся Локшина. Эта миниатюрная девушка с глазами-маслинами настолько сильно очаровала Гарина, что он чуть ли не сразу после их знакомства сделал ей предложение. Девушка согласилась, поскольку тоже успела влюбиться в своего кавалера с первого взгляда.

По словам очевидцев, их союз был основан на подлинной любви и уважении друг к другу. Супруги прожили вместе почти 60 лет, и лишь однажды их отношения дали трещину. Случилось это в 1935 году, когда Мейерхольд выпустил новую версию «Ревизора» с Эрастом Гариным в роли Хлестакова. Когда спектакль только репетировался, Мейерхольд пригласил в качестве редактора 21-летнюю Любовь Фейгельсон-Рудневу, которую случайно заприметил на одном из поэтических вечеров (она великолепно читала стихи русских классиков и революционных поэтов). Девушка должна была наблюдать за репетициями «Ревизора» и вести подробную запись проходов, жестов, интонаций артистов и особенно Гарина в роли Хлестакова. Актер и редактор познакомились, а вскоре их отношения из дружеских переросли в любовные. Итогом этого романа стало рождение ребенка – дочери Ольги. Гарин встал перед трудным выбором: уйти из семьи или остаться. Он выбрал последнее, поскольку знал, что Локшина не переживет расставания с ним. А чтобы расставание с бывшей возлюбленной было окончательным, Гарин (вместе с Локшиной) уехал в Ленинград, где поступил на работу в Театр комедии. Именно там его застало страшное известие об аресте Всеволода Мейерхольда. Его театр ГосТИМ был закрыт, а сам режиссер сгинул в застенках НКВД (много позже выяснится, что Мейерхольд был расстрелян в феврале 1940 года).

В отличие от большинства известных актеров, начинавших путь в искусстве в 20-е годы и тогда же делавших первые шаги в кинематографе, дебют Гарина в кино состоялся много позже. Причиной тому было элементарное невезение. Еще в начале 30-х режиссеры Козинцев и Трауберг пригласили Гарина на главную роль в картину «Путешествие по СССР», однако в тот момент, когда была уже отснята половина материала, «сверху» приказали работу остановить, и фильм закрыли.

Год спустя те же режиссеры вновь приглашают Гарина в новый проект. На этот раз они уверены, что кино у них состоится, поскольку материал из разряда «проходных» – фильм называется «Большевик» и рассказывает о простом рабочем пареньке Максиме, который волею судьбы становится одним из видных большевиков. Съемки длятся месяц, но потом останавливаются – руководство студии просит усилить идейно-политическую линию в сценарии. Доработки заняли несколько недель, а когда наступает пора возобновить съемки, Гарина уже нет в Москве – он уезжает в длительные гастроли с Театром Мейерхольда. И тогда режиссеры приглашают на главную роль другого актера – Бориса Чиркова. Именно с его участием фильм «Юность Максима» и становится национальным кинохитом.

Однако на этом досадные неудачи Гарина в кино не закончились. В 1934 году Григорий Александров берет его на роль председателя колхоза в картине «Веселые ребята», но во время окончательного монтажа именно эта роль полетит в корзину. Так что было от чего актеру опустить руки, глядя на все эти выкрутасы кинематографической судьбы.

Вот почему первая роль Гарина в кино состоялась только в 1934 году: он сыграл самодовольного и тупого адъютанта в картине «Поручик Киже». После чего твердо решил больше не отдавать свою киношную судьбу на откуп чужим режиссерам и сам стал кузнецом своего кинематографического счастья: был режиссером и актером одновременно. Как итог: в 1937 году вместе со своей женой Хесей Локшиной он поставил фильм «Женитьба», где сыграл главную роль – Подколесина. Увы, но и здесь Гарина ждал удар. Фильм сняли с проката после нескольких недель демонстрации, обвинив в формализме. А чуть позже фильм и вовсе смыли, видимо, чтобы он уже никогда не появился на широких экранах.

Надо отдать должное Гарину, но даже после такого удара он не сломался. И нашел в себе силы продолжить начатое. В результате в течение десяти лет творческий тандем Гарин – Локшина явил кинематографу еще несколько произведений: «Доктор Калюжный», «Принц и нищий», «Синегория».

Первую Сталинскую премию Гарин заработал буквально накануне войны, в 1941 году. Он получил ее за роль Альфреда Тараканова в комедии «Музыкальная история». С этой роли, собственно, и началась настоящая слава актера Эраста Гарина. Крылатая фраза его героя, где он говорит: «Мои отсталые родители дали мне пошлое имя Федор, а я заменил его и называюсь теперь красивым заграничным именем Альфред», мгновенно ушла в широкие массы, что было ярким подтверждением того, что роль стала популярной. И, значит, Сталинская премия была отнюдь не случайной.

В 40-е у Гарина случились еще две «звездные» роли: в фильме «Свадьба» он сыграл жениха Апломбова, а в знаменитой «Золушке» – Короля. Мало кто знает, но последняя роль едва не была забракована в процессе съемок. Директор студии как-то вызвал Гарина и сообщил ему, что «таких королей не бывает – он слишком добрый». После чего предложил Гарину сыграть короля иначе – пожестче. На что актер ответил: «Другого короля я играть не буду – выучка не та. Если хотите, пригласите другого актера». И пригласили бы, но к тому моменту уже большая часть фильма была снята. Поэтому Гарин в фильме остался, что можно считать настоящим подарком судьбы – без него этот фильм не стал бы шедевром.

В 50-е годы, когда наступила хрущевская «оттепель», Гарин работает не менее интенсивно, чем в прошедшее десятилетие. Он снимается в кино, сам снимает как режиссер, да еще успевает ставить спектакли. Правда, на последнем поприще его ждут серьезные трудности. В Театре-студии киноактера он ставит пьесу Евгения Шварца «Обыкновенное чудо», где сам же играет роль Короля. Однако городские власти находят в этом спектакле массу идеологических изъянов и запрещают его показ. Спустя несколько лет, в 64-м, Гарин вновь вернется к этой пьесе и экранизирует ее уже при помощи кинематографа. Киноверсию пьесы ждет более успешная судьба: она проходит через все идеологические препоны и благополучно появляется на широком экране. Видимо, Гарин учел те ошибки, которые встречались в его театральной версии.

Автор пьесы Евгений Шварц оставил в своих записных книжках следующую характеристику Гарину: «Легкий, тощий, непородистый, с кирпичным румянцем, с изумленными глазами, с одной и той же интонацией всегда – и на сцене, и в жизни, с одной и той же повадкой и в двадцатых годах, и сегодня. Никто не скажет, что он старик или пожилой человек, – все как было. И кажется, что признаки возраста у него – не считаются…»

Несмотря на то что роли в кино у Гарина были не главные, а главным образом второплановые, а то и вовсе эпизодические, простой зритель его любил. Поскольку в ролях этих была видна душа человека – тонкая и ранимая. Взять того же Короля из «Золушки», дедушку из «Девушки без адреса» или героя из «Неоконченной повести». На последнем фильме Гарин здорово помог Элине Быстрицкой – тогда еще дебютантке. Руководство студии собиралось снять ее с роли как «профнепригодную», но именно Гарин сумел убедить начальство не делать этого. А потом набрал охапку ландышей и заявился в гостиничный номер Быстрицкой, чтобы успокоить ее сообщением, что она остается в картине.

Последняя «звездная» роль Гарина состоялась в самом начале 70-х – в комедии «Джентльмены удачи» он сыграл чудаковатого профессора-археолога, который разыскивает похищенный преступниками шлем Александра Македонского.

Почти 60 лет Гарин прожил с Хесей Локшиной, которая все эти годы была ему не только верной женой, но и преданным товарищем. Как режиссеры они вместе поставили семь фильмов. По словам тех, кто близко знал эту семью, у них был очень гостеприимный дом, где заправляла всем Хеся Александровна. Она всегда была при деле: что-то мыла, чистила, стирала или вытирала пыль. Гарину в такой обстановке оставалось только сидеть в кресле или возлежать на диване и оттуда руководить процессом – отпускать безобидные шутки в адрес жены. Та в ответ не обижалась – знала, что муж без нее и шагу не сможет ступить. Если он уезжал на съемки в другой город, то Хеся Александровна звонила туда по нескольку раз на дню и интересовалась у администраторов: как и где устроился Гарин, как он себя чувствует, чем занимается. А когда он возвращался обратно, она непременно встречала его на вокзале. Гарин в ответ в долгу не оставался: дома частенько подкладывал ей в туфли ландыши или фиалки и радовался, когда видел, как лицо жены озаряется счастьем.

Эраст Гарин никогда особо не следил за своим здоровьем: с юности много курил, выпивал. Однако жизнь прожил достаточно долгую. Во многом здесь сказались родительские гены Гарина, которые помогли ему не растерять здоровье даже после сильнейших стрессов, связанных с его непростой творческой судьбой, а также в годы войны и послевоенной разрухи. К тому же у Гарина был надежный тыл – жена, которая всю жизнь чуть ли не сдувала с мужа пылинки и тщательно следила за его здоровьем. Правда, и ей не хватило сил побороть главную вредную привычку мужа – курение. Даже после инфаркта, который настиг Гарина в 70-е, он не переставая смолил сигареты и с трудом соглашался ограничить их количество до оптимального – десяти штук в день. В конце концов именно никотин его и погубил – следующего инфаркта Гарин уже не перенес: он умер 4 сентября 1980 года. А когда его не стало, жизнь утратила всяческий смысл и для Хеси Локшиной. И она скончалась спустя полтора года после смерти мужа.

5 сентября – Георг ОТС

В Советском Союзе этого певца называли Мистером Иксом в память о его блестящей игре в одноименной оперетте. Именно с этой роли и началась слава этого артиста, которая сделала его известным на всю страну. Эта слава открыла перед артистом двери многих высоких кабинетов (сам Брежнев, обожавший оперетту, боготворил этого исполнителя), а также позволила ему покорить сердца миллионов советских женщин, для которых певец стал олицетворением мужской красоты и обаяния.

Георг Отс родился 21 марта 1920 года в Таллине и с самого рождения был обречен стать певцом. Ведь его дедушка, Ханс Отс, был известным хормейстером, а отец, Карл Отс, – оперным певцом, солистом театра «Эстония», народным артистом Эстонской ССР. Поэтому практически с раннего детства Георг рос в обстановке безграничной любви к музыке. Поскольку его отец был весьма популярным в Эстонии артистом, в доме только и было разговоров, что о его работе. И маленький Георг, едва что-то стал понимать, только и слышал слова об оперном театре, ариях и тому подобном. Естественно, что однажды он спросил у родителей: а что такое театр? Было ему в ту пору всего пять лет, но родители отнеслись к его вопросу с полной серьезностью. И решили привести сына в оперный театр. В тот день шла опера «Демон», где Карл Отс исполнял партию Синодала.

Однако перед началом спектакля случилась небольшая заминка. Один из членов дирекции, увидев пятилетнего Георга, категорически отказался пропускать его в зал. «Он еще слишком мал и будет мешать другим зрителям!» – заявил строгий администратор. Отец мальчика, естественно, стал его уговаривать изменить свое решение. Препирательства длились в течение нескольких минут. Наконец, устав от этого спора, отец мальчика изрек: «Пока мы спорим, мальчик уже подрос!» Видимо, член дирекции не был лишен чувства юмора, потому что тут же смягчился и пропустил мальчика в зал. Но сразу после начала спектакля горько пожалел об этом.

Едва дали занавес и на сцене появился отец Георга, как мальчик истошно завопил на весь зал: «Паа-па!» Администратор, пропустивший ребенка, тут же бросился в ложу, где сидели маленький Георг и его мама, и стал требовать от женщины, чтобы она немедленно увела ребенка. Супруга певца не против была это сделать, поскольку тоже пребывала в шоке от случившегося, но этого категорически не хотел сам Георг. Понимая, что его могут лишить интересного зрелища уже в самом начале, он обеими руками вцепился в барьер ложи и ни за что не хотел отцепляться. И как ни старались мать и администратор уговорить его изменить свое решение, обещая взамен кучу сладостей, мальчик на это так и не согласился. Видимо, тяга к театру проснулась в нем уже тогда. И он высидел весь спектакль, во все глаза глядя на то, что происходило на сцене. Один раз мальчик даже всплакнул – когда его отца в образе Синодала убивали враги. Георг даже хотел броситься на помощь своему родителю, но мама уговорила его не делать этого – сказала, что они увидят папу после спектакля живого и невредимого. Мама не обманула: Георг действительно увидел отца живым и с тех пор понял, что театр – это всего лишь игра.

Как ни странно, но, несмотря на царившую в семье атмосферу, на то, что уже в школе юный Георг подавал большие надежды как певец и пел в школьном хоре, сам он о профессии певца всерьез не задумывался. И в 1940 году поступил в Политехнический институт. Однако через год началась война и Георг был призван в армию, в строительные войска. И уже в августе 41-го едва не погиб. Он тогда эвакуировался из Таллина на пароходе «Сибирь», и по пути судно было атаковано немецкими бомбардировщиками. Уже первые бомбы нанесли пароходу серьезный урон, угодив в ходовой мостик и машинное отделение. Начался сильный пожар. Капитан отдал команду, чтобы пассажиры выбрасывали за борт все деревянное. Георг бросал вместе со всеми, а когда огонь подступил слишком близко, прыгнул за борт сам. От гибели его спасло спортивное прошлое: еще в школе он был победителем соревнований по плаванию. Поэтому, очутившись в балтийской воде, Георг не только держался сам, но и помог спастись своему школьному товарищу. А потом пришла настоящая подмога – команда конвойного тральщика, которая выловила всех оставшихся в живых и доставила их в Кронштадт.

Между тем эта история разбила личную жизнь Георга. В то время его женой была красавица Маргот, с которой он познакомился в начале 41-го. Но после налета на «Сибирь» Маргот кто-то сообщил, что ее муж погиб на пароходе, и она вскоре нашла утешение в объятиях адъютанта немецкого коменданта города Пярну. А когда затем выяснилось, что Отс жив, Маргот пыталась наладить с ним контакт, но разбитую чашку было уже не склеить. К тому же у Отса уже была другая женщина – балерина театра «Эстония» Аста, с которой он познакомился в кинотеатре, во время эвакуации в Ярославле. Волею судьбы Отсу досталось место аккурат позади Асты, и он весь сеанс только и делал, что отпускал по ее адресу комплименты. В 1944 году у них родился сын Юло, а три года спустя дочь Юлле. Но вернемся на некоторое время назад.

В строительных частях Отс прослужил недолго – ровно до того момента, пока начальство не услышало, как он поет. Его красивый во всех регистрах голос обладал таким редким тембром, что это отмечали даже люди, далекие от музыки. В итоге Отса отправили продолжать службу в один из создававшихся тогда национальных художественных ансамблей, руководил которым Прийт Пыльдроос. Ансамбль гастролировал по крупным городам страны и, наконец, в 1944 году очутился в Москве. Его выступление проходило в Колонном зале Дома Союзов. Отс исполнил песню Эдгара Арро «Родной Таллин», которая с этого момента надолго стала его визитной карточкой.

Сразу после войны Отс окончил музыкальное училище и стал солистом в театре оперы и балета «Эстония», где работала его вторая супруга Аста. Там он исполнял классический репертуар: партии Демона, Онегина, Яго, Дон Жуана. Попутно играл и в оперетте, правда, там его дебют едва не закончился провалом. Отсу доверили ведущую роль в оперетте С. Ромберга «Песня пустыни», где мелодии не представляли для молодого певца каких-либо затруднений, а вот над сценическим воплощением пришлось изрядно помучиться. Например, центральная сцена у Отса никак не получалась. Суть ее была в следующем. Губернатор, которого играл Агу Людик, наносит герою Отса Пьеру жестокое оскорбление и вызывает его на дуэль, не догадываясь, что Пьер – его сын. Пьер же, не желая убивать собственного отца, отказывается от поединка, не объясняя причин. В этой драматической сцене, полной страстей, Отсу никак не удавалось выйти из состояния инертности, пассивности. Как он ни старался, но Пьер в его исполнении действовал слишком вяло и неубедительно. В итоге настал день премьеры, а сцена должным образом так и не была отрепетирована. Все ждали провала. Но случилось неожиданное. Агу Людик, игравший губернатора, отвесил Отсу такую звонкую пощечину, что у молодого человека аж слезы брызнули из глаз. Он ощутил такую подлинную ярость и бессилие, которые позволили ему сыграть эту сцену на одном дыхании.

К началу 50-х Георг Отс был уже одним из самых популярных в Эстонии молодых артистов. Как итог: в 1950 году 30-летнему Отсу была присуждена Сталинская премия. И сразу после этого на него обратили внимание кинематографисты. Этот факт был вдвойне показательным: в те годы так называемого «малокартинья» в Советском Союзе снималось порядка 8–9 фильмов в год и на маленькую Эстонию приходилось либо вообще ничего, либо всего один фильм. И именно тогда был приглашен Отс. Речь идет о музыкальном фильме Герберта Раппопорта «Свет в Коорди», где Отс играл главную роль – бывшего солдата Советской Армии Пауля Рунге. Его герой возвращается после войны в родную деревню и становится передовиком в своем колхозе. Несмотря на то что Отс был сугубо городским человеком и в деревне никогда не жил, с ролью он справился блестяще. В одном эпизоде он даже отказался от дублера. По сюжету герою Отса надо было пахать, и режиссер хотел заменить Отса настоящим крестьянином. Но Отс заявил, что сам справится с этим эпизодом, и, действительно, отпахал так, что даже колхозник удивился. До этого он относился к Отсу исключительно как к городскому снобу.

Роль в фильме «Свет в Коорди» принесла Отсу вторую Сталинскую премию.

Новая волна славы обрушилась на Отса в 1958 году, когда на широкий экран вышел фильм Юзефа Хмельницкого «Мистер Икс» по оперетте Имре Кальмана «Принцесса цирка», где Георг сыграл главную роль. Красивый, статный Отс покорил сердца миллионов советских женщин. С тех пор его так и звали – Мистер Икс. В 1960 году Отса удостоили звания народного артиста СССР, что было большой редкостью: в 40 лет это звание носили немногие.

Несмотря на то что Отс продолжал работать в театре оперы и балета, он с неменьшей любовью отдавал свои силы и талант эстраде. Он всегда считал, что рамки оперного искусства ему тесны, а эстрада позволяет расширить не только диапазон звучания, но и аудиторию. Последнее бесспорно: не выступай Отс на эстраде, его слава была бы куда меньше. А так его имя знала вся страна, все 15 республик. Отс легко пел на многих языках – эстонском, русском, французском, немецком, английском, итальянском, финском и даже на эсперанто. А его концертными площадками были не только роскошные Дворцы культуры и стадионы, но и импровизированные площадки в каком-нибудь далеком колхозе. В одном из последних с Отсом произошел курьезный случай. Он приехал в одну эстонскую деревню с концертом и перед выступлением решил порепетировать (на языке певцов – распеться). Вместе с аккомпаниатором они отошли в сторону в поисках укромного уголка. Вдруг их взгляд упал на огромное каменное здание. «То, что надо!» – сказал Отс, и они отправились к зданию. Но едва Отс запел первый куплет своей арии, как раздалось… дружное «му-уу». Оказалось, что это был коровник.

В 1964 году в жизнь Отса вошла новая женщина – 24-летняя манекенщица Илона. К тому времени его брак с Астой уже был чистой формальностью, а Отсу так хотелось домашнего уюта, тепла. Но на ухаживания у него просто не было времени – и уже спустя две недели после знакомства Георг сделал девушке предложение, которое она так же быстро приняла. 1968 год стал для супругов вдвойне радостным: у них родилась дочь Марианн, а сразу после этого Отсу была присуждена очередная Государственная премия СССР.

Отс всегда оставался многогранным артистом, нравился самым разным людям: его с удовольствием слушали и почитатели классических произведений, и более простая публика. В кино он уже не снимался, однако охотно соглашался петь там песни. К несомненным удачам певца на этом поприще можно отнести приключенческую картину «Последняя реликвия», где Отс вдохновенно пропел все музыкальные номера, начиная от мрачноватой «Реликвии» до заводной «Беги, спасайся, вольное дитя». Однако работа в этой картине привела к громкому скандалу, который потряс маленькую Эстонию.

Главную женскую роль в фильме исполняла популярная эстонская актриса Эве Киви. Эта белокурая красавица по праву считалась одной из самых сексапильных актрис советского кино, по которой вздыхали многие мужчины. Не смог устоять перед ее чарами и Георг Отс. Между ними случился красивый роман, который не стал бы достоянием широкой общественности, если бы не случайность.

Однажды Эве обедала в одном из таллинских ресторанов и, уходя, забыла на стуле свою сумочку. На ее беду, официант оказался человеком любопытным и заглянул в содержимое забытой вещи. То, что он там обнаружил, повергло его в шок: в сумочке находилось несколько фотографий, на которых популярная актриса представала в одеждах Евы. По нынешним временам подобные фотографии в стиле «ню» вряд ли вызвали бы повышенный интерес, поскольку многие представительницы богемы не стесняются позировать обнаженными на страницах самых разных изданий. Но в те пуританские времена такие фотографии считались настоящей крамолой, поскольку такого понятия, как эротика, тогда не существовало, а было одно определение – порнография.

Ситуацию еще можно было спасти, если бы актриса хватилась пропажи сразу, как только вышла из ресторана. Но она вернулась туда только спустя полчаса. В итоге сумочку ей вернули, но несколько крамольных фотографий официант припрятал. И чуть позже они распространились по Таллину со скоростью степного пожара. Грянул скандал, который достиг самого верха. Говорят, что Отса даже вызывали в КГБ, поскольку на одной из фотографий он тоже фигурировал. К счастью для обоих виновников этого скандала, ему не дали хода, ибо в таком случае пришлось бы наказывать не только популярную актрису, но и Отса, который не только был трижды лауреатом Государственной премии, но еще вдобавок являлся депутатом Верховного Совета СССР. Так что регалии спасли нашего героя от неминуемой расправы.

Кто знает, но, может быть, именно этот скандал стал поводом к возникновению у Отса неизлечимой болезни. Всего через три года у Отса обнаружили рак мозга. Он долго лечился, сменил несколько клиник и в родном Таллине, и в Москве. Как рассказывают очевидцы, муки певца были адские. Для того чтобы вычистить пораженное опухолью место, ему каждый раз вынимали глаз, а потом вставляли обратно. Так повторялось многократно, из-за чего глазной нерв певца атрофировался. Он был обречен и знал это. Однако, даже несмотря на это, не терял самообладания. Когда он лежал в больнице перед третьей операцией, тамошние женщины узнали его и попросили спеть. И Отс выполнил их просьбу. Через полгода он скончался в возрасте 55 лет. На календаре было 5 сентября 1975 года.

Долгое время родина свято чтила имя своего прославленного сына. Именем Георга Отса были названы несколько улиц и школ в разных городах Советского Союза, а в 1980 году в Эстонии был спущен на воду паром его имени, который стал единственным судном, на котором жители маленькой республики могли ездить за границу. Увы, но с развалом Союза все резко изменилось. Теперь уже имени Георга Отса не только не вспоминают, но и всячески его избегают. Из недавнего всеми почитаемого кумира певец в одночасье превратился чуть ли не в изгоя. И сегодня ему уже стали ставить в вину то, за что раньше пели осанну: пение песен на русском языке, звание народного артиста Советского Союза и депутатство в Верховном Совете СССР. И улиц Георга Отса в Эстонии уже нет, а паром его имени продан за границу и теперь бороздит волны под другим именем и флагом. Да, коротка оказалась память у земляков великого артиста.

7 сентября – Евгений МИЛАЕВ

Всю свою сознательную жизнь этот человек проработал в цирке, в жанре эквилибристики, поражая зрителей своим богатырским телосложением и недюжинной силой. Многим казалось, что эта сила не иссякнет в нем никогда. Достаточно сказать, что в последний раз этот артист вышел на арену цирка в 70-летнем возрасте, но отработал не хуже молодых: лежа на тринке, он балансировал ногами лестницу, на которой висели сразу четверо акробатов. Глядя на эти кульбиты, никто из зрителей даже не мог предположить, что жить богатырю осталось чуть больше трех лет.

Евгений Милаев родился в марте 1910 года в Тифлисе. Однако детство свое и юность он провел в Ростове-на-Дону, куда его родители перебрались вскоре после его рождения. Там он пошел в школу, там впервые попал в цирк, который впоследствии станет главным смыслом его жизни.

В цирк Евгения привела его мама, которая работала экономкой в детском приюте и часто выводила сына вместе с приютскими детьми развлечься в город. Они посещали театры, кино, а однажды пришли в цирк. Яркое, красочное, искрящееся и переливающееся всеми цветами представление потрясло воображение девятилетнего Милаева. Он буквально не мог отвести глаза от арены, где с калейдоскопической быстротой одни артисты сменяли других: джигитов – акробаты, акробатов – клоуны, клоунов – фокусники и т. д. Был момент, когда сам Евгений испугался за себя: ему показалось, что он вот-вот потеряет сознание от восторга.

Этот поход так сильно запал в душу мальчика, что никем иным кроме, как артистом цирка (причем любым, лишь бы выступать на арене), Милаев себя не представлял. Однако у его отца на этот счет было иное мнение. Отец был большим любителем музыки, солировал в хоре железнодорожников и мечтал, чтобы его старший сын (а их у него было трое плюс дочка) пошел по его стопам. Для этого он специально привел сына в свой хор, чтобы тот при нем набирался певческого ума-разума.

Шло время, и Евгений стал подавать большие надежды как солист. Начав с подпевок (как теперь принято говорить, с бэк-вокала), он постепенно вырос до солиста. Пел украинские и русские песни, арии из произведений классиков. Короче, будущее его было предопределено – певец. Как вдруг…

Это случилось зимой. Евгений до позднего вечера играл с друзьями во дворе, а на следующее утро не мог и слова сказать – простудился. Простуда ударила по голосовым связкам, да так сильно, что у парня пропал голос. И хотя после месяца лечения голос к Евгению вернулся, однако петь в прежнюю силу мальчик уже не мог. Так певческая звезда Милаева, едва взойдя, закатилась.

Между тем, помимо голоса, природа наделила Евгения еще и прекрасной фигурой настоящего атлета. На уроках физкультуры в школе он считался одним из лучших учеников и с блеском отстаивал честь родного учебного заведения на всех спортивных соревнованиях. Любимыми видами спорта у Евгения были акробатика и гимнастика, которыми он занимался столь же самозабвенно и азартно, как некогда пением. Эта любовь вскоре привела его в эстрадный кружок при Дворце труда, где он выступал в номере «Акробатический этюд». А когда отец устроил его работать к себе на обувную фабрику, Евгений записался в акробатическую секцию в Клубе кожевников. Там он уже возглавил собственную группу из трех акробатов, причем сам Милаев был нижним – держал остальных на своих могучих плечах. Какие бы трюки ни исполняли средний и верхний, на руках, ногах, плечах и даже голове нижнего, Милаев стоял не шевелясь, как вкопанный, чем приводил публику в неописуемый восторг. «Богатырь! Илья Муромец!» – кричали иные из зрителей, сидящих в партере.

В 1926 году Милаев случайно узнал, что в Ростовском цирке назначен смотр лучших номеров, созданных в рабочих клубах. Милаев уговорил своих партнеров, Артура Минасова и Николая Озерова, рискнуть показаться пред очами циркачей. Уверенности в том, что их номер понравится, у них не было никакой, но желание показать свое умение перед профессионалами перевесило всякие сомнения.

Каково же было удивление молодых людей, когда высокая комиссия оценила их номер на «отлично». Председатель комиссии подозвал к себе Милаева и сообщил ему, что все члены жюри сошлись в единогласном мнении взять их трио в цирковую программу. Когда Евгений рассказал об этом своим друзьям, те сначала не поверили. А потом… испугались. И отказались переходить в цирк. Как ни странно, но Милаев коллег поддержал. Он и сам считал, что рано им еще выходить на арену – надо тренироваться. А цирк от них никуда не уйдет.

Первый выход Милаева на арену цирка состоялся в 1929 году. Правда, рядом с ним уже не было его партнеров по трио, которые ушли в другие коллективы. И теперь партнером Милаева был Петр Мазанов, с которым они подготовили номер на кольцах и выступали с ним в цирке шапито под руководством Юлия Васко. В этом же цирке с Милаевым трудилась и его молодая жена Наталья Юрченко. До замужества она успела поработать белошвейкой, но, связав свою жизнь с цирковым артистом, устроилась работать вместе с ним. Поскольку характер у нее был веселый, а фигура очень даже спортивная, работа для нее нашлась довольно быстро – она бегала в массовке.

В 1930 году судьба вновь свела Милаева с его старыми партнерами Минасовым и Озеровым. Вместе они придумали акробатическую группу «4-ЖАК», которая очень быстро стала знаменитой. Достаточно сказать, что в сезоне 1931/32 года она выступала в ленинградском мюзик-холле в одной программе с корифеями эстрады – Утесовым, Хенкиным, Афониным. Как писали газеты, исполнители номера «4-ЖАК» демонстрировали трюки мирового класса. Например, Милаев ухитрялся держать на своих плечах двух своих партнеров и не двигаться с места, причем верхний стоял на руках среднего… на голове.

Группа «4-ЖАК» просуществовала четыре года и распалась по причинам вполне прозаическим – партнеры переругались друг с другом. Что конкретно они не поделили, так и осталось неизвестным, впрочем, это и неважно. Милаев недолго горевал о потере партнеров и вскоре набрал новых. И группа «4-ЖАК» возродилась вновь. Этот состав просуществовал пять лет, после чего Милаев создал новую группу, но она уже демонстрировала более сложные трюки – с першами. Номер назывался «Эквилибристы с шестами». Милаев и тут работал нижним – держал шест, на котором висело сразу четыре человека (в том числе и его жена Наталья).

Война застала супругов Милаевых на гастролях в Белоруссии, в Минске. В воскресный день 22 июня 1941 года цирк должен был давать два представления: дневное и вечернее. Но они не состоялись. А на следующий день в четыре утра немецкие бомбардировщики начали бомбить Минск. Одна из бомб угодила прямо в дом, где жили Милаевы, но им повезло – не на их половину. А вот цирковым лошадям спастись не удалось – они все погибли. Спустя несколько дней цирк эвакуировался в Смоленск, где находилась остальная часть труппы. Оттуда путь лежал в Москву. Осенью того же 41-го Милаевы вместе с цирком эвакуировались в Новосибирск. Там в сжатые сроки была подготовлена новая программа, которую цирк отправился обкатывать на Кавказ и юг страны по маршруту: Баку—Тбилиси—Ростов-на-Дону.

Конечно, в те суровые годы, когда практически все мужчины рвались на фронт, работать в цирке было непросто. Находились люди, которые бросали упреки цирковым артистам: мол, вы такие здоровые и не на фронте. Что тут ответишь? Не станешь ведь объяснять, что броню ты получ