/ / Language: Русский / Genre:det_history / Series: Книга-загадка, книга-бестселлер

Знак алхимика. Загадка Исаака Ньютона

Филипп Керр

1696 год, Англия. В мрачных стенах лондонского Тауэра, видевших немало ужасных казней, ныне кипит оживленная деловая жизнь: Монетный двор производит чеканку новых денег, работают мастерские оружейников и военные склады. Исчезновение одного из работников Монетного двора объясняют тем, что он сбежал, испугавшись наказания за чеканку фальшивых монет. Неожиданно на дне крепостного рва обнаруживается тело этого работника со следами зверских пыток. Вскоре страшная смерть настигает еще одного человека, связанного с Монетным двором. На трупе, который лежит в окружении алхимических знаков, находят зашифрованное письмо, написанное кодом, который не поддается прочтению. Разгадать секрет кода и заодно раскрыть убийства под силу только величайшему ученому современности, сэру Исааку Ньютону. Однако его жизни тоже угрожает таинственное сообщество, вынашивающее какие-то зловещие планы.

2002 ruen ИринаА.Оганесова0db6299f-2a81-102a-9ae1-2dfe723fe7c7ВладимирА.Гольдич0db5f81c-2a81-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 Ustas FB Writer v1.1, FB Editor v2.0 04 November 2007 http://lib.aldebaran.ru OCR Ustas; Readcheck Turmalinus bceb553f-d099-102a-94d5-07de47c81719 1.0 Керр Ф. Знак алхимика: Загадка Исаака Ньютона / Пер. с англ. В. Гольдича, И. Оганесовой Изд-во Эксмо; СПб.: ИД Домино М., СПб 2006 5-699-14944-9 Philip Kerr Dark Matter: The Private Life of Sir Isaac Newton © В. Гольдич, И. Оганесова, перевод с английского, 2006

Филипп Керр

Знак алхимика.

Загадка Исаака Ньютона

Посвящается Наоми Роуз

ЛОНДОНСКИЙ ТАУЭР

1. Ров с водой

2. Уотер-лейн

3. Кровавая башня

4. Соляная башня

5. Башня Широкой Стрелы

6. Ирландский Монетный двор

7. Медная гора

8. Английский Монетный двор

9. Башня Мартина (Сокровищница)

10. Дом смотрителя

11. Дом директора Монетного двора

12. Кирпичная башня (жилище начальника Управления артиллерийского снабжения)

13. Церковь Святого Петра в оковах

14. Белая башня

15. Тауэрский луг

16. Башня Деверо

17. Башня Бичем

18. Колокольная башня

19. Лейтенантский дом

20. Вход в Монетный двор (и кабинет Ньютона)

21. Башня Байворд

22. Средняя башня

23. Барбикан (Львиная башня)

24. Тауэр-стрит

25. Большой склад

26. Башня Девелин

Пролог

Восстань, светись… ибо пришел свет твой, и слава Господня взошла над тобою.

Исайя, 60, 1

Гравюра из книги Михаэля Майера «Atalantafugiens» ( «Убегающая Атаманша» ). 1618

Я поклялся не рассказывать эту историю, пока Ньютон жив.

Утром 28 марта 1727 года – сэр Исаак Ньютон умер восемь дней назад – я нанял экипаж около своего нового жилища на Мейден-лейн в Ковент-Гардене и вместе с доктором Сэмюэлем Кларком, другом и толкователем трудов Ньютона, отправился в аббатство, чтобы взглянуть на Ньютона, который был выставлен для прощания, словно какой-нибудь легендарный греческий герой.

Мы обнаружили его в Иерусалимском зале – обшитой дубовыми панелями огромной комнате с большим открытым камином, расположенной в юго-западной части аббатства. Здесь можно увидеть гобелены и витражные стекла, относящиеся предположительно к эпохе Генриха III, а также мраморные бюсты Генриха IV и Генриха V. Говорят, у Генриха IV случился удар, когда он молился в аббатстве, и его отнесли в этот зал, где он и умер, исполнив таким образом пророчество о том, что он встретит свой конец в Иерусалиме.

Не могу поручиться, что король Генрих был похож на себя, когда лежал в гробу, но бальзамировщик Ньютона сделал свою работу хорошо и не стал размалевывать покойного как дешевую шлюху (подобный недостаток зачастую свойствен людям этой профессии). Лицо Ньютона выглядело вполне естественно, было цветущим, мягким и живым, словно он всего лишь прилег вздремнуть. Запаха тоже не чувствовалось, несмотря на то что тело пролежало без погребения больше недели – достаточно долгий срок. Я решил, что это тоже свидетельствует о мастерстве бальзамировщика, ведь дни стояли довольно теплые, хотя весна еще только началась.

Передо мной в открытом гробу, установленном на длинном обеденном столе, лежал мужчина в светло-желтом парике, простой белой полотняной рубашке и черном костюме-тройке. Его лицо с тяжелым подбородком было изборождено морщинами и, несмотря на длинный орлиный нос, всегда напоминавший мне о римлянах, вовсе не казалось недобрым. Я думал, что увижу в его чертах намек на острую проницательность, некогда присущую ему, но в смерти Ньютон выглядел как самый обычный, ничем не примечательный человек.

– Камень причинял ему ужасные страдания, когда он умирал, – сказал я.

– Но его ум оставался ясным, – откликнулся доктор Кларк.

– Да. Как всегда. У Ньютона был самый ясный ум из всех, с кем мне доводилось встречаться. На мир он смотрел как на загадку, ключи к которой спрятаны Господом в самых разных местах. Или как на некое зашифрованное послание, которое он сможет прочесть, стоит только хорошенько сосредоточиться. Мне кажется, он считал, что человек, способный разгадать земной шифр, справится и с небесным. Он ничего не принимал на веру до тех пор, пока не получал доказательства этого при помощи теорем или графиков.

– Ньютон дал нам золотую нить, которая выведет нас из Божьего лабиринта, – сказал доктор Кларк.

– Да, – ответил я.– Наверное, вы правы.

После обеда я вернулся домой на Мейден-лейн. Я плохо спал, оставшись наедине со своими все еще яркими воспоминаниями о Ньютоне. Не стану утверждать, что знал его хорошо. Вряд ли на свете найдется человек, который взял бы на себя смелость сделать подобное заявление. Ведь Ньютон был не только редкой птицей, но еще и очень осторожной и пугливой. И тем не менее я могу сказать, что в какой-то период знал его так хорошо, как никто другой – разумеется, за исключением миссис Кондуитт.

До знакомства с Ньютоном я походил на Лондон до Великого пожара1 и слишком мало думал о плачевном состоянии своих интеллектуальных строений. Но когда я встретился с его искрой и сильный ветер его ума направил пламя по узким улочкам моего жалкого мозга, заполненным самым разнообразным мусором, потому что я был молод и глуп, – огонь разгорелся мгновенно, и уже ничто не могло его остановить.

Возможно, если бы этот пожар вспыхнул только благодаря знакомству с Ньютоном, что-то от меня прежнего могло бы остаться. Но в моем сердце тоже зажегся огонь, вызванный его племянницей миссис Кондуитт – в то время мисс Бартон, – а в подобных случаях, когда пламя начинает пылать сразу в нескольких местах, расположенных довольно далеко друг от друга, сам пожар представляется результатом грандиозного злокозненного замысла сверхъестественных сил. На одно печально короткое, но ослепительное мгновение мои небеса воссияли светом, словно их озарил разноцветный фейерверк. И вдруг все погасло, и я оказался на пепелище. Я навсегда лишился веры в Бога; моя душа сгорела, и от нее ничего не осталось; сердце превратилось в холодные черные угли. Короче говоря, моя жизнь пошла прахом.

Разумеется, после пожара всегда начинается новое строительство. Нам известно множество великих проектов сэра Кристофера Рена. Да, верно, у меня тоже были свои собственные проекты. Тот факт, что сейчас я – полковник в отставке, доказывает, что кое-что все-таки поднялось из пепла моей прежней жизни. Однако новое строительство далось мне трудно и не всегда было успешным. По правде говоря, я иногда думаю, что лучше бы я умер после того, как мы расстались, – как король Приам, убитый Неоптолемом среди горящих руин Трои.

Доктору Кларку не хватит терпения, чтобы выслушать мои откровения. Вне всякого сомнения, он продолжает считать, что Ньютон помог слепцам прозреть. Но любой солдат скажет вам, что иногда человек видит слишком много. Даже самый отважный воин может испугаться, оказавшись лицом к лицу с врагом. Смог бы царь Леонид со своей тысячей спартанцев удерживать проход у Фермопил целых два дня, если бы его люди знали, с какой огромной армией им предстоит сразиться? Нет, в некоторых случаях лучше оставаться слепым.

Кларк сказал, что Ньютон дал нам золотую нить, которая выведет нас из Божьего лабиринта. Вначале я и сам так же воспринимал его работы. Вот только создатель лабиринта постоянно вносит в него изменения, и из него нет выхода, потому что он бесконечен, а на одном из перекрестков ты делаешь жуткое открытие, что нет и самого создателя. Должен сказать, что аналогия с лабиринтом нравится мне куда меньше, чем с пропастью или бездной, в которую Ньютон – посредством своей системы мира и падения тел, математики и хронологии – опускает нас на веревке: здесь мы оказываемся в гораздо более опасном положении, поскольку гравитация делает свою невидимую работу.

Невидимая работа. Ньютон все про нее знал. Разумеется, я имею в виду его теорию земного притяжения. А еще интерес к алхимии. И шифрам. Когда я рассказывал доктору Кларку, что Ньютон считал, будто человек, способный разобраться в земном шифре, может понять и небесный, я мог бы поведать ему такую историю о кодах, шифрах и тайнах, что у него задымился бы парик. Но нет. Доктору Кларку не хватило бы терпения выслушать мою историю, потому что она далеко не проста, а кроме того, я солдат и не слишком искушен в ораторском искусстве. Более того, до нынешнего момента я никогда никому ее не рассказывал. Сам Ньютон потребовал от меня клятвы в том, что я буду хранить в тайне это темное дело, как он сам его назвал. Однако теперь, когда великий человек умер, я считаю, что вправе кому-нибудь поведать о тех событиях. Но кому? И как начать?

Боюсь, я чересчур холоден и не владею благородным мастерством изложения, которое могло бы надолго удержать внимание моих слушателей. Это болезнь всех англичан. Наша речь слишком проста, чтобы из нее получилась занимательная история. Должен признаться, что многое я успел забыть. Мне трудно припомнить все подробности. С тех пор прошло более тридцати лет, и кое-какие обстоятельства от меня ускользают.

Впрочем, возможно, дело во мне, ибо я не считаю себя человеком интересным и, уж конечно, не имею права сравнивать себя с Ньютоном. Могу ли я даже мечтать о том, чтобы понять такого великого человека, как он? Я не писатель. Мне гораздо легче описать сражение, чем события тех дней. Бленхейм, Ауденарде, Мальплаке2 – я принял участие во всех этих сражениях. В моей жизни почти не было места поэзии. Никаких красивых слов. Только пушки, шпаги, пули и проститутки.

Но все-таки я постараюсь восстановить в памяти это дело. Потому что когда-нибудь мне захочется, чтобы люди узнали о том, что тогда произошло. А если мой рассказ покажется скучным, то я просто прикажу себе прекратить и не стану ни на кого обижаться. Я даже не думал, что, вспоминая те события, почувствую потребность записать их на бумаге. С другой стороны, как еще можно улучшить изложение, если не при помощи письма?

Глава 1

Не будет уже солнце служить тебе светом дневным, и сияние луны – светить тебе; но Господь будет тебе вечным светом, и Бог твой – славою твоею.

Исайя, 60, 19

Гравюра из книги Михаэля Майера «Septimanaphilosophica» («Философская седмица»). 1620

В четверг 5 ноября 1696 года большинство людей отправились в церковь. Мне же предстояло сразиться на дуэли.

День Порохового заговора являлся протестантским праздником, причем дважды: именно в этот день в 1605 году короля Якова I удалось спасти от заговорщиков-католиков, собиравшихся взорвать Парламент; а в 1688 году принц Оранский высадился в Торбее, чтобы спасти Англиканскую церковь от угнетения другим Стюартом, королем-католиком Яковом II. В этот день по всему городу проходили службы, и мне бы стоило посетить хотя бы одну из них, чтобы Всемогущий помог мне направить мою ненависть на папистов, а не на человека, нанесшего оскорбление моей чести. Но кровь у меня кипела, и думать я мог только о дуэли. Вот почему мы с моим секундантом сначала направились в таверну «Конец света» в Найтсбридже, где он съел на завтрак кусок мяса и запил его рейнским вином, а затем пошли в Гайд-парк, чтобы встретиться с моим противником, мистером Шайером, который уже ждал нас на условленном месте вместе со своим секундантом.

Шайер был редкостным уродом с огромным языком, не помещавшимся у него во рту, отчего он шепелявил, точно древний старик. Я относился к нему как к бешеному псу. Должен сказать, что я уже не помню, по какой причине возникла ссора, но в то время я страдал излишней вспыльчивостью, и, скорее всего, виноваты были оба.

Никто не предлагал и не собирался принимать извинений. Встретившись, все четверо тут же сбросили камзолы и выхватили шпаги. Я неплохо владел шпагой, поскольку прошел обучение у мистера Фигга на Оксфорд-роуд, но в этой схватке особого искусства не требовалось, и, по правде говоря, я довольно скоро ранил своего противника в левый сосок, совсем рядом с сердцем. Бедный парень смертельно испугался за свою жизнь, а я испугался наказания, ведь с 1666 года дуэли были запрещены законом. Большинство джентльменов не обращали особого внимания на правовые последствия своих действий, однако мы с мистером Шайером оба изучали в «Грейз инн»3 основы английских законов, и наша ссора стала причиной скандала, из-за которого мне пришлось навсегда отказаться от карьеры законника.

Прямо скажем, для юриспруденции потеря была невелика: закон меня не слишком интересовал, да и способности у меня были весьма средние. Я стал изучать право лишь затем, чтобы доставить удовольствие своему покойному отцу, который чрезвычайно уважал эту профессию. С другой стороны, чем еще я мог заняться? Мы были не слишком богаты, но некоторые связи у нас имелись. Мой старший брат, Чарльз Эллис, позднее ставший членом парламента, служил тогда заместителем секретаря у Уильяма Лаундеса, который, в свою очередь, являлся непременным секретарем первого лорда казначейства. Казначеем в то время, до своей отставки, был лорд Годольфин. Через несколько месяцев король назвал преемника Годольфина – бывшего канцлера казначейства лорда Монтегю, благодаря которому Исаак Ньютон получил должность смотрителя Королевского Монетного двора в мае 1696 года.

Мой брат рассказал мне, что до появления Ньютона на этом посту должность смотрителя предполагала очень мало обязанностей, и Ньютон занял ее, рассчитывая, что работы у него будет не слишком много. Однако из-за Великой перечеканки ситуация резко изменилась, и смотритель стал гораздо более значительной фигурой, чем прежде. В результате Ньютону пришлось приложить немало сил, чтобы обеспечить безопасность металлических денег.

По правде говоря, они нуждались в серьезной защите, поскольку в последнее время их цена значительно снизилась. Единственными уважаемыми деньгами в королевстве являлись серебряные монеты (золота в хождении было совсем немного) – шестипенсовики, шиллинги, полукроны, кроны; но до великой механизированной перечеканки монеты чеканились вручную и имели не слишком ровные края, которые часто обламывались или становились зазубренными. Если не считать партии монет, выпущенных после Реставрации, большинство из них относилось к периоду Гражданской войны, а основная часть – к правлению королевы Елизаветы.

В деле чеканки монет возник еще больший беспорядок, когда на трон взошли Вильгельм и Мария. Цена золота и серебра значительно выросла, и теперь в шиллинге содержалось серебра больше чем на шиллинг (по крайней мере, так должно было быть). Новенький шиллинг весил девяносто три грана, хотя, учитывая постоянный рост цены на серебро, он должен был весить всего семьдесят семь гран. А самое неприятное заключалось в том, что тонкие, истертые от времени монеты с обломанными или зазубренными краями нередко тянули всего на пятьдесят гран. Именно по этой причине все предпочитали новые монеты старым.

Акт о перечеканке был утвержден в парламенте в январе 1696 года, но пользы принес немного, потому что парламент проявил близорукость и отменил хождение старых денег, не убедившись предварительно в том, что новых имеется достаточное количество. В течение всего лета – если это можно назвать летом, поскольку погода стояла ужасная, – денег так сильно не хватало, что все опасались беспорядков. Ведь если нет хороших денег, как платить людям и как покупать хлеб?

Как будто бы одного этого было недостаточно, ко всем бедам прибавились махинации банкиров и золотых дел мастеров, которые сосредоточили в своих руках огромные состояния благодаря грабительским ценам и придерживали деньги в надежде, что они станут дорожать. Не говоря уже о банках, которые появлялись и лопались каждый день, а также баснословных налогах на все, кроме женских тел и честных, улыбчивых лиц, встречавшихся весьма редко. Казалось, нация погружается в пучину несчастий, и в стране царил дух уныния.

Хотя Чарльз не испытывал ко мне особой братской любви, он прекрасно понимал, что мне срочно необходима работа. А поскольку Ньютон так же остро нуждался в помощнике, Чарльз убедил лорда Монтегю предложить Ньютону мою кандидатуру. В конце концов договорились о том, что я должен прийти в дом Ньютона на Джермин-стрит для знакомства со своим будущим работодателем.

Я прекрасно помню тот день: стоял сильный мороз, в народе поговаривали о новом заговоре католиков против короля и началась охота на якобитов. Однако не могу припомнить, чтобы репутация великого человека произвела особое впечатление на мой юный ум. В отличие от Ньютона, являвшегося профессором Кембриджа, я учился в Оксфорде и, хотя до определенной степени успел познакомиться с работами классиков, вряд ли смог бы принять участие в диспуте на математические темы, не говоря уже об устройстве Вселенной или природе спектра. Я знал только, что мистер Ньютон, подобно мистеру Локку и сэру Кристоферу Рену, считается одним из самых образованных людей в Англии, хотя вряд ли смог бы сказать почему. В то время чтению я предпочитал игру в карты, а в качестве объекта научного исследования выбирал хорошеньких девушек – эта область знаний интересовала меня необыкновенно. Шпагой и пистолетом я владел так же уверенно, как иные молодые люди владели секстантом и циркулем. Короче говоря, невежеством я мог бы сравниться с жюри присяжных, неспособных вынести приговор. Однако в последнее время, в особенности после того, как я оставил юридическую науку, мое невежество начало меня тяготить.

Джермин-стрит находилась в недавно застроенном и очень модном пригороде Вестминстера, а дом Ньютона располагался в западном, более престижном ее конце, рядом с церковью Святого Иакова. В одиннадцать часов я постучал в дверь доктора Ньютона. Меня впустил слуга и провел в комнату, где ярко пылал камин и где в красном кресле с алыми подушками меня ждал Ньютон, держа в руках книгу в красном сафьяновом переплете. Он не носил парика, и я сразу заметил, что волосы у него седые, но зубы свои, причем отличные для его возраста. На нем был красный ворсистый халат с золотыми пуговицами, а еще я помню, что на шее у него был нарыв, который доставлял ему массу неприятностей.

Вся комната была выдержана в красных тонах, словно когда-то здесь лежал больной оспой – говорят, этот цвет уничтожает инфекцию. На красных стенах висело несколько пейзажей, а в углу у окна стоял великолепный глобус, как будто эта комната являлась Вселенной, а Ньютон был богом в ней, потому что он произвел на меня впечатление очень мудрого человека. Его нос напомнил мне мост через Тибр, а глаза, спокойные, когда сам он был спокоен, превращались в два острых буравчика, когда он концентрировался на какой-то мысли или вопросе. Губы были брезгливо поджаты, точно он не знал, что такое аппетит или добродушная улыбка, а подбородок с ямочкой казался раздвоенным. Когда он заговорил, я решил, что он из Норфолка, и ошибся. Теперь я знаю, что Ньютон из Линкольншира и родился неподалеку от Грэнтэма. В тот день, когда я с ним познакомился, ему было без малого пятьдесят четыре года.

– Я не привык болтать о пустяках, – сказал он.– И потому позвольте сразу перейти к делу, мистер Эллис. Когда я стал смотрителем Королевского Монетного двора, я не думал, что мне придется заниматься поисками, преследованием и наказанием чеканщиков и фальшивомонетчиков. Обнаружив, как обстоят дела, я написал лордам казначейства письмо, в котором пытался убедить их, что подобные вопросы входят в компетенцию главного стряпчего, и выражал надежду, что чаша сия меня минует. Однако их светлости приняли другое решение, и мне ничего не остается, как выполнить их волю. По правде говоря, я решил, что это будет мой собственный крестовый поход, ведь если Великая перечеканка провалится, боюсь, мы проиграем войну Франции и нашему королевству придет конец. Одному Богу известно, сколько сил я потратил за прошедшие шесть месяцев, чтобы исполнить свой долг. Но мерзавцев так много, и дело мне выпало такое сложное, что я понял – мне необходим помощник. Однако я бы не хотел получить какого-нибудь тупоголового мальчишку-молочника. Никто не знает, какие проблемы у нас могут возникнуть и не придется ли нам столкнуться с насилием, поскольку незаконная чеканка монет считается государственной изменой и карается самым суровым образом, так что преступники – люди отчаянные. Вы кажетесь мне человеком мужественным, юноша. Но я хочу, чтобы вы сами себя отрекомендовали.

– Полагаю…– начал я слегка дрожащим голосом, потому что Ньютон был ужасно похож на моего отца, который всегда ждал от меня неприятностей и, как правило, не был разочарован в этом смысле.– Полагаю, что должен рассказать вам о своем образовании, сэр. Я получил степень в Оксфорде. И еще изучал юриспруденцию.

– Хорошо, хорошо, – нетерпеливо проговорил Ньютон.– Вполне возможно, вам понадобится умение владеть пером. У этих негодяев отлично подвешены языки, и они всегда дают такие пространные показания, что я не раз думал о том, как мне не хватает третьей руки. Но забудем о скромности, молодой человек. Что еще вы умеете?

Я мучительно пытался сообразить, какими еще умениями обладаю. Не в силах найти ответ и понимая, что похвастаться особенно нечем, я принялся гримасничать, трясти головой, пожимать плечами и при этом вспотел так, словно оказался в парной бане.

– Да ладно, сэр, – настаивал Ньютон, – разве вам не доводилось протыкать шпагой человека?

– Доводилось, сэр, – заикаясь, пролепетал я, разозлившись на брата: кто же еще, кроме него, мог отрекомендовать меня Ньютону подобным образом?

– Великолепно.– Ньютон стукнул кулаком по столу, словно начал вести счет.– А еще вы отлично стреляете, верно? – Заметив мое удивление, он добавил: – Это разве не пятно от пороха у вас на правой руке?

– Да, сэр. Вы правы. Я стреляю из карабина и пистолета, относительно прилично.

– Но пистолет вы любите больше, так?

– Мой брат вам и это сказал?

– Нет, мистер Эллис, это сказала ваша рука. Карабин оставил бы след на лице и руке. А пистолет – только на тыльной стороне ладони, что заставило меня сделать вывод, что вы часто пускаете в дело пистолет.

– Отличный трюк, сэр. Я потрясен.

– У меня их немало. Вне всякого сомнения, нам придется частенько посещать разные притоны, где ваша очевидная любовь к женщинам будет очень даже кстати. Иногда женщины с радостью рассказывают молодому человеку вещи, которые ни за что не откроют старику вроде меня. Полагаю, ваше увлечение темноволосой дамой, с которой вы недавно проводили время, позволит нам получить кое-какую информацию. Вероятно, это она подала вам сегодня можжевеловый эль.

– Это была Пэм, – провозгласил я, потрясенный его словами, поскольку только сегодня утром во время завтрака обнимался с темноволосой девкой в своей любимой таверне.– А как вы узнали, что у нее темные волосы? И что я пил можжевеловый эль?

– Благодаря длинному темному волосу, украшающему ваш прелестный золотистый камзол, – пояснил Ньютон.– Он указывает на цвет волос вашей подружки так же точно, как ваша манера речи – на то, что вы любитель картежной игры. Это нам тоже пригодится. И еще вы не прочь выпить. Если я не ошибаюсь, сэр, на ваших манжетах пятна от красного вина. Не сомневаюсь, что вчера вечером вы немало выпили и сегодня утром неважно себя чувствовали. Вот почему вам потребовался можжевеловый эль. Резкий запах масла, содержащегося в этом эле, чувствуется в вашем дыхании.

Меня потрясло, что Ньютон так много обо мне узнал, словно сумел пробраться в мои мысли и прочитать их.

– Если послушать вас, то мне самое место на каторжных работах, – запротестовал я.– Я потрясен и не знаю, что сказать.

– Успокойтесь, мистер Эллис, – сказал Ньютон.– Не стоит принимать мои слова так близко к сердцу. Нам с вами придется покопаться в грязи. Дела Монетного двора требуют, чтобы рядом со мной был человек, который неплохо ориентируется в Лондоне. И я не стану вас больше терзать: место ваше, если вы, конечно, не передумали. Платить вам будут не слишком много. Для начала шестьдесят фунтов в год. Мне это совсем не нравится, и, должен признаться, я опасаюсь, что подходящий человек не захочет работать со мной за такие маленькие деньги, а я не справлюсь со своими обязанностями из-за отсутствия помощника, в коем очень нуждаюсь. Вот почему в моей власти предложить своему помощнику дом смотрителя на территории Монетного двора в лондонском Тауэре, со всеми привилегиями, которые предполагает жизнь там.

– Вы очень щедры, сэр, – сказал я, ухмыляясь, точно идиот, поскольку он предложил мне гораздо больше, чем я мог ожидать.

Покинув «Грейз инн», я поселился на Кинг-стрит в Вестминстере, в довольно жалком доме, и сердце у меня возликовало при мысли, что в моем распоряжении будет целый дом, в особенности внутри Тауэра, где не действуют законы о налогах.

– Когда я прибыл на Монетный двор в прошлом апреле, – продолжал Ньютон, – я сам жил там некоторое время, а в августе перебрался сюда, на Джермин-стрит. По правде говоря, на Монетном дворе довольно шумно, потому что станки работают по ночам, и после мирной тишины Кембриджа меня это раздражало. Но вы еще юны, а мне известно, что молодые люди гораздо легче переносят шум, чем пожилые. Кроме того, я рассчитываю, что в декабре ко мне приедет моя племянница, а Монетный двор – отвратительное место, там плохой воздух и много гнусных типов. Поэтому я принял решение съехать оттуда. Итак, сэр, что скажете? Это хороший домик с садом.

Целый дом с садом! Такого я не ожидал. Однако у меня еще оставались кое-какие вопросы. Я уже говорил, что мое невежество стало для меня почти непосильным грузом, а во время разговора с Ньютоном я вдруг понял, что смогу многому у него научиться. И я решил выдвинуть это в качестве условия. Меня вдруг посетила уверенность, что если мне удастся познакомиться с умом человека, который сумел проникнуть в такое количество научных и философских тайн, то я смогу постичь Божьи помыслы. А это совсем не то же самое, что помыслы шлюх и шулеров.

– Хорошо, сэр, – сказал я.– Я буду на вас работать. Только на одном условии.

– Назовите его, мистер Эллис.

– Вы будете всякий раз указывать на мое невежество, когда я стану его демонстрировать. Мне известно, что вы человек исключительной учености. Я бы хотел, чтобы вы показали мне мир таким, каким вы его видите, и обсуждали со мной природу вещей, чтобы я мог развиваться. Потому что, должен признать, обучение в университете дало мне понимание классики и «Логики» Сандерсона, но больше ничего. Я буду с вами работать, сэр. Но я прошу вас наполнить светом мою темноту. У меня есть какие-то основы, и я буду рад расширить свои горизонты.

– Отлично сказано, сэр. Нужно обладать умом, чтобы сознаться в собственном невежестве, в особенности человеку с университетским образованием. Но имейте в виду, что преподаватель из меня не самый лучший. За время моей работы в Кембридже Тринити-колледж поручил мне подготовку всего трех студентов, да и с ними я согласился работать из-за денег, а вовсе не из-за желания всерьез заняться преподаванием. Нам трудно представить, как мы выглядим в чужих глазах, но я всегда считал, что знаю мало и что мне по силам лишь оценить, насколько скудны мои представления о мире. Моему разуму претит идея преподавания. Однако я согласен на ваши условия. Уж не знаю чем, но я постараюсь наполнить вашу юную голову. Давайте пожмем друг другу руки в знак заключения договора.

Я взял холодную тонкую руку Ньютона и поцеловал ее, поскольку теперь она принадлежала наставнику, которого я получил благодаря удачному повороту в моей судьбе.

– Спасибо, сэр, – сказал я.– Я постараюсь сделать все, что в моих силах.

– Я сегодня же напишу в казначейство, – пообещал Ньютон.– Их светлости должны санкционировать ваше назначение. Но я не сомневаюсь, что мой выбор не вызовет у них возражений. Затем вы дадите клятву хранить в секрете метод чеканки монет мистера Блондо, хотя теперь это уже не столь большой секрет: насколько мне известно, такую же машину показывают посетителям Парижского Монетного двора. Но сначала давайте выпьем сидра, затем я напишу письмо, а уж потом мы возьмем мой экипаж и поедем в Тауэр, где вы принесете клятву, а я покажу вам Монетный двор.

Так я стал работать на Монетном дворе.

Монетный двор находится на территории Тауэра с 1299 года, а к 1696-му он не уступал по размерам небольшому городку. Два ряда старых деревянных строений, скрепленных между собой железными скобами, располагались между внутренней и внешней крепостными стенами: они начинались у башен Байворд и Колокольной и простирались на пятьсот ярдов вдоль обеих стен вплоть до Соляной башни. Между этими деревянными зданиями, иные из которых достигали в высоту трех этажей, шла узкая, мощенная булыжником дорога, освещенная фонарями. По дороге постоянно прохаживался патруль. На этой улице находились жилые дома, конторы, казармы, конюшни, прачечные, плавильни, кузницы, мельницы, склады, таверны и лавки, где можно было купить все необходимое для жизни.

Как и предупреждал Ньютон, работающие прессы производили ужасный шум, от которого закладывало уши, и нам приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. Ко всему этому следует добавить стрельбу из пушек, стук копыт по мостовой, вопли глашатаев, крики солдат, казармы которых находились поблизости, лай собак, карканье ворон, подобное предсмертным хрипам человека, рев огня, мяуканье кошек, хлопанье ворот и дверей, звон ключей и скрип деревянных вывесок на ветру – в последние дни установилась ненастная погода.

Наверное, даже Бедлам не показался бы вам таким шумным, как Королевский Монетный двор. Мне представилось, будто я попал в какое-то адское место, подобное описанному Вергилием в той части его поэмы, когда Эней спускается в подземное царство. Остановившись между башнями Колокольной и Байворд, где было хорошо слышно рычание диких зверей из Львиной башни, расположенной возле западного входа, я невольно помешкал, прежде чем войти в эти врата ада. Впрочем, Тауэр был захватывающе интересным местом, и я был рад, что попал сюда, поскольку всегда интересовался историей. В детстве я не раз бывал в Тауэре, но никогда не думал, что мне придется здесь работать.

Мы двинулись на север по Минт-стрит (улице Монетного Двора), и Ньютон принялся рассказывать о чеканщиках, о принципах работы пресса и о пробирщиках, которые проверяют качество монет, а еще о плавильщиках и граверах. – Конечно, – сказал он, – многие из них настоящие преступники и заслуживают виселицы, потому что занимаются чеканкой фальшивых монет. Они часто воруют болванки для монет, пуансоны и штампы для гинеи. По меньшей мере двух человек, работавших на Монетном дворе, уже повесили. Еще двое находятся в тюрьме Ньюгейт, и им вынесен смертный приговор. Мой совет вам: не доверяйте никому, ни начальникам, ни рабочим. Директор Монетного двора мистер Нил – сущий мерзавец, он бывает здесь так редко, что можно подумать, будто ему стыдно занимать этот пост. Впрочем, вряд ли у вас будет возможность познакомиться с ним достаточно близко, чтобы узнать обо всех его недостатках.

В этот момент Ньютон сдержанно поклонился человеку, который вышел из одного из зданий, – маленькому, чахоточного вида парню с зычным, как звук трубы, голосом. Как только он отошел на приличное расстояние, мой наставник предупредил меня, что ему я тоже не должен доверять.

– Он в дружеских отношениях с Управлением артиллерийского снабжения4 и гарнизоном Тауэра, с которыми у нас постоянно возникают столкновения из-за привилегий, данных Монетному двору. Они считают, что мы посягаем на их территорию, хотя мы находимся здесь чуть ли не дольше, чем они. Но в Тауэре слишком много народа, и в этом гвоздь проблемы. До недавнего времени гарнизон Тауэра занимал помещения Ирландского Монетного двора, который находится рядом с Соляной башней в дальнем конце этой улицы. Они захватили дом смотрителя и несколько домов служащих и построили бараки на пустых территориях. Однако Великая перечеканка позволила нам выжить их с Монетного двора, и они вернулись во внутреннюю округу Тауэра, где так тесно, что простые солдаты вынуждены спать в кроватях по очереди. Поэтому они нас яростно ненавидят. Не доверяйте никому из них, а также их офицерам, потому что все они желают нам зла.

Ньютон заметил, что с вершины башни Бичем за нами наблюдает высокомерного вида мужчина.

– А вот тот, кто раздувает эту ненависть, – лорд Лукас собственной персоной, лорд-лейтенант Тауэра. Этот пост дает множество исключительных привилегий, восходящих к старинным временам, и лорд Лукас может считать себя самым могущественным человеком в крепости, конечно, за исключением меня. Ему вы должны доверять меньше всех остальных. Он горький пьяница и настолько высокомерен, что меня не удивит, если он подтирает задницу золоченой бумагой.

Чуть дальше, за башней Деверо, мы поравнялись с кузницей, где гнусного вида тип, каких нечасто встретишь на улицах, на мгновение перестал подковывать лошадь и бросил на Ньютона – а значит, и на меня – взгляд, полный ненависти.

– Вот это да! – сказал я, когда мы прошли мимо.– У парня такое лицо, будто его только что лишили наследства.

– Он закоренелый мошенник и ненавидит Монетный двор. Но вы можете сразу забыть о нем, потому что мы подошли к дому королевского секретаря, рядом с ним стоит дом директора Монетного двора, а чуть дальше – дом помощника директора, месье Фокье.

– Фокье? Он что, француз?

– Он один из тех гугенотов, – пояснил Ньютон, – которых изгнали из собственной страны по приказу французского короля Людовика. Мне кажется, в Тауэре поселилось несколько таких беженцев. Французская церковь, которая их объединяет, находится неподалеку от Тауэра, на Треднидл-стрит. Фокье – обладатель значительного состояния, к тому же он очень усерден. Но не надейтесь найти его в доме – его или тех, о ком я только что упомянул. Высшие должностные лица Монетного двора имеют право сдавать свои официальные жилища любому, кому пожелают, а деньги использовать на собственные нужды.

Только сейчас я понял, что, отдав мне свой дом, вместо того чтобы сдать его кому-нибудь другому, Ньютон лишился существенного дохода.

Ньютон остановился и показал на аккуратный двухэтажный домик, построенный у стены возле той части внешнего крепостного вала, которая известна как Медная гора. Это название она получила из-за установленной на ней медной пушки, которая, как я довольно скоро выяснил, стреляла по случаю дней рождения королевских особ или визитов высокородных иностранных гостей.

– Вот дом смотрителя, где вам предстоит жить, – сказал Ньютон.

Он открыл дверь и предложил мне войти. Оглядев мебель и книги, принадлежавшие Ньютону, я подумал, что домик просто замечательный.

– Здесь довольно уютно, хотя, как видите, немного сыро – это неизбежно, ведь река находится совсем рядом – и пыльно. Пыль поднимается из-за вибрации, которая возникает при стрельбе из пушки, так что с этим ничего не поделаешь. Вы можете пользоваться мебелью. По большей части я привез ее из Тринити. Она не имеет особой ценности, и ее состояние меня не слишком беспокоит, однако я бы хотел, чтобы вы позаботились о книгах. В моем новом доме места для книг не хватает, а расставаться с ними я не хочу. Поскольку вы говорили о том, что желаете расширить свой кругозор, вас наверняка заинтересуют некоторые из них. Возможно, две-три даже понравятся. И я с удовольствием выслушаю ваше мнение о них: иногда это так же полезно, как заново перечитать книгу.

Ньютон вышел из дома и показал мне маленький, довольно запущенный садик с оградой, который раскинулся у основания башни Мартина. Теперь он тоже стал моим, раз принадлежал смотрителю.

– Вы можете выращивать здесь овощи, – предложил Ньютон.– Тогда не забудьте угостить меня. А вообще здесь очень приятно сидеть летом, если вы не боитесь привидений, хотя, по правде говоря, когда вы начнете на меня работать, времени на глупые фантазии у вас не останется. Сам я очень скептически отношусь к привидениям, но в стенах Тауэра найдется немало желающих рассказать, что они видели того или иного призрака. По большей части я считаю их болтовню обычной чушью. Однако не секрет, что множество людей встретило свою смерть в этой крепости, причем самую жестокую, чем и объясняется возникновение суеверий: страшные истории всегда влияют на воображение невежественных людей. Поговаривают даже, что вашего предшественника напугал призрак, но я в это не верю. Скорее похоже, что он состоял в одной шайке с фальшивомонетчиками и сбежал из страха, что его схватят и повесят. Его исчезновение странным образом совпало с моим появлением на Монетном дворе, и это, разумеется, вызвало у меня подозрения.

Новость о моем исчезнувшем предшественнике немного меня обеспокоила, и я решил побольше узнать о нем, так как у меня возникло предчувствие, что моя новая должность окажется более опасной, чем я предполагал.

– Как его звали? – спросил я.– Неужели по этому поводу не проводилось расследования? Грустно видеть, что репутация моего предшественника испорчена и что его честность ставится под сомнение. Если я тоже исчезну, надеюсь, вы будете обо мне более высокого мнения.

– Ваша озабоченность делает вам честь, – признал Ньютон.– Его звали Джордж Мейси. И расследование, насколько мне известно, проводилось.

– Но послушайте, сэр, разве исключена вероятность того, что Джордж Мейси – жертва, а не преступник? Ведь вы сами говорили, что мы имеем дело с отчаянными людьми. Быть может, его убили?

– Быть может, сэр? Быть может? Это произошло шесть месяцев назад, когда я еще делал свои первые шаги в чужом для меня месте. И я не могу строить гипотезы через полгода после исчезновения человека. Для меня самый лучший и надежный способ рассуждений состоит в том, чтобы сначала тщательно собрать все факты и только потом перейти к гипотезам, которые позволят объяснить эти факты. А то, что могло или не могло произойти, меня не занимает. При расследовании тайн и сложных проблем анализ должен предшествовать созданию гипотез. Таков мой метод, мистер Эллис. Он полностью соответствует моему складу ума, сэр. Однако ваши вопросы показывают вас с наилучшей стороны. Я и впредь буду ценить вашу честность и не стану пытаться изменять вас. Но старайтесь всегда говорить по существу. И поскорее принимайтесь за изучение моего научного метода, потому что он окажется вам полезен в будущем, а у нас сложатся хорошие отношения.

– Я буду с великим усердием изучать вас и ваш метод, сэр, – обещал я.

– Ну а что вы скажете о доме и саде?

– Мне они очень нравятся, доктор Ньютон. Думаю, мне необыкновенно повезло, что я попал к вам на службу.

И это было чистой правдой. Никогда прежде я не имел собственного жилья. В колледже я жил в одной комнате с другим студентом; то же самое и в университете. Какое огромное удовольствие закрыть за собой дверь дома и остаться наедине с самим собой! Всю жизнь мне приходилось искать себе место подальше от братьев и сестер, студентов и других адвокатов, чтобы почитать или просто помечтать. Однако первая же ночь, проведенная в моем новом доме в Тауэре, едва не оказалась последней.

Я рано улегся в постель, прихватив с собой несколько работ по совершенствованию английских монет, написанных ведущими специалистами того времени, в том числе доктором Ньютоном, сэром Кристофером Реном, доктором Уоллисом и мистером Джоном Локком. Все они были одобрены регентским советом в 1695 году, и Ньютон предполагал, что они дадут мне неплохое понимание проблем перечеканки. Однако подобное чтение на сон грядущий оказалось не менее скучным, чем все, что попадало мне в руки с тех пор, как я оставил занятия юриспруденцией. И потому часа через два я поставил свечу в камин и натянул на голову одеяло, забыв о суеверных фантазиях, посетивших меня чуть раньше.

Не знаю, сколько времени я проспал – полчаса или немного дольше, но пробуждение было мгновенным, словно я вдруг выбрался из могилы и вернулся к жизни. У меня тут же возникло ощущение, что я здесь не один. Задержав дыхание, я понял, что в черных тенях моей спальни дышит кто-то еще. Я сел на постели и, чувствуя, как отчаянно колотится в груди сердце, начал вслушиваться в темноту, словно пророк Самуил. Постепенно я различил в своей спальне слабый звук, как будто кто-то дышал через трубку или стержень гусиного пера. От этого звука у меня волосы встали дыбом.

– Ради бога, кто здесь? – выкрикнул я, спрыгнул с кровати и направился за огарком свечи в камине, чтобы зажечь другую свечу и осветить спальню.

Из темноты донесся голос, от которого внутри у меня все похолодело.

– Немезида, – проговорил этот голос.

Мельком мне удалось увидеть лицо мужчины, и я уже собрался ему ответить, когда он с дикой яростью бросился вперед и, швырнув меня обратно на кровать, навалился всем своим телом. В следующий миг он попытался выдавить мне глаза большими пальцами, и я дико завопил. Мой враг обладал невероятной силой: хотя я сумел нанести ему несколько сильных ударов по голове, он не ослабил хватки, и я решил, что если он не ослепит меня, то непременно прикончит. Движимый отчаянием, я оторвал его руки от своего лица, и тогда он, не теряя времени, сомкнул их у меня на горле. Понимая, что он вот-вот меня задушит, я принялся изо всех сил отбиваться ногами, но без особого результата.

Через несколько мгновений я почувствовал, как огромная тяжесть исчезла с моей груди, и решил было, что душа моя начала свой путь в небеса, но довольно скоро сообразил, в чем дело. Два дворцовых стражника Тауэра стащили с меня нападавшего и держали его мертвой хваткой. Должен заметить, что он сохранял полную невозмутимость, и я даже засомневался, того ли они схватили, кого нужно.

Третий человек, сержант Роэн из гарнизона Тауэра, помог мне прийти в себя при помощи стаканчика бренди, и вскоре я смог подняться на ноги и в свете фонаря, принесенного дворцовыми стражниками, рассмотреть человека, который на меня напал.

– Кто вы? – прохрипел я не своим голосом.– И почему вы на меня набросились?

– Его зовут мистер Твистлтон, – доложил сержант Роэн, чей выговор показался мне необычным.– Он оружейник из Тауэра.

– Я на вас не нападал, сэр, – сказал Твистлтон с таким невинным видом, что я ему почти поверил.– Я не знаю, кто вы. Это я на другого джентльмена напал.

– Вы не в своем уме? – с трудом сглотнув, поинтересовался я.– Здесь больше никого нет. Ну же, сэр, что я вам сделал и почему вы на меня набросились?

– Он действительно сумасшедший, – пояснил Роэн.– Но как вы и сами видите, сейчас он не опасен.

– Не опасен? – недоверчиво повторил я.– Он чуть не прикончил меня в моей собственной постели!

– Вы мистер Эллис? – спросил сержант Роэн.

– Да.

– Он больше вас не побеспокоит, мистер Эллис. Даю вам слово. Как правило, он находится в моей казарме, под моим присмотром, и никому не доставляет неприятностей. Но сегодня ему удалось незаметно выскользнуть и пробраться сюда. Мы как раз искали его, когда услышали шум.

– Мне повезло, что вы его услышали, – заметил я.– Еще пара минут, и я бы с вами уже не разговаривал. По-моему, ему самое место в Бедламе. Или в какой-нибудь другой больнице для сумасшедших.

– В Бедламе, мистер Эллис? Вы считаете, что его нужно посадить на цепь около стены, как собаку? Чтобы над ним смеялись, как над животным? – спросил один из дворцовых стражей.– Мистер Твистлтон наш друг, сэр. Мы не можем допустить, чтобы с ним такое случилось.

– Но он опасен.

– По большей части он такой, каким вы видите его сейчас. Совершенно спокойный и задумчивый. Не требуйте, чтобы мы отправили его в сумасшедший дом, мистер Эллис.

– А при чем тут я? Вы ведь не находитесь под моим командованием, мистер Булль. Забота о нем – ваше дело.

– Если вы доложите о случившемся, это больше не будет нашим делом, сэр.

– Пощади нас, Иисус Христос! – выкрикнул мистер Твистлтон.

– Видите? Даже он просит у вас снисхождения, – проговорил Роэн.

Я вздохнул, совершенно выбитый из колеи таким поворотом дела. Какой-то безумец напал на меня в моей собственной постели, чуть не задушил, а теперь его друзья просят, чтобы я забыл о том, что произошло, словно это дурацкая детская шутка, а вовсе не попытка убийства. Все случившееся представлялось мне насмешкой над прославленной системой безопасности Тауэра: сумасшедший совершенно свободно разгуливает по территории, и никого это особенно не занимает.

– В таком случае вы должны дать мне слово, что посадите его под замок по крайней мере до утра, – сказал я.– Его следующей жертве может повезти меньше, чем мне.

– Даю вам слово, – ответил Роэн.– С готовностью.

Я неохотно кивнул, понимая, что особого выбора у меня нет. Судя по тому, что рассказал Ньютон, отношения между Монетным двором и гарнизоном были не слишком теплыми, и мне не стоило вносить свой вклад в углубление распри.

– А отчего он сошел с ума? – спросил я.

– Крики, – ответил мистер Твистлтон.– Видите ли, я слышу крики. Тех, кто умер здесь. Они никогда не смолкают.

Сержант Роэн хлопнул меня по плечу.

– Вы хороший человек, мистер Эллис, – заявил он.– Для того, кто работает на Монетном дворе. Твистлтон больше вас не побеспокоит, я вам это обещаю.

В последующие дни и недели я нередко видел мистера Твистлтона на территории Тауэра, но всегда в сопровождении какого-нибудь дворцового стражника, и, если честно сказать, он не производил впечатления безумца, которого следует без промедления отправить в сумасшедший дом. Я поздравил себя с тем, что сумел принять правильное и великодушное решение. Но несколько месяцев спустя я не раз спрашивал себя, не совершил ли я в тот день ужасную ошибку.

Учитывая плачевное положение дел в стране, Монетный двор работал двадцать часов в сутки и шесть дней в неделю. Ньютон, хотя и не имел отношения к организации и проведению перечеканки, трудился не меньше и спал очень мало, а в те редкие дни, когда не охотился за фальшивомонетчиками и прочими подонками, он занимался решением каких-нибудь математических проблем либо отвечал на письма своих многочисленных злокозненных корреспондентов, изо всех сил пытавшихся отыскать ошибку в его расчетах. У нас всегда было полно работы, и вскоре мы стали частыми гостями в тюрьмах Флит и Ньюгейт, куда приходили, чтобы допросить преступников самого разного толка, многие из которых получили суровые приговоры.

Я хочу упомянуть об одном из них – не потому, что его дело имеет отношение к ужасной и загадочной истории, которая целый год мучила Ньютона, а чтобы показать, что могучий интеллект моего наставника был занят решением одновременно нескольких задач.

Лорды-судьи Англии правили страной в отсутствие короля, который сражался с французами во Фландрии – правда, не особенно успешно. Они получили письмо от Уильяма Чалонера, очень умного человека и отъявленного фальшивомонетчика, где сообщалось, что в Тауэре выпускаются деньги, содержащие меньше серебра, чем положено, а из Монетного двора постоянно крадут болванки. Их светлости приказали моему наставнику расследовать эти заявления, и он вынужден был этим заняться, хотя прекрасно знал, что Чалонер не уступает в краснобайстве самому Меркурию и что его слова ничего не стоят. Тем временем Питер Кук, джентльмен, которого позднее приговорили к смертной казни как фальшивомонетчика, надеялся уклониться от петли, рассказав нам, что Чалонер, как и многие другие, был его сообщником.

Эти мерзавцы охотно доносили друг на друга, и вскоре после показаний Кука Томас Уайт, еще один преступник, приговоренный к смертной казни, обвинил Джона Хантера, работавшего на Монетном дворе, в поставке Чал онеру болванок для чеканки гиней. Он также донес на Роберта Чарнока, известного якобита, недавно казненного за участие в заговоре сэра Джона Фенвика против короля Вильгельма; на Джеймса Причарда из полка полковника Виндзора, а также на человека по имени Джонс, о котором никому ничего не было известно. Уайта приговорили на основании показаний шотландца Робина, гравера Монетного двора, чрезвычайно болтливого и слезливого типа. И хотя мой наставник сомневался в его искренности, Робин умудрился предать еще одного из своих друзей во время очередного допроса, который устроил ему Ньютон.

Я всякий раз поражался тому, что человек, проведший четверть века в Кембридже, умел так мастерски вести допросы. Иногда Ньютон казался суровым и неумолимым, обещал Уайту, что его вздернут в течение недели, если он будет продолжать скрывать имена своих соучастников; а в других случаях беседовал с ним настолько доброжелательно, что можно было подумать, будто они родственники. При помощи этих адвокатских трюков, которыми Ньютон овладел инстинктивно, ему удалось заставить Уайта назвать еще пять имен, что подарило тому новую отсрочку приговора.

Большинство мошенников охотно рассказывали о своих деяниях и сообщниках, но некоторые всячески скрывали правду, рыдали и уверяли, что ни в чем не виновны. Однако Ньютона было непросто обвести вокруг пальца, и с теми, кто пробовал это сделать, он обходился очень сурово, как если бы они провинились в более страшных преступлениях, чем производство фальшивых монет. С Питером Куком, который много раз пытался обмануть моего наставника, он повел себя не менее мстительно, чем три фурии.

Сначала мы побывали у несчастного в камере Ньюгейта, как и сотни других зевак, поскольку в Англии принято смотреть на приговоренных к смерти – так посетитель Тауэра может взглянуть на львов в зверинце. Затем мы присутствовали на последней проповеди для преступника, и Ньютон не спускал глаз с Кука, который сидел отдельно на специальной скамье перед открытым гробом. Но этого оказалось мало, и мой наставник потребовал, чтобы мы посетили Тайберн5, где Кук должен был встретить свой ужасный конец. Я очень хорошо это помню, потому что впервые в жизни присутствовал на казни через повешение, потрошение и четвертование – кошмарное зрелище. Необычным тот день был еще и потому, что Ньютон редко приходил на казнь тех, чьи преступления он расследовал.

– Мне кажется, – сказал он, словно оправдываясь, – что мы как представители закона должны хотя бы изредка присутствовать при наказании людей, чьи преступления нам удалось раскрыть. Только в этом случае мы будем подходить к каждому случаю с полной серьезностью и не станем легко выдвигать обвинения. Вы согласны со мной, сэр?

– Да, сэр, если вы так считаете, – тихо ответил я, с трудом преодолевая тошноту.

Кук был сильным человеком, его доставили к месту казни на специальной повозке с веревкой вокруг пояса и петлей в руке. На мой взгляд, он вел себя достойно, хотя палач ехал с ним в повозке, не выпуская из рук топора, который собирался отрубить ему конечности. Меня трясло от одного только вида этого пыточного инструмента.

Мы находились в Тайберне уже целый час, Кук всячески оттягивал казнь долгими молитвами, но наконец его затащили по лесенке на эшафот, палач перебросил петлю через перекладину виселицы, толпа взревела в предвкушении и подалась вперед, и мне показалось, что еще немного – и нас раздавят.

Палач рассчитал все мастерски: пальцы ног Кука касались эшафота, так что несчастный был еще жив, когда палач разрезал веревку и набросился на свою жертву с ножом в руке, как один из убийц Цезаря. Притихшая толпа застонала, когда палач выпотрошил Кука, как старую овцу: разрезал ему живот, засунул туда руку и вытащил дымящиеся кишки – день был холодным, – после чего сжег их над жаровней на глазах у все еще дышавшего Кука, который вопил бы от боли, если бы не петля, затянутая у него на шее.

Ньютон даже не вздрогнул при этом. В течение нескольких секунд я наблюдал за ним, и, хотя он не выказал ни малейшего удовольствия, жалости на его лице я тоже не заметил. Мне даже показалось, что мой наставник наблюдает за страшным спектаклем так, словно присутствует на вскрытии трупа во время заседания Королевского общества.

Наконец палач отрубил Куку голову и по указанию шерифа показал ее толпе, объявив, что это голова Питера Кука, преступника и предателя. Так закончилось это ужасное, кровавое утро.

Мы наняли карету и из Тайберна поехали к Ньютону домой обедать, где миссис Роджерс, домоправительница, приготовила курицу. Жестокое зрелище никак не повлияло на аппетит Ньютона, а мне совсем не хотелось есть: перед глазами стояли кровавые внутренности, зажатые в руке палача.

– По моему мнению, закон не должен быть столь суровым, – заявил я.– Почему фальшивомонетчику выносится такой же приговор, что и преступнику, покушающемуся на жизнь короля?

– Оба преступления наносят огромный вред управлению государством, – ответил Ньютон.– На самом деле можно даже поспорить, ухудшится ли положение в стране с убийством короля: в Древнем Риме преторианцы убивали своих императоров с такой же легкостью, с какой мальчик расправляется с мухой. Но вот если деньги теряют надежность, то страна не может процветать, она обречена на гибель. Впрочем, не нам решать вопрос о справедливости наказания. Это дело судов. И парламента.

– Я бы предпочел, чтобы меня убили в постели, чем подвергли такому наказанию.

– Тем не менее всегда лучше быть казненным, чем убитым, поскольку приговоренный человек получает возможность примириться с Всемогущим Богом.

– Скажите это Питеру Куку, – возразил я.– Мне кажется, он выбрал бы быстрый конец, в надежде на справедливый Божий суд впоследствии.

Дождливая мрачная погода ноября сменилась жестокими заморозками в начале декабря и совпала со слухами о высадке французов в Ирландии. Мой наставник и я провели все утро в кабинете, который находился рядом с башней Байворд, над входом в Монетный двор. Как и повсюду в Тауэре, здесь было сыро, и даже огонь в камине не мог справиться с холодом. В результате мне никак не удавалось избавиться от мучительного кашля. Часто наши документы настолько пропитывались влагой, что мне приходилось сушить их возле огня.

В кабинете имелось несколько удобных кресел, два или три письменных стола, полки и стул-клозет. Одно окно выходило на Минт-стрит, а другое – на крепостной ров, куда мы выливали содержимое горшка. Ров достигал десяти футов в глубину и тридцати футов в ширину, и в старые времена в нем жили змеи и крокодилы из Королевского зверинца.

В то утро двое чистильщиков, получивших лицензию от лорда-лейтенанта (все, что попадало в ров, считалось собственностью Тауэра, то есть лорда-лейтенанта), волочили драгу по грязному дну рва. Мы не обращали на них особого внимания, поскольку в тот момент нас занимали слухи о фальшивомонетчиках, сумевших наладить производство золотых гиней. Эти сведения поступили от Хэмфри Холла, одного из многочисленных информаторов Ньютона, человека надежного и неглупого. Но вскоре до нас дошла новость, что изо рва выудили человеческое тело, причем его вид вызывает подозрения, что совершено убийство, так как к связанным ногам несчастного прикреплен груз.

– Любопытно, – заметил мой наставник.

Он перестал поглаживать нашего кота Мельхиора, подошел к окну и выглянул наружу.

– Разве? – спросил я.– Меня удивляет, что люди еще довольно редко падают в ров, ведь он окружен лишь низкой деревянной оградой, не способной остановить даже козла.

Однако мое замечание не произвело на Ньютона впечатления.

– Возможно, вы упустили из виду, Эллис, что люди, которые падают в ров, редко привязывают к своим ногам груз, – презрительно сказал он.– Нет, это очень интересный случай. Зачем бросать тело в ров, если рядом течет Темза? Гораздо проще донести труп до причала Тауэра и предоставить течению его дальнейшую транспортировку.

– Я не стану предлагать гипотез, – сказал я, используя против Ньютона его собственные рассуждения.

Он воспринял мои слова с юмором.

Возможно, на этом все и закончилось бы, однако многие рабочие Монетного двора – они легко поддавались страху, – услышав о том, что обнаружен труп, остановили машины, а это, в свою очередь, вынудило моего наставника отложить в сторону текущую работу и вместе со мной спуститься вниз, чтобы разобраться в происходящем.

Тело перенесли в один из пустующих подвалов Тауэра по Уотер-лейн. Эта улица шла параллельно реке и была единственным не принадлежащим Монетному двору проходом между внутренней и внешней стенами. В замкнутом пространстве подвала вонь разложившегося трупа была почти невыносимой. Здесь собрались: один из чиновников констебля6, несколько часовых Тауэра, плотник и оба чистильщика, выудивших труп из воды. Служащий констебля мистер Осборн, человек с лицом, покрытым оспинами, всегда оставался на своем посту, хотя очень часто успевал так сильно набраться, что с трудом удерживался на ногах. Сейчас он давал указания плотнику, чтобы тот сделал самый дешевый гроб. Увидев Ньютона, он замолчал, непочтительно закатил глаза и состроил недовольную гримасу.

– Черт побери, сэр! – воскликнул он, обращаясь к доктору Ньютону.– Что вам здесь нужно? Это дело гарнизона, оно не имеет ни малейшего отношения ни к Монетному двору, ни к вам. Несчастный мертв и не нуждается в том, чтобы его еще и повесили.

Не обращая внимания на оскорбление, Ньютон мрачно поклонился.

– Мистер Осборн, не так ли? Откровенно говоря, я вас не совсем понимаю. Я пришел, чтобы помочь опознать несчастного и понять причину его смерти, поскольку, как и многие члены Королевского общества, я немного знаком с анатомией человека. Но похоже, вы уже знаете ответы на все вопросы.

При этих словах собравшиеся начали ухмыляться: было ясно, что Осборн ничего не понимает в подобных вещах и проведет дознание кое-как, нарушив все законы.

– Ну, бывает, что человек выпьет слишком много, вот и падает в ров, – без особой уверенности заявил он.– Тут нет никакой тайны, доктор.

– В самом деле? – сказал Ньютон.– Я тоже не раз замечал, что вино и пиво способны сбить человека с ног, поэтому связывать ему ноги обычно представляется излишним.

– Значит, вы уже слышали об этом, – сконфуженно сказал Особорн, снял шляпу и поскреб коротко стриженную голову.– Но, сэр, он так воняет, что даже находиться рядом тяжело, не говоря уже о том, чтобы проводить расследование.

– Верно, сэр, – отозвался один из часовых Тауэра.– У него совсем разложились глаза и нос. Мы собирались засунуть его в гроб и немножко подсушить, чтобы отбить вонь, пока констебль будет проводить дознание.

– Прекрасная мысль, – сказал Ньютон.– Однако сначала позвольте мне самому осмотреть тело. Вы не возражаете, мистер Осборн?

Осборн кивнул.

– Мой долг разрешить вам осмотр, – проворчал он.– Я вас подожду.

– Благодарю, мистер Осборн.– Ньютон слегка поклонился, – Я лишь попрошу у вас немного нюхательного табака, чтобы отбить отвратительный запах. И несколько свечей, чтобы осмотреть тело, а еще камфары, что поможет уменьшить вонь.

Осборн отрезал немного табака для моего наставника и меня и собирался убрать нож, но Ньютон попросил его оставить и нож, на что Осборн охотно согласился. Затем он удалился за свечами и камфарой. Пока его не было, Ньютон обещал двум чистильщикам, нашедшим тело, по шиллингу, если они ответят на его вопросы.

– Как вы производите свои работы?

– Сэр, мы используем обычную рыболовную сеть. И еще нужна лодка, сэр. Сеть надета на железную раму, которая опускается на дно, и лодка тащит ее вперед. Обычно мы занимаемся этим на реке, сэр. В реке можно найти гораздо больше всего. Но иногда мы проверяем ров, на что у нас есть специальное разрешение. Когда попадается тело, это сразу понятно, сэр, но никогда прежде мы не натыкались на тело во рву.

– А в каком именно месте вы его нашли?

– На восточной стороне Тауэра. Прямо под башней Девел ин.

– Значит, в пределах территории гарнизона.– Увидев, что человек нахмурился, Ньютон добавил: – Я имел в виду, что тело находилось в той части Тауэра, которая не занята Монетным двором.

– Да, сэр.

– Тело лежало на глубине?

– Да, сэр. Довольно глубоко, но не на дне. Нам пришлось сильно попотеть – только после этого оно вдруг появилось на поверхности, словно что-то удерживало его под водой. Но вы и сами видите, сэр, к щиколоткам было привязано что-то тяжелое.

– Вы осмотрели карманы?

Человек кивнул.

– Нашли что-нибудь?

Чистильщики переглянулись между собой.

– Можете не сомневаться, вы оставите у себя вашу находку или получите достойную компенсацию, даю слово.

Один из мужчин засунул грязную руку в карман и вытащил несколько шиллингов. Ньютон внимательно осмотрел их и вернул.

– Вам часто приходится вытаскивать тела из реки?

– Довольно часто, сэр. В основном самоубийцы прыгают с Лондонского моста. Как говорится, умные люди переходят через мост сверху, а дураки – снизу. Послушайтесь моего совета, джентльмены: лучше обойти мост стороной, чем пытаться проплыть под ним.

Мистер Осборн вернулся со свечами и камфарой.

– Последний вопрос, – сказал Ньютон.– Вы можете сказать, как долго тело пробыло в воде?

– Да, ваша честь, даже несмотря на погоду, которая сильно действует на тело. Лето было не слишком жарким, и тело не начало разлагаться, зато над ним потрудились крысы. Но постепенно и крысы теряют к трупу интерес, ведь после того, как сгнивает кожа, жир в человеческом теле застывает и приклеивается к костям. В конце концов труп начинает выглядеть так, будто человек сгорел в огне – только он белого цвета, а не черного.

– Итак, – проговорил Ньютон, – каково ваше мнение специалиста по поводу этого тела?

– Что ж, ваша честь, месяцев шесть, полагаю. Не больше, но и не меньше.

Ньютон кивнул и протянул каждому по обещанному шиллингу, а мне – мою порцию табака.

– Вы пробовали жевать табак, мистер Эллис? – спросил он.

– Нет, сэр, – ответил я, хотя мог бы еще добавить, что это, пожалуй, единственная дурная привычка, которую я не приобрел, пока изучал закон.– Даже когда у меня болели зубы.

– В таком случае старайтесь почаще сплевывать. Мало кому известно, что табак содержит маслянистую жидкость под названием никотин – смертельно опасный яд, и все, кто жуют табак, подвергаются его токсическому воздействию. Впрочем, вполне возможно, что вас затошнит вне зависимости от того, будете вы жевать табак или нет.

С этими словами Ньютон отправился в подвал, а я последовал за ним. Мы обнаружили, что мистер Осборн зажег свечи, чтобы мы лучше ориентировались в помещении.

– Спасибо, мистер Осборн. Пока это все.

Если не считать отвратительного запаха, труп мало походил на человеческое тело, скорее он напоминал плохо сохранившуюся греческую или римскую мраморную статую, лежащую на боку на дубовом столе. Лицо изменилось до неузнаваемости, к тому же было искажено от боли. То, что перед нами мужчина, не вызывало сомнений, но никаких других соображений мне не приходило в голову.

– Что вы можете сказать относительно узла? – спросил Ньютон и показал на веревку, которой были связаны ноги несчастного.

– Очень мало, – ответил я.– По-моему, это самый обычный узел.

Ньютон фыркнул, снял пальто и протянул его мне. Затем он закатал рукава, и я увидел на его руках множество шрамов. Судя по всему, Ньютона чрезвычайно заинтересовал этот труп и все, что с ним было связано. Разрезая остатки одежды ножом мистера Осборна, мой наставник объяснял мне, что он делает.

– Обратите внимание на самые очевидные законы и процессы природы, – сказал он.– Ничто, мистер Эллис, не может измениться и перейти в новую стадию, миновав процесс разложения. Посмотрите, как действует природа, соединяя совершенно разные вещи. Сначала она смешивает и разрушает элементы, превращая их в разлагающийся хаос. И только после этого они становятся пригодны для нового порождения или для образования пищи. Любое тело может перейти в другое – любого вида, – и все промежуточные степени качества могут быть в нем индуцированы. Это фундаментальные принципы алхимии.

Я ничего не понял из его слов и пожалел, что он не изъясняется более доступно.

– Вы алхимик, сэр? – спросил я, поднося свечу ближе к трупу.

– Да, – ответил он и сдернул с трупа последние обрывки одежды.– Шрамы на моих руках, на которые вы обратили внимание, когда я закатал рукава, являются ожогами, приобретенными более чем за двадцать лет химических опытов с печью и плавильным тиглем.

Его откровенность меня поразила, поскольку закон против «тех, кто умножает золото и серебро» – так называли алхимиков – был отменен только в 1689 году, а еще за семь лет до этого производство золота считалось мошенничеством и каралось смертной казнью. Я был несколько удивлен тем, с какой легкостью Ньютон признался в своих прошлых преступлениях, но еще больше меня смутило, что такой человек, как он, может верить в подобные глупости.

Ньютон начал исследовать зубы трупа с видом человека, покупающего лошадь.

– Мне кажется, вам немного не по себе, Эллис, – заметил он.– Если вас сейчас стошнит, то лучше выйдите и сделайте это снаружи. Здесь и без того мерзко пахнет.

– Нет, сэр, я в порядке, – ответил я, хотя от табака, который я жевал, у меня начала кружиться голова.– Но разве алхимики не заключают договор с дьяволом?

Ньютон лихо сплюнул струю коричневой слюны на пол, словно именно там лежало мое мнение.

– Правда состоит в том, – проговорил он, – что многие пытались извратить благородную мудрость этой магии. Но вам не следует думать, будто на свете не существует настоящих магов.

Он замолчал и, на мгновение отвернувшись от трупа, сделал глубокий вдох, а затем склонился над открытым ртом трупа. Потом он отступил назад, выдохнул воздух и сказал:

– У этого человека нет моляров слева на верхней челюсти.

– Что такое моляры? – спросил я.

– Задние коренные зубы, разумеется. От латинского molaris, что означает «жернов». Кроме того, я заметил, что на левой руке не хватает второго и третьего пальцев.

– У этого несчастного много чего не хватает, – заметил я.– Ушей, носа, глаз…

– Ваша наблюдательность делает вам честь, мистер Эллис, однако пальцы ампутированы в одном и том же месте – отрублены кончики. Это характерная особенность данного индивидуума. Так же как и modus mortis7 . Состояние грудной клетки весьма необычно. Она раздавлена, как будто сломалась под какой-то тяжестью. А вы обратили внимание на странное положение ног? Их нижняя часть прижата к бедрам, которые подняты к животу.

– И правда удивительно, – не стал спорить я.– Как будто его пытались скатать в шар.

– Именно, – мрачно пробормотал Ньютон.

– Как вы думаете, а возможно ли… Нет, это только рассердит вас, доктор.

– Говорите, молодой человек, – приказал Ньютон.

– Но речь идет всего лишь о предположении, – сказал я.

– Позвольте мне судить. Вполне возможно, вы спутали гипотезу с обычным наблюдением. Так или иначе, я хочу услышать то, что вы собирались сказать.

– Просто мне пришло в голову, что несчастный мог стать очередной жертвой Могучего Великана. Я слышал, как это предположение высказал один из гвардейцев.

Могучий Великан был знаменитым убийцей, постоянно ускользающим от правосудия. Он внушал всем панический ужас, поскольку убил несколько человек, чудовищным образом переломав их тела.

– Это еще нужно доказать, – ответил Ньютон.– Но, судя по тому, что я читал о его предыдущих жертвах, Могучий Великан – если такой человек действительно существует, в чем я очень сомневаюсь – никогда раньше не пытался избавиться от тел и не связывал им ноги веревками.

– Почему вы сомневаетесь в его существовании? – поинтересовался я.

– По той простой причине, что великанов очень мало, – ответил Ньютон, продолжая изучать тело.– И они выделяются в любой толпе. Человек, который совершает убийства так часто, как Могучий Великан, должен стараться быть незаметным. Поверьте мне на слово, мистер Эллис, когда мы поймаем этого конкретного убийцу, окажется, что он не крупнее нас с вами. В данном деле ясно одно: человек был убит с невероятной жестокостью. И это так же ясно, как истинность законов алхимии, которые получили очередное подтверждение.

– Я не понимаю, – признался я.– Каким образом труп может продемонстрировать истинность законов алхимии, наставник?

– Человеческое тело представляет собой микрокосмос. Прожив отведенные ему годы, наполненные теплом и воздухом, оно проходит через воду к своему конечному исчезновению в земле, в бесконечном цикле жизни и смерти.

– Веселенькая мысль, – заявил я.– Интересно узнать, кто он такой.

– О, тут нет никакой загадки, – сказал Ньютон и, усмехнувшись, добавил: – Это ваш предшественник, Джордж Мейси.

Прежде чем покинуть подвал, Ньютон велел мне никому не говорить о том, что мы обнаружили, из опасения, что новость приостановит перечеканку.

– У чеканщиков и без того полным-полно разных суеверий, – проговорил он.– Это только еще больше собьет их с толку и нагонит страху. Они самые доверчивые люди, каких мне доводилось встречать. Если имя этого бедняги станет им известно, они забудут о том, что такое здравый смысл. И работа на Монетном дворе остановится.

Я согласился ничего не говорить. Тем не менее меня поразило, с какой непринужденностью мой наставник солгал мистеру Осборну и сопровождавшим его гвардейцам гарнизона, когда мы вышли из подвала.

– Я должен принести вам извинения, мистер Осборн. К сожалению, труп слишком сильно разложился, и я не могу сказать о нем ничего определенного, если не считать того, что его убил не Могучий Великан.

– Но откуда вы это знаете, доктор?

– Я внимательно изучил детали убийств, совершенных им. Во всех случаях руки жертв были сломаны. Однако с нашим анонимным другом изо рва это не так. У него пострадал главным образом торс. Если бы этот человек побывал в объятиях Могучего Великана – а уже поползли такие слухи, – у него были бы переломаны не только ребра, но и руки. Теперь вы можете положить тело в гроб.

– Благодарю вас, доктор.

– Я полагаю, Эллис, – сказал Ньютон, сплевывая остатки табака на землю, – что нам с вами не помешает выпить, чтобы избавиться от отвратительного вкуса табака и успокоить желудки.

И только когда мы зашагали по Уотер-лейн в сторону «Каменной кухни» – так называлась таверна, расположенная на территории Тауэра, – мое соучастие в лжи Ньютона вступило в противоречие с моей совестью христианина.

– Сэр, вы совершенно уверены, что это Джордж Мейси? – спросил я.– Я с трудом сумел бы определить, что это был мужчина, не говоря уже о том, чтобы опознать его.

– Тут не может быть никаких сомнений. Я встречался с ним всего лишь дважды, однако от моего внимания не ускользнуло, что у мистера Мейси не хватало нескольких зубов на верхней челюсти. И что еще более важно, на указательном и среднем пальцах левой руки отсутствовали верхние суставы. Довольно характерное увечье для Тауэра, точнее, для Монетного двора.

– Почему?

– Быть может, после того, как вы лучше познакомитесь с процессом чеканки монет, вам станет понятно, что монетчик, подающий болванки под пресс, должен обладать чрезвычайно ловкими пальцами. Едва ли среди них найдется хотя бы один, который не потерял бы одного или двух суставов. Прежде Мейси был монетчиком. Это наблюдение в сочетании с утверждением знатока, что тело находилось в воде около полугода, и найденными у него в кармане двумя новенькими шиллингами неизбежно приводит к сделанному мной выводу. Хотя монеты пролежали много времени в воде, насечки, идущие по краю, ясно говорят, что их отчеканили недавно.

– Но, сэр, если это Джордж Мейси…

– Будьте в этом уверены.

– Разве мы не должны позаботиться о его вечном упокоении? Неужели он не заслуживает христианских похорон? А его семья? Наверное, они хотели бы поставить могильную плиту в память о нем? Нам не следует скрывать, что это его тело.

– Мне кажется, для него это уже не имеет никакого значения, верно? – Ньютон улыбнулся, словно его позабавила моя горячность.– Насколько мне известно, он охотно посещал одну шлюху в Ламбет-Марш. Но я не думаю, что она захочет оплатить его похороны. И вообще, что касается христианских похорон, многое зависит от того, был ли Мейси христианином, не так ли?

– Тут нет никаких сомнений, – сказал я.– Разве он не клал руку на Библию, когда, так же как и я, приносил клятву соблюдать тайну?

– Да, наверное. Но это ничего не доказывает. В конце концов, Библия была написана людьми, которые ничего не знали о существовании Иисуса Христа. Нет, суть дела в том, что Мейси был христианином не больше, чем пророк Ной. Я уже говорил вам, что встречал Мейси лишь дважды. Однако из беседы с ним я получил четкое представление о его религиозных взглядах. Мейси исповедовал арианство, иными словами, он не верил в единосущность Иисуса Христа и Господа нашего и в то, что у нашего Спасителя была человеческая душа. А значит, он вряд ли захотел бы, чтобы его хоронили по христианскому обряду со всеми сопутствующими ему особенностями.

– Но это же ересь! – воскликнул я.

– Да, многие бы так сказали, – пробормотал Ньютон.– Впрочем, нас с вами в первую очередь должно заботить то, почему и где был убит Мейси, а не то, какая судьба уготована его бессмертной душе. Ведь совершенно очевидно, что его убили в Тауэре, причем сделали это люди из Управления артиллерийского снабжения, а затем постарались побыстрее избавиться от тела.

– Почему вы так считаете? – спросил я.

– Для начала припомните узел, которым были завязаны ноги несчастного Мейси. Вам показалось, что это обычный узел. Но на самом деле он особенный. Две части веревки скручиваются в противоположных направлениях, при этом образуются две петли, сквозь которые можно продеть крюк и подвесить груз. Узел этот, называемый «кошачьи лапки», применяется для закрепления веревки на крюке и имеет множество преимуществ, но его редко используют за пределами Тауэра. У меня есть и другие причины считать, что Управление имеет отношение к этому убийству, и мы выясним это сразу после того, как промочим горло.

«Каменная кухня» была миниатюрным Вавилоном порока, в ней даже имелась своя вавилонская блудница: жена хозяина была самой настоящей шлюхой и выманивала деньги у чеканщиков и солдат не только за выпивку, но и за другие услуги. Она или какая-нибудь из ее подруг затаскивали мужчин в темный угол, где и оказывали им услуги за три пенни. Однажды я даже видел, как эта потаскуха обслуживала клиента за церковью Святого Петра в оковах. Могу в этом поклясться, поскольку сам пару раз пользовался ее услугами, да и с другими шлюхами из таверны был неплохо знаком.

По правде говоря, на территории Тауэра хватало мест, где девки из «Каменной кухни» ублажали мужчин за несколько медяков. И это была одна из многих причин, по которым мой хозяин редко переступал порог таверны, так как презирал пьянство и драки, постоянно возникавшие между представителями Монетного двора и гарнизона. Ну а я бывал здесь довольно часто, когда мой наставник оставался у себя на Джермин-стрит. Я считал «Каменную кухню» самым уютным местом в Тауэре: здесь был огромный камин и гигантская сковорода, на которой обычно тушилось превосходное рагу. Несмотря на свою вторую профессию и какие-то неполадки со здоровьем (летом ее интимные места воняли, как шотландская овчарка), хозяйка была превосходной кухаркой.

Как только мы вошли, Ньютон обвел неодобрительным взглядом посетителей таверны, что вызвало нестройный хор злобных реплик. Напомню, что Ньютон не умел беседовать с простыми людьми и нередко превращался в старого педанта.

Мы устроились поближе к огню, поскольку на улице стояла холодная погода, и постарались согреть руки и ноги. Заказав по кружке горячего эля, я огляделся по сторонам. В таверне было полно чеканщиков, закончивших работу, и солдат, сменившихся с дежурства. Я кивнул некоторым знакомым: плавильщику, граверу, чеканщику и брадобрею Тауэра. Я даже приветствовал мистера Твистлтона, чьи растрепанные волосы и бледное лицо виднелись между дворцовым стражником Буллем и сержантом Роэном, так что он был ужасно похож на страницы книги, переплетенной в толстую кожу. Твистлтон улыбнулся в ответ, после чего вновь углубился в чтение каких-то бумаг.

Конечно, я улыбнулся хозяйке, которая принесла горячий эль и бросила на меня сладострастный взгляд, однако была настолько добра, что не стала вступать со мной в беседу в присутствии моего наставника, чтобы не смущать меня.

Ньютон наблюдал за происходящим с подозрительностью охотника за ведьмами. Сидя здесь, среди дюжих выпивох Монетного двора и гарнизона, чье поведение было оскорблением трезвости и здравомыслия, Ньютон наверняка считал, что каждая кружка эля является сообщником фальшивомонетчика.

Мы пили наш эль и негромко беседовали между собой, как вдруг к нам подошел Джонатан Амброуз, золотых дел мастер, работавший на Монетном дворе плавильщиком и кричным мастером, – Ньютон не доверял ему из-за его кузена, который был повешен как разбойник, – и обратился к моему наставнику с оскорбительной речью.

– Доктор Ньютон, сэр, – сказал он, с трудом сдерживая злобу.– Я заявляю, что вас не слишком жалуют в этом заведении. Более того, я уверен, что вы самый непопулярный человек во всем Тауэре.

– Сядьте на место, мистер Амброуз, – крикнул сержант Роэн, – и попридержите язык.

Ньютон продолжал сидеть, не обращая на Амброуза внимания. С виду он был совершенно спокоен, однако я почувствовал, что назревают неприятности, и встал так, чтобы оказаться между золотых дел мастером и моим наставником.

– Клянусь богом, это правда, – не унимался Амброуз.

Он был высоким человеком с очень странной манерой речи, напомнившей мне посадку в дамском седле: когда он говорил, его рот целиком оказывался по одну сторону от носа.

– Присядьте, – сказал я, осторожно отстраняя его.

– Проклятье, с какой стати? – прорычал Амброуз, чей рот окончательно перекосился.– И не подумаю!

– Вы пьяны, мистер Амброуз, – сказал я, заставив его отойти еще на шаг, поскольку он продолжал воинственно тыкать в сторону Ньютона пальцем, словно дротиком.– И ведете себя неподобающе.

– Будьте осторожны, доктор, – прошипел Амброуз, наклоняясь через мое плечо.– В Тауэре люди часто умирают.

– Я полагаю, что мы уже достаточно насладились твоим обществом, Джонатан Амброуз, – вмешался хозяин таверны.

Именно в этот момент Амброуз попытался ударить меня по голове. Уклониться было нетрудно, но мне захотелось отплатить ему за дерзость, и, целясь кулаком ему в ухо, я попал в челюсть. Я не так уж ловко дерусь кулаками, но мой удар сбил мистера Амброуза с ног, и он рухнул на стол мистера Твистлтона, за что я был награжден радостными криками посетителей «Каменной кухни», словно мы находились на кулачных боях в Саутуорке. Пока хозяин выставлял мистера Амброуза за дверь – теперь его задача заметно упростилась, – я помог мистеру Твистлтону подобрать с пола его бумаги, хотя на них не было ничего, кроме бессмысленного набора букв, словно писал ребенок.

– Пожалуй, нам тоже пора уходить, – произнес Ньютон.

– Прошу прощения, джентльмены, – сказал хозяин.– Он больше не переступит порог моего заведения.

– Боюсь, – заметил Ньютон, – что если всякого трезвого человека в Тауэре привлекать к ответственности за то, что он говорит, когда хорошенько выпьет, у вас не останется клиентов, мистер Эллиот. Так что забудем об этом. Вот пять шиллингов – угостите всех, кто здесь присутствует, от нашего имени.

– Вы очень щедры, сэр.

Когда мы вышли из «Каменной кухни», мистер Амброуз уже исчез. Ньютон с облегчением вздохнул и улыбнулся.

– Очень неплохо иметь вас рядом, Эллис, – сказал он.– Я вижу, что сделал правильный выбор. Вы настоящий Гектор.

– Это было совсем нетрудно, – сказал я, следуя за ним по Уотер-лейн.– Парню требовалась хорошая головомойка. Я рад, что поставил его на место. Он вам угрожал, сэр.

– Нет-нет, – проговорил Ньютон.– Он меня предупредил. А это совсем другое.

Мы не пошли к Монетному двору, а двинулись вдоль южной стены Белой башни, самого древнего строения в Тауэре, направляясь к воротам Колдхарбор, в башнях которых находился музей. Внутри была собрана превосходная коллекция всадников в доспехах, изображавших английских королей, а также имелась галерея, где были выставлены пыточные инструменты и орудия палача. Именно на эти устройства Ньютон и хотел взглянуть.

Прежде я никогда не видел дыбу, хотя не раз слышал рассказы о том, как ее используют, и теперь меня пробрала дрожь при мысли, что и меня могут привязать к двум противоположным лебедкам, как беспомощную жертву святой инквизиции. На висевшей рядом табличке было написано, что все эти инструменты найдены на потерпевшем крушение корабле испанской армады и служили для обращения англичан в католицизм.

– Да благословит Господь сэра Френсиса Дрейка8, – пробормотал я.– Иначе эта дыба превратила бы нас всех в папистов.

Услышав мои слова, Ньютон рассмеялся.

– Я не сторонник Римской католической церкви, – сказал он.– Но поверьте, в том, что касается жестокости, англичане могли бы многому научить Рим.

– Неужели дыбу до сих пор используют в Испании? – спросил я.

– Вполне возможно, – ответил Ньютон.– И это объясняет, почему в Испании сделано так мало научных открытий. Один лишь Бог знает, сколько замечательных научных умов зачахло, когда Галилея, величайшего ученого нашего века, обвинили в ереси. Однако мы пришли сюда не для того, чтобы изучать дыбу. Нас интересует гораздо более простой инструмент пытки, который, если мое предположение верно, применили шесть месяцев назад к бедному Джорджу Мейси.

Ньютон указал на необычное металлическое орудие высотой с человека, имеющее форму замочной скважины, с отверстиями для головы, рук и ног. Он наклонился вперед и сдул с устройства почти незаметный слой пыли, затем проделал ту же операцию с перекладиной дыбы – и в воздух сразу же поднялась туча пыли.

– Теперь вы и сами видите, что на этом орудии пытки намного меньше пыли, чем на дыбе.

Ньютон вытащил из кармана увеличительное стекло, которое иногда использовал для чтения, и принялся исследовать черную металлическую поверхность.

– Что это за устройство и как оно работает? – спросил я.

– Это тиски, также известные, как оковы или кандалы Скеффингтона, изобретенные бывшим лордом-лейтенантом Тауэра. Тиски по своему действию противоположны дыбе: если дыба растягивает суставы, то тиски, наоборот, сжимают человека, и тело ломается от такого сжатия. Эта пытка гораздо страшнее, чем дыба, так что в некоторых случаях грудная клетка просто лопается и смерть наступает сразу. К тому же тиски гораздо легче перетаскивать, чем дыбу, – их можно доставить прямо в камеру к узнику.

– Вы полагаете, что несчастный мистер Мейси умер именно так?

– Повреждения скелета определенно указывают на использование тисков, – уверенно сказал Ньютон.

Он достал нож мистера Осборна, все еще остававшийся при нем, и соскреб что-то с кандалов на листок бумаги, который показал мне.

– Если не ошибаюсь, это засохшая кровь. Позже мы изучим ее под микроскопом.

– У вас есть микроскоп? Мне никогда не доводилось в него заглядывать, – признался я.

– Тогда вам можно позавидовать. Первый раз это производит захватывающее впечатление.

– Если вы правы и это кровь, – сказал я, – то Джордж Мейси не пожелал добровольно рассказать им то, что знал, в противном случае они не стали бы прибегать к таким жестоким пыткам.

– Работники Монетного двора всегда владеют какими-нибудь тайнами, – сказал Ньютон, – хотя я не сомневаюсь, что любой, в том числе и Мейси, охотно бы выдал их за несколько гиней. Нет, здесь невольно напрашивается предположение, что Мейси мучили ради получения сведений, которыми он не располагал, иначе чудовищная боль заставила бы его рассказать все гораздо раньше и он не получил бы смертельных повреждений.

– Какой ужас, – глухо проговорил я.– Когда тебя пытают из-за информации, которой ты обладаешь, это страшно. Но если тебе нечего рассказать твоим мучителям…

– Ваш инстинкт самосохранения приводит в изумление, – заметил Ньютон, складывая листок с засохшей кровью, и холодно улыбнулся мне.– Это убеждает меня, что не стоит рисковать здоровьем и болтать о том, что мы узнали. Человек, убивший Джорджа Мейси, перережет нам горло с такой же легкостью, с какой другие нарезают огурец. Ладно, нам пора уходить отсюда, чтобы никто не заметил нашего интереса к этому механизму.

Мы вышли наружу, и Ньютон объявил, что хочет зайти в мой дом, чтобы воспользоваться микроскопом, который поможет нам продолжить расследование. Но у входа в домик мы встретили мистера Кеннеди, еще одного информатора Ньютона, а также двух джентльменов, которых я не знал.

Мистер Кеннеди производил отталкивающее впечатление из-за фальшивого серебряного носа, заменявшего у него этот полезный орган. Он утверждал, будто потерял нос из-за несчастного случая во время работы на прессе; но ходили слухи, что несчастный случай произошел из-за того, что он сунул нос в вагину шлюхе. Эта черта придавала внешности мистера Кеннеди разбойничий вид, что позволяло ему отираться среди самых отпетых мерзавцев Лондона. Получив шиллинг от одного из джентльменов за то, что привел их к Ньютону, он ушел, предоставив им самим назвать свои имена. Заговорил тот из двоих, что был выше, старше и выглядел не таким щеголем.

– Сэр, – сказал он и изящно поклонился, – для нас большая честь встретиться с вами. Позвольте мне представиться. Меня зовут Кристофер Лав. Возможно, вы читали мою работу по преподаванию химии в Лейденском университете?

– К сожалению, не имел удовольствия.

Голос Ньютона звучал мрачно, потому что, занимаясь делами Монетного двора, он ненавидел отвлекаться на встречи с поклонниками своего научного гения.

– Неважно, – сказал доктор Лав.– Это граф Гаэтано из Италии, в своей стране он широко известен как философ и добился огромных успехов в тайном искусстве.

Граф, разнаряженный в напудренные шелка и украсивший свою шляпу самым большим пером, какое мне только доводилось видеть, выглядел довольно странно рядом со своим спутником, одетым в простой черный костюм. По моим представлениям, ему было около пятидесяти лет. Его поклон показался мне слишком витиеватым, словно у ирландского актера; когда же он заговорил с моим наставником, меня возмутил его невероятно высокомерный тон, а чудовищный акцент показался тошнотворным.

– Сэр, я буду чрезвычайно польщен, если вы согласитесь пожаловать ко мне на обед. В любое удобное для вас время. Исключительно.

– Я ценю честь, которую вы мне оказываете, граф, – ответил Ньютон, – однако должен сказать, что я принимаю очень мало приглашений.

– Граф прекрасно понимает, что вы очень занятой человек, – вмешался доктор Лав.

– Исключительно.

– И тем не менее ему кажется, что у него есть кое-что, могущее представлять для вас научный интерес.

– Исключительно.

С этими словами доктор Лав вынул из куска бархата унцию золота и протянул Ньютону.

– У меня на глазах, – пояснил доктор Лав, – граф использовал раствор собственного изобретения, чтобы превратить кусок ничем не примечательного свинца в этот золотой слиток.

Ньютон взволнованно посмотрел на слиток.

– Я немедленно отнес его к золотых дел мастеру, – продолжал доктор Лав, – который заявил, что это самое чистое золото, какое ему когда-либо доводилось видеть.

– Да уж, – пробормотал Ньютон, взвешивая слиток на ладони и даже не стараясь скрыть возбуждение.

– Кто лучше доктора Ньютона, смотрителя Королевского Монетного двора и величайшего ученого Англии, сможет проверить качество этого золота? И если вы убедитесь в том, что оно настоящее, вам, вероятно, будет интересно собственными глазами увидеть процесс перехода одного вещества в другое.

– Исключительно, – ответил Ньютон.

Договорившись о времени демонстрации, нам удалось наконец убедить двух алхимиков оставить нас, и мы смогли войти в дом, где Ньютон протянул мне золотой слиток.

– Действительно очень похоже на настоящее золото, – сказал я.– Мне бы хотелось посмотреть, как он это делает. Если такое возможно.

– У нас сейчас полно других дел.

Отыскав микроскоп, Ньютон поставил его на стол около окна, а рядом установил зеркало и свечу, чтобы лучше осветить образец.

– Попробуйте отыскать книгу мистера Левенгука9, – велел он мне, высыпая на стеклышко то, что ему удалось соскоблить с тисков.– Или «Микрографию» Хука.

Однако мне не удалось отыскать ни ту, ни другую книгу.

– Не имеет значения, – сказал Ньютон.

Вытащив из лацкана булавку, он проколол собственный палец, на котором появилась капелька крови. Он приложил палец к другому стеклышку, сравнил их и предложил мне посмотреть.

Постепенно мне удалось разглядеть тусклую, увеличенную во много раз картинку, которая, по словам Ньютона, являлась изображением его крови. Ничего более замечательного я никогда в своей жизни не видел. Кровь из пальца Ньютона казалась почти живой.

– Да ведь она состоит из тысяч мельчайших частичек, сэр! – сказал я.– Но не все из них красного цвета. И они плавают в жидкости, которая кажется прозрачной. Словно я заглядываю в пруд в солнечный летний день.

Ньютон кивнул и пояснил:

– Эти крошечные частички называются клетками. Считается, что они есть во всей живой материи.

– Я даже подумать не мог, что в человеке живут такие маленькие частички. Теперь, при ближайшем рассмотрении, человеческая жизнь почему-то не кажется мне такой загадочной. Словно мы сами не больше того, что плавает в деревенской луже.

Ньютон рассмеялся.

– Думаю, мы немного сложнее, – проговорил он.– Но прошу вас сказать мне, что вы думаете по поводу образца, который мы взяли с тисков?

– Вне всякого сомнения, он точно такой же, сэр. Однако я не вижу никакого движения. Словно жизнь, наполнявшая пруд, ушла.

– Совершенно верно.

– Значит, это кровь, – сказал я.– И что же мы будем делать дальше?

– Делать? Ничего, разумеется. Я немного подумаю в спокойной обстановке над тем, что нам удалось узнать, и попытаюсь найти объяснение. А до тех пор забудьте о нашем открытии, иначе, размышляя о нем, вы, не дай бог, невольно проговоритесь, кому не следует.

Ньютон исследовал слиток золота и убедился в правильности своего первоначального вывода, что это действительно золото. Через три дня я сопровождал его в дом доктора Лава в Сохо, где граф Гаэтано встретил известие о выводах Ньютона со скромной улыбкой и несколько раз даже смущенно пожал плечами, словно ни секунды не сомневался, что демонстрация его открытия дело решенное и Ньютон уже поздравляет его с успехом. В столовой был накрыт великолепный обед, но, прежде чем мы успели положить в рот хотя бы кусочек изысканных яств, Ньютон, который заскучал от разговора двух философов, посмотрел на часы и объявил, что он желает посмотреть, как граф превращает свинец в золото.

– Что скажете, граф? – спросил доктор Лав.– Вы готовы?

– Исключительно.

Мы проследовали за доктором Лавом и графом в лабораторию, устроенную в задней части дома, где уже пылала печь и было жарко, как в преисподней. В этот момент Ньютон раскрыл мешок, который он принес с собой, и достал плавильный тигель.

– Чтобы избежать обмана, – пояснил он, – я принес свой тигель, немного угля и ртути, с которыми, насколько мне известно, золото не смешивается. Не сомневаюсь, что вы согласитесь со мной: все, что связано с нагреванием, следует проделывать как можно тщательнее и соблюдая научный подход.

Граф Гаэтано широко улыбнулся.

– Исключительно, – повторил он и, взяв все, что принес с собой Ньютон, приступил к превращению.

– Пока вы работаете, граф, – сказал Ньютон, – быть может, вы откроете мне кое-какие детали приготовления состава?

– Боюсь, сэр, это должно пока остаться в секрете, – ответил граф.

– Разумеется. Сколько времени занимает процесс?

– Всего лишь несколько минут, – ответил доктор Лав.– Этот процесс великолепен.

– Не сомневаюсь, – заметил Ньютон.– Поскольку все ученые, чьи труды я читал, утверждают, что у них этот процесс занимал несколько месяцев.

– Несколько месяцев, чтобы познать секрет превращения, – уверенно заявил граф.– Но как только он открыт, все очень просто. А теперь, сэр, встаньте вот здесь.

– Должен признаться, я восхищен, – сказал Ньютон и отошел от металлического стула-клозета, стоящего в углу.

Граф положил половину унции свинца в тигель Ньютона и нагрел его в печи. Когда свинец расплавился, он вылил на него свою смесь, и мы увидели, что она накрыла свинец.

– Джентльмены, – сказал граф, – прошу вас, отойдите на несколько шагов и прикройте глаза: сейчас возникнет яркая вспышка, которая может ненадолго вас ослепить.

Мы отошли от тигля. В течение нескольких минут ничего не происходило, наконец я не выдержал и посмотрел сквозь пальцы. Именно в этот момент возникла ослепительная вспышка, в воздухе разлился сильный запах корицы, и, как и предсказывал граф, у меня перед глазами заплясали зеленые пятна. Через несколько минут, когда способность видеть вернулась ко мне, я взглянул на тигель и, к собственному удивлению, увидел, что свинец превратился в чистейшее золото.

– Я бы не поверил, если бы не видел своими глазами, – сказал я.

– Это точно, – заявил Ньютон.

Граф вылил жидкое золото в форму и после того, как она немного остыла, опустил ее в воду, а затем протер, чтобы мы могли убедиться в результатах его демонстрации.

Ньютон положил маленький слиток на чашу весов, чтобы определить его вес, и улыбнулся. Затем он протянул мне слиток и, пока я с восхищением рассматривал это чудо из чудес, принялся изучать тигель, из которого его вылили.

– У меня больше нет никаких сомнений, – объявил он твердым голосом.– Сэр, вы мошенник. Я посчитал необходимым пометить край моего тигля, чтобы убедиться в честности вашей демонстрации. Метка исчезла…

– Наверняка ее поглотил жар огня, – запротестовал доктор Лав.

– Эта метка неуничтожима, она представляет собой тонкий прорез в камне, который я проделал зубилом сегодня утром. Я уверен, что вы подменили мой тигель на тот, в котором находилось золото. Когда граф посоветовал нам закрыть глаза, у меня возникли подозрения. Он подождал ровно столько, сколько потребовалось, чтобы мы чуть-чуть приоткрыли их, движимые любопытством. Вот тогда он и бросил в тигель какое-то фосфорное соединение, оно нас ослепило, а граф успел сделать подмену. Однако я почувствовал запах фосфора, весьма неприятный. Впрочем, если растворить его в масле корицы, он будет не таким резким.

– Сэр, – сказал граф и с самым невинным видом взмахнул руками, – вы исключительно ошибаетесь.

– Правда? – спросил Ньютон и, схватив графа за запястье, успел убедиться, что подушечки его пальцев ужасно обожжены, прежде чем тот с виноватым видом вырвал руку.– Мой покойный друг мистер Бойль однажды продемонстрировал мне возможности фосфора. Я помню, на его пальцах были такие же ожоги, потому что он брал фосфор голыми руками. Но я с радостью признаю свою ошибку, если, обыскав эту лабораторию, мы не найдем никаких указаний на мошенничество.

Граф, напустив на себя невинный вид, молча предложил Ньютону обследовать лабораторию. Мой наставник, ни секунды не колеблясь, быстро прошел в противоположный конец комнаты и поднял крышку металлического клозета, стоящего в углу, где обнаружил второй тигель с расплавленным свинцом и своей меткой.

– Как вы узнали, что он там? – удивленно спросил я.

– Перед демонстрацией граф попросил меня отойти от клозета, опасаясь, что я могу услышать, как он открывает крышку. Более того, клозет сделан не из дерева, а из металла, что вызывало у меня удивление – до нынешнего момента.

– А как насчет этих двух шарлатанов? – спросил я.– Что мы будем с ними делать?

– К сожалению, они не совершили никакого преступления, – ответил Ньютон.– Однако я советую вам, джентльмены, не повторять вашей демонстрации в Лондоне. В противном случае мне придется сообщить правду о вас всем ученым нашего города.

Граф улыбнулся и прищурил глаза, и я понял, что он далеко не так прост, как мне казалось.

– А я советую вам, сэр, держаться от меня подальше, – тихо проговорил он.– Если вы назовете меня лжецом в присутствии других известных джентльменов, я, не колеблясь, брошу вам вызов.

Доктор Лав повел себя не менее агрессивно, чем его приятель-мошенник.

– В Италии, – заявил он, – граф известен как мастер владения шпагой, и он уже убил троих человек, чтобы защитить свою честь.

– Идем, Эллис, – сказал Ньютон.– Думаю, нам пора. Мы увидели все, что требовалось.

С этими словами мы, к моей радости, покинули дом доктора Лава, поскольку атмосфера в лаборатории сильно накалилась.

– Ну и парочка жуликов! – проворчал Ньютон, когда мы оказались на улице.– Они решили, что им удастся обмануть меня!

Я сказал своему наставнику, что, по моему мнению, граф не из тех, с кем стоит связываться.

– Вам следует быть осторожнее, доктор, – проговорил я.– Я думаю, нам повезло, что нас беспрепятственно выпустили из дома.

– Этот мир полон мерзавцев, – заявил Ньютон.– Забудьте о нем. Он больше нас не побеспокоит.

Из сострадания к моему пустому желудку Ньютон пригласил меня в свой дом на Джермин-стрит, который находился рядом с Сохо. Я говорю об этом лишь потому, что именно в тот вечер я впервые увидел мисс Бартон, и нашу встречу можно приравнять к настоящему превращению: после знакомства с ней мои чувства переплавились в золото, и теперь мне казалось, что все прочие мои подружки были всего лишь свинцом.

– Моя племянница, мисс Бартон, которая теперь живет у меня, обрадуется вашей компании, – пояснил Ньютон по дороге из Сохо в сторону Пикадилли.– Она дочь моей сводной сестры Ханны, которая вышла замуж за священника из Нортгемптоншира, преподобного Роберта Бартона. Но он умер около трех лет назад и почти не оставил денег своим троим детям, так что я взял на себя расходы по их воспитанию. Я сказал ей, что я скучный старикан, но ей захотелось посмотреть Лондон. А кроме того, Нортгемптон, ближайший город к тому месту, где она живет, довольно скучная дыра, к тому же он сильно пострадал во время пожара тысяча шестьсот семьдесят пятого года. Это неподходящее место для девушки, наделенной умом Кэтрин, да и ее внешностью. Лорд Монтегю, познакомившись с ней, сказал мне, что она невероятно красива. Но я буду рад выслушать ваше мнение, Эллис, поскольку мне представляется, что вы знаете о женщинах больше, чем о любых других аспектах жизни.

– А вы, сэр, неужели вы ни разу с ней не встречались?

– Встречался, конечно. Но должен признаться, я мало смыслю в этих качествах тела и их механическом воздействии на мозг и чувства других людей.

– Создается впечатление, что вы описываете не девушку, а геометрическую теорему, сэр, – со смехом сказал я.– Не думаю, что красоту можно оценить при помощи математики.

– Это всего лишь ваше мнение, – заметил Ньютон, подходя к двери.

Девушке, которой меня представили, было восемнадцать или девятнадцать лет, и мне не удалось уловить в ней сходства с дядюшкой. Впрочем, меня это не удивило, ведь ее мать являлась Ньютону сестрой только наполовину. Мисс Бартон показалась мне хорошенькой, но в первые минуты нашего знакомства я не посчитал ее такой уж красавицей, как утверждал милорд Монтегю. Понадобилось некоторое время, чтобы я понял, что красота – это не только хорошенькое личико, но и живой ум. Большинство знакомых мне леди держались более застенчиво, чем мисс Бартон, а ее милые черты поражали живостью и производили ошеломляющий эффект. Вскоре я уже считал ее настоящей красавицей и обнаружил, что по-настоящему увлечен. Она легко поддерживала беседу и была удивительно образованной и остроумной – как выяснилось, она девять или десять лет проучилась в школе Бригстока.

После ужина она сказала:

– Мой дядя рассказывал мне, что до поступления к нему на службу вы учились на адвоката, мистер Эллис.

– Да, я намеревался стать адвокатом, мисс Бартон.

– Однако из-за дуэли вам пришлось прекратить обучение.

– Верно, но мне стыдно об этом вспоминать, мисс Бартон.

Чепуха, – возразила она.– Я никогда не встречала человека, дравшегося на дуэли. Вы мой первый дуэлянт, мистер Эллис. Но зато я знакома с дюжиной адвокатов. В Нортгемптоншире их полно. Вы дрались на шпагах? Я посмотрел на рукоять своей шпаги.

– Да, все было именно так.

– Мне бы хотелось взглянуть на нее. Если я вас очень попрошу, вы мне покажете?

Я посмотрел на ее дядю.

– У меня нет возражений, – сказал он.

Как только он дал разрешение, я обнажил шпагу, опустился на колени перед мисс Бартон и протянул ее девушке.

– Будьте осторожны, мисс, она очень острая.

– Вы не похожи на человека, который стал бы носить тупую шпагу, мистер Эллис.– Она взяла шпагу за рукоять, подняла ее в воздух и сделала несколько выпадов.– И вы его убили?

– Если бы дуэль закончилась смертью моего противника, я бы не стоял перед вами, – ответил я.– Он отделался легким ранением в грудь.

В пламени свечи мисс Бартон осмотрела острие клинка.

– Подумать только, этим оружием вы пролили человеческую кровь.– Она вздохнула, а потом добавила: – Я бы хотела научиться фехтовать.

– Если ваш дядя разрешит, мисс Бартон, я с удовольствием преподам вам несколько уроков.

– Нет, – решительно возразил он.– Об этом не может быть и речи. Дитя, что сказала бы твоя мать?

Она пожала плечами, словно слова ее матери не имели никакого значения, и вернула мне шпагу.

– Что ж, – заявила она, – я приехала в Лондон не для того, чтобы джентльмены тыкали в меня шпагами.

– Вы совершенно правы, – поклонился я.

– Не стану с вами спорить, – улыбнулся Ньютон.

– Но расскажите, мистер Эллис, из-за чего произошла ссора? – осведомилась мисс Бартон.

– С кем?

– Ну, с джентльменом, с которым вы дрались на дуэли.

– Причина была настолько ничтожной, что мне стыдно об этом вспоминать, мисс Бартон.

– А если я одержу победу в дуэли с вами, вы расскажете?

– У меня просто не будет выбора. Но даже и в этом случае я смогу рассказать о моей дуэли лишь шепотом, чтобы не заслужить порицания вашего дяди.

– Значит, у нас будет дуэль. Вы меня вызываете?

– Охотно, если это вас развлечет. Да, я вас вызываю, и вы получаете право выбора оружия.

– Тогда я выбираю шашки.

– Будьте осторожны, мистер Эллис, – посоветовал Ньютон.– Она неплохо играет.

Играя в шашки с мисс Бартон, я понял, что она действительно пошла в своего дядю, с которым я часто играл в Тауэре: если я предоставлял им право первого хода, они обычно побеждали. В случае с мисс Бартон меня это нисколько не огорчило, так по-детски она радовалась выигрышу. После первой же партии она потребовала расплаты.

– Ну же, я хочу получить награду победителя. Расскажите о причинах вашей дуэли, мистер Эллис.

Я был рад, что проиграл, поскольку это позволило мне пошептать в ее изящное ушко, находившееся рядом с шейкой, от которой исходил волнующий запах. Только при поцелуе я оказался бы ближе к мисс Бартон.

Выслушав мой рассказ, она рассмеялась и настояла на том, чтобы сыграть еще несколько партий. Должен признаться, что никогда в жизни я не получал такого удовольствия от пяти поражений подряд.

Мой наставник стал приглашать меня на ужин раз в неделю, сказав, что ему жаль человека, который вынужден готовить для себя. Но мне кажется, он заметил, что мисс Бартон и я с удовольствием проводим время вместе, а это давало ему возможность спокойно читать или заниматься математикой. На Рождество я даже ходил вместе с ними к причастию. А на Крещение хорошенькая юная женщина уже занимала все мои мысли с утра и до вечера. Однако я держал свои чувства при себе, полагая, что Ньютона встревожит моя любовь к его племяннице. Я прилагал отчаянные усилия, чтобы не думать о мисс Бартон, но у меня ничего не получалось. Да и мисс Бартон старалась постоянно напоминать о себе – например, дала мне почитать сборник своих любимых стихотворений, переписанных ее собственной рукой, а еще стала называть меня Томом, потому что, как она сказала, я напоминал ей кота, который когда-то у нее жил; это показалось мне очень милым. В другой раз она подарила мне локон своих волос, и я хранил его в специальной шкатулке у постели. Вскоре я стал вспоминать о мисс Бартон по тысяче раз в день.

Впервые за долгое время я чувствовал себя счастливым. Ведь любовь оптимистична по своей сути.

Мне никогда не доводилось встречать такого мудрого человека, как Ньютон. Однако он ничего не знал о женщинах – как Ахилл. Вероятно, если бы он лучше знал мир и женщин, он повлиял бы на свою племянницу и не позволил ей меня поощрять. И тогда отношения между мисс Бартон и мной развивались бы иначе.

Иногда трудно найти место, где кончается любовь и начинается безумие; и я полагаю, что среди обитателей Бедлама множество несчастных, страдающих от мании любви.

Глава 2

Тогда Иисус сказал им: еще на малое время свет есть с вами; ходите, пока есть свет, чтобы не объяла вас тьма, а ходящий во тьме не знает, куда идет.

Иоанн, 12, 35

Гравюра из книги Михаэля Майера «Viatorium» («Странник»). 1618

Январь 1697 года выдался необыкновенно суровым. Я не припомню, когда еще стояли такие холода, а мой наставник заявил, что такого не было с 1683 года, когда он не выходил из дома и написал «Всеобщую арифметику» – свою самую легкую для понимания работу. Я даже пытался ее читать, но так и не сумел одолеть. Возможно, холод ослабил мои интеллектуальные возможности так же, как замедлил производство новых монет. Денег по-прежнему не хватало, несмотря на почти нечеловеческие усилия чеканщиков, и, хотя все говорили о заключении мира с Францией, ничего не происходило. Все это время шли аресты якобитов, и положение в стране было нестабильным. Между тем умер Джеймс Хоури, инспектор Монетного двора, и на его место назначили Томаса Молинью и Чарльза Мейсона, которых мой наставник назвал продажными. Они сразу же начали конфликтовать между собой, и их деятельность не приносила ни малейшей пользы.

Я уже упоминал, что Хэмфри Холл, осведомитель Ньютона, принес нам информацию о том, что некоторые чеканщики изобрели новый способ изготовления золотых гиней. Так мы оказались вовлечены в серию таинственных событий, которые Ньютон начал называть «темной материей». Рассказ мистера Холла сильно встревожил моего наставника, ведь подделка гинеи являлась гораздо более серьезной проблемой, чем подделка серебряной кроны или шиллинга, тем не менее у нас не было никаких доказательств существования фальшивых гиней. Однако вечером тринадцатого февраля, в субботу, мы их получили.

Я рано улегся в постель и уже спал, но сразу проснулся, когда в мою спальню вошел мистер Холл со свечой в руке.

– В чем дело, мистер Холл? – с тревогой спросил я.

Несмотря на то что Холл был человеком немолодым и надежным, его лицо показалось мне столь мрачным, что он напомнил мне Харона, явившегося затем, чтобы доставить мою душу на другой берег Ахерона. Стоимость перевоза равнялась, как известно, одному оболу, но мистер Холл хотел поговорить о гинее.

– Похоже, нам удалось найти то, что мы искали, мистер Эллис, – сказал он своим вялым, глухим голосом.– Привратник у ворот Ньюгейта слышал, как узник по имени Джон Бернингем хвастался, что он заплатил «гарнир» фальшивой гинеей.

«Гарниром» надзиратели называли взятки, получаемые от узников, дожидающихся суда, за хорошее обращение; платить было принято наличными. С тех пор как я начал служить на Монетном дворе, мне пришлось выучить тюремный жаргон, в противном случае я бы не понимал показаний, которые записывал. Иногда мы с Ньютоном разговаривали между собой, точно пара закоренелых преступников.

– Я думаю, вам следует срочно начать расследование, – добавил Холл.– Этого человека могут освободить, и мы потеряем след фальшивой гинеи.

– Конечно, – сказал я.– Я пойду с вами.

Итак, я быстро привел себя в порядок, и вместе с мистером Холлом мы направились в Ньюгейт. Дорога оказалась нелегкой, поскольку снег немного подтаял, было скользко и мы несколько раз едва не упали в лужу.

Издалека Ньюгейт, восстановленный после Великого пожара, выглядел вполне прилично. Снаружи здание украшал красивый ряд пилястров, и при их внимательном рассмотрении становилось ясно, почему тюрьму называют Уит: основание одного из пилястров украшала резная фигура кота Дика Уиттингтона10. Впрочем, Уит не терпел слишком пристальных взглядов. Тот, кто по глупости задерживался в воротах, рисковал получить на свою любопытную голову струю мочи или содержимое ночного горшка, опрокинутого из верхних окон. Подходя к входу, я по привычке так старательно изучал эти самые окна, что не смотрел, куда ставлю ноги, и ступил в кучу собачьего дерьма, приведя в неописуемый восторг нищих, которые просовывали руки сквозь решетку попрошаек на Ньюгейт-стрит и умоляли что-нибудь им подать.

Когда я проходил мимо этих отделенных от тела рук, тянущихся ко мне сквозь прутья решетки, мне всегда вспоминался инфернальный город Дис из «Ада» Данте, где со стен Вергилию и его спутнику угрожали дико воющие фигуры. Хотя насмешки этих несчастных мужчин и женщин меня смутили, я им сочувствовал, потому что Ньюгейт – это обитель несчастья и самое страшное место в Лондоне.

Внутри царил ужасный шум, и неудивительно: здесь бродило множество кошек и собак, домашней птицы и свиней, не говоря уже о бессчетных полчищах тараканов и крыс. Вонь от животных и их экскрементов смешивалась с запахом пива и спиртных напитков, которые здесь делали, а также с дымом костров, холодом и сыростью. Результат получался таким, что у нормального человека тут же начинала болеть голова и хотелось только одного: поскорее оказаться на свежем воздухе.

В тюрьме Ньюгейт было четыре отделения: камеры смертников в подвалах, помещения для допросов, помещения, занимаемые начальником тюрьмы, и дом надзирателей, где продавали эль и табак и где мы встретили мистера Фелла, старшего надзирателя. Жуликоватое лицо Фелла было испещрено оспинами, а нос напоминал маленькую проросшую картофелину, выпустившую несколько зеленоватых ростков, торчащих из ноздрей.

– Джентльмены, джентльмены, – сказал он, широко улыбаясь.– Может быть, выпьете чего-нибудь крепкого? Или пива?

Мы согласились на пиво, потому что все остальное пахло отвратительно, и выпили за здоровье друг друга с оптимизмом, которому не было места в столь гнусном заведении.

– Для меня огромное удовольствие, – сказал мистер Фелл, обращаясь ко мне, – передать важную информацию такому джентльмену, как вы, другу доктора Ньютона, который работает, не покладая рук, чтобы мы все не сидели без дела.– Он неприятно рассмеялся и добавил: – Не буду держать вас в напряжении, сэр. Но вы должны простить меня за то, что мои первые слова будут касаться щепетильного вопроса компенсации, потому что нищета – это страшное несчастье.

Я очень сомневался, что в ближайшее время ему грозит нищета, поскольку мне было известно, что, будучи старшим надзирателем, Фелл получал несколько сотен фунтов взятками. Но я очень нуждался в его информации и потому решил ему подыграть.

– Если ваша информация окажется стоящей, обещаю, что мой наставник вас хорошо вознаградит.

Фелл засунул руку в карман, почесал задницу, а затем вытащил золотую гинею, потер ее о свою грязную куртку и только после этого выложил на стол.

– А если моя гинея окажется плохой? – спросил он.– Что тогда? Вы поменяете ее на настоящую золотую монетку?

– Даю вам слово, сэр, – ответил я и принялся внимательно рассматривать монету.– Но с чего вы взяли, что она плохая? По правде говоря, мне она кажется совершенно нормальной, хотя, если честно, я не так близко знаком с золотыми гинеями, как хотелось бы.

Я протянул монету мистеру Холлу, и тот попробовал ее на зуб, не оставив на ней видимых следов.

– Да, сэр, – сказал он.– Она выглядит как надо, и на вкус такая же.

– Но послушайте, сэр, – вмешался мистер Фелл, – если монета на взгляд и вкус кажется вам настоящей, почему тогда один человек сказал мне, что она не настоящая, когда на самом деле она настоящая?

– Хороший вопрос, мистер Фелл, – сказал я.– Прошу вас, расскажите мне про того человека, о котором вы упомянули.

– Вчера вечером в «Петухе», что на Треднидл-стрит, началась драка. Мистер Бернингем купил отбивную у мясника в лавке на Финч-лейн и, как обычно, принес в «Петух», чтобы ему ее приготовили. Но, попробовав ее, он сказал, что у нее такой вкус, будто ее вообще не готовили, и поссорился с хозяином; затем выхватил шпагу и проткнул ему живот. После чего его арестовали и доставили сюда. Он заплатил пятнадцать шиллингов за четыре недели пребывания – еда, жилье и спиртные напитки, – поскольку я сказал ему, что раньше этого его дело в суде слушаться не будет. И еще пять шиллингов вперед за то, чтобы мы впустили его жену, когда она захочет его навестить. Он сказал, что она придет в воскресенье днем. Но чуть позже он похвастался другому заключенному, типу по имени Росс, который по моей просьбе держит ушки на макушке, что желтая монетка была фальшивой. Я сразу подумал о докторе Ньютоне и о вас, сэр, ведь вы всегда так старательно расследуете подобные случаи мошенничества, сэр.

– Вы правильно сделали, мистер Фелл, – сказал мистер Холл.

– Совершенно правильно, – добавил я.– Мы признательны вам за беспокойство. С вашего разрешения я заберу эту гинею, чтобы показать ее доктору Ньютону. Мы вернем ее вам, если только не окажется, что она фальшивая, – тогда мы заменим ее на настоящую. Если же ваша информация позволит арестовать, а затем наказать того, кто такие монеты производит, осмелюсь обещать, что вы получите награду.

Мистер Фелл медленно кивнул.

– Вы можете ее забрать, сэр. Я рад, что смог оказать вам помощь.

– Желаете получить расписку, мистер Фелл?

– В этом нет никакой необходимости, сэр, – ухмыльнувшись, заявил Фелл.– Я знаю, что вы и доктор Ньютон – люди чести. Кроме того, у нас имеются два свидетеля, которые видели, как вы взяли у меня гинею.

– А мистер Бернингем сказал, когда точно придет в воскресенье его жена?

– Сказал, сэр. Около пяти часов, а еще он просил меня за ней присмотреть, потому что она настоящая леди и не посещает места вроде Уита.

– Я чрезвычайно вам признателен, мистер Фелл. Добравшись наконец до дому, я снова лег в постель, но был слишком возбужден, чтобы сразу заснуть. Назавтра был день святого Валентина, и у меня появился вполне законный повод прийти утром в дом моего наставника. По традиции в этот день женщина выбирает другом сердца и целует первого, кого встречает утром, и я, естественно, рассчитывал увидеть мисс Бартон раньше всех остальных.

Я встал в пять часов, поскольку было воскресенье и я хотел появиться на Джермин-стрит до восьми часов, ведь сразу после восьми мисс Бартон, скорее всего, отправится вместе с дядей в церковь Святого Иакова. Чувствуя себя запаршивевшим, я старательно вымылся в холодной воде и обнаружил у себя в голове и на теле около дюжины вшей, больших и маленьких, что меня нисколько не удивило после визита в Ньюгейт.

В воскресенье лодочники не работают, так что некому было доставить меня в Вестминстер, а нанять карету за фунт и шесть пенсов я не мог себе позволить. И я отправился из Тауэра на Пикадилли пешком, пройдя это немаленькое расстояние почти за два часа.

Прибыв на Джермин-стрит, я постучал в дверь моего наставника, но миссис Роджерс, домоправительница, сказала, что не станет открывать, пока я не отвечу, кто пришел – мужчина или женщина.

– Это я, Кристофер Эллис, – сказал я.

– Подождите там, сэр, – велела мне миссис Роджерс. Через некоторое время дверь открыла сама мисс Бартон.

– Я очень рада, что это вы, дорогой Том, – сказала она, назвав меня этим ласковым именем.– Мой дядя продемонстрировал необыкновенное легкомыслие в столь важном вопросе и пригласил на обед декана церкви Святого Иакова, а мне совсем не хочется, чтобы он стал моим другом сердца. От него пахнет тушеным мясом, и вместо объятия я бы получила проповедь.

– В таком случае хорошо, что я пришел, – сказал я и проследовал за ней в гостиную.

Мисс Бартон подарила мне поцелуй – первый с тех пор, как мы познакомились. Он был самым невинным, какой только можно себе представить, однако доставил мне несказанное удовольствие. А Ньютон, увидев нас, громко рассмеялся, тоже впервые на моей памяти.

Мисс Бартон, как и я, не скрывала своей радости. Когда наш смех затих, миссис Роджерс принесла мне хлеба, кусок горячей соленой говядины и кружку подогретого эля с маслом. Позавтракав и почувствовав себя значительно лучше, я сообщил своему наставнику о другой причине, заставившей меня посетить его с самого утра.

– А я думала, что вы прошли пешком от самого Тауэра только ради меня, – разочарованно проговорила мисс Бартон.– Кристофер Эллис, теперь я убедилась, что в вас романтики не больше, чем в моем дяде.

Однако Ньютон выразил огромное удовлетворение, услышав историю про золотую гинею. Изучив монету, он объявил, что мы должны как можно скорее исследовать ее в тигле.

– Но прежде я буду вам чрезвычайно признателен, если вы согласитесь сопровождать мисс Бартон и миссис Роджерс в церковь, – сказал он.– Мне потребуется все утро, чтобы разогреть печь до нужной температуры.

– Я сделаю это с огромным удовольствием, если мисс Бартон не слишком разочаровалась во мне.

Мисс Бартон ничего не ответила.

– Или, может быть, – продолжал Ньютон, обращаясь на сей раз к своей племяннице, – ты надеялась заполучить декана в полное свое распоряжение? А я-то собирался пригласить мистера Эллиса отобедать с нами!

Мисс Бартон на несколько мгновений закрыла глаза, а затем наградила меня своей самой милой и ласковой улыбкой.

Итак, я отправился с мисс Бартон и миссис Роджерс в церковь, что доставило мне огромное удовольствие, хотя я не был в церкви уже целую вечность и к тому же мне пришлось вытерпеть невероятно скучную проповедь, в которой декан рассказал про Иакова, сразившегося с Ангелом Божьим. Впрочем, присутствие красивой девушки, несколько раз пожавшей мне руку во время проповеди, позволило снести все мучения.

После церкви мы вернулись в дом Ньютона. Оставив мисс Бартон и миссис Роджерс на кухне, я отыскал своего наставника в лаборатории, которая находилась в подвале с окном, выходившим в маленький садик. Лаборатория Ньютона была щедро оснащена химическими препаратами и посудой, тиглями и печью, пылающей таким жарким огнем, что у меня возникли мысли о преисподней.

Услышав шаги, Ньютон, весь покрытый потом, быстро оглянулся и издал радостный возглас.

– О, мистер Эллис! – крикнул он, стараясь перекрыть рев печи.– Вы как раз вовремя. Я собираюсь произвести пробу монеты, которую вы мне принесли.

С этими словами он положил монету в нагретый тигель. Проба монеты – это древний ритуал, при помощи которого совет золотых дел мастеров проверяет чистоту золота или серебра в только что отчеканенной монете.

– Я считаю, что пытаться превратить свинец в золото так же глупо, как ожидать, что вино и хлеб станут телом Христовым. Нас должно вдохновлять то, что они собой представляют. Природа – это не просто физические или химические явления, но еще и разум. И мы должны принимать дух исследования, наличествующий в этом opus alchemycum11 , которое вы видите перед собой, так же как кто-то другой принимает opus divinum12 всего сущего. И то и другое есть путь к пониманию. Мы все являемся искателями правды. Не все из нас обладают верой, дающей ответы на вопросы. Некоторым приходится искать их самостоятельно. Для иных ответ во мраке является светом Святого Духа; а для других открытие состоит в том, что в темных пятнах Природы прячется новый свет. Вся моя жизнь посвящена именно этому интеллектуальному свету. А теперь давайте посмотрим, что стало с нашей монетой.

Ньютон занялся изучением содержимого тигля, а я задумался над его словами. В тот момент я не слишком ясно понимал, что он имеет в виду, но позже осознал, что его цель выходила далеко за пределы человеческих умений и возможностей.

– Смотрите, – сказал он и, схватив тигель щипцами, показал мне расплавленный металл.

– Это фальшивое золото? – спросил я.– Я бы ни за что не сказал. Мне и сейчас кажется, что оно настоящее.

– Вы видите, но не наблюдаете. Посмотрите внимательнее. Здесь присутствует не один, а четыре, возможно, даже пять металлов, я пока не знаю каких, но у меня возникло сильное подозрение, что монета в основном состоит из меди. А это значит, что у нас возникли очень серьезные проблемы. Мне еще никогда не приходилось видеть столь искусной подделки – по крайней мере, за последние девять месяцев. Если подобных монет много…

Ньютон оборвал себя и грустно покачал головой, словно даже думать не хотел о такой возможности.

– Но как ее выплавили, наставник? Вы думаете, здесь использован тот же процесс, о котором говорил Хэмфри Холл?

– Да, я так думаю, – ответил Ньютон.– Этот процесс изобретен в прошлом веке во Франции. Я не открыл всех его секретов, но считается, что главное вещество здесь ртуть, как и во многих других реакциях. На самом деле никто не знает про ртуть больше меня. Примерно три года назад я чуть не отравился, вдохнув пары ртути, – этот эффект еще мало изучен. Ртуть требует к себе уважения. Она очень опасна, и данный аспект поможет нам в расследовании, поскольку существует множество внешних признаков отравления ртутью.

– И что мы будем делать?

– А что, по-вашему, мы должны сделать?

– Допросить мистера Бернингема по поводу фальшивой гинеи. Возможно, нам удастся уговорить его во всем признаться.

– Это займет некоторое время, – сказал Ньютон.– Такие, как он, предпочитают лгать и будут стоять на своем до тех пор, пока не почувствуют, что их дело дрянь. Думаю, нам лучше побольше узнать про это дело, прежде чем допрашивать его. Вы сказали, что он заплатил за то, чтобы к нему пропустили жену?

– Да, сэр. Унцию серебра за свидание.

– Она может быть ключом, который откроет нашу дверь.– Ньютон поднял голову.– Кажется, пришел декан, и я должен сыграть роль хозяина.

Надев камзолы, мы поднялись по лестнице в столовую. Декан оказался гораздо более приятным собеседником, чем проповедником, и занимал Ньютона разговорами на теологические темы, в то время как мы с мисс Бартон строили друг другу глазки. Пару раз она даже коснулась моей щиколотки ножкой в чулке, и при этом принимала активное участие в обсуждении проповеди декана. У меня возникли подозрения, что она вовсе не такая скромница, как я думал.

После обеда Ньютон встал из-за стола, заявив, что нас с ним призывают дела Монетного двора, и я неохотно покинул общество мисс Бартон.

– Вы собираетесь на Монетный двор? – спросил я, когда мы вышли из дома на Джермин-стрит.

– Мистер Эллис, разве надзиратель из Ньюгейта не сказал, что жена мистера Бернингема должна посетить его в пять часов?

– Сказал. Должен признаться, я про это забыл.

Ньютон сухо улыбнулся.

– Очевидно, ваш разум был занят пустыми мыслями. Но теперь я рассчитываю, что вы внимательно выслушаете меня, сэр. Мы вместе направляемся в Ньюгейт, и пока я буду допрашивать Скотча Робина и Джона Хантера – вполне возможно, что они были не единственными мошенниками на Монетном дворе, которые крали штампы золотой гинеи, – вам следует проследить за миссис Бернингем, потому что вряд ли ее муж порадует нас откровенностью.

Мы добрались до Ньюгейта, где моего наставника заметили из окон верхнего этажа. Поскольку узники ненавидели его за усердие в раскрытии преступлений, ему пришлось отскочить в сторону, чтобы избежать встречи с куском дерьма, брошенного в него сверху. При этом Ньютон проявил удивительную для своих пятидесяти четырех лет живость. Входя в ворота тюрьмы, он пошутил относительно яблока, упавшего ему на голову: если бы на него свалился кусок навоза, то вместо теории всемирного тяготения он стал бы изобретать способ помыться.

Бернингем сидел в одной из тринадцати огромных камер, каждая размером с часовню. Я пристроился на деревянной скамье возле двери камеры, как самый обычный надзиратель. Пока я сидел, ко мне пристали две или три шлюхи, занимавшиеся здесь своим ремеслом, а маленький беззубый мальчишка попытался продать мне несвежую газету и предложил раздобыть «комнату с ванной» – так обитатели этого ужасного места называли джин. Я не выдержал и пожалел мальчишку, вручив ему полпенни за предприимчивость, куда более достойную, чем попытки шлюх за три пенса обслужить меня в темном уголке.

Так я и сидел, пока надзиратель, которому я отдал еще одну монетку, не подмигнул мне, кивком указав на привлекательную женщину в маске, которую впустил в камеру. Очевидно, это и была нужная мне леди. Следить за ней оказалось совсем несложно, поскольку поверх серого муарового костюма она надела ярко-красный плащ, из-за чего выделялась в любой толпе, как кардинал в церкви квакеров.

Миссис Бернингем провела с мужем более часа, а затем, вновь спрятав лицо под маской, вышла из камеры и зашагала к воротам. Я последовал за ней, совсем как какой-нибудь итальянец из трагедии о кровной мести. Она направилась в сторону Олд-Бейли, и я за ней. Вскоре, к моему немалому удивлению, меня догнал Ньютон, который умудрялся передвигаться, не привлекая внимания к своей особе.

– Так это и есть миссис Бернингем? – спросил он.

– Она самая, – ответил я.– Как прошел допрос Скотча Робина и Джона Хантера? Удалось что-нибудь узнать?

– Я дал им обоим неплохую пищу для размышлений, – сказал Ньютон.– Я сказал, что если они не расскажут мне,

кто украл штампы, то еще до среды познакомятся с петлей – или мне никогда не видеть рая. Завтра я вернусь за ответом. Я всегда считал, что ночь в ожидании казни – лучшее средство развязать языки.

Несмотря на то что быстро стемнело, благодаря красному плащу мы видели миссис Бернингем издалека. Было так холодно, что мы с радостью ускорили шаг, когда она повернула на восток и пошла по направлению к Ладгейт-Хилл. Но, свернув за угол, мы обнаружили, что миссис Бернингем окружили трое оборванцев с дубинками в руках и что-то злобно ей говорят. Я крикнул, чтобы они прекратили приставать к женщине. Тогда самый крупный оборванец, угрожающе помахивая дубинкой, двинулся ко мне.

– Я вижу, тебя нужно маленько унизить, джентльмен, – прорычал он, – чтобы ты не совался в чужие дела.

Я вытащил пару немецких двуствольных пистолетов Вендера, которые всегда брал с собой, когда направлялся в Уит, взвел курок и выстрелил над его головой, рассчитывая, что это заставит его отступить. Однако он продолжал идти вперед, и я понял, что в него стреляли и раньше. Мне пришлось выстрелить еще раз, только на этот раз я прицелился. Он закричал и упал на землю, уронив дубинку: пуля попала ему в плечо. Я взвел курки второго пистолета и дважды выстрелил в другого оборванца, но оба раза промахнулся, так как он двигался с удивительным проворством. Увидев, что он намеревается проткнуть Ньютона штыком, я обнажил шпагу и ранил его в бедро. Он взвыл, как собака, и бросился бежать. В результате все трое беспорядочно отступили с поля боя. Я хотел было преследовать их, но тут увидел, что мой наставник лежит на мостовой.

– Доктор Ньютон! – вскричал я в величайшей тревоге и бросился на колени рядом с ним, думая, что оборванец все-таки достал его своим штыком.– С вами все в порядке?

– Да, благодаря вам, – ответил Ньютон.– Я поскользнулся, когда этот негодяй попытался меня ударить. Посмотрите, что с леди, а со мной все хорошо.

Миссис Бернингем была не слишком взволнована и к тому же оказалась очень хорошенькой – это я увидел благодаря тому, что ее маска отлетела далеко в сторону. Но, заметив обнаженную шпагу в моей руке, она вдруг поняла, какая опасность ей угрожала, и покачнулась, так что я счел возможным подхватить ее на руки. Вместе с моим наставником мы вернулись на Олд-Бейли, где нас поджидала легкая коляска, которую мы оставили неподалеку от Уита.

– Прошу вас, мадам, скажите нам, где вы живете, и мы вас проводим, – сказал Ньютон.

Миссис Бернингем напудрила щеки и носик и сказала:

– Я в долгу перед вами, джентльмены. Боюсь, эти оборванцы не ограничились бы только грабежом. Я живу на Милк-стрит рядом с Чипсайдом, напротив Гилд-Холла.

Она была красивой рыжеволосой женщиной с зелеными глазами и хорошими зубами, довольно глубокий вырез платья позволял увидеть эффектную грудь, и я невольно почувствовал к ней влечение. Если бы не присутствие Ньютона, я бы осмелился ее поцеловать, поскольку она улыбалась мне и несколько раз подносила мою руку к своей груди.

Ньютон дал указания кучеру, и мы поехали на восток по Ньюгейт-стрит, выбрав более короткий путь к Милк-стрит.

– Но почему вы сразу не пошли по этой улице? – подозрительно спросил Ньютон.– Зачем свернули на Олд-Бейли и Ладгейт-Хилл? Вы вели себя очень странно с той минуты, как вышли из Уита.

– Вы видели, как я выходила из Уита?

Миссис Бернингем взглянула в окошко коляски, так как небо неожиданно прояснилось, и в лунном свете мне показалось, что она слегка покраснела.

– Да, миссис Бернингем, – сказал Ньютон.

Услышав свое имя, которое она сама не называла, миссис Бернингем выпустила мою руку и заметно насторожилась.

– Кто вы такие?

– Сейчас это не имеет значения, – сказал Ньютон.– Куда вы направлялись, когда покинули Уит?

– Если вам известно мое имя, – сказала она, – значит, вы знаете, почему я посещала Уит и почему у меня возникло желание помолиться за моего супруга. Я пошла по Олд-Бейли, чтобы зайти в церковь Святого Мартина.

– А до посещения вашего мужа вы о нем молились?

– Да. Но откуда вы знаете? Вы следовали за мной и раньше?

– Нет, мадам. Однако я не сомневаюсь, что эти трое оборванцев следили за вами. Вы их узнали?

– Нет, сэр.

– Но один из них что-то вам сказал, не так ли?

– Нет, сэр, боюсь, вы ошибаетесь. Во всяком случае, я ничего не помню.

– Мадам, – холодно проговорил Ньютон, – я никогда не путаю факты. И больше всего на свете не люблю пустые препирательства. Я вам сочувствую, но позвольте назвать вещи своими именами. Вашего мужа обвиняют в серьезных преступлениях, за которые он может лишиться жизни.

– Но как такое может быть? Мне сообщили, что хозяин таверны, которого Джон ударил шпагой, поправляется. Вы преувеличиваете вину моего мужа.

– Что? Вы продолжаете играть с нами, миссис Бернингем? Удар шпагой – это пустяк, и он не интересует нас ни в малейшей степени. Мы – официальные представители Королевского Монетного двора, и речь идет о фальшивой гинее, которой ваш муж расплатился, выдав ее за настоящую, за что ему грозит виселица, если я не выступлю в его защиту. Вот почему я прошу вас – ради него и ради вас самой – рассказать нам все, что вы знаете о фальшивой гинее. А для полного моего удовлетворения вы должны уговорить своего мужа быть с нами предельно откровенным.

Миссис Бернингем тяжело вздохнула и принялась теребить меховую опушку своего плаща, словно это были католические четки, которые помогли бы ей принять правильное решение.

– Что я должна сделать? – прошептала она.– Что? Что?

– Только доктор Ньютон может повлиять на судьбу вашего мужа, – сказал я, нежно накрыв ее руку своей ладонью.– С вашей стороны будет большой ошибкой считать, что существуют другие способы его спасти. Вы должен освободить душу от бремени, мадам.

Я ничего не знаю, если не считать того, что Джон совершил глупость.

Несомненно. Но расскажите нам о тех оборванцах, которые на вас напали, – настаивал Ньютон.– Что они говорили?

– Тот человек сказал, что если Джон донесет, то побои будут самым малым наказанием, которому я подвергнусь. И что в следующий раз они меня прикончат.

– А больше он ничего не говорил?

– Нет, сэр.

– Но вы знали, что он имеет в виду?

– Да, сэр.

– Значит, вы их все-таки узнали.

Да, сэр. Несколько раз я видела мужа в их компании, но он не называл их имен.

– Где вы их видели?

У дома моей матери на Лиденхолл-стрит, – сказала она.– В «Руне». И в «Солнце».

– Я знаю эти заведения, – откликнулся я.

– Откровенно говоря, – продолжала она, – они самые настоящие отбросы, и он не обращал на них особого внимания. С другими он проводил гораздо больше времени. С джентльменами с биржи. Во всяком случае, я так думала.

– С Королевской биржи?

Так я предполагала, но теперь уже не уверена. Джон должен был расплатиться фальшивыми гинеями с некоторыми купцами. Я всячески возражала против этого, опасаясь, что его поймают. Но когда он показал мне эти гинеи, я не могла себе представить, что кто-то сумеет отличить их от настоящих. Мне стыдно в этом признаться, но я больше не возражала. Честно говоря, сэр, я до сих не понимаю, как удалось обнаружить подделку, тем более что мой муж смешивал настоящие монеты и фальшивые.

– Ваш муж не умеет врать. Мистер Бернингем набрался джина и начал хвастаться, что дал взятку фальшивой монетой.

Миссис Бернингем вздохнула и покачала головой.

– У него никогда не хватало мозгов для серьезных дел.

– Ну, а те люди с биржи – как их имена?

Миссис Бернингем немного помолчала, словно стараясь припомнить.

– Джон говорил мне, вот только…– Она покачала головой.– Быть может, завтра я вспомню.

– Миссис Бернингем, – сурово сказал Ньютон, – вы говорите много, но совсем не то, что нам требуется.

– У меня был очень трудный день.

– Это правда, – пришел к ней на помощь я.– Сами посмотрите, как леди расстроена.

– Со временем, мистер Эллис, вы поймете, какими изобретательными оказываются некоторые люди. Насколько мне известно, эта женщина виновна ничуть не меньше, чем ее супруг.

Тут миссис Бернингем еще больше расстроилась и принялась плакать, но на Ньютона это не произвело ни малейшего впечатления, он лишь застонал, словно у него разболелся живот, и крикнул кучеру, чтобы тот поторапливался, иначе он сойдет с ума. Все это время я держал миссис Бернингем за руку и пытался ее успокоить. В конце концов она немного пришла в себя и начала понимать, что говорит ей Ньютон.

– Речь идет о человеке, которого мы ищем, мадам, – осторожно произнес Ньютон.– О человеке, сделавшем фальшивые гинеи, которыми ваш муж имел глупость расплачиваться. Скорее всего, он француз. Возможно, у него зубы как у китайца, то есть черные и гнилые, и если он когда-либо с вами разговаривал, вы должны были заметить, что у него скверное дыхание. Быть может, вы обратили внимание на его руки, дрожащие, словно молочный пудинг. Вы могли отнести это за счет его страсти к элю или пиву, но не к вину, потому что человек, которого я ищу, пьет не для удовольствия, а по необходимости, так как нуждается в жидкости, как песок в пустыне.

К моему удивлению – а я ни разу не слышал, чтобы Ньютон так кого-нибудь описывал, – миссис Бернингем принялась кивать еще до того, как он закончил.

– Но, доктор Ньютон! – воскликнула она.– Вы наверняка виделись с моим мужем.

– Нет, я еще не имел такого удовольствия, – возразил Ньютон.

Миссис Бернингем посмотрела на меня.

– Значит, это вы описали его внешность доктору.

– Нет, мадам, – сказал я.

– Тогда как вам удалось так точно нарисовать его портрет? Вы совершенно правы, в последнее время он болел.

– Сейчас это не имеет значения, – сказал Ньютон.

Экипаж Ньютона довез нас до дома на Милк-стрит, который описала миссис Бернингем, и на прощание мой наставник посоветовал ей посещать Уит только при дневном свете, когда ей не будет грозить опасность.

– Но откуда вы узнали, как выглядит Бернингем? – спросил я, когда она подошла к двери своего дома.– Вы никогда его не видели и ничего не слышали о нем раньше. Однако миссис Бернингем сразу же узнала его по вашему описанию.

Услышав мой вопрос, Ньютон улыбнулся, и я подумал, что он очень собой доволен.

– «Он… дает мудрость мудрым и разумение разумным; Он открывает глубокое и сокровенное, знает, что во мраке, и свет обитает с Ним». Книга пророка Даниила, глава два, стихи двадцать один – двадцать два.

Должен признаться, меня несколько задело загадочное обращение Ньютона к Святому Писанию, так как я уже давно заметил, что ему нравится сбивать меня с толку. У меня сразу же испортилось настроение. Почувствовав это, мой наставник снисходительно похлопал меня по колену, как верного пса, хотя его слова были исполнены тепла и доброты.

– Да ладно, сэр, не стоит беспокоиться. Я и сам знаю, что мне еще нужно над собой работать.

– Мой дорогой юный друг, вы можете быть уверены, что вам, спасителю моей жизни, я поведаю все свои соображения. Получить описание его внешности было совсем не трудно. Тот, кто сделал эту гинею, долго водил знакомство с ртутью, которая вызывает у человека описанные мною болезненные проявления: почернение зубов, дрожь в руках, неутолимую жажду. Я мог бы еще упомянуть влияние ртути на рассудок. Об этом мало кому известно. Я сам узнал, насколько опасна ртуть, только благодаря тому, что весь тысяча шестьсот девяносто третий год находился в отвратительном расположении духа и чуть не сошел с ума из-за того, что без конца экспериментировал с ртутью в своей лаборатории. Значит, леди рассказала нам гораздо меньше, чем она знает.

– Почему?

– Она сказала, что ее муж всего лишь выдал фальшивую монету за настоящую, а в действительности он сам ее сделал. Бернингем почти наверняка и есть тот самый человек, который усовершенствовал процесс изготовления фальшивого золота. Вероятно, своим молчанием миссис Бернингем надеется спасти его от виселицы, хотя лично я считаю, что повешение и брак – это примерно одно и то же.

Ньютон приказал своему кучеру ехать в Тауэр, а оттуда на Джермин-стрит.

– Я хочу попросить вас об одолжении: ничего не говорите мисс Бартон о нашем сегодняшнем приключении. Она очень чувствительна и склонна к самым разным фантазиям. Мне бы не хотелось, чтобы всякий раз, когда я выхожу из дома, она волновалась о том, не будет ли мне угрожать опасность. Дела Монетного двора – это единственное, о чем моя племянница должна оставаться в неведении.

– Можете мне поверить, сэр. В отношении этой юной леди я стану образцом сдержанности.

Ньютон кивнул мне.

– Но, – продолжал я, – поскольку теперь я счастлив пользоваться вашим полным доверием, сэр, я хочу напомнить вам о деле, относительно которого продолжаю оставаться в прискорбном неведении. Меня интересует, что вы думаете по поводу смерти Джорджа Мейси, чье убийство, следуя вашему приказу, я храню в тайне. Я был бы вам чрезвычайно благодарен, если бы вы поделились своими мыслями по этому поводу. Должен признаться, что гибель моего предшественника продолжает занимать мои мысли.

– Хорошо, что вы мне о нем напомнили, – сказал Ньютон.– Мне удалось довольно много о нем узнать. По всеобщему мнению, Мейси отличался усердием, но не мог похвастаться образованностью, хотя, насколько мне известно, старался расширить свои горизонты. Однако его старания не дали результата, и, похоже, он не раз прибегал к советам человека, являвшегося его информатором, – золотых дел мастера по имени Леджер Скруп. Это имя почему-то кажется мне знакомым, хотя я не могу вспомнить, где его слышал. Поскольку мистер Скруп должен был до нынешнего момента находиться за пределами страны, признаюсь, я о нем забыл, и ваше напоминание пришлось очень кстати. Мы попытаемся навестить мистера Скрупа завтра, в его лавке на Стрэнде. Возможно, ему удастся пролить свет на письмо, написанное на иностранном языке, которое попало к Мейси и которое он, по словам его друга мистера Элингэма, плотника Тауэра, очень хотел понять.

Из окна кареты я увидел знакомые очертания Тауэра, похожие в лунном свете на город короля Приама, купающийся в сиянии серебряного глаза Зевса. Карета остановилась у Средней башни, рядом с Барбиканом13, где беспокойно рычали львы, и я вышел на прогулочную площадку. Прежде чем закрыть за мной дверь, Ньютон высунулся наружу, в холодную, пропитанную запахами животных ночь, чтобы сказать мне пару слов перед тем, как я уйду.

– Давайте встретимся завтра утром, в девять часов, перед водонапорной башней у домов Йорка и нанесем визит мистеру Скрупу. А потом навестим Бернингема в Уите.

Затем Ньютон постучал тростью по крыше кареты, и маленький красный экипаж с дребезжанием покатил на запад по Темз-стрит.

Я повернулся, подошел к часовому у башни Байворд, который довольно далеко отошел от своего поста, и остановился с ним поболтать, поскольку я постоянно старался улучшить отношения между Монетным двором и гарнизоном. Мы поговорили о том, как не замерзнуть, когда стоишь на посту, и какую башню больше всего любят привидения. Разгуливая по территории Тауэра ночью, я всегда боялся встретить какого-нибудь призрака или духа. Мне было очень стыдно, но я ничего не мог с собой поделать. В свою защиту могу сказать только одно: здесь произошло столько ужасных событий, что если и есть на свете место, где непременно должны бродить призраки, так это Тауэр. Стражник считал, что с башней Мартина, известной также под названием Сокровищница, связано много жутких легенд. Но тут к нашему разговору присоединился сержант Роэн, который знал Тауэр лучше многих других.

– Здесь каждый уголок имеет собственную легенду про призраков, – сказал сержант Роэн, которого природа наградила могучим телосложением и высоким ростом.– Но самая плохая репутация у Соляной башни: говорят, она особенно полюбилась призракам. Как вы знаете, мистер Твистлтон, оружейник, увидел там привидение и лишился рассудка. Я и сам слышал и ощущал такие вещи, которым не могу найти объяснение. Поневоле приходится считать их явлениями сверхъестественными и несущими в себе зло. В тамошних подвалах пытали священников-иезуитов. Вы даже можете увидеть надпись на латыни, сделанную одним из них на стене.

– И что с ним произошло? – спросил я.

– В тысяча пятьсот девяносто пятом году его отправили в Йорк и там сожгли заживо, – ответил Роэн.

– Бедняга, – сказал я. Роэн усмехнулся:

– Вы так думаете? Он был католиком и настоящим фанатиком. Не сомневаюсь, что он сделал бы то же самое со многими несчастными протестантами.

– Возможно, – не стал спорить я.– Но по-моему, философский аргумент, состоящий в том, что мы должны сделать что-то с другими, прежде чем они сделали это с нами, звучит очень слабо.

– Вряд ли в мире найдется достаточно философов, понимающих, насколько жестоки католики, – настаивал на своем сержант.– Во Франции в тысяча шестьсот восемьдесят первом и восемьдесят пятом годах, когда солдаты короля Людовика квартировали в домах гугенотов и получили возможность творить жуткие вещи, чтобы обратить их в католичество, протестанты подвергались ужасным гонениям. Поверьте мне, приятель, нет таких издевательств и мучений, которым эти жестокие миссионеры не подвергали других людей, чтобы заставить их принять римскую религию и ходить к мессе. Стариков сажали в тюрьмы, женщин насиловали и подвергали страшным поркам, молодых людей отправляли на виселицы, пожилых женщин сжигали заживо.

– Вы говорите так, словно видели все это собственными глазами, сержант, – заметил я.

– Я двадцать лет воевал с Францией, – ответил сержант.– И мне известно, на что они способны.

Мы с Роэном еще несколько минут обсуждали эту тему, причем он упорствовал в своей ненависти к иезуитам, а затем я пожелал ему и мистеру Грейну спокойной ночи и ушел, позаимствовав у них фонарь, хотя после всех наших разговоров его свет не слишком развеивал мои опасения увидеть призрака.

Быстро шагая к дому смотрителя, я все время думал про иезуитов, которых пытали, возможно, так же, как Джорджа Мейси. Мне не составило труда представить себе, что какой-нибудь страдавший тут священник решил вернуться в Тауэр после смерти, чтобы бродить в его стенах и пугать своих мучителей. Однако, добравшись до дома и устроившись в теплой постели, освещенной веселым сиянием свечи, я решил, что призраки – это плод глупых фантазий и что с моей стороны разумнее опасаться живых людей, убивших моего предшественника и продолжавших разгуливать на свободе.

На следующее утро я добрался на лодке от Лондонского моста до самой лестницы домов Йорка. Сойдя на землю, я и другие пассажиры лодки обнаружили, что земля на пристани замерзла и стала представлять собой ледяной каток. Я заявил лодочнику, что ступеньки следует посыпать солью и счищать с них лед, чтобы пассажиры могли выходить на берег, не опасаясь сломать себе ногу или свернуть шею. На это лодочник, могучий парень с обветренным лицом, лишь рассмеялся, и я, еще не пережив унижения вчерашнего вечера – ибо, по моим представлениям, люди из гарнизона надо мной насмехались, – начал вытаскивать шпагу. Но тут я увидел около водонапорной башни своего наставника и решил не связываться с лодочником.

– Вы поступили правильно, не поддавшись гневу, – сказал Ньютон, когда я наконец добрался до него.– Лодочники славятся своей независимостью. Как правило, они ведут себя сдержанно, поскольку трудно доверять пьяному лодочнику, однако иногда могут продемонстрировать лютую злобу. Если бы вы вытащили шпагу, то, скорее всего, оказались бы в реке. Ученичество, продолжающееся семь лет, заставляет бедняка отчаянно защищать собственные права и дает ему четкие знания своих обязанностей. К сожалению, в них не входит чистка пристани. Темза, будучи приливной рекой, только посмеется над каждым, кто попытается убрать грязь с ее берегов. Прилив отступил всего за час до того, как вы прибыли сюда.

Выслушав лекцию своего наставника, я заметил, что не знал о том, как много ему известно про лондонских лодочников и приливы, оказывающие влияние на их работу.

– Про лодочников я знаю только то, что известно лондонцам про всех рабочих в городе: что они гнусные типы, – улыбнувшись, ответил он.– А вот приливы я изучал. Видите ли, я первый объяснил их природу.

Мы сели в карету и отправились в Мейпоул на Стрэнде. По пути Ньютон рассказал мне, как при помощи математики он вычислил движение планет, комет, Луны и морские приливы.

– Значит, тяготение Луны влияет на приливы? – повторил я, подводя итог его длинной лекции по поводу небесных феноменов.

Ньютон кивнул.

– И вы поняли все это, наблюдая за падением яблока?

– На самом деле это была фига, – сказал он.– Но я не переношу их вкус, а яблоки люблю. Я никак не мог смириться с мыслью, что идею устройства мира подал мне фрукт, который я терпеть не могу. Кстати, это был лишь зародыш моей идеи. Помню, я тогда подумал: если сила притяжения может дотянуться до вершины дерева, как же далеко распространяется ее могущество? И тогда я понял, что ее ограничивает только размер тел.

Мне было совершенно ясно, что Ньютон видит мир совсем не так, как все остальные, и это заставляло меня ощущать себя особенным, ведь я получил привилегию доверия такого великого человека. Возможно, я даже начал понимать, насколько великолепен его ум; этого понимания мне хватило для того, чтобы осознать, что только моя неспособность до конца проникнуть в суть его теорий мешает нам стать настоящими друзьями. На самом деле нас постоянно разделяла такая широкая река знаний и способностей, что я смотрел на него так, как, наверное, обезьяна смотрит на человека. Он во всех отношениях являлся образцом для подражания, мерилом, позволяющим отличить добро от зла, золото от простого металла.

Вопрос о том, почему имя Сент-Леджера Скрупа показалось моему наставнику знакомым, получил ответ, как только мы вошли в лавку этого человека, расположенную в доме около Мейпоул. Нам открыл дверь слуга в маленькой шапочке на голове, и я сразу понял, что он еврей. Он спросил, по какому делу мы пришли, с самым серьезным видом кивнул и отправился искать хозяина.

Скруп был высоким человеком, по крайней мере на шесть пальцев выше меня, в напудренном завитом парике, с испанской бородкой и в самом роскошном костюме, какой можно купить за золото и серебро. По-моему, Скруп сразу же узнал моего наставника, хотя и подождал, когда Ньютон объяснит цель своего визита, прежде чем показать, что они знакомы.

– Разве вы меня не узнали, доктор Ньютон? – спросил он со странной улыбкой и разочарованно вздохнул, увидев, что Ньютон прищурил глаза, пытаясь его вспомнить.

– Должен признаться, мистер Скруп, что у вас передо мной преимущество, – с запинкой проговорил Ньютон.

– В таком случае я единственный в своем роде, потому что я не знаю ни одного человека, который превосходил бы вас хоть в чем-нибудь.– Скруп изящно поклонился.– Позвольте напомнить вам, сэр. Я посещал занятия в Тринитиколледже под вашим руководством, доктор Ньютон, хотя так и не закончил университет.

– Да-да, – проговорил Ньютон и смущенно улыбнулся.– Теперь я вас вспомнил. Но тогда, смею заметить, у вас не было ни бороды, ни денег.

– Человек меняется за двадцать пять лет.

– Если я не ошибаюсь, двадцать шесть, – поправил егс Ньютон.– А еще я помню, что уделял вам мало внимания, хотя в этом вы были не одиноки.

– Наука скажет вам спасибо за это невнимание, сэр. Я был не особенно старательным студентом, и время показало, что вы добились большего успеха в изучении оптики и небесных тел. Не говоря уже о химических экспериментах.

При этих словах Скруп многозначительно улыбнулся, как будто увлечение моего наставника алхимией не было таким уж секретом.

– Вы очень любезны, мистер Скруп.

– Легко быть любезным с тем, кого уважает вся Англия.– Мистер Скруп снова поклонился, и я решил, что ему больше подходит общество королей, чем торговля золотом.– Но моя совесть испытывает страшные муки, – добавил Скруп с изысканностью, которая начала раздражать меня.– У меня не было никакого желания учиться в колледже. Вот почему, чтобы успокоить мою совесть, сэр, я бы хотел сделать вам скромный подарок в память о колледже.

– Сейчас? – спросил Ньютон.

Скруп кивнул.

– Для меня это будет большая честь.

Скруп вышел, чтобы принести свой дар, и оставил нас одних.

– Это неожиданный поворот событий, – сказал Ньютон, с интересом рассматривая трость Скрупа.

– Так это один из трех ваших студентов? – спросил я, вспомнив, о чем он говорил мне при нашем знакомстве.

– Со смущением должен признать, что так оно и есть.

– О, перестаньте. Мистер Скруп смущается за вас обоих.

– В Кембридже я был довольно скучным типом, – вздохнул Ньютон.– Скучным и бесчеловечным. Но с тех пор, как я вернулся в Лондон, я стал лучше. Работа на Монетном дворе расширила мои горизонты. И все же они не так широки, как горизонты мистера Скрупа. Как мне кажется, он вынужден иногда бывать в местах, где человек должен быть особенно осторожен.

– Что вы имеете в виду, сэр? – спросил я.

– Он носит шпагу, как большинство джентльменов. Но кроме того, прячет оружие в этой трости. Вот, посмотрите.

Ньютон показал мне, что внутри трости спрятан клинок в два или три фута длиной, а рукоять трости являлась заодно рукоятью короткой, но удобной рапиры. Я попробовал клинок большим пальцем.

– Острый, – заметил я.

– Человек не нуждается в подобных предосторожностях, если ему не грозит серьезная опасность, – продолжал гнуть свое Ньютон.

– Но разве не все ювелиры подвергаются опасности? – сказал я.– Им есть что терять, кроме собственной жизни. Кстати, меня удивляет, почему вы сами не носите шпагу.

– Возможно, вы правы и мне действительно следует носить шпагу, – проворчал Ньютон.– Но я сомневаюсь, что мне потребуется два клинка.

Мистер Скруп вернулся с четырьмя серебряными чашами и торжественно вручил их моему наставнику, добавив, что это дар Тринити-колледжу в лице Ньютона, который, несмотря на свою работу на Монетном дворе, остается профессором математики Кембриджа.

– Замечательная работа, – отметил Ньютон, с удовольствием рассматривая чаши.– Просто великолепная.

– Они лежали у меня в подвале несколько лет, – сказал Скруп.– Пришло время, чтобы их оценили по достоинству. Они сделаны древними греками, и их удалось найти на потерпевшем крушение испанском корабле. Это был наш общий проект с мистером Нилом.

– Директором Монетного двора? – уточнил Ньютон.

– Именно. Несколько лет назад нам удалось найти потерпевший крушение корабль «Nuestra Senora de la Concep– cion», на борту которого оказалось много золота и серебра. Эти чаши стали малой частью моей доли.

Ньютон продолжал с интересом изучать чаши.

– Чаши рассказывают историю Нектанеба, последнего царя Египта, который также был великим магом. О нем можно прочитать в истории Каллисфена14.

– Обязательно сделаю это при первой же возможности, – сказал Ньютон и торжественно поклонился.– Большое спасибо от имени Тринити-колледжа.

Скруп поклонился в ответ и удовлетворенно улыбнулся. Он налил нам подогретого вина из изящного серебряного кувшина, принесенного слугой, и мы наконец уселись вокруг стола. Вино позволило мне согреться: несмотря на ярко пылающий камин, украшенный двумя бронзовыми собаками, огромными, точно волкодавы, я промерз до костей после путешествия по реке.

– А теперь, сэр, прошу, расскажите, что привело вас ко мне.

– Насколько мне известно, вы были знакомы с мистером Джорджем Мейси.

– Да, конечно. Джордж вернулся?

– К сожалению, на сей счет до сих пор нет ясности, – ответил Ньютон, ловко избегая прямой лжи.– Не могли бы вы рассказать, при каких обстоятельствах познакомились с ним?

– Останки испанского корабля, в поиск которого мы с мистером Нилом вложили деньги, были доставлены в Дептфорд, и мы прибыли туда, чтобы осмотреть найденные в нем сокровища и получить свою долю. Но прежде мистер Нил как директор Монетного двора отделил королевскую долю. Мистер Мейси сопровождал мистера Нила и помогал ему выполнять официальные обязанности. Остается добавить, что это произошло несколько лет назад. Вскоре была организована вторая экспедиция с целью найти оставшиеся сокровища. Мистер Нил вложил в нее деньги, а я отказался, предпочтя использовать крупную сумму для развития собственного дела. Сам я не умею работать по металлу. Я не Бенвенуто Челлини. Я предпочитаю, чтобы работу делали за меня другие. Однако я рассчитывал на крупную прибыль. Так оно и вышло.

– Это мы и сами видим, – заметил Ньютон.

– К сожалению, вторая экспедиция успеха не принесла, и мистер Нил потерял деньги, а вину частично возложил на меня. Однако мистер Мейси и я остались друзьями.

Тут мистер Скруп с некоторой неловкостью посмотрел на меня, словно хотел сказать еще что-то. Ньютон, конечно же, это заметил.

– Вы можете говорить при мистере Эллисе, – сказал он.– Он пользуется моим полнейшим доверием, а как служащий Монетного двора дал клятву хранить тайну. Я готов за него поручиться.

Скруп кивнул.

– В таком случае скажу прямо: уже довольно давно я начал снабжать мистера Мейси информацией. Вы, конечно, понимаете, что по роду своей деятельности я постоянно сталкиваюсь с чеканщиками, фальшивомонетчиками и другими бесчестными типами, которые подрывают Великую перечеканку и тем самым ставят под удар процветание страны.

– Меня это тоже беспокоит больше всего, – заявил Ньютон.– Их светлости в казначействе ясно дали мне понять, что мы проиграем войну французам, если не сумеем прекратить деятельность фальшивомонетчиков. Вот почему я с таким усердием борюсь с ними. К сожалению, многие обыватели полагают, что я делаю это ради продвижения по службе. А я просто не хочу, чтобы моя страна потерпела поражение в войне и к власти в Англии пришли католики. Скруп кивнул.

– Что ж, сэр, я готов снабжать вас информацией, как мистера Мейси, если вы того желаете. Более того, я бы делал это с радостью, поскольку мы с беднягой Мейси очень сблизились.

– Я благодарен вам, сэр, – ответил Ньютон.– Но сейчас я хочу узнать, не приносил ли вам Мейси письмо, возможно написанное на иностранном языке, и не просил ли его перевести? Полагаю, он был взволнован.

– Да, такое письмо было, – признал Скруп.– И хотя с тех пор прошло шесть месяцев, я помню не только время его визита – тогда мы встретились в последний раз, – но и содержание письма, довольно короткого. Я связал его с исчезновением Мейси.

Скруп замолчал, задумавшись, и мой наставник попросил его вернуться к самому письму.

– Письмо не было адресовано Мейси, – продолжал Скруп.– Об этом он сказал мне сам. И оно было на французском. Кажется, в нем говорилось что-то вроде: «Приходите немедленно, мне грозит смертельная опасность». Мейси очень заинтересовался, потому что – я вам еще не рассказал этого – он нашел письмо на Монетном дворе и заподозрил, что напал на след заговора, направленного против Великой перечеканки. Однако больше он ничего мне не сказал. А я не стал спрашивать.

– Почему вы никому об этом не рассказали? – спросил Ньютон.

– Довольно долго после исчезновения Мейси ходили слухи, что он украл болванки гиней, – сказал Скруп.– Вот почему я не хотел привлекать внимания к своей особе и признавать, что был другом Джорджа. К тому же мне бы пришлось открыть, что я был его информатором. Мои отношения с Джорджем Мейси основывались на годах доверия.

– Однако вы были знакомы с мистером Нилом, – сказал Ньютон.– Разве вы не могли рассказать ему обо всем?

– Доктор Ньютон, я постараюсь быть с вами совершенно откровенным. Мистер Нил и я прекратили отношения. По правде говоря, я ему не верю. У него слишком много замыслов и проектов для человека, занимающего официальный пост. Он потерял интерес к потерпевшим катастрофу кораблям и колониям, но у него появились другие, не менее рискованные планы, которые вполне могут его скомпрометировать. Насколько мне известно, сейчас он занят организацией лотереи.

– Да, сэр, я тоже получил такие сведения, – устало кивнул Ньютон.– Но я благодарю вас за искренность.

– Быть откровенным с таким человеком, как вы, большая честь для меня. Я надеюсь, что мы еще встретимся и, быть может, мне вновь удастся вам помочь.

Когда мы уходили, Ньютон что-то сказал слуге Скрупа на неизвестном мне языке, и некоторое время они беседовали, как мне показалось, на древнееврейском. Наконец мы покинули дом Скрупа, и я вздохнул с облегчением, поскольку он показался мне ужасно напыщенным.

– Интересный человек этот Леджер Скруп, – заметил Ньютон, когда мы вновь оказались в экипаже.– Очень богатый и успешный, но уж слишком склонный к тайнам.

– Склонный к тайнам? Не понимаю, почему вы пришли к такому выводу, – признался я.– Мне он показался слишком самодовольным.

– Когда мы уходили, его бархатные туфли были испачканы в грязи, – сказал Ньютон.– Однако они были совершенно чистыми, когда он нас встретил. Дорога перед его домом вымощена и вычищена, значит, он спускался на задний двор. Вероятно, там находилось нечто, чего мне видеть не следовало. И он не пожалел испортить новые туфли.

– Он мог испачкать их, когда ходил за серебряными чашами, – возразил я.

– Послушайте, Эллис, вам пора начать больше доверять своим ушам и глазам. Он сам сказал, что принес чаши из подвала. Даже в подвалах Тауэра не так грязно.

– Но я не совсем понимаю, что это доказывает.

– Ничего не доказывает, – не стал спорить Ньютон.– Кроме того, что я уже говорил: несмотря на всю свою щедрость и кажущуюся откровенность, мистер Скруп носит две шпаги и ему есть что скрывать.

– Вы говорили с его слугой на древнееврейском? – спросил я.

– На наречии ладино, – ответил Ньютон.– Этот человек – из испанских евреев, принявших христианство. Испанские евреи сумели проникнуть в Англию под видом протестантов, спасающихся от преследований в Испании.

После чего он с видимым удовлетворением рассказал о том, сколько всего хорошего сделали евреи в Англии.

– Боже мой, сэр! – раздраженно воскликнул я, поскольку тогда еще верил, что евреи убили Христа.– Вы говорите так, словно одобряете евреев.

– Бог, которому мы поклоняемся, это Бог евреев, – сказал Ньютон.– А евреи являются отцами нашей церкви. Мы многое можем узнать, изучая еврейскую религию. Вот почему я не только одобряю евреев, но и восхищаюсь ими и отношусь к ним с уважением. Когда вы поступили ко мне на службу, мой дорогой Эллис, вы попросили меня всякий раз указывать на ваше невежество и являть мир таким, каким его понимаю я. Ненависть к евреям построена на лжи. Более того, я считаю, что существенная часть христианского учения основана на лжи и что библейские тексты искажены противниками Ария на Никейском соборе15 в четвертом веке. Именно оппоненты Ария способствовали продвижению ложного учения Афанасия Александрийского, утверждавшего, будто Сын и Отец единосущи, то есть имеют одно и то же тело, хотя ничего подобного в Библии нет. Как только мир избавится от ложных истин, евреев перестанут презирать.

– Но, сэр, – выдохнул я, опасаясь, что нас может услышать кучер, – вы ставите под сомнение Святую Троицу и божественность нашего Господа Иисуса Христа. Все это ересь для нашей церкви.

– А по моему мнению, почитание Христа – вот настоящая ересь. Иисус был лишь божественным посредником между Богом и людьми, и почитание его сродни идолопоклонству. Иисус стал наследником Бога не из-за исходной божественности, а из-за своей смерти, которая сделала его достойным почитания. Точно так же мы чтим Моисея, Илию, Соломона, Даниила и других еврейских пророков. Чтим, но не более того.

Ньютон был большим специалистом в теологии, и я знал, что он мог бы спорить с самим архиепископом Кентерберийским. И все же меня шокировали его верования, точнее, отсутствие оных. Взгляды Галилея, еретические в глазах Рима, были ничто по сравнению с убеждениями моего наставника, поскольку арианство Ньютона, как и католицизм, было исключено из Акта веротерпимости от 1689 года, который давал свободу для любой веры. Даже еврей пользовался большей религиозной свободой, чем приверженец арианства.

Мое удивление смягчилось доверием, которое оказал мне Ньютон. Я сразу сообразил, как обрадовались бы враги ученого, если бы его еретические взгляды стали достоянием общественности. Несомненно, он лишился бы всех своих привилегий. Не могу себе представить, чтобы общепризнанный еретик оставался профессором математики в Тринити. В любом случае он бы потерял свою должность на Монетном дворе. Возможно, его постигла бы и более страшная судьба. Прошло всего два года с тех пор, как восемнадцати летнего юношу повесили в Шотландии за отрицание Святой Троицы, несмотря на то что он отрекся от своих заблуждений и раскаялся. Разумеется, духовенство Эдинбурга да и все шотландцы являются самыми фанатичными противниками неверия в догматы Троицы. Но даже в Англии наказание за инакомыслие может быть жестоким.

Хотя английские гражданские законы не предусматривали наказания за ересь, богохульственный язык мог привести своего владельца к клеймению каленым железом, порке и позорному столбу. Так что подобные заявления Ньютона говорили о том, что он мне полностью доверяет. И это очень меня порадовало. Однако тогда я не мог предвидеть, как еретические взгляды Ньютона повлияют на мое христианское сознание.

Со Стрэнда мы вернулись в Уит, где Ньютон объяснил, что он намерен допросить Скотча Робина и Джона Хантера, чтобы получить необходимую информацию. Когда я спросил, почему бы нам не задать соответствующие вопросы Джону Бернингему, он ответил, что продолжает надеяться на миссис Бернингем. Как только мы прибыли в Уит, Ньютон потребовал, чтобы в дом старшего смотрителя доставили по очереди Скотча Робина и Джона Хантера из камер смертников, что располагаются в подземелье.

Скотч Робин оказался гнусного вида типом с рыжими волосами, лицом, похожим на злобный кулак, и жировиком на шее размером с яйцо ржанки. Глядя на него, я подумал, что ему самое место в тюрьме и вообще непонятно, каким образом ему удалось устроиться на Монетный двор.

– Ты подумал над тем, что я сказал тебе вчера вечером? – спросил у него Ньютон.

– Ну, подумал, – ответил Скотч Робин и с равнодушным видом закинул кандалы на плечи, так что руки повисли возле шеи, как у человека, которому плевать на свою судьбу.– Но я тут кое-кого поспрашивал. Времени-то у меня будет побольше, чем вы сказали. Похоже, тут по средам не вешают.

– Обычно по средам действительно не вешают, – согласился Ньютон, слегка покраснев.– Но не забывай, что твою казнь никак нельзя назвать обычной. Ведь закон требует, чтобы палач совершил над твоим телом ряд варварских операций. Отнесись к моим словам серьезно, Робин. Я занимаю пост мирового судьи в семи графствах Англии. Я дал клятву поддерживать закон и буду делать это даже на пороге ада. Я могу тебя заверить, что в моей власти предстать перед судьей сегодня днем и получить специальное распоряжение о твоей немедленной казни.

– Ради Христа, – отшатнулся от него Робин.– Неужели вы не знаете жалости?

– К подобным тебе – нет.

– В таком случае да поможет мне Бог.

– Он не поможет.

– И вы мне такое говорите?

– Он не пришел к Саулу, который был царем и Божьим помазанником. Почему же он должен помогать мерзавцу вроде тебя? Послушай, приятель, – сердито проговорил Ньютон, – я устал от твоего вранья. И пришел я сюда вовсе не затем, чтобы спорить с тобой на теологические темы. Либо ты начнешь говорить, либо будешь болтаться на виселице.

Робин на мгновение опустил голову, а затем выдавил из себя имя.

После этого Ньютон превратился в лютого дракона, когда к нему привели Джона Хантера, который заявил, что готов сотрудничать только при условии, что мой наставник попытается добиться полного прощения всех его прежних преступлений, а также выдаст ему двадцать пять гиней, чтобы он мог начать новую жизнь в Америке.

– Что? – насмешливо переспросил Ньютон.– Ты это серьезно? Все еще рассчитываешь получить прибыль от своих прошлых преступлений? У тебя совсем нет совести? Неужели я должен выполнять твои условия? Вы его слышали, мистер Эллис? Похоже, ему мало того, что я спасаю его от перелома шеи и пары мокрых штанов. Закон не вступает в торговлю с невежественными варварами вроде тебя. Могу только сказать, что если ты намерен сохранить свою жалкую жизнь, то должен как можно быстрее выдать мне информацию, поскольку я не намерен терять время попусту. А когда я тебя выслушаю – и если останусь доволен, – то завтра отправлю лордам-судьям петицию с просьбой о помиловании. Но если будешь упрямиться, даю тебе слово, послезавтра я собственноручно передам тебя в руки палача. После этих слов из Хантера словно выпустили весь воздух, и он, забыв о своем нахальстве, принялся колотить себя по лбу цепями. Затем он печально улыбнулся и сказал, что не имел в виду ничего плохого.

– Мне не нравится мрачный воздух камеры, – сказал он. – Простите меня, сэр. Я всего лишь пытался найти Иакова, точнее, лестницу, ведущую оттуда. Любой бы на моем месте так поступил. Но если я не сделаю того, что вам нужно, мне придется взобраться совсем по другой лестнице. Теперь я это понял. А на самом ее верху еще страшнее, еще хуже, чем в камере. Вот почему я сдаюсь. Я помогу поймать того, кто вам нужен. Он по-прежнему находится на Монетном дворе и готов воровать заготовки для гиней с не меньшим рвением, чем врач, выпускающий из пациента кровь. Хантер назвал некоего Даниеля Мерсера, гравера, которого мы с Ньютоном знали и считали честным человеком. Скотч Робин, и сам работавший гравером, также назвал его имя.

Я прочитал записанные мной показания и попросил Хантера и Робина подписать их, а затем узников вернули назад, в камеры смертников, потому что Ньютон рассчитывал в будущем получить у них еще какие-нибудь сведения.

– Теперь мы потребуем ордер на арест Дэниеля Мерсера? – спросил я, когда мы остались одни.

– Нет, разумеется, – ответил Ньютон и посмотрел мне в глаза своим особенным взглядом, устремленным в вечность.– Мы оставим его на свободе в надежде понаблюдать за орбитой этого тела, если можно так выразиться. Мы будем следить за ним, точнее, мистер Кеннеди будет следить, а потом мы решим, что означают его передвижения. Таким образом, данный вопрос станет для нас гораздо яснее, чем если бы мы отправили его сюда, где царит мрак. Мерсер может привести нас к тому, кто придумал этот план.

Мы вернулись в Тауэр и оставили записку мистеру Кеннеди, лучшему тайному агенту Ньютона, а затем немного прогулялись по Монетному двору, где царил такой оглушительный шум, словно шло сражение на поле боя. Довольно скоро Ньютон заметил, что к нам направляется директор Монетного двора Нил, и прокомментировал его появление как человек, увидевший тори, случайно забредшего в клуб вигов:

– Клянусь, это он. Можете меня повесить, если не он. Интересно, каким ветром его сюда занесло?

– Кого? – спросил я.

До сих пор мне не доводилось видеть мистера Нила, который официально отвечал за работу Монетного двора, но появлялся здесь так же редко, как снег летом.

– Это, Эллис, сам мистер Нил. Он носит титул управляющего работами, хотя на самом деле посчитал бы ужасным несчастьем, если бы ему пришлось работать. По правде говоря, я думаю, если бы дела Монетного двора мешали его удовольствиям и прожектам, он бы отказался от должности. Я уже говорил вам, что он передал управление в руки совета контролеров и старшего клерка.

Увидев нас, директор с самым дружелюбным видом помахал нам рукой и направился в нашу сторону. Пока он шел, Ньютон продолжал бушевать по поводу отсутствия у него трудолюбия и нежелания выполнять свои обязанности.

Я решил, что мистеру Нилу около шестидесяти. Это был довольно толстый, прекрасно одетый джентльмен в парике и шелковом камзоле, обильно усыпанном пудрой, в перчатках, отделанных кружевами с золотой нитью, в касторовой шляпе и плаще, подбитом мехом. Однако по манере разговора я понял, что он из разряда добродушных весельчаков, – именно с такими я любил проводить время в тавернах. Он, не смущаясь, тут же принялся яростно поносить лорда Лукаса, лорда-лейтенанта Тауэра, – единственное, в чем они с Ньютоном сходились во мнениях.

– Какая неожиданность, – сказал Ньютон и поклонился.– Что привело вас сюда, мистер Нил?

Мистера Нила сопровождал, правда на расстоянии, какой-то человек среднего роста, показавшийся мне знакомым. Это был мужчина лет сорока, с крючковатым носом, острым подбородком, серыми глазами и родинкой возле рта. Он носил дорогой парик, а на пальце у него красовалось кольцо с бриллиантом. И тем не менее он выглядел каким-то потрепанным и гораздо более грустным, чем, возможно, следовало.

Директор представил своего мрачного спутника, назвав его мистером Даниелем Дефо, и сказал, что решил сдать ему свой официальный дом на территории Тауэра.

– Но мне казалось, что дом уже сдан, – удивился Ньютон.– Мистеру Бэрри.

– Был сдан, это верно, – захихикал мистер Нил.– Однако мы с мистером Бэрри играли в карты, он спустил все свои деньги и уговорил меня взять в качестве ставки соглашение об аренде дома. Его он тоже проиграл. А я, как только заполучил соглашение в свои руки, продул его своему приятелю, вот этому.

Нил весело ухмыльнулся и поглядел на мистера Дефо, который молча ему кивнул.

– Мистер Дефо, перед вами знаменитый доктор Ньютон, великий ученый. Если вы поселитесь в доме, вы будете часто видеть его на территории Монетного двора. У него репутация человека, усерднее других исполняющего обязанности смотрителя.

– Усердие есть отец экономии, – заявил мистер Дефо и поклонился Ньютону.

– Надеюсь, вам будет очень удобно в новом доме, мистер Дефо, – сказал Ньютон.

– Здесь всегда так шумно? – спросил мистер Дефо.

Ньютон с удивленным видом огляделся по сторонам.

– Должен признаться, что я практически не замечаю никакого шума, если только кто-нибудь мне о нем не напомнит. Думаю, к шуму со временем привыкаешь.

В этот момент на внешней стене выстрелила пушка, и мистер Дефо испуганно подпрыгнул на месте. Ньютон улыбнулся:

– Боюсь, к стрельбе из пушек привыкнуть невозможно. В конце концов Нил и его спутник откланялись и ушли.

Ньютон с облегчением вздохнул и покачал головой.

– Я думал, что здесь шансы получше, чем в церковном приходе, – сказал он.– Но когда вокруг болтаются подобные типы, у которых карманы набиты фальшивыми игральными костями и легко полученными деньгами, я теряю эту уверенность. Вам не показалось, что мистер Дефо похож на настоящего жулика?

Я ответил, что в камерах смертников в Ньюгейте полно преступников, чьи лица производят более приятное впечатление, и что мистер Дефо, несомненно, составит прекрасную компанию мошенникам, уже имеющимся в Тауэре. И тут я вспомнил, где я его видел.

– По-моему, я уже встречал этого джентльмена, – сказал я.– Еще когда изучал закон. Он предстал перед судом за долги, и ему грозила долговая тюрьма. Я запомнил его только из-за необычных обстоятельств дела. Он придумал, как при помощи водолазного колокола поднять со дна моря затонувшие сокровища.

– Водолазного колокола?

– Да, сэр, устройства, которое позволяет человеку дышать под водой.

Ньютон был явно заинтересован.

– Я хочу побольше узнать про нашего нового соседа, – сказал он.– Выясните о нем все, что возможно. Мне совсем не нравится, что в таком месте поселился банкрот. Ну, хотя бы разнюхайте, враг он нам или друг.

Я улыбнулся, потому что Ньютон шутил крайне редко.

– Обязательно, наставник.

Мы прошли чуть дальше и около дома граверов увидели Ричарда Морриса, еще одного гравера. Ньютон немного поговорил с ним о самых разных вещах и словно бы невзначай поинтересовался здоровьем Даниеля Мерсера, чье имя назвали Скотч Робин и Джон Хантер.

– Думаю, с ним все в порядке, – ответил мистер Моррис.– Недавно умер его дядя в Америке. Но он оставил немного денег, и мне кажется, что Даниель не слишком горюет.

– Немного денег могут смягчить боль утраты, – согласился Ньютон.

Когда мы остались одни в нашем кабинете, Ньютон сказал:

– Очень удобно иметь в Америке дядюшку, который оставляет тебе наследство. Ведь ничто так не привлекает внимание, как увеличение расходов.

– Я тоже об этом подумал, – сказал я.

Затем мы отправились обедать, чему я очень обрадовался, и во время обеда разговаривали о делах Монетного двора, а также на религиозные темы, так как мне хотелось узнать, почему мой наставник сомневается в божественной сути Господа нашего. Я выразил удивление по поводу того, что человек, столько лет прослуживший преподавателем в Тринити-колледже – колледже Святой Троицы – не верит в учение, которое вдохновило создание этого самого колледяса. Услышав мои доводы, Ньютон замолчал, словно я обвинил его в лицемерии, и я обрадовался, когда к нам зашел его осведомитель с искусственным носом, мистер Кеннеди.

– Мистер Кеннеди, – обратился к нему Ньютон, – что вам известно про Даниеля Мерсера?

– Лишь то, что он гравер, которого я считал честным человеком. Я его видел и смогу узнать, но никогда с ним не разговаривал.

– Вы сказали, что считали его честным человеком?

– По правде говоря, только ваш вопрос побудил меня задуматься об этом, сэр. Я не видел и не слышал ничего такого, что заставило бы меня усомниться в его честности. Иначе я бы вам немедленно сообщил.

– Я знаю, что вы хороший человек, Кеннеди.– Ньютон положил на стол перед собой новенькую блестящую гинею.– Я бы хотел, чтобы вы кое-что для меня сделали – иными словами, последили за Даниелем Мерсером.

– Если это нужно для блага Монетного двора, сэр, – сказал Кеннеди и посмотрел на гинею.

Его ответ прозвучал так, словно он никогда не шпионил для нас, хотя он делал это множество раз и за гораздо меньшую плату.

– Да, нужно. Его имя назвали Скотч Робин и Джон Хантер, пребывающие сейчас в Ньюгейте.

– Понятно.– Кеннеди громко втянул в себя воздух и проверил, прямо ли сидит его металлический нос, который крепился веревкой, завязанной на затылке.– Они ведь могли попытаться спасти свою шкуру, назвав имя невинного человека.

– То, что такая мысль пришла вам в голову, мистер Кеннеди, делает вам честь. Но их допрашивали поодиночке, и я им не помогал.

– Ясно, – сказал мистер Кеннеди и взял гинею.

– Мерсер подозревается в краже болванок для изготовления гиней. Я хочу, чтобы вы мне сказали, правда это или нет. Кто действует вместе с ним. И как их найти.– Ньютон посмотрел на гинею, зажатую в грязной руке Кеннеди.– Вы получите еще одну такую же, если ваши показания можно будет использовать в суде.

– Спасибо, сэр.– Кеннеди положил гинею в карман и кивнул.– Я постараюсь.

После этого Кеннеди отправился в казначейство, а я вернулся домой и весь вечер записывал показания, полученные по нескольким другим делам. Закончив работу около полуночи, я поужинал и лег спать.

Примерно в три часа ночи меня разбудил Томас Холл, личный помощник мистера Нила, который предстал передо мной в исключительно взволнованном состоянии.

– Что случилось, мистер Холл? – спросил я.

– Мистер Эллис, произошло нечто ужасное. Мистера Кеннеди нашли мертвым при совершенно жутких обстоятельствах.

– Мистера Кеннеди? Мертвым? Где?

– В Львиной башне.

– Это несчастный случай?

– Не могу сказать, но мне кажется, вам следует вызвать доктора Ньютона.

Я привел себя в порядок и вместе с мистером Холлом направился в Львиную башню, находившуюся у западного входа в Тауэр и прежде известную как Барбикан. Ночь выдалась необыкновенно холодная, и я дрожал, кутаясь в плащ, а когда узнал, какая страшная судьба выпала мистеру Кеннеди – его растерзали львы из зверинца Тауэра, – меня затрясло еще сильнее. Под злобный рев хищников, которых только теперь удалось загнать в клетки пиками и алебардами, я вошел в Львиную башню, очень популярную среди посетителей Тауэра после Реставрации. Крыши в башне не было, а клетки располагались по периметру, оставляя свободное пространство для прогулок в центре большого двора. Именно там и находилось место кровавого преступления.

Крови было столько, что подошвы моих туфель сразу стали липкими. В углу лежал растерзанный труп мистера Кеннеди. Хотя его шея была разорвана, а изо рта торчал кляп, лицо осталось узнаваемым, если не считать отсутствия фальшивого носа, который валялся на земле неподалеку и блестел в лунном свете, словно кираса драгуна. Тело было сильно изуродовано: на животе остались следы ужасных когтей, так что кишки торчали наружу, и не хватало одной руки и части ноги, однако причина их исчезновения не составляла тайны. Несколько солдат гарнизона стояли с пиками в руках, а смотритель зверинца торопливо запирал клетки, куда уже вернулись все хищники.

Я узнал сержанта Роэна и попросил его, чтобы тело не трогали до появления моего наставника.

– Мистер Эллис, – прорычал сержант, – это дело гарнизона, а не Монетного двора. Львы не подпадают под вашу юрисдикцию, разве что в тех случаях, когда они оказываются на серебряных кронах.

– Вы правы, сержант. Однако убитый работал на Монетный двор, и его смерть может иметь прямое отношение к нашим делам.

Сержант Роэн кивнул. Свет факелов лишь частично озарял его лицо, оставляя рот в тени.

– Да, вполне возможно. Вопрос должен решить лорд Лукас. Если его удастся разбудить. Так что чем быстрее появится мистер Ньютон, тем лучше. Пусть они сами разбираются, как пара титанов, а мы будем держаться от них подальше, ладно?

Я кивнул.

– Настоящая бойня, верно? – продолжал сержант.– Я видел, как людей убивали штыком, как их разрывало на части ядром, как солдаты умирали от рубленых ран, но никогда не был свидетелем такой ужасной смерти. Теперь я совсем по-другому буду относиться к ранним христианским мученикам. Умереть за Христа, будучи растерзанным лютыми зверями, – настоящий подвиг.

– Истинная правда, – ответил я.

Но мне почему-то сразу представилось, что мог бы сказать мой наставник о ранних христианах, которых римляне подвергали таким мучениям на своих аренах. Неужели в его глазах это тоже была лишь ошибка с их стороны?

Оставив сержанта Роэна восхищаться мужеством христиан, я побежал на Тауэр-стрит, где рассчитывал нанять лошадь возле «Дельфина» или «Королевской головы», чтобы добраться до Джермин-стрит, – найти экипаж в ночное время я не надеялся. И все-таки мне повезло: один экипаж высадил пассажира напротив таможни, и хотя кучер сначала не соглашался взять меня, потому что было поздно, а он собирался ехать домой в Степни, то есть в противоположную сторону, однако я обещал хорошо ему заплатить, и он согласился. Уже через час я вернулся в Тауэр вместе с Ньютоном. Выяснилось, что лорд Лукас так и не появился, поскольку был слишком пьян, что порадовало моего наставника.

Перекинувшись несколькими словами с сержантом Роэном, Ньютон прошелся по территории зверинца, словно архитектор, жаждущий осмотреть каждый дюйм, чтобы представить себе объем предстоящих работ. Потом он попросил принести ведро воды и полотенце, отдал мне свой плащ и, несмотря на холод, закатал рукава рубашки. Бросив на землю охапку чистой соломы, мой наставник опустился рядом с телом на колени.

Сначала он вытащил кляп, которым заткнули рот бедного Кеннеди, и кончиками пальцев исследовал месиво из кровавых сгустков и разбитых зубов. Найдя небольшой плоский камень, Ньютон аккуратно завернул его в платок и отдал мне на хранение.

– Но зачем кому-то?..– начал я, но счел, за лучшее помолчать, увидев сердитый взгляд Ньютона.

– Мистер Эллис, вам прекрасно известен мой метод, поэтому перестаньте задавать бессмысленные вопросы, которые только мешают осмотру тела.

С этими словами Ньютон перевернул Кеннеди на живот, чтобы изучить веревку на оставшемся запястье.

– А где другая рука? – холодно спросил он, словно ее похитил я.

– Похоже, осталась у льва, сэр.

Ньютон молча кивнул, после чего осмотрел содержимое карманов Кеннеди. Несколько предметов он передал мне для дальнейшего изучения. Наконец он вымыл руки в ведре с водой и встал, тщательно вытирая пальцы полотенцем.

– Где лев? – спросил он, оглядывая зверинец.

Я показал на одну из клеток, где под надзором нескольких солдат лев пировал ногой Кеннеди. Надев плащ, Ньютон подошел к клетке, снял висевший на стене фонарь и осветил клетку со львом.

– Ногу я вижу, – заявил Ньютон, – а где рука?

Смотритель зверинца показал в заднюю часть клетки.

– Вот она, сэр, – ответил он.– К сожалению, мы не сумели отобрать у льва конечности этого несчастного, сэр.

– «Ленивец говорит: "лев на дороге! лев на площадях!"», – пробормотал Ньютон.

– Прошу прощения, сэр?

– Книга Притчей Соломоновых, глава двадцать шестая, строка тринадцатая.

– Совершенно верно, сэр, – сказал смотритель.– Рекс, так зовут льва. Он отказывается вернуть добычу. Обычно львы питаются кониной. Но теперь он попробовал человечины.

– Мои глаза потеряли прежнюю остроту, – сказал Ньютон.– На запястье есть веревка?

– Есть, – ответил я.

– Тогда это убийство. Кто-то привел сюда мистера Кеннеди, связал ему руки, а затем выпустил льва из клетки. Как закрывается дверь?

– При помощи двух засовов, сэр.

– Без замка и ключа?

– Они же животные, а не узники, сэр.

Но стоило смотрителю зверинца произнести эти слова, как лев прервал свою жуткую трапезу, поднял голову и заревел, словно возражая. Это был свирепый зверь, крупный самец с мощными клыками и красивой гривой, перепачканной в крови.

– Обратите внимание на цвет этого льва, – сказал мне Ньютон.– Он ведь совершенно красный, не так ли?

В тот момент я подумал, что Ньютон обратил на это внимание, поскольку красный был его любимым цветом, и только позднее он объяснил мне, почему цвет льва так важен.

– Кто нашел тело? – спросил Ньютон.

– Я нашел, – ответил смотритель, который склонил голову, как при молитве, так что Ньютону пришлось обращать свои вопросы к его блестящей лысине.– Я сплю в казармах Тауэра, сэр. Ключ от зверинца я обычно вешаю около восьми часов. Затем я направился в соседнюю таверну – мне нравится «Каменная кухня», сэр. А оттуда пошел спать. Меня разбудил рев зверей, хотя они обычно в это время спят. Я решил, что нужно сходить проверить, и нашел кровавую бойню, сэр.

– Дверь в Львиную башню на ночь запирается, мистер Вордсворт?

– Да, сэр. Всегда. И ключ висит в караульном помещении башни Байворд. Но не сегодня. Когда я направился за ключом, его там не оказалось. Тогда я подумал, что кто-то другой взял ключ, чтобы выяснить причину шума. Однако я пришел первым, а ключ обнаружил на полу. Дверь была заперта.

– Кто стоял на посту? – спросил Ньютон.

– Насколько я знаю, Томас Грейн, сэр, – ответил смотритель.

– Тогда нам нужно поговорить с ним.

– Вы не станете этого делать, сэр, – раздался громкий и властный голос.– Во всяком случае, без моего разрешения.

Появился лорд Лукас, лорд-лейтенант Тауэра, надменный и вздорный человек, чья агрессивность сделала его крайне непопулярным среди работников Монетного двора и ближайших соседей.

– Как пожелает ваша светлость, – ответил Ньютон и поклонился с презрительной вежливостью, поскольку ненавидел Лукаса всем своим сердцем, как и всех глупцов, встречающихся на его пути, в особенности если они занимали высокое положение.

Однако его светлость еще не успел протрезветь и не заметил насмешки в словах Ньютона.

– Проклятье, сэр. Какого дьявола вы здесь делаете? Даже глупцу понятно, что произошло. Не нужно быть членом Королевского общества, чтобы понять: этого человека прикончил лев.– Он посмотрел на Роэна.– Не так ли, сержант?

– Вы совершенно правы, милорд. Всякий имеющий глаза способен это заметить, сэр.

– Несчастные случаи неизбежны, когда дикие звери и люди живут рядом.

– Не думаю, что это несчастный случай, лорд Лукас, – возразил Ньютон.

– Чума вас забери, доктор Ньютон, это не ваше чертово дело.

– Погибший работал на Монетном дворе, милорд, – сказал Ньютон.– Вот почему я намерен провести расследование.

– Чушь собачья. Мне плевать, будь он даже королем Франции. Я представляю закон в Тауэре. На Монетном дворе можете делать все, что хотите, сэр. Но сейчас вы в той части Тауэра, которая принадлежит мне. И я буду крутить эту проклятую шарманку, когда пожелаю!

Ньютон вновь поклонился.

– Пойдемте, мистер Эллис, – сказал он мне.– Пусть его светлость разбирается с этим делом в своей манере.

Мы направились к выходу, но внезапно Ньютон остановился и наклонился, чтобы рассмотреть что-то черное на земле.

– Что это, доктор? – спросил я.

– Ворон, печальный вестник смерти, несущий пропуск несчастного в своем клюве, – ответил Ньютон, поднимая с земли мертвую птицу, чье оперение еще не успело потерять блеска.

– Опять Библия, сэр?

– Нет, мой дорогой друг, это Кристофер Марло.

– В Тауэре полно воронов, – заметил я, словно в мертвой птице не было ничего особенного.

И действительно, количество воронов в Тауэре строго контролировалось еще со времен короля Карла II, когда королевский астроном Джон Флэмстид (которого мой наставник сильно недолюбливал, так как считал, что теория луны уже практически им создана, но не может быть закончена из-за того, что мистер Флэмстид послал его наблюдать не те фазы луны, хотя он и получил некоторую практику) пожаловался королю, что вороны мешают ему вести наблюдения с Белой башни.

– Но этой птице свернули шею, – сказал Ньютон и положил мертвого ворона на землю.

В башне Байворд, вопреки приказу лорда Лукаса, он поговорил со стоявшим на посту Томасом Грейном. Грейн не получил никаких указаний, запрещавших ему отвечать на вопросы, и Ньютон успел спросить о том, что его интересовало.

– Обычно смотритель зверинца вешает ключ в караульном помещении в восемь часов, – сказал Грейн.

– А как вы узнали, что уже восемь часов? – спросил Ньютон.

– Пробил вечерний колокол, сэр, – ответил Грейн, показывая большим пальцем в сторону башни Байворд.– На Колокольной башне. Вечерний колокол бьет в восемь часов со времен Вильгельма Завоевателя.

Ньютон нахмурился, а потом сказал:

– Скажите мне, мистер Грейн, участвуют ли ключи от Львиной башни в церемонии сдачи ключей, когда запираются входные ворота?

– Нет, сэр. Они остаются здесь до утра, когда смотритель зверинца мистер Вордсворт приходит и забирает их.

– А мог ли кто-то зайти сюда и взять ключи от Львиной башни так, чтобы вы не заметили?

– Нет, сэр. Я постоянно нахожусь рядом, сэр.

– Благодарю вас, мистер Грейн. Вы нам очень помогли. Мы вернулись на Монетный двор, и Ньютон вызвал двух стражников, которые находились в его подчинении, и попросил их отыскать Даниеля Мерсера и привести его в кабинет. Как только они ушли, я сказал Ньютону, что вчера вечером видел мистера Грейна на мосту через ров, на полпути между башнями Байворд и Средней, то есть примерно в тридцати ярдах от ключей.

– Мы беседовали почти десять минут, – сказал я.– За это время ключи мог взять кто угодно. Значит, ключами можно было завладеть и в другое время.

– Ваша логика безупречна, сэр, – задумчиво проговорил Ньютон.

Он взял на руки кота Мельхиора и принялся задумчиво поглаживать его – так другие мужчины в минуты размышлений курят трубку.

При свете свечей мы изучили предметы, найденные в карманах мистера Кеннеди. Кроме камня, который Ньютон извлек изо рта покойного, мы обнаружили несколько крон, пару игральных костей, четки, лотерейный билет, карманные часы, жевательный табак и письмо, явно написанное безумцем, но вызвавшее огромный интерес у моего наставника. Пока он изучал письмо, я бросил кости и заявил, что мистер Кеннеди был серьезным игроком.

– Что привело вас к такому выводу? – спросил Ньютон.– Лотерейный билет? Игральные кости? Или и то и другое?

Я улыбнулся, поскольку оказался на знакомой почве.

– Нет, сэр. Кости сами по себе могут многое рассказать. Форма кубиков почти идеальна, а точечки нарисованы чернилами – вместо просверленных дырочек, залитых воском что позволяет жульничать. Ни один новичок не станет принимать такие меры предосторожности.

– Превосходно, – сказал мой наставник.– Вы очень наблюдательны. Мы еще сделаем из вас ученого.

Он бросил передо мной на стол письмо, которое изучал,

– Ну а что теперь подсказывает ваша наблюдательность, мистер Эллис?

ЫАЬРЁЮОБДЪСЮДСВОУХХОЧЦАЙТАЭХФПЮ ШБРДЯБЕЦРХУФСТФЗТННЬЕФЦУЖЁЮЭЕЁЙ ЖРЪФЙТЮГАЧВПЯЕИЬТРХЫШФШЫЮКЬПК ЬВХЖЙТЛБЙТЛЗДМСЬЮЕМЁЛДЦЦЁЁЁЬЦЩОВ ФЦЯПЩЗМЗГМЗПШРЙЮУЮДМИХВЛЙЭТПОЙ ЖОПСЧЩЭГНПБЧОРЛГЬЮУШНФАЙГКАОБУЖ ЙУХЖЁТУЯНКХВХЙШЯКСРИДУФБЗВЦКАЮЗ ХЁОЙДМФАЬХЧДКЫИФУИЖЕИКЫИЕННУБЗ ИЗЙЧШЖЫЮОЦШШПКЖСЪФЁЗЧШУЦБЩХЧ ГЕХНСАЙРРЛЮПСЯМЖЁНЩЦПЩЪЯЩНЯНБ ШМИЧГМЯНЮФЩГЫБЖЪМКЭЧЛГЬЙЯЫСБО

Я некоторое время озадаченно смотрел на странную мешанину из букв, а потом покачал головой:

– Здесь нет никакого смысла. Беспорядочный набор букв, выписанных по какому-то дурацкому капризу. Я бы сказал, что это дело рук ребенка или человека малограмотного, хотя буквы слишком ровные и аккуратные.

– Мистер Кеннеди хорошо умел читать и писать. Почему такая запись оказалась у него в кармане?

– Не могу сказать.

– И вы по-прежнему считаете, что кто-то просто решил развлечься?

– Скорее всего, – твердо ответил я, слишком утомленный, чтобы понять, что он проверяет на мне разные доводы и тут же опровергает их, причем самым незамысловатым образом.

– Не важно, – терпеливо проговорил он.– Полагаю, что математиками рождаются, а не становятся. Подобные вещи для меня кажутся совершенно простыми. По правде говоря, я вижу в образе цифр то, что большинство людей вообще не в состоянии разглядеть, даже если они доживут до ста лет.

– Но здесь же буквы, а не цифры, – запротестовал я.

– Однако очевидно, что в частоте появления отдельных букв должен быть какой-то числовой порядок. И значит, каприз или розыгрыш тут ни при чем, Эллис. Скорее всего, это шифр. А все шифры, правильно сформированные и систематичные, подчиняются математическим законам. Но то, что математика скрывает, она же может сделать четким и ясным.

– Шифр?

– Почему вы так удивлены? – спросил Ньютон.– Вся природа – это шифр, а наука – тайнопись, которая должна быть прочитана человеком, желающим разгадать загадки природы. Это зашифрованное послание вкупе с уликами, обнаруженными нами на месте убийства мистера Кеннеди, указывает на то, что нам предстоит чрезвычайно интересное и необычное расследование.

– Я самый глупый человек в мире, – признался я, – потому что не заметил никаких улик.

– Возможно, это слишком сильно сказано про то, что мы видели в Львиной башне, – рассудительно произнес Ньютон.– Особенно меня заинтересовал камень во рту мертвеца, красный лев и ворон. Все эти предметы имеют значение только для того, кто является мастером золотой игры16.

– Вы хотите сказать, что алхимия имеет какое-то отношение к случившемуся?

– Очень может быть.

– Тогда расскажите мне, что означают эти вещи.

– Объяснение займет слишком много времени, – Ньютон взял со стола камень и принялся вертеть его в руке.– Эти предметы являются таким же посланием, как и зашифрованное письмо, и мы должны понять и то и другое, если хотим раскрыть преступление. Значение алхимических знаков может быть аллегорическим, но письмо наверняка содержит в себе ключ ко всему. Мы имеем дело не с простыми фальшивомонетчиками, а с людьми образованными и хитрыми.

– И все же они поступили не слишком разумно, оставив это письмо на теле мистера Кеннеди, – заметил я.– Даже несмотря на то, что оно зашифровано. Потому что любой шифр можно разгадать, разве я не прав?

Ньютон нахмурился, и на мгновение мне показалось, что я сказал нечто такое, с чем он не согласен.

– Ваш образ мыслей в очередной раз заставляет меня задуматься, – тихо проговорил он и потрепал кота за уши.– Вы правы. Возможно, они проявили легкомыслие. Но лично я думаю, что они уверены в своем шифре и полагают, что разгадать его непросто. Письмо очень короткое, иначе я сумел бы разобраться в системе, которую они использовали. С другой стороны, постоянно думая о письме, я могу уподобиться Эдипу, решающему ту самую загадку17.

На лестнице послышались тяжелые шаги, и Ньютон объявил, что вернулся стражник и что он будет очень удивлен, если увидит с ним Даниеля Мерсера. Через несколько минут вошел стражник и подтвердил догадку моего наставника: на территории Тауэра Даниель Мерсер не найден.

– Мистер Эллис, – обратился ко мне Ньютон, – каким должен быть наш следующий шаг?

– Наверное, обыскать его жилище, сэр. После того как Скотч Робин и Джон Хантер назвали его имя, я обратился в контору, где хранятся сведения о тех, кто работает на Монетном дворе, и выяснил, что он живет на другом берегу реки, в Саутуорке.

Мы покинули Тауэр около пяти часов утра и пошли по Лондонскому мосту пешком, хотя погода стояла не слишком приятная и было холодно. Несмотря на ранний час, мост был забит людьми с самой разной животиной, направляющимися на рынок в Смитфилд, и нам пришлось пробираться под арками высоких изящных домов, из-за которых мост порой больше напоминал улицу, застроенную венецианскими палаццо, чем единственную переправу через Темзу.

У южного конца моста мы перешли через пешеходный мост около Бер-Гарден, обошли монастырь Святой Марии и неподалеку от таверны «Секира», между красильной и дубильной мастерскими – Саутуорк облюбовали кожевники всех сортов – обнаружили дом, где жил Даниель Мерсер.

Хозяйка, очень миловидная женщина, предложила нам войти и рассказала, что не видела мистера Мерсера с позавчерашнего дня и что ее пугает его отсутствие. Услышав ее слова, мой наставник тоже выразил беспокойство. Он сказал, что мы пришли прямо из Королевского Монетного двора, и попросил разрешения осмотреть комнату, чтобы поискать какой-нибудь ключ, который поможет нам понять, где находится Мерсер, и убедиться, что наши подозрения о том, что с ним случилось несчастье, беспочвенны. После таких слов миссис Эллен – так звали хозяйку – сразу же провела нас в комнаты мистера Мерсера, причем я заметил в ее глазах слезы, что навело меня на мысль о ее близких отношениях с мистером Мерсером.

В центре комнаты стоял стол, застеленный мягкой зеленой скатертью, рядом с ним – стул, на котором лежала отличная меховая шапка, а в углу я заметил низенькую кровать на колесиках, не слишком удобную и как две капли воды похожую на ту, что досталась мне, когда я жил в «Грейз инн». Такова жизнь холостяка. На столе лежали яйцо, шпага и несколько изорванных книг, словно читатель очень сильно разозлился на автора (должен признаться, что порой и мне хотелось сделать то же самое, когда у меня в руках оказывалась особенно неинтересная или плохая книга).

– Вы впускали сюда кого-нибудь с тех пор, как в последний раз видели мистера Мерсера? – спросил Ньютон у миссис Эллен.

– Странно, что вы спрашиваете, сэр, – ответила миссис Эллен.– Сегодня ночью я проснулась оттого, что мне показалось, будто здесь кто-то есть, но когда я пришла посмотреть, не вернулся ли Мерсер, тут никого не было. И комната выглядела в точности так, как вы ее сейчас видите. Но Мерсер никогда бы не оставил ее в таком виде: он исключительно аккуратный человек, сэр, и очень любит свои книги. Все это меня беспокоит и кажется необычным.

– А шпага принадлежит мистеру Мерсеру? – спросил Ньютон.

– Для меня все они похожи, сэр, – ответила миссис Эллен. Она сложила руки на груди, словно боясь прикоснуться к оружию, и внимательно посмотрела на шпагу.– Но мне кажется, это шпага Мерсера. Точнее, его отца.

– Эта зеленая скатерть вам знакома?

– Я никогда ее не видела, сэр. И одному Богу известно, что делает на столе гусиное яйцо. Мерсер терпеть не мог яиц.

– Вы закрываете двери дома на ночь, миссис Эллен?

– Всегда, сэр. Саутуорк совсем не Челси.

– А у мистера Мерсера есть ключ?

– Да, сэр. Но Мерсер никогда никому его не давал.

– Была ли дверь закрыта, когда вы встали сегодня утром?

– Да, сэр. Поэтому я и решила, что мне лишь приснилось, будто сюда кто-то забрался. Однако я уверена, что Мерсер никогда бы не стал рвать книги. Они были его главным развлечением и радостью. Ньютон кивнул.

– Не могли бы вы дать мне воды, миссис Эллен? – попросил он.

– Воды, сэр? Зачем вам вода в такой холодный день? Она слишком тяжела для здоровья, и у вас могут образоваться камни, если вы не будете соблюдать осторожность. Я могу предложить что-нибудь получше таким джентльменам, как вы. Хотите хорошего ламбетского эля, сэр?

Ньютон ответил, что мы с удовольствием отведаем эля, хотя я сразу понял, что, попросив воды, он хотел удалить хозяйку из комнаты, чтобы обыскать ее. Так он и сделал, рассуждая о том, как выглядит комната и какой невероятный интерес это представляет.

– Изумрудный стол, яйцо, шпага – вне всякого сомнения, это еще одно послание, – сказал он.

Когда он упомянул шпагу, я взял ее в руки и, следуя примеру Ньютона, принялся внимательно разглядывать. Он же тем временем открыл ящик маленького комода и стал изучать коробку со свечами. Я взмахнул шпагой в воздухе, как когда-то учил меня учитель фехтования мистер Фигг.

– Это итальянская шпага с ручкой в форме чашки, – сказал я.– Эфес из слоновой кости. Рукоять с глубокими царапинами, украшена гравировкой в виде ползучих растений. Клинок в ромбовидной секции подписан Золингеном, хотя имя мастера, сделавшего шпагу, прочитать невозможно.– Я провел по клинку пальцем.– Острая. Мне представляется, что она принадлежала джентльмену.

– Очень хорошо, – похвалил меня Ньютон.– Если бы миссис Эллен не сказала нам, что шпага принадлежала отцу Мерсера, сейчас мы бы знали все про это оружие.

Продолжая задумчиво разглядывать свечи, Ньютон заметил разочарование, промелькнувшее на моем лице, и улыбнулся.

– Не расстраивайтесь, юноша. Вы сумели сообщить нам одну важную вещь. Мерсер знавал лучшие времена, чем можно предположить, глядя на его жилье.

Я ждал, что он скажет мне что-то интересное про свечи, но он не сделал этого, и любопытство заставило меня подойти и тоже на них взглянуть.

– Они из пчелиного воска, – сказал я.– Мне казалось, в Саутуорке пользуются в основном сальными свечами. Получается, что Мерсер не слишком экономил. Или не потерял вкуса к лучшей жизни.

– Вы двигаетесь вперед семимильными шагами, – проговорил Ньютон.

– Но что означают эти свечи? Какой в них смысл?

– Смысл? – Ньютон положил свечи в ящик и сказал: – Они нужны для того, чтобы было светло.

– И все? – проворчал я, сообразив, что он надо мной потешается.

– И все? – Ньютон улыбнулся самой снисходительной из своих улыбок.– Все вещи предстают перед нами благодаря свету. И понимание их – тоже. Если бы страх темноты не наполнял сердце язычника, он бы не стал преклоняться перед фальшивыми богами, такими, как Солнце и Луна, а мог бы научить нас чтить истинного творца и благодетеля, как поступали его предки, которыми правил Ной со своими сыновьями до того, как они предались пороку. Я многое отдал ради того, чтобы понять, что такое свет. Однажды во время эксперимента я чуть было не пожертвовал глазом ради понимания сути этого явления. Я взял тупое шило и установил его между своим глазом и костью так близко к задней стороне глаза, как только смог. А затем надавил на глаз с задней стороны, чтобы получилось искривление, и при этом возникли белые, темные и цветные круги. Какие-то круги были заметнее, когда я продолжал потирать глаз концом шила; но если я не шевелил ни глазом, ни шилом, хотя шила не убирал, круги тускнели и часто исчезали, пока я снова не начинал двигать шилом или глазом. Свет – это все, мой дорогой друг. «И увидел Бог свет, что он хорош; и отделил Бог свет от тьмы». И мы всегда должны следовать его примеру.

Я обрадовался возвращению хозяйки, потому что совсем не хотел выслушивать проповеди, даже от такого человека, как Ньютон. Ибо кем надо быть, чтобы рисковать своим зрением в поисках понимания, что такое свет? Миссис Эллен принесла две кружки эля, и мы выпили его, а затем покинули дом Мерсера. Подумав обо всем, что произошло чуть раньше, я предположил, что алхимические знаки, которые заметил Ньютон, являются предупреждением тем, кто угрожает «сыновьям делания» и их герметическому миру. На это Ньютон дал весьма туманный ответ:

– Мой дорогой юноша, алхимики занимаются поисками правды, а вся правда, согласитесь, исходит от Бога. Следовательно, я не могу допустить, что те, кто совершил убийство, являются истинными философами.

– Но если мы не можем назвать их истинными философами, – не сдавался я, – почему не сказать, что они ложные философы? Мне кажется, что доктор Лав и граф Гаэтано вполне могли пойти на подобное преступление. Тот, кто готов извратить идеалы алхимии ради собственной выгоды, вряд ли побоится испачкать руки чужой кровью. Разве граф вам не угрожал?

– Это была пустая болтовня, – отмахнулся Ньютон.– Кроме того, он угрожал мне, а не бедняге Кеннеди.

– Однако когда мы впервые встретились с ними возле моего дома, – настаивал я на своем, – разве не мистер Кеннеди сопровождал их? И разве они сами не сказали, что недавно побывали в Львиной башне? Обстоятельства складываются таким образом, наставник, что против них имеются улики. Возможно, Кеннеди вел какие-то собственные дела с доктором Лавом и графом и у них возникли разногласия.

– В том, что вы говорите, наверное, есть доля истины, – согласился Ньютон.

– Может быть, если мы попросим их рассказать, где они провели вчерашний вечер, их ответ снимет с них все подозрения.

– Не думаю, что они будут расположены отвечать на мои вопросы, – сказал Ньютон.

Мы снова прошли по мосту, и я купил по дороге немного хлеба и сыра, поскольку успел сильно проголодаться. Ньютон есть не стал, так как его пригласил на обед один из членов Королевского общества – таким способом Ньютон узнавал о достижениях общества, в заседаниях которого он отказывался участвовать до тех пор, пока мистер Хук жив.

– Вам стоит пойти со мной, – сказал Ньютон.– Так что советую сейчас не наедаться. У моего друга всегда превосходный стол, но, боюсь, я не смогу отдать ему дань. Вам придется восполнить этот мой недостаток.

– Так вам нужен я или мой аппетит? – спросил я.

– И то и другое.

Мы отправились пешком в Ньюгейт, и по дороге Ньютон принялся жаловаться на строительство, не приносящее, по его словам, пользы городу. Он сказал, что скоро к старому городу прибавится новый и места для пригородов не останется; будет только Лондон, который быстро превратится в огромную метрополию, пугающее место для тех, кто здесь живет и вынужден мириться с грязью и всеобщим беззаконием. Мне сразу стало ясно, что он совсем не любит Лондон. Хотя он говорил мне, что устал от Кембриджа, мне нередко казалось, что он скучает по тишине и покою университетского городка.

В Уите нас поджидали плохие новости: Джон Бернингем, который делал фальшивые гинеи, подцепил какую-то желудочную болезнь и был при смерти. При таком скопище людей, которые ожидали в Ньюгейте суда или наказания, было немудрено заболеть, а заболевшие часто умирали, поскольку врачи отказывались переступать порог тюрьмы. Но болезнь Бернингема была невероятно мучительной и причиняла ему столь невыносимые страдания, что Ньютон заподозрил отравление. Охранник, стороживший камеру, где находился бедняга, после расспросов моего наставника вспомнил, что Бернингема начало рвать сразу после посещения жены.

– Какое интересное совпадение, – заметил Ньютон, разглядывая содержимое горшка Бернингема, словно рассчитывал найти там подтверждение своей догадки.– Вероятно, она его отравила. Полагаю, у нас имеется быстрый способ это доказать, по крайней мере, себе самим.

– Каким образом? – спросил я и тоже заглянул в горшок.

– Каким образом? Это просто. Если миссис Бернингем покинула свое жилье на Милк-стрит, то она виновна, как Мессалина, а этот несчастный отравлен.

– Не могу поверить, что женщина способна на такое преступление! – воскликнул я.

– Что ж, скоро мы узнаем, кто из нас лучше понимает женщин, – сказал Ньютон и собрался уходить.

– Неужели мы ничего не можем сделать для несчастного Бернингема? – спросил я, задержавшись возле грязной койки.

Ньютон фыркнул и ненадолго задумался. Затем достал из кармана шиллинг и поманил к себе девочку.

– Как тебя зовут, девочка?

– Салли, – ответила она. Ньютон вручил ей шиллинг.

– Получишь еще один, если сделаешь то, о чем я тебя попрошу.

К моему удивлению, Ньютон наклонился к камину и вытащил из него кусок холодного угля, который быстро разбил на маленькие кусочки.

– Я хочу, чтобы ты заставила его проглотить побольше угля, когда он будет есть. Как написано в псалме Давида: «Я ем пепел, как хлеб, и питие мое растворяю слезами»18.

Он должен как можно больше есть, пока не умрет или пока не прекратятся конвульсии. Понятно?

Девочка молча кивнула, а у Бернингема снова начался такой сильный приступ рвоты, что мне показалось, будто у него изо рта сейчас вывалится желудок.

– Очень похоже, что уже слишком поздно, – невозмутимо заметил Ньютон.– Но я читал, что уголь поглощает некоторые растительные яды. А я думаю, что этот яд сделан на растительной основе, потому что я не видел крови в его рвоте, и это указывает на что-то вроде ртути, а в этом случае я бы порекомендовал кормить его только белком яиц.

Ньютон кивнул, словно вспомнил нечто важное, но давно забытое. С ним такое часто бывало. У меня сложилось впечатление, что его разум подобен огромному дому, комнаты которого набиты самыми разными вещами, но поскольку он их редко посещает, то сам удивляется знаниям, накопленным им в жизни. Я сказал ему об этом, когда мы шагали по Чипсайд к Милк-стрит.

– Главное, что мне удалось понять, – сказал Ньютон, – так это то, как мало я знаю. Иногда я кажусь себе ребенком, который играет на берегу моря. Я перебираю красивые камушки и раковины, а передо мной катит свои волны бескрайний океан истины.

– Нам и в данном случае еще многое предстоит узнать, – заметил я.– Но у меня сложилось впечатление, что очень скоро выяснится нечто важное.

– Наверное, вы правы.

Что касается меня, то я мог бы и дальше существовать без тех открытий, которые мы сделали. Очень скоро оказалось, что никакая миссис Бернингем или особа, похожая на нее, никогда не проживала в доме на Милк-стрит, к которому тридцать шесть часов назад ее подвезла карета Ньютона.

– Теперь я припоминаю, что она так и не вошла в дверь, – проворчал Ньютон.– Нельзя не восхищаться дерзостью этой девки.

Однако я был сильно разочарован ее обманом, ибо надеялся, что она невиновна в отравлении мужа.

– Кто бы мог подумать, что я лучше вас разбираюсь в женщинах? – возмущался мой наставник.

– Но отравить собственного мужа…– проговорил я, тряхнув головой.– Представить себе невозможно.

– Вот почему закон так строг, – сказал Ньютон.– Это настоящее предательство, и если ее поймают и будет доказано, что она действительно отравила мужа, миссис Бернингем будет сожжена.

– Тогда я надеюсь, что ее никогда не поймают, – сказал я.– Никто, тем более женщина, не должен так умирать. Даже женщина, которая убила своего мужа. Но почему? Почему она так поступила?

– Потому что знала, что мы подозреваем ее мужа. И надеялась кого-то защитить, возможно, саму себя. Или кого-то другого.– Он на мгновение задумался.– Например, тех типов, которые, как вам показалось, приставали к ней возле Уита.

– Почему вы подумали про них?

– А вы совершенно уверены, что они действительно хотели причинить ей вред?

– Что вы имеете в виду?

– Когда я их увидел, вы уже вступили с ними в схватку. Я снял шляпу и смущенно почесал в затылке.

– Возможно, меня ввело в заблуждение их оружие и грубые голоса. Честно говоря, никто из них к ней даже не прикоснулся.

– Так я и думал, – сказал Ньютон.

Мы вернулись в Тауэр, где нас сразу же пригласили в Лейтенантский дом, который выходил на Тауэрский луг и стоял в тени Колокольной башни. В зале совета, где, по слухам, был вздернут на дыбу Гай Фокс19, нас уже ждали лорд

Лукас и капитан Морней из Управления артиллерийского снабжения. Лорд Лукас сказал, что нам следует обращать все вопросы, связанные со смертью мистера Кеннеди, к капитану, который в соответствии с законом получил указание собрать жюри из восемнадцати представителей Тауэра. Жюри должно решить, является ли смерть мистера Кеннеди убийством или несчастным случаем.

– Я говорю вам, что это убийство, – заявил Ньютон.– Это столь же очевидно, как то, что железо ржавеет.

– А я говорю вам, что этот вопрос будет решать жюри, – возразил лорд Лукас.

Но понятное раздражение Ньютона быстро перешло в настоящий гнев, когда выяснилось, что восемнадцать членов жюри будут людьми из гарнизона и Управления артиллерийского снабжения и что среди них не будет представителей Монетного двора.

– Что? – воскликнул он с негодованием.– Вы намерены провести все по-своему, лорд Лукас?

– Это дело подпадает под нашу юрисдикцию, а не под вашу, – заметил капитан Морней.

– И вы всерьез считаете, что смерть мистера Кеннеди могла быть случайной?

– Улики весьма сомнительны, – сказал капитан Морней.

Мертвенная бледность его лица заставила меня предположить, что он болен. У него были огромные глаза, и он избегал смотреть прямо на собеседника, а его руки казались слишком короткими для человека его роста. В целом он производил странное впечатление, и если бы не военная форма, я принял бы его за поэта или музыканта.

– Сомнительны? – фыркнул Ньютон.– Вы хотите сказать, что он сам связал себе руки?

– Прошу прощения, сэр, поправьте меня, если я ошибаюсь, но, поскольку одна из рук мистера Кеннеди уже не имела отношения к телу, у нас нет оснований считать, что его руки были связаны.

– А кляп? А камень у него во рту? – настаивал Ньютон.– Объясните эти факты.

– Иногда человек грызет деревянную палку, чтобы приглушить боль, в особенности если ему предстоит хирургическая операция. Я сам видел, как солдаты сосут мушкетные пули, чтобы избавиться от сухости во рту, когда у них нет возможности выпить воды. А однажды я видел, как человек сам повязал себе повязку на глаза перед расстрелом.

– Дверь в Львиную башню была заперта снаружи, – сказал Ньютон.

– Так утверждает мистер Водсворт, – вмешался лорд Лукас.– Но при всем уважении к вам, я знаю его лучше, чем вы. Он человек пустоголовый, злоупотребляющий спиртными напитками, и может забыть даже свою голову, не говоря уже о ключах. Он не впервые пренебрегает своими обязанностями. Вы можете не сомневаться, что он будет наказан за халатность.

– Иными словами, вы утверждаете, что мистер Кеннеди совершил самоубийство? – возмущенно спросил Ньютон.– Таким ужасным способом? Но, милорд, это нелепо.

– Не самоубийство, сэр, – пожал плечами лорд Лукас.– Всякий, кто побывал в Бедламе, знает, что некоторые люди, страдающие безумием, выдавливают себе глаза. Почему в таком случае они не могут скормить себя львам?

– Мистер Кеннеди был не более безумен, чем вы или я, – возмутился Ньютон.– Ну, по крайней мере, чем я, потому что вы, лорд Лукас, начинаете выказывать некоторые признаки известного расстройства. Да и вы тоже, капитан, если вы продолжаете настаивать на своих абсурдных предположениях.

Лорд Лукас лишь презрительно ухмыльнулся, но капитан Морней, который был ирландцем, посчитал, что ему нанесли оскорбление.

– В моих словах нет ничего, что могло бы поставить меня на один уровень с безумцем, – возразил он.

– А теперь, джентльмены, – сказал лорд Лукас, – прошу меня извинить. Мне нужно работать.

Однако Ньютон уже поклонился и зашагал к выходу из зала. Капитан Морней и я последовали за ним.

– Я не сомневаюсь, что напрасно оскорбил этого джентльмена, – мрачно сказал мне Морней, кивнув на Ньютона.– Он очень умный человек.

– Ему известны вещи, о которых другие даже не догадываются, – ответил я.

– Но вы же понимаете, я получил приказ и обязан выполнять свой долг. Я не имею права делать собственные выводы, мистер Эллис. Уверен, вы понимаете, что я хочу сказать.

Он повернулся на каблуках и зашагал в сторону церкви. Догнав своего наставника, я пересказал ему свой короткий разговор с капитаном.

– Лорд Лукас постоянно мне мешает, – сказал Ньютон.– Мне кажется, что он бы заключил союз с французами, если бы я с ними воевал.

– Но почему он вас так сильно не любит?

– Он будет ненавидеть всякого, кто станет руководить Королевским Монетным двором. Как я уже говорил, Великая перечеканка вынудила гарнизон покинуть территорию Монетного двора, хотя я к этому отношения не имею. Однако именно я составил документы, по которым все работники Монетного двора защищены от вербовки в армию, а также от выполнения требований к гарнизону Тауэра, и это ужасно злит Лукаса. Но мы еще сделаем из него дурака, мистер Эллис. Можете в этом не сомневаться. Мы найдем способ выставить его полнейшим идиотом.

Перед обедом я направился в Суд королевской скамьи, чтобы навести справки о мистере Дефо, который поселился в доме мистера Нила в Тауэре. Мой наставник хотел знать, что он за человек. Мне удалось выяснить, что приятель мистера Нила являлся автором памфлетов, которые он подписывал именами Даниель де Фо и Даниель де Фу, и что однажды он объявил себя банкротом на огромную сумму в семнадцать тысяч фунтов, за что сидел во Флите. До банкротства он был членом гильдии мясников, членом большого жюри Корнхилла, а также организатором нескольких рискованных предприятий, ни одно из которых не принесло прибыли.

В данный момент он являлся попечителем национальной лотереи, которую проводил Нил; кроме того, он владел кирпичной фабрикой в Тилбери, а также исполнял обязанности счетовода в комиссии, которая взимала налоги на стаканы и бутылки, но не имела отношения к налогу на окна. Однако он все равно был должен много денег, поскольку его основной долг оставался неоплаченным, и я никак не мог понять, почему его не посадили в тюрьму, не говоря уже о том, как могли разрешить работать на Нила.

Эти свои соображения я высказал Ньютону, когда мы встретились неподалеку от домов Йорка, где жил его друг мистер Сэмюэль Пепис, член Королевского общества, который и пригласил его на обед.

– Вы неплохо потрудились, – сказал Ньютон.– А мне удалось обнаружить, что Дефо за мной шпионит. Я уверен, что он за мной сегодня шел.

– Шпионит? – Я инстинктивно оглянулся, но нигде не заметил странного друга мистера Нила.– Вы совершенно уверены, сэр?

– Совершенно, – ответил Ньютон.– Сначала я увидел его, когда вышел из своей кареты, чтобы кое-что оставить мистеру Тейлору в Темпле. Он разговаривал со шлюхами, которые туда ходят. Дальше я отправился к «Греку», а когда уходил, чтобы встретиться с вами здесь, снова его заметил. Это уже не может быть простым совпадением.

– Зачем мистеру Нилу шпионить за вами, сэр? Ньютон нетерпеливо покачал головой.

– Нил – обычное ничтожество, – сказал он.– Но за ним стоят очень могущественные фигуры, которые, возможно, хотят меня дискредитировать. Лорд Годольфин и прочие тори, ненавидящие вигов вроде лорда Монтегю и тех, кто их поддерживает, – например, меня и вас. Может быть, это и объясняет, почему нашего мистера Дефо не посадили в долговую тюрьму.

Ньютон посмотрел на дома Йорка – несколько современных зданий, выстроенных на месте огромного особняка, принадлежавшего архиепископу Йоркскому.

– Я бы не хотел, чтобы мистер Дефо видел, как мы сюда входим, – сказал Ньютон.– У моего друга, мистера Пеписа, хватает собственных врагов среди тори.

И потому мы вошли в здание Новой биржи, расположенное неподалеку, и несколько минут бесцельно бродили по коридорам и галереям, пока Ньютон не решил, что нам удалось оторваться от преследования.

Друг Ньютона устроился со всеми удобствами в домах Йорка. Он оказался очень добродушным и компанейским человеком лет шестидесяти. В прошлом он занимал пост председателя Королевского общества и до восшествия на трон короля Вильгельма являлся секретарем Адмиралтейства. Он мне сразу понравился тем, что продемонстрировал истинное гостеприимство, словно мы с ним были давно знакомы. Мистер Пепис жил роскошно, но и мне удалось отдать должное подаваемым в его доме блюдам, поскольку хозяин ел и пил почти так же мало, как мой наставник, объяснив недостаток аппетита и нежелание пить наличием камня в почках.

– А кто содержит ваш дом в Тауэре, мистер Эллис? – спросил мистер Пепис.– Какая-нибудь хорошенькая служанка, наверное.

– Сэр, я не могу позволить себе служанку. Но я и сам неплохо справляюсь. У меня чудесный дом благодаря доктору.

– Да, я знаю этот дом. Впрочем, мне почти все известно о Тауэре.

И мистер Пепис рассказал любопытную историю.

– В декабре тысяча шестьсот шестьдесят второго года я провел несколько дней, пытаясь найти спрятанный в Тауэре клад. Ходили слухи, что сэр Джон Баркстед, будучи лейтенантом Тауэра при Оливере Кромвеле, положил семь тысяч фунтов в бочонок из-под масла и спрятал его где-то на территории Тауэра. Однако мои поиски закончились неудачей. В тысяча шестьсот восемьдесят девятом году, вскоре после моей отставки из Адмиралтейства, недруги попытались лишить меня возможности занимать официальные посты. В течение шести долгих недель мне не разрешалось покидать Тауэр. Однако все это время я имел доступ к архивам. Они хранились в часовне Святого Иоанна в Белой башне. И там, к своему огромному удивлению, я обнаружил, что Баркстед, которого повесили в тысяча шестьсот шестьдесят втором году, провел много времени, работая в архивах Тауэра, в частности, с документами, связанными с тамплиерами. Тамплиеры – это орден воинов-монахов, которых обвинил в ереси французский король Филипп IV. Все знали, что Филипп завидовал влиянию и огромному богатству ордена и что обвинения были сфабрикованы и послужили лишь поводом для разграбления сокровищницы тамплиеров. Многие тамплиеры были сожжены как еретики, но некоторым удалось спастись. Предполагают, что восемнадцать галер, нагруженных сокровищами, отплыли из Ла-Рошели в тысяча триста седьмом году. Больше об этих кораблях никто ничего не слышал. Были предприняты энергичные попытки арестовать тамплиеров, перебравшихся в Англию, и многие из них попали в Тауэр. Опасаясь, что тайна их сокровищ будет навсегда потеряна, тамплиеры сделали карту, на которой показано, как их отыскать. Никому не удалось найти эту карту, хотя некий еврей заявлял, что видел карту, позволяющую найти сокровища. Еще до того, как Баркстед встал на службу Содружеству20, он был ювелиром на Стрэнде, где купил лавку у евреев. Полагаю, что именно в те времена он обнаружил упоминание о сокровищах тамплиеров. Баркстед сделал все возможное, чтобы стать лордом-лейтенантом Тауэра, с единственной целью – найти сокровища. Он ни с кем не делился своей тайной, даже с любовницей, тем не менее она заподозрила, что Баркстед неспроста столько времени проводит в архивах. В конце концов он рассказал ей, что огромная сумма денег спрятана в подвале Колокольной башни. Однако ни в одной из составленных Баркстедом бумаг, которые и сейчас можно отыскать в архивах Тауэра, не упоминается Колокольная башня. Только Белая башня, где содержались многие тамплиеры. Именно на ней Баркстед и сосредоточил все свои усилия.

– Вы говорите о северо-восточной башенке? – нахмурившись, сказал мой наставник.– До недавнего времени королевский астроном мистер Флэмстид под покровительством сэра Джонаса Мура, инспектора Управления артиллерийского снабжения, занимал эту башенку под свою обсерваторию.

– У меня сложилось впечатление, – продолжал мистер Пепис, наслаждавшийся разговором не меньше, чем я – превосходным французским вином, – что Флэмстид и Мур интересовались не только звездами.

– Чем же они руководствовались в своих поисках? – спросил я.– Удалось им раздобыть карту? Или найти какие-то комментарии?

– Сэр Джонас Мур был добрым другом библиотекаря, – объяснил мистер Пепис.– А еще официальным инспектором Управления с тысяча шестьсот шестьдесят девятого года. Никто не знал Тауэр лучше, чем он. Я часто встречался с Муром, практически до самой его смерти в тысяча шестьсот семьдесят девятом году. Но мне так и не удалось понять секрет богатства, которое пришло к нему на закате жизни. Считалось, что деньги появлялись из официальных и неофициальных источников как вознаграждение за его работу в Танжере. Но я в это не верил, так как суммы были слишком большими. Когда Мур стал инспектором Управления, Уильям Принн, хранитель архивов Тауэра, раскрыл ему тайну сокровищ тамплиеров незадолго до собственной смерти в том же году – во всяком случае, так мне кажется. Кроме того, я считаю, что вскоре после этого Мур случайно наткнулся на небольшую часть сокровища и посвятил последние десять лет жизни поискам остального, с помощью Флэмстида.

– Но, сэр, пожалуйста, объясните мне, – взмолился я.– Из ваших слов я сделал вывод, что сокровища тамплиеров перевезены в Шотландию.

– Это были лишь слухи. Более вероятно, что часть сокровищ в начале пятнадцатого века находилась в Лондоне. После битвы при Тьюксбери21 в тысяча четыреста семьдесят первом году Маргарита Анжуйская при помощи этих сокровищ выкупила свою жизнь, и Ричард, герцог Глостерский, отвез их в семейное поместье в Гринвич-Парк и спрятал там.

– Гринвич-Парк! – воскликнул Ньютон.– Видит Бог, вы рассказали нам замечательную историю, мистер Пепис. Вы полагаете, что место для Королевской обсерватории в Гринвиче выбрали из-за близости к спрятанному сокровищу?

– Главным инициатором новой обсерватории был сэр Джонас Мур, – сказал мистер Пепис.– Именно Мур приобрел место и при содействии начальника Управления артиллерийского снабжения организовал строительство обсерватории на деньги от продажи армейских излишков пороха в Портсмуте. Мур позаботился о том, чтобы Флэмстид стал королевским астрономом. Управление же платило и сейчас платит ему жалованье.

– Вы подозреваете, что Флэмстид продолжает искать сокровище? – спросил я.

– Я в этом уверен, – ответил мистер Пепис.– Как и в том, что он его не найдет. Муру удалось обнаружить лишь малую часть огромного сокровища, которое до сих пор остается нетронутым. И тут начинается вторая часть моей истории.

Ньютон язвительно усмехнулся.

– Нет, сэр, неужели вы рассчитываете, что вам удастся удивить меня еще больше? Флэмстид превратился в сэра Персиваля, ищущего Святой Грааль!

– В виде исключения вы говорите больше, чем знаете, – улыбнувшись в ответ, сказал мистер Пепис.– В тысяча шестьсот восемьдесят втором году я побывал в Шотландии с герцогом Йоркским, где познакомился с герцогом Атоллом. Его старший сын, лорд Мёррей, поклялся в верности королю Вильгельму и сражался с виконтом Данди в битве при Килликрэнки в восемьдесят девятом году. Данди был убит, а Мюррей увидел у него на шее большой крест ордена Храма Сиона. Мюррей заказал точную копию этого креста и передал ее мне на хранение. Я пригласил вас сегодня, чтобы показать ее вам.

С этими словами мистер Пепис достал из кармана крест размером с ладонь мужчины и протянул доктору Ньютону, чтобы тот его рассмотрел. Крест был сделан из серебра и покрыт знаками, которые чрезвычайно заинтересовали моего наставника.

– А с чего вы решили, что он имеет отношение к ордену тамплиеров?

– Было известно, что Данди носил крест с названием ордена. Я рассчитывал, доктор, что вы сумеете понять смысл, заключенный в кресте, поскольку считается, что он является ключом к сокровищу.

– Очень интересные знаки, – не стал спорить мой наставник.– Но я бы хотел знать, для чего служат крошечные отверстия. Вы сказали, что это точная копия оригинала?

– Да, – ответил мистер Пепис.

Ньютон поднес крест к окну и что-то пробормотал.

– Потрясающе, – сказал он наконец.– Кажется, что это самый обычный крест. На самом же деле это нечто совершенно другое.

– Но если вы держите в руках не крест, – удивленно проговорил мистер Пепис, – тогда что же?

– Созвездие, – пояснил Ньютон.– Расположение отверстий, в особенности трех, что находятся в центре креста, указывает на созвездие Ориона, властелина и охотника наших зимних небес. Тут не может быть никаких сомнений.– Он вернул крест мистеру Пепису.– Но кроме этого, я мало что могу вам сказать. Вполне возможно, что расположение отверстий в сочетании с цифрами и знаками, которые мы здесь видим, могут указывать положение на карте.

Мистер Пепис кивнул с выражением величайшего изумления.

– Нет, сэр, – сказал он, – вы открыли мне больше, чем я мог рассчитывать.

– Я рад, что оказался вам полезен, – ответил Ньютон и слегка поклонился мистеру Пепису.

– Ваше открытие укрепило меня в решимости узнать, как можно использовать этот крест в поисках сокровищ тамплиеров, – заявил наш хозяин.

– Желаю вам успеха в поисках, – сказал Ньютон. Вскоре после этого мы откланялись и направились назад, в Тауэр.

– Будь я проклят, если это не самая поразительная история, какую я когда-либо слышал, – заявил я.

– Несомненно, Тауэр хранит множество тайн, – признал мой наставник.

– А разве такая тайна не может стать поводом для убийства?

Ньютон ничего не ответил на это.

– Сокровище в Тауэре! И впрямь серьезный повод, чтобы совершить убийство.

– Вам известна моя философия, Эллис, – сказал Ньютон.– Прежде чем выдвинуть гипотезу, мы должны сделать наблюдение. А до тех пор я буду признателен, если вы придержите свои пустые рассуждения при себе.

Вернувшись в Тауэр, Ньютон объявил, что хочет кое-что взять в моем доме, и я отправился вместе с ним, чтобы открыть ему дверь, которую стал закрывать после убийства мистера Кеннеди. Войдя в дом, Ньютон взял свой зеркальный телескоп из того же ящика, в котором лежал микроскоп, и поставил его на стол.

Телескоп оказался значительно меньше, чем я думал, всего шесть дюймов в длину, а стоял он на маленьком шаре и, таким образом, ужасно напоминал миниатюрную пушку, способную разрушить стены игрушечного замка.

– Я хочу посмотреть на небо с северо-восточной башенки Белой башни, – объявил Ньютон и понес телескоп к двери.

Мы вошли в Белую башню и поднялись по главной лестнице на третий этаж, где я зажег фонарь, и дальше по узкой лестнице попали в северо-восточную башенку. Ньютон поставил телескоп на стол около окна, настроил его и заглянул в маленькую дырочку наверху, как бы смотря вниз вдоль трубы телескопа в направлении полированного зеркала, расположенного в его основании. Пока Ньютон делал свои наблюдения – не знаю, чего именно, – я принялся бесцельно бродить по башенке, точно пленник в заточении.

Должен признаться, что мои мысли были заняты вовсе не кровавым убийством и не сокровищами тамплиеров, а мисс Бартон, которую я не видел вот уже несколько дней. Пребывание в башенке Белой башни напомнило мне, что я разделен с ней и не могу быть счастлив, пока не увижу ее вновь. С каждым новым часом, который я проводил без нее, мне казалось, что я медленно умираю. Впрочем, когда я находился в Тауэре, мысли о смерти постоянно приходили мне в голову, потому что здесь не было ни одной дорожки, стены, башни или башенки, которые не могли бы рассказать жуткую историю о казни, пытках или жестоком убийстве. Вот почему я старался думать о мисс Бартон, подобно тому как подвергаемый пыткам иезуит, наверное, представлял себе образ Девы Марии, чтобы облегчить страдания.

– Что вы хотите увидеть? – наконец спросил я у Ньютона.

– Орион, – ответил он.

– Это имеет отношение к сокровищу?

– Это имеет отношение к тому, что мне сказал мистер Пепис, а это совсем другое дело.

– Какое?

Но он мне не ответил, и я спустился на второй этаж, в церковь Святого Иоанна Евангелиста, где рассчитывал отвлечься, разглядывая полки государственного архива, точно так же, как мистер Пепис и мистер Баркстед, искавшие здесь ключ к спрятанному сокровищу. В такой поздний час я не сумел найти хранителя и бродил среди полок, расположенных за простыми каменными капителями внешних приделов. На них стояли книги и манускрипты, и я дал себе слово внимательно их изучить, как только у меня появится достаточно свободного времени.

Под галереей стоял большой трапезный стол, а на нем лежала открытая книга. Я начал рассеянно листать страницы и с удивлением обнаружил экслибрис, объявлявший, что она из библиотеки сэра Уолтера Рэли22. Эта книга, заинтересовавшая меня своим великолепным переплетом, неприятно поразила меня: в ней содержались гравюры столь непристойные, что я поразился, как она могла оказаться в часовне. На одной картинке была изображена женщина, на обнаженной груди которой замерла жаба. На другой – обнаженная девушка стояла позади рыцаря в доспехах и при помощи огня побуждала его идти в бой. На третьей гравюре голый мужчина совокуплялся с женщиной.

Книга вызвала у меня скорее отвращение, чем интерес, в ней было нечто дьявольское и извращенное, и я не мог понять, как она могла принадлежать такому человеку, как сэр Рэли. Вернувшись в северо-восточную башенку, я решил сказать, что мне кажется неприличным оставлять такую книгу на виду, чтобы любой мог в нее заглянуть.

Выслушав мою возмущенную тираду, Ньютон оторвался от телескопа и отправился вслед за мной на второй этаж, где принялся внимательно разглядывать книгу.

– Михаэль Майер из Германии был одним из величайших философов-алхимиков, когда-либо живших на свете, – заметил он, переворачивая толстые страницы.– А «Убегающая Аталанта» – одна из самых знаменитых книг по тайному искусству. Гравюры, вызвавшие ваше негодование, мистер Эллис, разумеется, аллегоричны, и, хотя их не просто понять, они не служат низким целям, так что можете не волноваться по этому поводу. Но вы сказали, что книга была открыта?

Я кивнул.

– На какой странице?

Я перевернул несколько страниц, пока не остановился на гравюре, изображающей льва.

– Учитывая, что произошло с мистером Кеннеди, – сказал Ньютон, – книга, открытая на странице с зеленым львом23, выглядит подозрительно.

– Здесь имеется экслибрис, – проговорил я, перевернул несколько страниц и показал Ньютону имя Рэли.

Ньютон медленно кивнул.

– Сэр Уолтер провел здесь в заключении тринадцать лет – с тысяча шестьсот третьего года. В тысяча шестьсот шестнадцатом ему вернули свободу, чтобы он мог оправдаться, открыв золотые месторождения в Гвиане. Однако ему это не удалось, и, когда он вернулся в Англию, его снова заключили в Тауэр, а в тысяча шестьсот восемнадцатом году казнили. В том же году, когда эта книга увидела свет.

– Бедняга! – вскричал я.

– Он заслужил ваше сочувствие, поскольку был великим ученым и философом. Говорят, что он и Гарри Перси, граф-мудрец24, проводили в Тауэре научные и медицинские эксперименты, а также занимались вопросами алхимии. Этим объясняется то, почему книга находится здесь, но не то, зачем ее читали сейчас. Когда я увижу хранителя архива, то непременно спрошу у него, кто смотрел книгу. Возможно, получив ответ, мы сумеем понять, кто убил мистера Кеннеди.

Глава 3

И вот благовестив, которое мы слышали от Него и возвещаем вам: Бог есть свет, и нет в Нем никакой тьмы.

Первое послание Иоанна, 1, 5

Гравюра из книги Михаэля Майера «Atalantafugiens» ( «Убегающая Аталанта» ). 1618

Покинув Белую башню, где Ньютон наблюдал Орион через свой телескоп, мы вернулись в кабинет и вновь принялись обсуждать убийство несчастного мистера Кеннеди и исчезновение Даниеля Мерсера и миссис Бернингем, ордера на аресты которых Ньютон уже выписал.

– Боюсь, мы не сумеем их разыскать, – сказал он, вручая мне бумаги.– Миссис Бернингем, скорее всего, уже на корабле. А Даниель Мерсер, вероятно, мертв.

– Мертв? Почему вы так решили?

– Из-за послания, оставленного в его квартире. О том же говорят и алхимические материалы, найденные нами на столе. Кроме того, все его вещи лежат на своих местах. Новая шляпа, которую мы обнаружили на стуле, стоит никак не меньше пяти фунтов. Человек не станет бросать такую шляпу, когда уезжает куда-то по собственной воле. Да и хороший теплый плащ в холодную погоду очень даже не помешает.

Как обычно, логика доводов Ньютона была безупречной.

Я уже хотел сказать своему наставнику, что хотел бы отправиться спать, поскольку было уже поздно, когда раздался стук в дверь и в кабинет вошел старый Джон Ретье.

Джон Ретье происходил из почтенной семьи фламандских граверов, которые работали на Монетном дворе с периода реставрации короля Карла. Ретье оказался в необычной ситуации: он был католиком, его братья Джозеф и Филипп уехали работать на Монетных дворах Парижа и Брюсселя, и их заменили сыновья старого Джона, Джеймс и Норберт. Оба недавно сбежали во Францию, причем Джеймса обвинили в заговоре против короля Вильгельма. В результате старик остался на Монетном дворе один и продолжал служить гравером, хотя в гарнизоне продолжали подозревать в нем предателя из-за его религиозных убеждений и семейных связей. Однако Ньютон относился к нему с симпатией и доверял, как человеку, посвятившему государственной службе столько лет жизни. Ретье был неторопливым, основательным человеком, но сейчас мы сразу почувствовали, что он чем-то сильно встревожен.

– О, сэр! – воскликнул он.– Доктор Ньютон! Мистер Эллис! Случилось нечто ужасное. Убийство, сэр. Отвратительное, ужасное убийство. На Монетном дворе, сэр. Я никогда не видел ничего подобного. Тело, доктор.– Ретье тяжело опустился на стул и сорвал с головы древний парик.– Мертв, совершенно мертв. И ужасно изуродован, но я уверен, что это Даниель Мерсер. Это так страшно, сэр. Кто мог совершить столь чудовищное преступление? Кто, сэр? Неужели человек способен на подобную жестокость.

– Успокойтесь, мистер Ретье, – сказал доктор Ньютон.– И постарайтесь дышать глубоко, чтобы обеспечить доступ кислорода в кровь, сэр.

Старый Ретье кивнул и последовал совету Ньютона. Сделав глубокий вдох, он надел парик, который выглядел как седло на спине свиньи. Собравшись с духом, Ретье объяснил, что тело Даниеля Мерсера найдено на Монетном дворе, у подножия лестницы Салли-Порт.

Ньютон спокойно взял шляпу и плащ и зажег свечу в фонаре.

– Кому еще вы рассказали об этом, мистер Ретье?

– Никому, сэр. После вечерней прогулки по Тауэру я сразу же направился сюда, сэр. В последние годы я плохо сплю. Прогулки перед сном помогают мне успокоиться.

– Тогда помалкивайте, мистер Ретье. Никому не рассказывайте о том, что видели. По крайней мере, пока. Боюсь, эта новость отрицательно скажется на перечеканке. А мы постараемся ничего не сообщать в гарнизон, иначе они обязательно вмешаются. Пойдемте, Эллис. Вставайте, пора заняться делом.

Мы вышли из кабинета и направились в северную часть Монетного двора, словно собирались зайти ко мне домой. Ледяной ветер обжигал нам лица. Между моим садом и флигелем, где Ньютон хранил кое-что из своего лабораторного оборудования, начиналась лестница Салли-Порт, по которой можно было попасть из Монетного двора на стены внутренней округи и к Кирпичной башне, где жил начальник Управления артиллерийского снабжения.

Старый Ретье очень точно все описал. В мерцающем свете фонарей нашим глазам предстало жуткое зрелище – лишь Люцифер мог бы спокойно его созерцать. Даниель Мерсер, точнее, его тело лежало у основания лестницы, как будто он оступился и свалился вниз. Голова была аккуратно отделена от туловища и осталась на одной из нижних ступенек; кто-то выдавил оба глаза и положил на павлинье перо, рядом с флейтой. А на стене были мелом написаны буквы:

ЬЯЮОИЫФОШЙУЮФДПБДЫФИХПГЛЙЭ

В свете фонарей лицо Ньютона сияло, словно было отлито из золота, а глаза горели, точно два самоцвета, и я сразу догадался, что ужасная сцена скорее возбудила его, чем вызвала трепет. Почти сразу же Ньютон пробормотал слово «ртуть», и я понял: павлинье перо и флейта уже не являются для него загадкой.

– Сходите домой и принесите перо и бумагу, – велел он мне.– И еще один фонарь.

Дрожа от страха – ведь убийство было совершено совсем рядом с тем местом, где я жил, – я поспешил выполнить поручение Ньютона. Когда я вернулся, Ньютон попросил меня тщательно переписать буквы со стены, что я и сделал, словно беспорядочный набор букв мог иметь какой-то смысл. Между тем Ньютон поднялся по лестнице наверх и принялся расхаживать между Кирпичной башней и башней Мартина. Закончив копировать надпись на стене, я присоединился к нему. Увидев, что Ньютон опустил фонарь к самой земле, я спросил, что он надеется отыскать.

– Большую лужу крови, – ответил он.– Невозможно отрезать человеку голову и избежать обильного кровотечения. Однако на ступеньках крови нет. И нет никаких следов.– Он выпрямился.– И здесь тоже. Мы спустимся вниз и выйдем на Минт-стрит, чтобы поискать следы крови там.

На улице мы тоже ничего не обнаружили. Однако Ньютон обратил самое пристальное внимание на следы колес на земле.

– Не более получаса назад здесь останавливалась повозка с тяжелым грузом, – отметил он.– А потом уехала.

Я посмотрел на колею, но не увидел ничего заслуживающего внимания.

– Почему вы так решили?

– Полчаса назад прошел сильный дождь, который уничтожил бы все следы. Обратите внимание: входящий след гораздо глубже выходящего, из чего следует, что повозка была с тяжелым грузом, а уехала налегке. Таким образом, можно сделать вывод, что Мерсера убили не здесь, а в другом месте. Скорее всего, его привезли сюда и положили у основания лестницы.

С этими словами он вернулся к телу, поставил возле него фонари и принялся внимательно разглядывать туловище и голову.

Мой взгляд невольно возвращался к глазам несчастного Мерсера и павлиньему перу, на котором они лежали, словно жертвенное подношение.

– Это напоминает историю Аргуса, – робко заметил я, опасаясь насмешек Ньютона.

Однако он повернулся ко мне с ободряющей улыбкой и сказал:

– Пожалуйста, продолжайте.

– Аргус был убит Меркурием, – объяснил я.– По наущению Юпитера. Ведь именно многоглазый Аргус охранял Ио, в которую влюбился Юпитер и которую Юнона превратила в корову.

Ньютон благосклонно кивнул, и я продолжил свою интерпретацию сцены убийства в классическом духе:

– Меркурий играл на флейте, пока Аргус не заснул, и тогда Меркурий его прикончил и похитил Ио. Таким образом, мы находим объяснение флейте, наставник.

– Отлично, – кивнул Ньютон.– А перо?

– Тут я не нахожу никаких объяснений.

– Ничего страшного. Оно связано с алхимией, и для того, кто сам не занимался этой наукой, не может иметь смысла. Знание тайного искусства сродни музыкальному дару. Смерть великана Аргуса есть темная материя, мрак, в то время как argos по-гречески означает «свет» или «белое». Сто его глаз отражены на хвосте птицы Юноны. Так объясняется павлинье перо. Кроме того, павлинье перо – символ дурного глаза, приносящего несчастье.

– Для мистера Мерсера так оно и вышло, – заметил я, хотя и не до конца понял алхимические объяснения Ньютона.

На самом деле меня напугало одно совпадение: вырванные глаза Мерсера заставили меня вспомнить нападение мистера Твистлтона, который пытался выдавить мне глаза вскоре после того, как я поселился в доме смотрителя. Я поделился своими подозрениями с Ньютоном.

– Как же вы не сообразили сказать мне это раньше? – укоризненно произнес он.– Почему убийство мистера Кеннеди не заставило вас вспомнить об опасном безумце?

– Должен признаться, что тогда я о нем не подумал, – ответил я.– По правде говоря, с тех пор мистер Твистлтон казался мне менее безумным, иначе я бы упомянул о нем раньше.

– Есть какие-нибудь еще обстоятельства, о которых вы забыли проинформировать меня? – осведомился Ньютон.– К примеру, человек с окровавленным топором? Или павлин с вырванными из хвоста перьями?

– Да, теперь кое-что приходит мне в голову, – сказал я.– Касательно мистера Твистлтона.

– Такова участь острых умов, – простонал Ньютон.– Они тупятся от соприкосновения с умами других людей.

– Прошу меня простить, сэр, но, когда я ударил мистера Амброуза в «Каменной кухне», он упал на мистера Твистлтона и уронил бумаги на пол. Я припоминаю, что мистер Твистлтон занимался изучением какого-то странного набора букв. Очень похожего на тот, что я переписал со стены. И на тот, что мы видели в письме, найденном в кармане убитого мистера Кеннеди.

– Прекрасно, что вы об этом вспомнили, Эллис, поэтому я прощаю вам прошлые ошибки. Но мы поразмыслим над этим позже.– Поглаживая павлинье перо, Ньютон некоторое время молчал.– Я уже видел где-то перевод этого мифа, – сказал он.– Да, в книге фламандского джентльмена по имени Барент Конберс ван Хелпен. Она называлась «L'Esca– lier des sages», что означает «Лестница мудрости». Замечательное философское сочинение.

– Так вот почему тело помещено возле лестницы? Такова, по их мнению, лестница мудрости?

– Вполне возможно, – кивнул Ньютон.– И все же я подозреваю, что близость к дому смотрителя, в котором теперь живете вы, мой дорогой друг, также имеет существенное значение. В противном случае трудно объяснить, почему Мерсера убили в другом месте и привезли сюда.– С рассеянным видом Ньютон снял соломинку с камзола мертвеца и еще одну с его штанов.– Однако пока это остается тайной.

– Значит, нам грозит опасность?

– Там, где есть тайны, всегда присутствует опасность, – ответил Ньютон.– Даже Бог скрывает свои тайны от мудрых и рассудительных представителей мира сего, и к тому же далеко не каждый способен принять откровения истины. Пойдемте, – приказал Ньютон.

И мы направились в казармы Монетного двора, где Ньютон нашел солдата, которому приказал охранять тело Мерсера. Затем мы зашли в конюшню Монетного двора. Там Ньютон принялся внимательно изучать солому, словно какой-нибудь египетский надсмотрщик, который пытается понять, можно ли делать без нее кирпичи. Наконец Ньютон нашел то, что искал, – небольшой пучок залитой кровью соломы, но тут же заметил, что этого еще недостаточно, чтобы считать конюшню местом убийства.

– Однако это поможет нам понять, как тело доставлено к лестнице, – сказал он.

Он довольно долго изучал солому в конюшне лорда-лейтенанта, но там ему не удалось обнаружить следов крови, и мы направились в кузницу, где содержалась часть лошадей гарнизона.

Мистер Сильвестр, кузнец, был довольно гнусным типом с черными свиными глазками, жестким ртом, хвастливым голосом и совсем не дружелюбными манерами. Он походил на толстого злобного кабана, откормленного на убой. Следуя по пятам за Ньютоном, Сильвестр, еще не знающий об убийстве Мерсера, не выдержал и спросил, что Ньютон здесь делает.

– Неужели не ясно, мистер Сильвестр? – отозвался Ньютон.– Я изучаю качество вашей соломы, что же еще?

– С моей соломой все в порядке, доктор Ньютон. Она сухая. На ней даже нет росы.

– А где вы ее берете? – осведомился Ньютон.

– Каждое утро мы привозим свежую солому из принадлежащего гарнизону амбара на овсяном поле. Я не допущу,

чтобы мои лошади ели всякую дрянь. Хотел бы я посмотреть на человека, который скажет что-нибудь другое.

– Что ж, я увидел все, что хотел, – заявил Ньютон.– Благодарю вас, мистер Сильвестр, вы мне чрезвычайно помогли.

Когда мы вернулись в конюшню Монетного двора, где ранее нашли пучок окровавленной соломы, Ньютон сказал о Сильвестре:

– Какой наглый тип! Всегда готов кому-нибудь нагадить.

Всего на Монетном дворе было двенадцать лошадей. Шесть предназначались для двух прокатных станов, четверка лошадей впрягалась в блок, который приводил в движение простые шестерни, поворачивающие два горизонтальных цилиндра, расположенных на верхнем этаже. Здесь золотые и серебряные бруски проходили между роликами, пока не становились достаточно тонкими для того, чтобы штамповать заготовки для монет. Лошадям приходилось нелегко, но за ними хорошо ухаживали двое конюхов, и одного из них, мистера Адама, Ньютон подробно расспросил о соломе.

– В какое время вам привозят свежую солому из амбара на овсяном поле?

Мистер Адам, который отнесся к Ньютону с большим уважением, сразу же снял шапку, как только доктор к нему обратился. При этом обнажилась лысина с таким количеством оспин, что она вполне могла бы сойти за доску для игры в шашки.

– Ну, сэр, из амбара снабжается гарнизон, а нам привозят солому с Болотных полей. Мы не имеем ничего общего с гарнизоном, словно он принадлежит Франции, а мы Англии. И это не так уж далеко от истины, поскольку в Тауэре нынче полно гугенотов.

– Понятно, – ответил Ньютон.– Когда привозят солому для лошадей?

– Все время, сэр. Ведь лошади здесь самые важные существа: если их вовремя не напоить и не накормить, работа Монетного двора остановится.

– Очень хорошо, – терпеливо проговорил Ньютон.– Но прошу вас, скажите мне, мистер Адам, когда солому доставили в последний раз? И кто ее привез?

– Около шести часов, сэр. Я слышал, как в церкви пробил колокол. А вот кто ее привез, я точно сказать не могу, раньше я его никогда не видел. Впрочем, в этом нет ничего необычного. Сюда постоянно кто-то приезжает, в любое время дня и ночи.

Мы покинули конюшню, не узнав ничего полезного. Но тут, заметив горящую свечу в окне дома управляющего, Ньютон решил спросить у мистера Дефо, не видел ли он чего-нибудь необычного. Когда Ньютон постучал в дверь, ему открыл вовсе не мистер Дефо, а сам мистер Нил; более того, мы разглядели четверых мужчин, которые сидели за обеденным столом, причем все курили трубки, так что в комнате пахло, как на голландском баркасе. Я узнал мистера Дефо, мистера Хука, постоянного научного противника доктора, а также графа Гаэтано и доктора Лава – двух жуликов, пытавшихся обмануть моего наставника фальшивой трансформацией золота.

Мимо промаршировали несколько солдат, которые направлялись в сторону лестницы Салли-Порт – самое время запирать двери конюшни, когда все лошади украдены. Увидев солдат, мистер Нил вышел на улицу.

– Что все это значит, доктор? – спросил он.– Начался пожар?

– Нет, сэр, еще одно убийство, – ответил Ньютон.– Убит гравер. Мистер Мерсер найден мертвым на лестнице Салли-Порт.

– Преступника удалось схватить?

– Пока нет, – ответил Ньютон.– Я постучал в вашу дверь, рассчитывая, что кто-то из вас видел или слышал что-нибудь подозрительное.

Мистер Дефо подошел к двери и покачал головой.

– Мы ничего не слышали.

Доктор посмотрел на мистера Дефо, а потом перевел взгляд на остальных мужчин, которые застыли вокруг стола с выражением жадного интереса, точно псы, учуявшие запах мяса.

– Подумать только: пока мы играли в карты, в нескольких ярдах от нашей двери совершено убийство, – заявил мистер Нил.– Просто невероятно.

– Так и есть, мистер Нил, – сказал Ньютон.– Но мне кажется, я уже разобрался, что к чему. Расследование началось.

Нил покачал головой.

– Едва ли это ускорит перечеканку, – заметил он.– Убийство усложнит работу Монетного двора.

– Да, это меня тоже очень волнует, – кивнул Ньютон.– Вот почему я решил лично возглавить расследование. Не сомневаюсь, что мы очень скоро отыщем преступника.

– Ну, тогда я предоставляю ведение этого дела вам, доктор, и с большой радостью, поскольку мой желудок не выдерживает вида трупов. Спокойной ночи, господин смотритель.

– И вам спокойной ночи, мистер Нил.

Когда мистер Нил закрыл дверь, Ньютон посмотрел на меня и со значением приподнял брови.

– Настоящая банда мошенников, можете не сомневаться.

– Но почему вы не предупредили мистера Нила насчет доктора Лава и графа Гаэтано? – спросил я.

– Сейчас не время, – ответил Ньютон.– Нам нужно срочно собрать кое-какие сведения, чтобы выяснить, что здесь произошло. Кроме того, судя по густоте табачного дыма в комнате, дверь давно не открывалась наружу. Из этого следует, что никто из них не мог привезти сюда тело Мерсера.

Удаляясь от дома мистера Нила, Ньютон обернулся на внешнюю стену, возвышающуюся над домами королевского секретаря, директора Монетного двора и моим собственным, и заметил часового, который медленно ходил вдоль стены.

– Тот, кто стоял на посту в шесть часов, мог видеть, как перед лестницей Салли-Порт остановилась повозка с сеном, – сказал Ньютон.– Мы в это время находились в Белой башне – я помню, что взглянул на часы перед началом наблюдений.

– А почему бы не спросить у него? – спросил я, указывая на часового.

– Потому что в шесть часов здесь был другой, – с поразившей меня уверенностью ответил Ньютон.

– Но он наверняка знает имя человека, которого сменил, – заметил я, поверив своему наставнику на слово.– Давайте спросим у него, прежде чем обо всем узнает лорд Лукас.

– Вы правы, – кивнул Ньютон.– Лорд Лукас будет всячески препятствовать нашему расследованию. Он лишь муха на навозе, считающая себя королевой.

Мы поднялись на внешнюю стену. Порыв холодного ветра тут же сорвал с моей головы шляпу, и мне пришлось за ней побегать – к счастью, я успел ее поймать до того, как она упорхнула в ров.

– Послушайте, – обратился к нам удивленный часовой, – сейчас не самое подходящее время для прогулок, джентльмены. Вам лучше держать шляпы в руках, если вы не хотите сделать щедрый подарок луне.

– Как тебя зовут? – спросил мой наставник.

– Марк, сэр, – медленно произнес часовой, словно не был до конца в этом уверен.– Марк Гилберт.

Вблизи он казался слишком маленьким для солдата и чересчур сутулым, но зорко смотрел по сторонам.

– Дело в том, мистер Гилберт, что этой ночью на Монетном дворе обнаружено тело зверски убитого человека.

Гилберт посмотрел вниз и сплюнул.

– Поэтому мне необходимо опросить всех, кто видел, что здесь происходило в течение ночи.

– Я не заметил ничего необычного, сэр, – ответил Гилберт.– Совсем ничего с того момента, как заступил на пост.

– А когда это произошло?

Гилберт ответил не сразу, сначала он еще раз сплюнул – мне показалось, что таким образом он пытается успокоиться.

– В пять часов, сэр.

– Однако ты не все это время совершал свой обход, – заметил Ньютон.– Кажется, сюда приходили сержант Роэн и майор Морней?

Гилберт нахмурился, недовольный, что Ньютону это известно.

– Сержант Роэн дал мне передохнуть в течение получаса, сэр. Тут вы правы. Но офицера я не видел.

– Почему сержант Роэн отпустил тебя? Неужели сержант часто делает такие поблажки простым солдатам?

– Вовсе нет, сэр. Я не знаю, почему он так поступил. И все же я ему очень благодарен, ведь на стене очень холодно, сэр. В тот момент мне показалось, что он сделал так именно по этой причине, сэр. Для французишки Роэн очень даже ничего.

– Сержант Роэн – гугенот?

– Да, сэр.

– Ты уверен?

Ньютон зашагал вдоль стены, оставив меня с Гилбертом.

– А кого убили-то? – спросил меня часовой.

– Даниеля Мерсера, – ответил я.

– Ну да? Денни Мерсера? Он был неплохим парнем – для монетного мастера. Так вы говорите, его убили?

– Вполне возможно, – сказал я, не желая понапрасну тревожить солдата.

Правду сказать, я не слишком прислушивался к словам Марка Гилберта, внимательно наблюдая за своим наставником. Ньютон прошел на восток до Медной горы, а потом зашагал обратно, остановившись лишь для того, чтобы поднять что-то лежащее у стены.

– Пойдем, – бросил он, проходя мимо меня к лестнице.– Быстро, мы торопимся. Благодарю, мистер Гилберт.

Затем мы направились к башне Байворд, которая находится перед входом в Тауэр. Здесь Ньютон расспросил привратника, и тот подтвердил его предположение: никто не досматривает людей, входящих в замок, если они не вооружены ни шпагой, ни пистолетом; кареты и повозки не обыскивают при въезде, досмотр производится лишь при выезде – вдруг кто-то, как капитан Блад, попытается украсть королевские драгоценности. Из объяснений привратника стало ясно, что на Монетный двор ничего не стоило провезти обезглавленное тело на повозке с сеном.

Мы прошли по Уотер-лейн, свернули во внутренний дворик и двинулись в сторону Большого склада, где, по словам привратника, можно найти сержанта Роэна. Поравнявшись с королевской церковью Святого Петра в оковах, мы увидели, что из темноты нам навстречу двинулись двое мужчин, в которых мы не сразу узнали сержанта Роэна и майора Морнея. Морней заговорил первым:

– Доктор Ньютон, что означают слухи, которые до нас дошли? Говорят, найдено еще одно тело.

– Да, майор. Даниеля Мерсера. На Монетном дворе.

– Мерсер? – переспросил Морней.– Не думаю, что я его знал. Он служил на Монетном дворе, доктор?

– Да, майор, – ответил Ньютон.– Он был гравером.

– Какая неприятность, – заметил Морней.

– Да, и для меня тоже, ведь мне придется провести расследование.

– Необходимо поставить в известность лорда Лукаса.

– Разумеется, – не стал возражать Ньютон.– Но пока мне самому известно слишком мало, чтобы тратить попусту время его светлости. Ему приходится решать множество самых серьезных проблем.

– Несомненно, – согласился майор Морней без особой, впрочем, уверенности.

– Возможно, вы с сержантом окажете нам помощь в решении одного маленького вопроса, поскольку вы могли что-нибудь видеть, когда встретились вечером на Медной горе. Тело Мерсера найдено у лестницы Салли-Порт примерно в то же время.

– Вы ошибаетесь, доктор, – сказал майор.– Мы не были возле Медной горы.

На лице Ньютона появилась одна из самых холодных его улыбок.

– Миру хочется быть обманутым.– Он снял шляпу, выразительно вздохнул и посмотрел на усыпанное звездами небо.– Но сам я не верю тем обличиям, которые принимает мир, майор Морней. И не люблю, когда мне говорят неправду, в особенности когда я могу положиться на свидетельства собственных чувств. Так что я повторяю: вы и сержант Роэн встретились возле Медной горы, и я прошу вас рассказать, не видели ли вы чего-нибудь подозрительного на Монетном дворе.

– Мне нужно идти, – холодно заявил майор.– У меня нет времени на пустые разговоры, доктор Ньютон. Я уже ответил на ваш вопрос, сэр.

– Прежде чем вы уйдете, майор, – сказал Ньютон, – не хотите ли получить обратно пряжку от вашего ремня?

Майор потянулся к пряжке и, обнаружив, что она исчезла, ахнул от изумления, когда пряжка, словно монетка фокусника, появилась на протянутой ладони Ньютона.

– Серебро, не так ли? – сказал Ньютон.

– Как она к вам попала, сэр? – спросил тот, забирая пряжку из руки Ньютона.

– Я нашел ее на внешней стене, – ответил Ньютон.– Поблизости от Медной горы. Вероятно, она соскочила с вашего ремня, когда сержант Роэн сбил вас на землю ударом кулака, а потом помог подняться на ноги.

– Вы не могли нас видеть, – прошептал майор Морней.

– Скажите мне, майор, часто ли в армии сержанты бьют офицеров и остаются безнаказанными?

– Полагаю, вы ошибаетесь, сэр, – заявил сержант Роэн.– Я не бил офицера.

– И уж тем более не пытались ему угрожать?

– Это частное дело, – сказал Морней.– Частные отношения между двумя джентльменами.

– Нет, сэр, между офицером и сержантом. Скажите мне, майор, письмо, переданное вам сержантом, все еще при вас?

– Письмо?

– А вы, сержант, вы еще не истратили гинею майора?

– Что вы за человек? – спросил встревоженный Роэн, явно решивший, что Ньютон узнал об их тайнах при помощи колдовства.

– Я человек, который многое видит, а понимает еще больше, – ответил Ньютон.– Вспомните об этом, когда будете в следующий раз беседовать с майором Морнеем о своих делишках. Так о чем вы спорили? Какова ваша страшная тайна?

– Не понимаю, о чем вы говорите, – ответил сержант Роэн.

– Мне трудно поверить, что вы меня не поняли. Я высказался предельно просто. Даже француз должен меня понять.

– Я не стану давать вам отчет о своих действиях, сэр, – заявил сержант.

– Да, сейчас вам может помочь только дерзость, – сказал Ньютон.

– Идемте, сэр, – сказал Роэн, обращаясь к Морнею.– Нам пора уходить, пока этот джентльмен не совершит ошибки, назвав меня в лицо лжецом.

И сержант с майором зашагали в сторону Кровавой башни. Я был удивлен этим разговором никак не меньше, чем они сами.

Ньютон смотрел им вслед со странным выражением лица, и мне показалось, что он удовлетворен.

– Похоже, мне удалось загнать медведя в яму, если можно так выразиться.

– Стоило ли их так провоцировать, доктор? – спросил я.– Ведь совершено уже два убийства.

– Три, – поправил меня Ньютон.– Не будем забывать о мистере Мейси.

– Но разве вы сами не призывали меня к осторожности, высказывая опасения, что наша активность может помешать успешной работе Монетного двора? Или вы боялись чего-то худшего?

– Поздно. Ущерб уже нанесен. Последние полчаса я думаю о том, что убийца прежде всего хотел сорвать перечеканку.

– Когда убийство Мерсера перестанет быть тайной, монетные мастера могут испугаться и откажутся работать в Тауэре.

– Да, такой вариант возможен. Мне следует поговорить с мистером Холлом и посоветовать ему увеличить плату чеканщикам, чтобы помочь им преодолеть страх.– Ньютон еще раз посмотрел в сторону удаляющихся Роэна и Морнея.– Но эту парочку следовало спровоцировать – уж слишком они похожи на заговорщиков. Точно Брут и Кассио. Возможно, теперь их планы выйдут наружу, поскольку не вызывает сомнений, что в Тауэре кроется какая-та страшная тайна.

– Но, наставник, как вам удалось все это узнать? Об их споре. О пряжке. И о письме. Похоже, они подозревают вас в колдовстве.

– Речь может идти только о магии двух полированных медных пластин, – ответил Ньютон.– Одной выпуклой, а одной вогнутой, очень плотно пригнанных друг к другу.

– Телескоп! – воскликнул я.– Ну конечно! Вы видели их из северо-восточной башенки Белой башни.

– Именно так, – признался Ньютон.– Я видел, как они отчаянно спорили, и был сильно удивлен, когда выяснилось, что они помирились. И в этих темных материях ясно одно: сержанту Роэну известно что-то, что держит в страхе майора Морнея, в противном случае сержанта арестовали бы и выпороли за то, что он ударил офицера. Нужно их допросить – по отдельности.

– В какой-то момент мне показалось, что сержант готов вас ударить. Я уже собрался продолжить разговор с ним при помощи шпаги.

– Очень рад, что вы и ваша шпага находились рядом со мной, – заметил Ньютон.– В особенности в столь темном и холодном месте. Такое впечатление, что мы спустились в ад. Нам нужно побольше узнать о сержанте Роэне и майоре Морнее. Займитесь этим в первую очередь.

Мы вернулись на Монетный двор, где ночная смена собралась возле кабинета смотрителя. Чеканщики громко говорили о том, что здесь становится опасно и, несмотря на войну с французами, они готовы прекратить работу.

– Нас всех здесь поубивают, если мы останемся, – заявил один из рабочих.– Нам надоели бесконечные провокации со стороны лорда Лукаса, а теперь еще эти ужасные убийства. Нет, здесь не подходящее место для работы богобоязненных людей.

– Мы должны в корне пресечь эти разговоры, – пробормотал Ньютон, – иначе война будет проиграна, поскольку королевским войскам будет нечем заплатить.

Ньютон терпеливо выслушал все протесты. Наконец он поднял руки, чтобы заставить людей замолчать, и обратился к возбужденным рабочим.

– Послушайте меня, – попросил он.– Нам гораздо больше следует бояться французов, чем убийцу. Скоро он будет пойман, даю вам слово.

– Как? – закричал кто-то.

– Я его поймаю, – твердо ответил Ньютон.– Но в любом случае вам должны заплатить за то, что вы верны короне, несмотря на чудовищные преступления, совершенные на Монетном дворе. Я поговорю с их свет л остями и потребую, чтобы вас поощрили за вашу важную работу. Каждый, кто останется, получит дополнительные пять гиней, когда эта огромная работа будет закончена. Даже если мне придется вынуть деньги из собственного кармана.

– А ваши слова относятся к тем, кто работает в дневную смену? – спросил другой рабочий.

– Да, и в дневную смену тоже, – заверил его Ньютон.

Рабочие переглянулись, закивали головами и постепенно вернулись к своим машинам. Ньютон облегченно вздохнул.

– А директор Монетного двора играет в карты, – заметил я.– Не думаю, что король понимает, какого верного слугу он имеет в вашем лице, доктор.

– Нам остается надеяться, что его светлости согласятся с вами, – улыбнулся Ньютон.– В противном случае я буду разорен. У вас с собой копия надписи, которую мы видели на стене возле лестницы Салли-Порт?

Я протянул Ньютону лист бумаги, который он тут же спрятал в рукав.

– Вечером я займусь решением этой головоломки, – сказал он.– Мне не нравится, когда надо мной пытаются подшутить, если речь идет о математике. Насколько мне известно, частота употребления гласных и согласных в английском языке подчиняется определенным законам, причем гласные встречаются гораздо чаще.

У меня не вызывало ни малейших сомнений, что он наслаждается предстоящей работой – такое наслаждение, наверное, испытывал пророк Даниил, открывая волю Бога Валтасару, когда рука человеческая писала на штукатурке стены огромного королевского дворца. Ну а я так сильно устал, что, несмотря на близость к моему дому обезглавленного трупа и на шум, производимый Монетным двором, мечтал только о том, чтобы добраться до постели.

Я проснулся, если можно так выразиться, поскольку мне почти не удалось поспать из-за легкой лихорадки. Но я попытался вести себя как стоик и пришел в кабинет Ньютона в обычное время. Ньютон сообщил мне, что нам предстоит посетить Бедлам.

– Нужно повидать вашего приятеля, мистера Твистлтона. Расспрашивая о нем сегодня утром, я узнал, что вчера вечером по приказу лорда Лукаса его отправили в Бедлам. После того, как было обнаружено тело Мерсера. Вам это не кажется странным?

– Вы рассчитываете, что вам удастся его допросить?

– А почему бы и нет?

– Но он же безумен, сэр.

– Природа редко дарует постоянное душевное равновесие даже самым лучшим своим сыновьям. И если безумие мистера Твистлтона таково, что позволяет ему говорить все, что приходит ему в голову, мы сумеем узнать его мысли.

Мы наняли карету до Мурфилдса и поехали в Вифлеемскую королевскую больницу, великолепное творение Роберта Хука, которого Ньютон считал своим величайшим научным соперником. А посему я не слишком удивился, когда мой наставник уничижительно высказался относительно формы, размеров и внутреннего устройства больницы.

– Только безумец мог сделать сумасшедший дом похожим на дворец, – заявил он.– Только Хук мог решиться на такой чудовищный обман.

Однако внутри Бедлама я не нашел и намека на дворец.

При входе мы прошли мимо статуй Меланхолии и Безумия, бессмысленно застывших, как будто в глаза им взглянула ужасная Горгона. Но все же их участь была предпочтительнее, чем судьба тех, кто находился внутри, где непрестанно звучали крики и раскаты хохота, где все являло ужасающую картину человеческого страдания и омерзительного слабоумия, которая могла порадовать разве что самого Вельзевула. Тем не менее недостойные люди приходили сюда, чтобы посмеяться над несчастными обитателями Бедлама, многие из которых были прикованы цепями или содержались в клетках, как животные в Львиной башне. На мой непросвещенный взгляд – поскольку я ничего не знал о правилах содержания безумцев – атмосфера здесь напоминала Тайберн в воскресный день: грубость и жестокость, пьянство и отчаяние, не говоря уже о множестве шлюх, пытавшихся найти клиентов среди посетителей. Короче говоря, картина отражала огромный мир, полный ужаса и удовольствий, которые могли заставить нормального человека усомниться в существовании Бога на Небесах.

Мистер Твистлтон гремел своими цепями и умолял о пощаде. На его обнаженных плечах виднелись следы плети, а его и без того смущенный разум еще сильнее возбуждался из-за царившего вокруг шума и грохота. Тем не менее он сразу же меня узнал и поцеловал мне руку – наверное, рассчитывал, что я помогу ему вернуться к прежней жизни в Тауэре.

– Как ваши глаза, мистер Эллис? – сразу же спросил он.

– С ними все в порядке, благодарю вас, мистер Твистлтон.

– Сожалею, что причинил вам боль. Все дело в том, что я не люблю, когда на меня смотрят. Я ощущаю чужие взгляды, как обычные люди – жар солнца. Я напал на вас из-за того, что перепутал с другим джентльменом, мистером Ньютоном.

– Я здесь, мистер Твистлтон, – доброжелательно проговорил Ньютон, протягивая руку несчастному безумцу.– Но прошу вас, объясните, почему вы хотели выдавить мне глаза?

– От моих глаз нет ни малейшего проку. Но ваши глаза, доктор, самые жгучие из всех, что я видел. Мне вдруг показалось, что сам Бог заглядывает мне в душу. Простите мне подобные мысли, ваша честь. Теперь я вижу, что ваши глаза совсем не так жестоки, как мне казалось прежде.

– Значит, вы ищете прощения? В таком случае я вас прощаю.

– Мне нет прощения, сэр. Я совершил ужасную вещь. Но меня справедливо наказали – вы и сами видите, что я лишился разума. Даже ноги не повинуются мне, и теперь я почти не могу ходить.

– Но какую ужасную вещь вы совершили? – осведомился я.

Мистер Твистлтон покачал головой.

– Я не могу вспомнить, сэр, ведь я специально сошел с ума, чтобы забыть. Но это было нечто ужасное, сэр. И я постоянно слышу крики.

– Мистер Твистлтон, – сказал Ньютон, – это вы убили мистера Мерсера?

– Денни Мерсер мертв? Нет, сэр. Я его не убивал.

– А мистера Кеннеди? Это вы заперли его в Львиной башне?

– Только не я, сэр. Я хороший протестант. И я не желаю людям зла. Даже католикам. Даже французскому королю, который убил бы меня, если бы мог.

– А зачем ему вас убивать?

– Чтобы сделать из меня хорошего католика, разумеется.

– Вы знаете тайну? – спросил Ньютон.

– Да, сэр. Но я поклялся никому ее не раскрывать. Однако вам я бы ее поведал, сэр. Если бы помнил, что должен скрывать.– Несчастный безумец улыбнулся.– Но я полагаю, что тайна как-то связана с оружием. Ведь я был оружейником, так мне кажется.

– Быть может, ваша тайна имеет отношение к алхимии?

– К алхимии? – На лице мистера Твистлтона появилось недоумение.– Нет, сэр. Я вынимал из огня лишь мушкетные пули. А золото и вовсе редко попадало мне в руки.

Ньютон развернул лист с зашифрованным посланием, которое я переписал со стены около лестницы Салли-Порт, возле тела Даниеля Мерсера.

– Вам это о чем-нибудь говорит? – спросил Ньютон.

– О да, – ответил несчастный безумец.– Это очень много для меня значит, сэр. Благодарю вас. Подождите немного, у меня есть для вас послание.

Порывшись в карманах штанов, он вытащил сложенный несколько раз потертый листочек и вручил его Ньютону, который развернул его, чтобы проверить, нет ли там похожего набора букв. Вероятно, мистер Твистлтон читал именно это письмо, когда я увидел его в «Каменной кухне».

– Но что все это значит? – спросил Ньютон.

– Что значит? – повторил мистер Твистлтон.– Кровь, конечно. За всем стоит кровь. Как только вы это поймете, вам сразу же станет ясен смысл всего. Но это тайна. Вы должны и сами все знать, сэр.

– А кровь еще прольется?

– Еще? Но, сэр, они едва только начали, сэр.– Мистер Твистлтон рассмеялся.– Однако без моего участия. Предстоит еще много убийств. Много крови. Ну, это так, понимаете? Все зависит от того, будет война или наступит мир.– Он слегка постукал себе по носу.– Больше я ничего не могу сказать, поскольку и сам не знаю. Никто не знает, когда речь заходит о таких вещах. Может быть, скоро. Может быть, нет. Может быть, никогда. Кто может утверждать с уверенностью? Но вы поможете, сэр. Вы поможете начать. Возможно, вы и сами еще ничего не ведаете. Но вы узнаете.

– Мистер Твистлтон, – мягко сказал Ньютон, – вам известен смысл выражения «Расе belloque»?

Твистлтон покачал головой.

– Нет, сэр. Это тоже тайна?

Я устало покачал головой, которая болела все сильнее, и высвободил ладонь из цепких пальцев несчастного.

– Да, это настоящее безумие.

– Безумие, да, – ответил мистер Твистлтон.– Мы сделаем так, что все в Лондоне сойдут с ума. И кто тогда будет лечить безумцев?

Сообразив, что мы собираемся уходить, мистер Твистлтон пришел в сильное возбуждение, и его состояние быстро ухудшилось: менее чем через минуту он принялся кричать, изо рта у него пошла пена. Его поведение оказалось заразительным, другие безумцы тут же начали бессвязно бредить и вопить, и поднялся такой вой, что даже демонам в аду пришлось бы несладко, а сам Сатана пожаловался бы на чудовищный шум. Тут же появились надзиратели, вооруженные хлыстами, и стали методично охаживать несчастных, мы же с моим наставником устремились к выходу, мечтая поскорее оказаться на свежем воздухе.

Когда мы прошли по галерее под меланхоличными взглядами статуй, Ньютон потряс головой и с облегчением вздохнул.

– Более всего на свете я боюсь потерять разум, – признался он.– В последний год моего пребывания в Кембридже у меня началась ужасная хандра, я несколько недель почти не спал и едва не стал жертвой настоящего помрачнения рассудка.

Симптомы, описанные Ньютоном, показались мне слишком хорошо знакомыми, поскольку мой озноб усиливался; однако я ничего не сказал наставнику, лишь спросил, возможно ли потерять разум после встречи с призраком, как рассказывал мне сержант Роэн.

– Речь не о призраках, – ответил Ньютон.– Мистер Твистлтон перенес оспу. Вы видели язвы на его ногах? И еще вы должны были обратить внимание на его больные глаза, дрожащие губы и язык, а также частичный паралич. Типичные симптомы застарелого сифилиса.

– Пожалуй, мне бы следовало вымыть руки, – слабым голосом пробормотал я.

– У нас нет на это времени, – заявил Ньютон.– Нам нужно разыскать шляпного мастера.

– Шляпного мастера? – Я устало вздохнул.– Неужели вы хотите заказать себе новую шляпу, сэр? Мне казалось, вы из числа тех немногих людей, которых совершенно не интересуют шляпы. Так зачем же нам нужен шляпный мастер?

На что Ньютон ответил:

– Что? «Ты ли дал красивые крылья павлину и перья и пух страусу?» – И, видя мое недоумение, добавил: – Книга Иова, глава тридцать девятая, стих тринадцатый.

В экипаже Ньютон похлопал меня по колену и с довольным видом показал письмо, которое вручил ему мистер Твистлтон. Мои усталые глаза увидели лишь бессмысленный набор букв, по-прежнему совершенно для меня непонятный:

ЫАЬРЁЮОБДЪСЮДСВОУХХОЧЦАЙТАЭЮОР

ВЪГШВШЗЕТТЯДФЕУАГХМНЪБГФТЧВЭЛЛ

ВЮГЧПГЗЪНУДАХЬНЬШГКЗГЙГЩЖЩЁЕЪС

ЦЖЪЫТШУЬЬТЮЖФЮЦЕЗСЛЪЭЙВПЧЛМЛЯ

ЗЖММАЬЛЩЭЪЮХЙЗТЪНЫЕЭЯМЭЬШЭЕОЛЁ

ПГНЭХЫЪЙЪФДЙЙЯИЮЙОРАЕАЗАДБИБУЕ

БЮКЁЩБМЬДЙСЮЁПШЧЛИЙЖФИВЪХГЭОЦЪ

ЁМАУЮЁЮЯКМХПГШШЫМЛХААЕПЯЁЙАЭЫВ

ЪОКЙПЖЛИФМЕИНКЬЪЕЛУПЩДЖЪНЪТАЪА

ЫНБЮОПИАБАЖООСОЗБТЮЛЁЛБЫОППСМЙ

УРТАШНЛКУЁРХЗАШТТЖТДОУРШПБЗМШЛ

УУАУХРФДБТЁЛДБУУЦПТЗМФБЪКПЁСЪФ

МЛЦЩЩНЬШЩЩЖЩСИДЖЪЭЖИТРЪДСЩОУ

ЕЫЩПЪИЖЁБЫИКЧЭЪЙСНВЮЙПЦОВЧОШЫ

ЭПОЩШЭРЁРЯЪЭЬЭБЕЗППДЧФЩОЕВЛШЩБХ

ТЯЖАГУСЪЩЩМТЫХЖДВЦЦЁЖАСЖВЖДЁ

СТЁАЖДЪВФШЖЗКЧГЪЛТЮДЁФХЕБКЪДГ

ВЬЗЕЛГЬВРЕЖТЩЧЫАЦЗФАЬОСПЙСКЛРЩ

СТЁСЁУЪНШЁШЁМЩЖЪЦДЮФЖЛАЬВЛЪЗ

ЬЁЕЯЁРФЛОЫИКЪЕОХЛЧДКУЯНТЕПНКЕБЯ

ЙАПЖГИТВЬЦЛВОЬВЦЯЭЯЪМГПОЕДЕИОЕИЛ

МРШЫРТГЁЯЯХФЁЙОТЁЦААЯЕЖИТЦСЬЫГСУ

Однако Ньютон заявил, что видит некую закономерность, которую обнаружил в предыдущих посланиях.

– Но мистер Твистлтон безумен, – возразил я.

– Вне всякого сомнения, – согласился Ньютон.

– Тогда я не понимаю, почему вы всерьез воспринимаете это письмо.

– По той простой причине, что мистер Твистлтон его не писал.

– Откуда вы знаете?

– В течение нескольких лет я для собственного развлечения изучал характерные особенности разных почерков, – объяснил Ньютон.– По почерку можно даже судить о состоянии здоровья человека: например, страдает ли он от дефекта зрения или паралича. Глядя на аккуратные, ровные буквы и зная, как серьезно болен мистер Твистлтон, начинаешь понимать, что рассудок автора этого послания находится в полном порядке. Также стоит отметить, что автор послания изучал латынь.

– Как вы это определили?

– Буквы «а» и «е» трижды оказались рядом в закодированном тексте; и всякий раз он писал их слитно, как «эе». Это дифтонг, то есть сочетание двух гласных, и он указывает на латинское произношение. Например, дифтонг показывает, что следует произносить «с» в слове «Caesar» как твердое «к». Вот почему меня не удивит, если окажется, что автор послания человек образованный, а это сразу же исключает мистера Твистлтона, чье образование ограничивается несколькими классами.

– Но откуда вы знаете? Быть может, он немного изучал латынь.

– А разве вы не помните, как он отреагировал, когда после его бреда относительно мира и войны я спросил его о смысле латинского выражения «Расе belloque»?

– Да, конечно. «В мире и войне». Теперь я понял, зачем вы это сделали.

– Он не знал смысла этих слов. И вовсе не потому, что ему отказал разум, просто он не изучал латыни.– Ньютон вздохнул.– Вы сегодня какой-то скучный, Эллис. С вами все в порядке? Вы не похожи на себя.

– У меня болит голова, – признался я.– Но со мной все хорошо, – добавил я, хотя чувствовал себя отвратительно.

Мы вышли на Пэлл-Мэлл, где щегольски одетый Сэмюэль Тюэ, галантерейщик и гугенот, посмотрел на нас, когда мы вошли в его магазин, точно на пару филинов. Несомненно, он больше привык иметь дело с экзотическими павлинами вроде разодетого в пух и прах франта, изучавшего выставленную на витрине шляпу с таким интересом и вниманием, как мы с Ньютоном рассматривали бы фальшивую монету. Выслушав вопрос Ньютона о плюмажах, мистер Тюэ открыл крышку украшенной эмалью роскошной табакерки, отправил в нос внушительную порцию табака и небрежно ответил, что плюмажами его обеспечивает Джеймс Чейз из Ковент-Гардена, который специализируется на перьях страусов и павлинов и является лучшим поставщиком данного товара в Лондоне.

Очень скоро мы уже входили в лавку мистера Чейза – огромный птичник с множеством уток, ворон, лебедей, гусей, цыплят и несколькими павлинами. Ньютон вытащил переливающееся всеми цветами радуги перо, которое нашел в Тауэре, и объяснил, что пришел к мистеру Чейзу по делу, после чего заявил:

– Мне сказали, что вы крупнейший поставщик перьев для плюмажей в Лондоне.

– Чистая правда, сэр. Когда речь идет о перьях, я подобен Виргинии для табака или Ньюкаслу для угля. У меня есть любые перья – для изготовления перьев для письма, мебели, матрасов и украшений.

– Это голубое перо павлина, не так ли?

Мистер Чейз, высокий, похожий на птицу человек, бросил на перо короткий взгляд и подтвердил догадку Ньютона.

– Да, сэр. Оно и в самом деле голубое.

– Что еще вы можете о нем сказать?

– Судя по его виду, оно никогда не украшало шляпу, так как осталось необрезанным. Павлины достаточно редкие птицы, однако некоторым богачам они нравятся. К несчастью, у павлинов дурной нрав, поэтому их необходимо держать отдельно от других домашних птиц. Могу лишь добавить, что это перо принадлежало одной из моих птиц, джентльмены.

– В самом деле? – удивился Ньютон.– Но почему вы так уверены?

– По стволу пера, естественно.– Мистер Чейз перевернул перо и показал нам ороговевший кончик, на котором имелось небольшое синее пятно.– Так мы помечаем все наши перья – чтобы гарантировать качество. Будь то лебединое перо для письма или страусиное для дамского головного убора.

– А можете вы нам сказать, кто получил от вас это перо? – спросил Ньютон.

– Почти все павлиньи перья я отправляю мистеру Тюэ или мадам Шери, модистам-французам. Гугенотам, сэр. Они хорошо покупают перья. Изредка я продаю перья дамам, которые желают сами сделать себе шляпки. Мистер Тюэ утверждает, что на свете немало женщин, способных сшить себе платье, но лишь немногие умеют делать шляпки. Впрочем, недавно я продал одно перо новому покупателю. Раньше я никогда не видел этого человека. Как его звали? Не могу вспомнить. Но он едва ли станет сам делать себе шляпу.

– Что еще вы можете о нем сказать? – поинтересовался Ньютон.

Мистер Чейз немного подумал.

– Он был похож на француза.

– Что еще один гугенот? Мистер Чейз покачал головой.

– Мне так показалось. Да и имя у него какое-то иностранное, хотя я никак не могу его вспомнить. Честно говоря, сэр, с другими иностранцами мне не доводилось иметь дело. С тем же успехом он может оказаться испанцем. Впрочем, говорил он как англичанин. Как человек образованный. Хотя некоторые гугеноты прекрасно болтают по-английски. К примеру, мистера Тюэ можно принять за англичанина.

– Англичанина в своем роде, – задумчиво произнес Ньютон.

После того как мы покинули лавку мистера Чейза, доктор Ньютон внимательно посмотрел на меня и заявил, что мне не помешала бы чашка кофе. И мы зашли к «Греку», в весьма популярное заведение среди членов Королевского общества. Чашка кофе помогла мне немного прийти в себя. Пока мы потягивали горячий напиток, к нам подсел мужчина лет тридцати. Я принял его за ученого и был недалек от истины, поскольку он оказался членом Королевского общества и наставником детей герцога Бедфорда. Судя по акценту, он был французом, но в действительности являлся швейцарцем-гугенотом.

Ньютон представил его как Николаса Фатио де Дульера, и хотя я сразу понял, что прежде они были близкими друзьями, мой наставник проявил известную холодность, из чего я сделал вывод, что они поссорились. Мистер Фатио посматривал на меня с некоторым подозрением, которое можно было бы назвать ревностью, если бы характер моего наставника не отметал начисто подобные предположения. Но все же нельзя было игнорировать тот факт, что мистер Фатио производил впечатление человека изнеженного, я бы даже сказал, женственного.

После нескольких жадных глотков я вдруг обнаружил, что мне совсем не хочется кофе, а от густого дыма еще сильнее закружилась голова; вот почему я лишь смутно помню, о чем говорили мой наставник и мистер Фатио. У меня сложилось впечатление, что мистер Фатио пытался вернуть прежнее доверие Ньютона.

– Я так рад, что нашел вас здесь, доктор, – сказал он.– В противном случае мне бы пришлось писать вам письмо, чтобы поведать о том, что вчера вечером меня отыскал в доме герцога один человек, который расспрашивал о вас. Кажется, он сказал, что его зовут мистер Фоу.

– Я с ним знаком, – сказал Ньютон.– Мистер Нил представил нас на Монетном дворе.

– Мистер Нил, директор Монетного двора?

– Он самый.

– Как странно! В этой самой кофейне я узнал от мистера Робартеса, что мистер Нил просил Хука представить итальянского химика, графа Гаэтано, членам Королевского общества. Говорят, мистер Гаэтано сумел найти способ превращения свинца в золото. Мистер Нил уже подтвердил чистоту этого золота, так что остается лишь получить одобрение Хука, чтобы представить новый способ Обществу.

– Что ж, хорошая новость, – заметил Ньютон.– Если учесть, что граф – отъявленный мошенник и умеет превращать свинец в золото ничуть не лучше, чем ты, Фатио, способен оживлять мертвых.

Мистер Фатио рассердился и стал еще больше похож на женщину – сейчас он должен был бы взмахнуть веером, зажатым в тонкой белой ручке. А я вдруг пожалел, что веер мне только привиделся, поскольку глоток свежего воздуха мне бы совсем не помешал.

– Вы больны, Эллис, – сказал Ньютон, заметив, что я побледнел.– Выйдем лучше на улицу. Фатио, наведи справки о графе Гаэтано среди своих друзей на континенте, и ты заслужишь мою благодарность.

Ньютон помог мне подняться на ноги.

Мы вышли на свежий воздух, и я стоял, раскачиваясь, точно подгнившее дерево. Ньютону даже пришлось взять меня под руку. Он подозвал карету и сказал:

– Не нужно портить мое хорошее мнение о вас, Эллис, подозрениями о моих отношениях с мистером Фатио, – мне известно, что думают о нем многие мужчины. Однако у него доброе сердце и превосходный ум, и когда-то я любил его, как отец сына.

Я помню, как улыбнулся Ньютону и заверил его, что ничто не может изменить моего самого лучшего мнения о нем; затем я потерял сознание.

Ньютон привез меня к себе домой на Джермин-стрит и уложил в постель с тонкими белыми голландскими простынями, где миссис Роджерс и мисс Бартон стали за мной ухаживать, поскольку жар перешел в лихорадку и я чувствовал себя слабым, как котенок. Обильный пот, головная боль, ломота во всем теле наводили на самые грустные мысли; я даже начал опасаться, что серьезно болен. Но как только лихорадка немного отпустила и я увидел, кто за мной ухаживает, мне показалось, что я умер и попал в рай. Мисс Бартон сидела у окна и читала, ее волосы в лучах солнечного света казались золотыми, а глаза были синими, точно васильки. Увидев, что я проснулся, мисс Бартон улыбнулась, отложила книгу и взяла меня за руку.

– Как вы себя чувствуете, дорогой Том? – ласково спросила она.

– Кажется, лучше.

– У вас была горячка. Вы провалялись в постели почти три недели.

– Неужели так долго? – хрипло спросил я.

– Если бы не лекарство моего дяди, вы бы умерли, – объяснила она.– Именно он нашел нужное средство. Вскоре после того, как мистер Уостон, наш кучер, привез вас на Джермин-стрит, мой дядя отправился к аптекарю в Сохо, купил хинную кору, а также сушеную таволгу, и растер их в ступке, так как читал, что это средство помогает от лихорадки. Оказалось, что он прав, и вы поправились.

Она вытерла мой лоб влажной тканью и помогла выпить немного пива. Я попытался сесть, но выяснилось, что мне не хватает сил.

– Вам нужно лежать. Вы еще очень слабы, Том. Мы с миссис Роджерс будем вашими руками.

– Я не могу на это согласиться, мисс Бартон, – запротестовал я.– Вам не следует за мной ухаживать.

– Том, – рассмеялась она, – не нужно так смущаться. Я женщина, у которой есть братья. Вам нечего стыдиться.

Прошло еще некоторое время, прежде чем я понял, что со мной произошло. Между тем наступило Благовещение. Ньютон категорически возражал против моего возвращения на службу до тех пор, пока я окончательно не поправлюсь. Он также отказывался отвечать на любые мои вопросы, касающиеся расследования, над которым мы работали, когда я заболел. Вместо этого он принес ко мне в комнату классную доску, установил ее на мольберт и при помощи мела попытался объяснить мне свою систему производных. Конечно, он желал мне добра, однако у меня не хватало ума, чтобы его понять, и очень скоро математические лекции укрепили меня в желании как можно скорее поправиться, несмотря на тот факт, что мисс Бартон продолжала за мной ухаживать и я считал, что мне ужасно повезло заболеть. Она помогла мне справиться с болезнью своей любовью и нежными заботами. Когда меня лихорадило, она вытирала мне лоб. Иногда я целый день лежал, не спуская с нее глаз.

Другие дни и вовсе стерлись из моей памяти. У меня нет слов, чтобы описать свою любовь к ней. Да и как описать любовь? Я не Шекспир. И не Марвелл. И не Донн. Когда я был слишком слаб, чтобы есть, она кормила меня. И еще она постоянно читала мне вслух – Милтона, Драйдена, Марвелла, Монтеня и Афру Бен25, ее любимицу. «Оруноко» – этот роман она читала чаще всего, хотя конец мне показался уж слишком мрачным. В книге рассказывалась история раба, и не будет преувеличением сказать, что к тому времени, когда я сумел вернуться к работе на Монетном дворе, я сам стал рабом мисс Бартон.

В восьмой день апреля, в среду, я впервые явился на Монетный двор после болезни. Я хорошо запомнил этот день, поскольку тогда же милорд Монтегю стал графом Галифаксом, заменив милорда Годольфина на посту государственного казначея. Прошло еще несколько дней, прежде чем у меня появилась возможность спросить у Ньютона, как продвигается наше расследование убийств Даниеля Мерсера и мистера Кеннеди. Пока я болел, Ньютон отказывался говорить со мной на эти темы.

– Что касается шифра, – сказал Ньютон, – то должен признаться, что не сумел его разгадать. Мне необходимы новые сообщения, чтобы выяснить, какая численная структура лежит в его основе. Мистер Бернингем умер. Несмотря на все попытки тюремной девки его вылечить, яд сделал свое дело. Вполне возможно, что она не слишком тщательно выполняла мои указания. Наверняка ей показалось безумием кормить человека кусочками угля. Однако Бернингем мог бы выжить. Я просил мистера Хэмфри Холла приглядывать за деятельностью графа Гаэтано и доктора Лава, однако он не заметил ничего интересного, если не считать того, что Хук продолжает иметь с ними дело. Я буду весьма огорчен, если мы слишком поздно раздобудем доказательства того, что именно они убили Мерсера и Кеннеди: негодяи успеют погубить если не самого Хука, то его репутацию уж наверняка. Что касается сержанта Роэна и майора Морнея, то за ними следили двое наших агентов. Выяснилось, что майор, как и сержант, является гугенотом, как впрочем, и кое-кто еще в Тауэре – служащие Монетного двора и военные из Управления и гарнизона. Естественно, я и раньше знал, что Джон Фокьё, заместитель директора Монетного двора, тоже гугенот. А вот вероисповедание остальных оказалось для меня сюрпризом.

– Говорят, – заметил я, – что гугенотов в Лондоне не меньше, чем католиков. Что-то около пятидесяти тысяч человек.

– Центр их сообщества находится в церкви, что на Треднидл-стрит, – сказал Ньютон.– Некоторые посещают церковь братьев-августинцев в Сити. Другие – французскую конформистскую церковь Савой в Вестминстере. Но все гугеноты из Тауэра, работают ли они на Монетном дворе, в гарнизоне или в Управлении артиллерийского снабжения, посещают французскую церковь Ла Патенте в Спиталфилдс, где многое вызывает у меня восхищение, поскольку эти гугеноты отвергают догмат Троицы, а это всегда было близко мне. И все же они ведут себя как заговорщики. Мне пришлось заявить, что я считаю Христа обычным человеком, никогда, впрочем, не грешившим, чтобы мне разрешили присутствовать на службе. Они ужасно боятся шпионов, и у них есть на то причины. Мне не раз приходилось слышать, что среди них немало тайных папистов. Мои агенты это подтверждают, но их доклады основаны лишь на собственных невежественных измышлениях: наши агенты полагают, что все французы немного ненормальные.

– У меня такое же мнение, – заявил я.– Конечно, мне известно, что многие гугеноты сражались за короля Вильгельма во время битвы при Бойне, в том числе и генерал Рувиньи. Но я должен признать, что не совсем понимаю причин, по которым их преследуют. И почему их так много в Англии.

– Вы ведь слышали о Варфоломеевской ночи? – возразил Ньютон.

– Да, слышал, – сказал я.– Но не смогу рассказать, что тогда произошло.

Ньютон покачал головой.

– Мне казалось, что обстоятельства резни известны всем протестантам. И как только теперь учат истории? – Он вздохнул.– Что ж, позвольте мне рассказать, что тогда произошло. Ночью двадцать четвертого августа тысяча пятьсот семьдесят второго года большое число протестантов собралось в Париже, чтобы увидеть гугенота Генриха Наваррского, будущего французского короля и деда нынешнего, женатого на Маргарите из католического королевского рода Валуа. Предатели Валуа решили, что им представилась превосходная возможность уничтожить протестантство во Франции. В ту ночь в Париже было убито десять тысяч человек, и еще больше в провинциях; считается, что всего погибло семьдесят тысяч гугенотов. Католики убивали протестантов. Многие гугеноты попытались найти спасение в Англии.

– Но тогда шел тысяча пятьсот семьдесят второй год. За прошедшие годы гугеноты должны были стать настоящими англичанами, верно?

– Генрих Наваррский остался жив, а со временем стал королем Франции. Позднее был издан Нантский эдикт о свободе вероисповедования. Но десять лет назад он был отменен указом внука Генриха Наваррского, и гугеноты вновь хлынули в Англию. Теперь вам понятно?

– Да, теперь я понял. Но меня удивляет, что в Тауэре так много гугенотов. Почему до сих пор на Монетном дворе служит несколько гугенотов? Мне кажется, здесь должны работать лишь англичане.

– Разве я сказал «несколько»? – спросил Ньютон.– Я имел в виду, что здесь много гугенотов.– Он взял лист бумаги, на котором имелось два списка.– На Монетном дворе: мистер Фокье, мистер Колиньи, отвечающий за пробы металлов, мистер Валери, плавильщик, мистер Бейль, чеканщик. Во внутренней округе: майор Морней, капитан Лакост, капитан Мартин, сержант Роэн, капралы Казен и Ласко, привратники Пуджейд, Дюри, Ниммо и Лестрейд. Есть и другие, о которых мы пока не знаем. Тех, кто спасался в Англии начиная с тысяча шестьсот восемьдесят пятого года, после отмены Нантского эдикта, найти гораздо легче, чем те семьи, что находились здесь после поражения в Ла-Рошели в тысяча шестьсот двадцать девятом году. Майор Морней родился в Англии. Как и мистер Бейль, чеканщик. Вероятно, они являются более слабыми звеньями в цепи гугенотов, поскольку они англичане в большей степени, чем французы.

– Так вы полагаете, что они готовят заговор? Они могли убить Дэниела Мерсера и мистера Кеннеди?

– Я не сторонник пустых теорий. Нам необходимо кое-что выяснить. Многое связывает французских протестантов и гугенотов с миром алхимии. Но я не верю, что гугеноты относятся к алхимии с большим уважением, чем я сам.

– Вполне возможно, – ответил я.– А как насчет тамплиеров, о которых говорил ваш друг из Королевского общества, мистер Пепис, когда мы с ним обедали? Разве тамплиеры не французы? Вдруг гугеноты являются наследниками тайн тамплиеров. Разве это не достаточный мотив для убийства? Мне кажется, вокруг этих смертей слишком много тайн.

– Хватит, хватит, – проворчал Ньютон.– Ваши предположения вызывают у меня тревогу.

– Так что мне следует делать?

– Мы должны следить за гугенотами, – сказал Ньютон.– И надеяться, что они сами себя выдадут. В особенности майор Морней. Чем больше мы о нем узнаем, тем легче нам будет на следующем допросе. Он не так силен духом, как сержант Роэн, который, кажется, был гребцом на галере французского королевского флота. Не сомневаюсь, что сержант будет стоять до конца. А сейчас нам необходимо проявить терпение, мой дорогой друг. Торопливость не принесет нам успеха. Отношения между Монетным двором и гарнизоном сложны, как никогда. И гордиев узел необходимо развязать, если мы хотим воспользоваться веревкой.

В течение следующих трех недель я работал с сетью агентов Ньютона, которые следили за гугенотами Тауэра. Морней часто посещал дом лорда Эшли на Стрэнде. Эшли принадлежал к партии вигов и был членом парламента от Пула, графство Дорсет. Сержант Роэн наведывался в суды Вестминстер-Холла. Там он присутствовал на слушаниях какого-нибудь дела, но истинной его целью были встречи с высоким священником, который давал Роэну какие-то указания. Человек этот носил большую шляпу с черной атласной лентой и длинный розовый шарф. Кривоногий, с крепкой бычьей шеей, он оказался неуловимым, и мы потеряли его след в Саутуорке, поэтому нам еще некоторое время не удавалось установить его личность.

Пока я следил за сержантом Роэном из лавки, расположенной напротив Вестминстер-Холла, произошел любопытный эпизод, который позволил мне получше познакомиться с сержантом. После этого мое мнение о нем изменилось к лучшему.

Я лишь на мгновение отвел взгляд от сержанта, чтобы посмотреть на одну из женщин, которая часто сюда приходила. У нее были вполне официальные документы, подтверждающие, что она владеет собственным делом, хотя, конечно, она появлялась здесь совсем по другим причинам. В следующее мгновение я обнаружил, что потерял Роэна. Подумав, что шпион из меня получился никудышный, если меня способны отвлечь уличные шлюхи, я направился к центральному входу в Холл. В очередной раз заглядевшись на девок, я столкнулся с самим сержантом. А он, сообразив, что меня сюда привело, хлопнул меня по плечу, продемонстрировал неожиданную учтивость и обходительность и пригласил зайти в ближайшую таверну. Я не стал отказываться, решив, что смогу получше понять его характер и это поможет нам в дальнейшем. И я действительно многое узнал, но эти сведения меня изрядно удивили.

– Ваш мистер Ньютон – умный человек, – сказал Роэн, заказав две кружки лучшего пива.– Уж не знаю, почему он принял меня за мятежника, но отношения между мной и майором совсем не такие, как он думает. Мы с майором старые друзья – настолько старые, что способны забыть о званиях, когда начинаем ссориться, что часто случается со старыми друзьями. Когда ты с кем-то служишь, воюешь с ним бок о бок, несколько раз спасаешь ему жизнь, ты получаешь некоторые привилегии. Можно это назвать и долгом.

– Вы спасли майору Морнею жизнь?

– Не столько спас, сколько помог ему выжить. Мы попали в плен во время Флерюсского сражения во Фландрии, где воевали на стороне короля Вильгельма. То было первое поражение короля от Нидерландов. Шел тысяча шестьсот девяностый год. Французский генерал Люксембург был жестоким человеком, всех пленных приговорили к пожизненному заключению на галерах. Три дня спустя мы с майором прибыли в Дюнкерк и оказались на галере «L'Heure– use». Вы знаете, что это значит?

Я покачал головой.

– «Удача», – объяснил сержант. – Должен вам сказать, что удача редко улыбается тому, кто попадает на французскую галеру. Разрешите мне кое-что вам рассказать о галерах, мой юный друг. На галере пятьдесят скамеек для гребцов, по двадцать пять с каждой стороны, к каждой такой скамье приковано шесть рабов. Триста человек. Только тот, кто бывал на галерах, способен представить себе работу галерного раба. Я сам греб без отдыха в течение двадцати четырех часов – нас взбадривали хлысты надсмотрщиков. Если раб терял сознание, его пороли до тех пор, пока он снова не начинал грести или не умирал, после чего его тело выбрасывали акулам. Обычно нас пороли турки.

Сержант усмехнулся, вспоминая страшные времена.

– Ни один христианин не сможет так пороть человека, как турок. Веревками, вымоченными в соленой воде, они умели пробить тело до самых костей. На одной скамье всегда объединяли самого сильного и самого слабого – именно так я и познакомился с майором. Я сидел у края скамьи, а майор рядом со мной. Капитан галеры называл нас собаками, да и жили мы как собаки. Он был настоящим иезуитом и ненавидел реформистов. Однажды он приказал турку отрубить руку одному человеку, чтобы ею бить других рабов. Почему-то капитан особенно невзлюбил майора и часто приказывал жестоко его пороть. Если бы не я, майор бы умер. Я отдавал ему половину своей галеты и обмывал уксусом и соленой водой раны, чтобы остановить заражение. И он выжил. Мы пережили множество трудностей: летнюю жару и зимний холод, избиения, голод, обстрелы. Однажды в нашу галеру попал заряд картечи – длинная жестяная коробка, наполненная обрывками цепей и осколками металла, которая помещается в жерло пушки. Треть всех находившихся на галере была разорвана на куски. И всех раненых выбросили за борт. Два года мы с майором выживали на этом проклятом католическом корабле. Однажды вы спросили, почему я так ненавижу католиков. Вот вам ответ: нас посетила настоятельница ордена католических сестер и предложила нам свободу, если мы откажемся от своей веры. Многие из нас так и поступили, но очень скоро выяснилось, что она нам солгала, поскольку не в ее силах было дать нам свободу. Это капитан подал ей такую идею – видимо, он так пошутил. Два года, друг мой. На галерах это целая жизнь. Нам казалось, что наши страдания никогда не закончатся. Но потом наступил день битвы. Адмирал Расселл, да благословит его Бог, разбил французов, наш корабль был захвачен, и мы обрели свободу.

Сержант Роэн кивнул и допил свое пиво; и я подумал, что этот рассказ объясняет его отношения с майором Морнеем. Ошеломленный историей Роэна, я ответил на несколько вопросов относительно привычек доктора Ньютона, не думая о возможных последствиях.

Позднее это принесло мне много горя.

Несмотря на мощный ум Ньютона, за время моей болезни ему почти не удалось продвинуться в расследовании ужасных преступлений. К счастью, информация об убийствах не просочилась за стены Тауэра. Доктор Ньютон и лорд Лукас получили указание держать в тайне эти страшные события, чтобы в обществе не возникло сомнений в успехе перечеканки, как уже случилось с поземельным налогом. Армия все еще находилась во Фландрии, король Вильгельм не пользовался популярностью в стране, его сын, герцог Глостер, отличался хрупким здоровьем, а принцесса Анна – следующая наследница престола – оставалась бездетной, несмотря на семнадцать родов. Положение было критическим. Нехватка денег еще больше усугубляла ситуацию. Приближалось двадцать четвертое июня – дата, после которой хождение старых монет прекращалось; но в обращение поступало слишком мало новых монет. Вот почему было решено тщательно скрывать все новости, которые могли выставить Монетный двор в дурном свете.

Однако многие выказывали любопытство – нет, пожалуй даже, беспокойство – относительно результатов расследования доктора Ньютона. Поскольку в Уайтхолле хорошо знали вспыльчивый и обидчивый характер Ньютона, моему брату (который, как я уже рассказывал, был заместителем главы казначейства, Уильяма Лаундеса) поручили расспросить меня о ходе расследования. Во всяком случае, именно так он сказал в начале нашего разговора. И только в самом конце я узнал об истинной причине его визита.

Мы встретились в кабинете Чарльза в Уайтхолле, пока Ньютон выступал в суде с просьбой о помиловании Томаса Уайта, чья казнь за производство фальшивых монет уже тринадцать раз переносилась по запросам Ньютона, который рассчитывал получить от него дополнительную информацию.

Уже в те времена мои отношения с братом оставляли желать лучшего, хотя я и испытывал к нему благодарность за то, что он помог мне найти хорошую работу. Однако я не собирался становиться осведомителем и сразу же сказал ему об этом, как только начал работать на Монетном дворе. В результате Чарльз видел во мне обузу и источник возможных неприятностей и обращался ко мне так, словно говорил со своим слугой. Впрочем, так он разговаривал с большинством людей, но я только теперь стал это понимать. Чарльз заметно прибавил в весе, на его лице появилось самодовольное выражение, и он еще сильнее стал похож на отца.

– Как здоровье? – угрюмо спросил он.– Доктор Ньютон сказал мне, что ты болел и что за тобой неплохо ухаживали.

– Я уже почти поправился, – ответил я.

– Я хотел тебя навестить, брат, но мне помешали дела.

– Ну, сейчас со мной все в порядке, ты и сам видишь.

– Хорошо. Расскажи мне, пожалуйста, что происходит в Тауэре? Сколько всего было убийств – одно или два? Милорд Лукас упорно утверждает, что только одно и что оно не имеет никакого отношения к внутренним службам Тауэра.

– Всего было три убийства, – объявил я, с удовлетворением заметив испуг на лице брата.

– Три? Боже мой! – выдохнул Чарльз.– И как скоро нам сообщат имена преступников? Или мы должны ждать, когда у доктора Ньютона будет подходящее настроение? Быть может, он намерен все сохранить в тайне – ведь молчит же он о своей теории природы света. Или его ум уже не отличается прежней остротой? В Кембридже говоря , что он занял эту должность из-за того, что его разум заметно ослабел.

– А разве нужен ум, чтобы работать в казначействе? – задал я провокационный вопрос.– Не уверен. Однако с умом у Ньютона все в порядке. И я возмущен твоим предположением, что он сознательно придерживает информацию.

– Что же мне сказать моему начальству?

– Это меня не интересует.

– Мне так и сказать?

– Решай сам.

– Тем не менее ты получил это место благодаря мне.

– О чем ты постоянно мне напоминаешь.

– Если бы не я, то у тебя, Кит, не было бы ни малейших перспектив.

– Скажи, ты сделал это для меня или в собственных интересах?

Чарльз вздохнул и выглянул в окно – шел сильный дождь, словно Бог решил стать мойщиком окон.

– Разве я сторож брату моему? – пробормотал Чарльз.

– Ты даже не дал мне шанса ответить на твои вопросы. Я расскажу тебе то, что ты хочешь узнать. Но тебе не следует плохо отзываться о человеке, к которому я питаю глубочайшее уважение. Ведь я не говорю ничего дурного о твоем мистере Лаундесе или милорде Монтегю.

– Галифаксе, – поправил он, напомнив о новом титуле Монтегю.– Милорд Монтегю стал графом Галифаксом.

– Не надо так высоко заноситься и оскорблять меня, брат, – продолжал я.– Лучше предложи мне вина и хоть немного уважения, и ты увидишь, как дерьмо превращается в мед.

Чарльз налил нам вина, мы выпили, и я начал рассказывать:

– Честно говоря, брат, существует множество разных версий, и я даже не знаю, с чего начать. Ну, если по порядку… Возможно, за убийствами стоят фальшивомонетчики, поскольку сидящие в Ньюгейте преступники назвали одного из убитых, Даниеля Мерсера, своим сообщником. Эта банда сумела изобрести уникальный способ подделки золотых гиней – не исключено, что Мерсера убили потому, что он мог заговорить. Агент, который наблюдал за Мерсером – его звали Кеннеди, – также убит. Кроме того, с убийствами связана какая-то алхимическая тайна, которая заставляет Ньютона считать, что дело это намного сложнее, чем кажется на первый взгляд. Здесь много странного и много крови, и, надеюсь, ты не станешь смеяться, если я скажу, что временами мне бывает страшно. Всякий раз, когда я нахожусь в Тауэре, у меня возникает ощущение, будто со мной должно случиться нечто ужасное.

– В этом нет ничего удивительного, – заметил брат, – ведь речь идет о Тауэре.

Я терпеливо кивнул, рассчитывая мирно покинуть его кабинет, не устроив напоследок ссоры.

– И еще пошли разговоры о тамплиерах и спрятанных сокровищах – отличный мотив для убийства, если кто-то рассчитывает стать обладателем клада. Впрочем, многие уже пытались искать в Тауэре сокровища. Баркстед, Пепис…

– Сэмюэль Пепис?

Я кивнул.

– Проклятый тори, – проворчал брат.

– А также Флэмстид и бог знает, кто еще.

– Понятно.

– Остается добавить, что в Тауэре собралось немало французских гугенотов.

– Не только в Тауэре. Всю страну заполонили паршивые французы.

– И у них полно тайн, что не может не вызывать у Ньютона подозрений.

– А когда французы не вызывали подозрений? – усмехнулся Чарльз.– Конечно, они сами виноваты. Они полагают, что мы их не любим только из-за того, что в прошлом воевали с ними. Но причина в их проклятом высокомерии и важности, с которой они держатся. Католики, протестанты, евреи или иезуиты, не имеет значения. Я бы всех французов с радостью отправил в ад.– Он немного помолчал.– Ну, и кто вызывает наибольшие подозрения?

– Ньютон – человек науки, – ответил я.– Он не строит гипотез без опоры на доказанные факты. Нет ни малейшего смысла на него давить. С тем же успехом можно поставить клизму бутылке, рассчитывая, что она начнет гадить. Однако Ньютон неустанно ведет расследование, и хотя он мало говорит, я уверен, что он очень тщательно взвешивает свои ходы.

– Я рад это слышать, – проворчал Чарльз.– Три отвратительных убийства в самом охраняемом замке Британии! Настоящий скандал.

– Если кто-то и способен разгадать тайну убийств, то это доктор Ньютон, – уверенно сказал я.– Достаточно находиться рядом с ним, чтобы увидеть, как работает его потрясающий ум. Но я стараюсь не задавать ему много вопросов, так как его легко вывести из равновесия, а я опасаюсь его насмешек.

– Ну, значит, у нас все-таки есть нечто общее, – вздохнул мой брат.

– Однако я уверен, что, как только доктор Ньютон придет к какому-нибудь выводу, он обо всем мне расскажет, поскольку я заслужил его доверие. Но никак не раньше. Omnis in tempore26 , брат.

Чарльз взял перо и, держа его над чистым листом бумаги, заколебался.

– Что ж, я могу сделать неплохой доклад мистеру Лаундесу, – сказал он и отбросил перо.– Вот только что мне ему сообщить? С тем же успехом я мог бы попытаться описать проклятые «Prinsipia»27.– Он недовольно фыркнул.– Смотрю на них и ничего не понимаю. Поразительно, как нечто столь умное заставляет человека чувствовать себя столь глупым. Ты их читал?

– Пытался.

– Не понимаю, как книга может оказывать такое влияние на людей, если мне не удается найти хоть кого-то, кто ее прочитал.

– Вряд ли в Европе отыщется больше дюжины человек, которые осмелятся сказать, что понимают эту книгу, – заметил я.– Но эта дюжина на две головы выше остальных смертных. И все они сходятся на том, что это самая важная книга, которая когда-либо была написана.

Чарльз заметно помрачнел – я прекрасно знал, что он разбирается в подобных вещах еще меньше меня.

– Конечно, он очень умен, – проворчал Чарльз.– Все это знают. В его досье так прямо и написано. Но он странная птица. Его преданность долгу вызывает восхищение. Однако его не интересуют наши похвалы. Ему нужно одно: чтобы ему говорили, что он прав. О чем ему и самому прекрасно известно. В результате с ним очень трудно иметь дело, в особенности как с государственным служащим. Он слишком независим.

– Да, ты прав, он странная птица, – согласился я.– Однако он так высоко летает, что становится почти невидимым для обычных людей. Мне он представляется ангелом, парящим у самых пределов нашего мира или даже за ними, у луны и звезд или у самого солнца. Я никогда не видел людей, подобных Ньютону. Да и никто не видел.

– Черт побери, Кит, ты говоришь о нем так, словно он один из Бессмертных.

– Не сомневаюсь, что его имя и репутация переживут века.

– Только вот репутация у него не такая уж прочная, – сказал Чарльз.– Клянусь Богом, если он так уверен в своей будущей славе, то зачем ему такие, как я, которые предупреждают его о врагах, окружающих его со всех сторон? Знаешь, очень многие хотели бы, чтобы смотритель Монетного двора исполнял свои обязанности не так усердно. Один джентльмен тори мечтает снять его с должности и с нетерпением дожидается, когда доктор Ньютон допустит какую-нибудь профессиональную небрежность.

– Зачем же тогда они поставили его на эту должность? Он ведь сам просил, чтобы его обязанности передали главному стряпчему, не так ли?

– Многие полагали, что человек, который двадцать пять лет провел в Тринити, плохо разбирается в проблемах реального мира и из него получится сговорчивый смотритель. Вот почему они согласились на его назначение. Пойми меня правильно, брат. Я на его стороне. Но кое-кто готов зайти достаточно далеко, чтобы от него избавиться. Даже если он не совершит никаких ошибок, если ты понимаешь, о чем я говорю.

– Он никогда не станет брать взяток, – заявил я.

– Ну, тогда ему в упрек поставят недостаточную ортодоксальность взглядов. Надеюсь, что и здесь ты меня правильно понимаешь.

Я не сразу нашелся что сказать, и брат кивнул, словно нашел улики против Ньютона.

– Да, – сказал он.– Я так и предполагал, что это заставит тебя успокоиться, брат. Многие подозревают, что твой наставник мыслит, мягко говоря, не так, как хотелось бы. И не скрывают своих сомнений. Я даже слышал слово «ересь». Его уволят, если это будет доказано.

– Досужие сплетни.

– Да, сплетни. Но в нашем мире к ним следует относиться серьезно. Послушай меня внимательно, Кит. Я пригласил тебя сюда именно по этой причине. Предупреди своего наставника, что ему нужно соблюдать осторожность: враг готов выступить против него. И очень скоро это произойдет.

Обо всем этом я и рассказал Ньютону, когда вернулся на Монетный двор.

– У меня уже появились подобные подозрения, – признал Ньютон.– Тем не менее я в долгу перед вашим братом. Предупрежден – значит вооружен. Однако на сегодняшний день против меня нет ничего конкретного, лишь пустые слова.

– Что вы станете делать? – спросил я.

– Ничего, естественно, – ответил Ньютон.– Буду исполнять свой долг. Как и вы. Нам следует отбросить эти проблемы и не тратить на них время. Вы согласны?

– Если вы так пожелаете.

– Да, именно этого я и хочу.

Он замолчал, поднял с пола своего кота Мельхиора, посадил к себе на колени и принялся его гладить – так хозяин теребит гребень любимого петуха-чемпиона. Я уже собрался оставить Ньютона наедине с собственными мыслями, но он сказал:

– Майор Морней. Мы должны внимательно следить за ним, смотреть как через призму, чтобы понять, рефракционен он или нет.

– Тут у вас большое преимущество передо мной, доктор, – признался я.– К сожалению, я понятия не имею, что означает это слово.

– Что? – воскликнул Ньютон.– Неужели вы не знакомы с моим главным экспериментом?

Я признался в своем невежестве, и мы направились в мой дом, где Ньютон отыскал украшенный бронзой сундук, извлек оттуда призму собственного производства и показал мне, что обычный дневной свет состоит из сложной смеси различных цветов. А еще показал, как, держа вторую призму внутри спектра, полученного при помощи первой призмы, можно отклонять цветные лучи, точно потоки воды. Это отклонение Ньютон назвал рефракцией, а способность к рефракции – преломляющей силой. Все призматические цвета являются постоянными, и их невозможно изменить, проецируя на них другие цвета.

– Так мы можем извлечь замечательный урок для тех, кто пытается найти что-то спрятанное преступным образом: ничто не является таким, каким кажется; и чистота часто лишь иллюзия.

Ньютон разрешил мне подержать вторую призму, позволив отклонять лучи, куда мне захочется.

– Вполне возможно, что и майора Морнея удастся отклонить от обычного образа действий, – предположил я, поняв наконец смысл его слов.– Но что мы используем в качестве призмы?

– Нечто широкое, – задумчиво проговорил Ньютон.– Нечто сильное и чистое. Да, нам потребуется именно такой инструмент. Вы, мой дорогой друг. Вы станете нашей призмой.

– Я? Но как?

– Майор Морней когда-нибудь замечал, что за ним следят?

– Никогда. Он не показался мне наблюдательным человеком.

– Тогда вы должны ему помочь. Пусть майор увидит, что за ним следят, а вы посмотрите, насколько будут отклоняться лучи. Дойдет ли он до дома Эшли, а потом повернет назад, так туда и не заходя? Как он себя поведет, когда узнает, что за ним следят? И что будет дальше? Вполне возможно, что вам будет грозить опасность, но мне необходимо знать, что станет делать майор.

– Я не боюсь, – заверил я Ньютона.– Со мной оба моих пистолета и шпага.

– Вот истинное мужество, – улыбнулся Ньютон и хлопнул меня по плечу.– А если он спросит, почему вы за ним следите, скажите, что он ошибается. Это приведет к еще большему отклонению лучей. Но постарайтесь не вступать с ним в схватку. Если вы его убьете, мы ничего не узнаем.

– А если он убьет меня?

– Прошу вас, ради мисс Бартон, пожалуйста, не разрешайте себя убивать, Эллис. Она будет считать, что это моя вина, и ее упрекам не будет конца. Вот почему, если вы хоть немного любите меня, Эллис, постарайтесь не рисковать жизнью.

– Обещаю, сэр.

Конечно, слова Ньютона меня чрезвычайно обрадовали, и я довольно долго предавался фантазиям, в которых мисс Бартон прижимала мое раненое тело к своей обнаженной груди, как Клеопатра, скорбящая о Марке Антонии. С тех пор как я оправился от лихорадки, мы виделись раз в неделю, когда я ужинал в доме Ньютона. Конечно, этого было слишком мало, чтобы удовлетворить влюбленного, тем не менее другой возможности встречаться у нас быть не могло; вот почему я так часто предавался причудливым, но невинным фантазиям.

Впрочем, далеко не все мои фантазии о мисс Бартон были столь же невинными.

В тот вечер, когда Морней покинул Тауэр, я последовал за ним, постаравшись сделать слежку заметной. Однако это не имело особого значения, поскольку он сразу же нанял карету и покатил на запад по Флит-стрит, так что мне ничего не оставалось, как самому нанять карету и последовать за ним. В одном из множества переулков в восточной части Флит-Дитч, между мостами Флит и Холборн, его карета остановилась. Минуту спустя подоспела моя карета, я вручил кучеру шиллинг и огляделся в поисках Морнея. Тот исчез. Тогда я спросил о нем у кучера его кареты, который еще не успел уехать. Тот громко фыркнул и пожал плечами.

– Могу сказать одно: он приехал сюда не для того, чтобы жениться, – мрачно заявил он.– Послушайте, дружище, я лишь вожу пассажиров. Но стоит им покинуть мою карету, и они становятся для меня невидимками.

– За пенни я расскажу вам, сэр, – предложил один из мальчишек-факельщиков, освещавших темную улицу.

Я протянул ему монету.

– Тут не обошлось без женщин, – сказал мальчишка.– Здесь в переулке живет миссис Марш, которая содержит девичью обитель, вот только клятвы эти «монашки» дают совсем другие, если вы понимаете, о чем я, сэр. Любой любитель этого дела расскажет вам, как туда попасть.

Переулок оказался паршивым местом – впрочем, я не раз тут бывал, когда учился на адвоката. Здесь находились дома, где за небольшую плату можно было заключить брак, избежав налога в гинею, который приходилось платить в церкви. Но ночью, когда бизнес с нелегальными браками затихал, сюда стекались проститутки. Пока я быстро шагал по улице, несколько девок успели приподнять подолы своих платьев так, что я увидел самые потайные части их тел. Я крайне редко прибегал к услугам дешевых проституток: джентльмены, соблазнявшиеся подобными удовольствиями, часто становились жертвой грабежа в самые интимные моменты. Однако я обменялся несколькими шутками с одной из белочек, и она направила меня в таверну с высокими окнами, сиявшими посреди улицы, слово гигантский светильник.

Я не знал, стоит ли входить внутрь, но в конце концов решил, что безопаснее войти, чем оставаться снаружи. Мне пришлось постучать в запертую дверь. Вскоре она приоткрылась, и я увидел женщину, которая спросила, что мне нужно. Обычная предосторожность для Лондона. Прошло совсем немного времени с тех памятных бесчинств вторника масленой недели, когда лондонские подмастерья обрушили кровлю публичного дома и жестоко избили обманщиц, которые выскакивали наружу, точно крысы. Однако я знал, какие слова следует произносить, и знал гораздо лучше, чем законы, которые изучал в колледже.