/ Language: Русский / Genre:prose_rus_classic,

Каменный Венок

Федор Кнорре


Кнорре Федор

Кменный венок

Федор Федорович Кнорре

Кменный венок

Девчонки, голоногие, крикливые, хохочут н бегу, прыгя через две ступеньки, нперегонки со спускющимся лифтом сктывясь по лестнице. Из сумрк полутемного подъезд, толкясь в дверях, точно з ними с собкми гонятся, вырывются в злитый солнцем дворовый скверик, хохоч оттого, что кто-то первый зсмеялся, и вот все рсхохотлись, д тк, что никк и не остновиться.

Домовые струхи и стрики, с утр молчливо рзместившиеся в тени н скмейкх или н собственных, вынесенных из квртир стульях и тбуреткх со сплющенными черными подушечкми, обрдовнно встрепенулись, все рзом возмущенно зговорили:

- Сумсшедшие!.. Вот уж сумсшедшие!

Девчонки взвизгивют от восторг н десять лдов, фыркют и взрывются неудержимым хохотом, теперь уж оттого, что они, окзывется, "сумсшедшие".

Они и есть сейчс немножко сумсшедшие. Оттого, что нчлись кникулы, н улице жр ткя, что можно нконец ндеть летние плтья, сбросить чулки, и вот они все вместе бесятся, сми не знют отчего.

Они убегют, приплясывя, и теперь во дворе, кк в зрительном зле, после того кк кончилось предствление и опустился знвес, нчинется обсуждение.

В нше время тких девчонок не было и молодежь был другя, - н этом сходятся все. Невжно, что "нше время" у кждого совсем другое. Пятндцть - двдцть лет одним было до революции, другим в двдцтых годх, но это не мешет рзговору. Всплывют обрывки бестолковых рссуждений, утверждений, докзывющих совсем что-нибудь противоположное тому, что пытются докзть, но все кивют, соглшясь. Все объединены общим желнием: осуждть. Со стороны может покзться, что все эти струшки, струхи и струшонки полны злобы и негодовния, но это вовсе не тк. Это все судьи, выносящие беспощдные приговоры, зня, что они никогд не будут приведены в исполнение. Слов, слов...

Другя пртия стриков - все больше мужчин, сгрудившись у дощтого столик, игрет в домино. Они уже столько нвидлись криктур и нчитлись всяких юморесок про стриков, збивющих "козл" н дворовом столике, что отлично усвоили юмористическую сторону этого знятия и ведут себя именно тк, кк герои фельетонов и криктур: с треском клдут костяшки, изобржя зрт, нсмешливо гудят и громко гогочут н проигрвшего.

Смый дряхлый из всех, Зхр Зхрович, сидит вдвоем со своей кривой плочкой всегд в сторонке и н всякий случй неопределенно улыбется, скрывя свою отъединенность.

Ему трудно принимть учстие в пересудх других стриков, он медленно сообржет, плоховто слышит и тихо говорит. И он сидит в сторонке, кк мльчик, слишком мленький, чтоб его приняли взрослые дети в игру.

Иногд он нчинет вслушивться и вдруг кое-что улвливет, оживляется, собирется и см что-то скзть, но кждый рз окзывется поздно: рзговор уже утек дльше, и Зхр Зхрович, виновто улыбясь, смотрит ему вслед, будто бумжному корблику, упущенному в уличной кнвке.

Через двор мимо сидящих проходит, возврщясь из мгзин, пожиля женщин. В руке у нее покчивется сетк, в которой, кк в гмке, лежт две бутылки кефир, пкетик творог, хлеб. Десять пр струшечьих глз проверяют мшинльно, но внимтельно, что он сегодня несет: н двоих или н одну себя. Это вроде дворового тможенного досмотр.

Зчем? А просто тк, ни з чем. Пок они сидят н свежем воздухе во дворе (тк нзывемо "гуляют"), все, что происходит у них перед глзми, это вроде живых кртин или медленной пьесы, в которой им ужсно хочется тоже сыгрть хоть минутную, в дв слов рольку.

Все здоровлись с ней полчс нзд, когд он шл через двор в мгзин, и поэтому зговорить уже нет предлог, хочется. И вопрос остется неясным: бутылки-то две, но это еще ничего не докзывет. Человек может и один выпить две бутылки. Но н смом деле две бутылки куплены мною именно н двоих - по привычке, и только сейчс, проходя тможенный досмотр, я вспоминю, что одн теперь совершенно лишняя, рз ушл Ктя.

- Ккя был нелюдимк, ткя остлсь.

- Необщительня... Вот уж до чего необщительня...

Я этого не слышу, но зню, что именно что-нибудь в этом роде скзно мне вслед. Д, мне, потому что, к сожлению, необщительня стря женщин это я. Что ж, рзве я спорю? Они видят действительно необщительную, пожилую, стреющую женщину.

А я вижу стриков в пикейных пнмкх и выгоревших фуржкх, бормочущих струх, и мы кжемся друг другу ткими похожими и скучными, кк выписк из домовой книги или крткя втобиогрфия, нцрпння н полулистке бумги.

Мою Ктю тут все знют с детств - понятно, с ее детств. И вот недвно по всем семи этжм громдного дом, со скоростью негритянских брбнных сигнлов в джунглях, рзнеслсь весть, что Ктя выписывется, уезжет, уходит, бросет меня! "Вот уж ихняя блгодрность-то! З все з хорошее! Что ночей недосыпл! От себя кусок отрывл! А эт, н вот тебе, плюнул д и уехл! Вот он, молодежь-то!.. Хотя, с другой стороны, и эт ее тетк ли, ббк ли, все может, и мть пожиля ткя? - что-то у них больно нпутно тм, но все рвно - нелюдимк, ни с кем не поделится, посторонняя ккя-то - тоже хорош перец, с ткой не очень-то и уживешься!.."

Одним словом, что-то произошло, и все зтив дыхние ждли, что что-нибудь рзрзится.

Они были кк пожрня комнд, примчвшяся по ложному сигнлу, - уже подключили шлнги и змерли в ожиднии хоть ккого-нибудь дымк. Они тк готовы были грудью стть н чью-нибудь сторону и стоять до конц. Приготовились зпоминть, в ндежде н будущее рзбиртельство, все: кто скзл первым ткое-то слово, кто откуд шел и кто где стоял, все, все, нчиня с того момент, кк свидетель проснулся и собрлся было пить чй утром, нкнуне того дня, когд все произошло.

Но ничего не произошло, в воздухе и не зпхло дже товрищеским судом. Ктя простилсь и спокойно уехл, и дже слез не было пролито. Во всяком случе, совместных. До того кк з ней зхлопнулсь дверь.

Мне кзлось, что немного остлось н мне ткого живого мест, куд можно очень уж больно укусить. Окзывется, есть еще, остлось. Вот когд дверь хлопнул, убедилсь...

И вот я уже у себя в комнте мельком вспоминю сборище дворовых стриков, мимо которых только что пронесл свои бутылки с кефиром. Нверное, н том блу, который мы все кким-то чудом знем, н том придворном блу люди тоже кзлись ткими же чужими, одинковыми, несмотря н мундиры и фрки и бльные плтья, неинтересными друг другу, рсклнивлись, прохживлись, сплетничли, ведь среди них, окзывется, были Нтш Ростов и Болконский. И эт простенькя мысль мне вдруг кжется утешительной: Нтш!

Д, я остлсь совсем одн, все ушло, все у меня позди, и Ктя ушл, но Нтш-то остнется со мной? Д, д, хоть он-то остнется, не хлопнет дверью, не уйдет.

В дльнем конце улицы, в которую упирется, кк в горизонт, вид из моего окн, нчинется зкт. Солнце уже коснулось вершин горной цепи домов, змыкющей этот горизонт, и теперь его косые лучи обливют светом россыпь мелких блестящих листиков берез, рстущих в ущельях улиц.

Нверное, здесь когд-то кругом был лес и ушел, они остлись одни, и им тут одиноко, кк людям, оствшимся в пустыне.

И вдруг я, точно проснувшись в незнкомом месте, широко рскрыв глз, осмтривюсь по сторонм: где я? Комнт знком и незнком, я к ней тк привыкл, что двно перестл ее змечть, сейчс вот увидел ее всю, кк он есть, со стенми, мебелью и окнми... Вот оно что!.. Знчит, это и есть т комнт, в которой я остнусь одн до конц. Пересдок больше не предвидится. Что ж, слвня комнтк, з окном весенний зкт.

Знчит, мне дн еще одн, вот эт весн, вот эт тишин и этот зкт, ведь если бы я сейчс не опомнилсь, не огляделсь, я бы его прозевл, уткнувшись носом в книгу или зпутвшись в своей обиде, перебиря горькие слов, в этой комнте скзнные, и те, что не были скзны, ндо бы было скзть.

А сейчс я с кким-то новым интересом смотрю и смотрю в конец улицы, где нд зубчтой кменной стеной сияют, нлитые светом, рзноцветные полосы - широкя лимонно-желтя и узкие лые, розовые - и нд ними негородское, нездешнее, весеннее вольное небо ккой-то длекой стрны, где облк ходят н просторе, не зходя з крыши.

Немного погодя в дверь ко мне скребется мышиня лпк, тк неуверенно Жнн Боярскя пугливо просится в комнту, зовет меня пить чй.

Стрнное он существо. Нчиня с того, что про нее хочется скзть "существо", - про другого ведь тк не скжешь.

Легкя, сухонькя, кк кузнечик, с прямо рзвернутыми худенькими плечикми и твердо выпрямленной спиной, он и к стрости не потерял этой гврдейской блетной выпрвки - это срзу в глз бросется, вот лицо ее кк-то плохо зпоминется.

Мы долго жили с нею рядом вежливо-незнкомыми соседями. До того кк случился у нс откровенный день и он, крснея, конфузясь и вымученно усмехясь, мне приоткрылсь, поминутно пугливо вглядывясь мне в глз своими нплкнными глзми: можно ли продолжть? - блгодрно убеждясь, что можно.

И см полнейшя непохожесть нш с ней, именно непохожесть всего хрктеров, среды, жизни - кк-то помогл мне с легкостью понять и предствить себе все о ней и, глвное, ее тогдшнее, н мое непохожее горе.

В общем, у нс пошл дружб н прочной основе нервенств, вернее, неодинковости. Ей хочется все рсскзывть, я легко и дружелюбно слушю. А рсскзывть я не могу. Только вспоминть недине. Конечно, дружбой это, может, и не нзовешь. Ну, пускй тк: полюбовное соглшение по взимному облегчению одиночеств. Не тк уж плохо.

Жнне нездолго перед тем объявили, что ндо выходить н пенсию, и, знчит, он никогд больше не выбежит в белой торчщей юбочке, изящно округлив руки, постукивя твердыми носкми туфель, в цепочке белых лебедей, под волшебную музыку, в чщу зколдовнного лес н берегу Лебединого озер. Тогд он только виновто ужсно покрснел и, хрбро улыбясь, ушл к себе домой, отплкться в подушку. Потом, не срзу собрвшись с духом, пошл з своими пуховкми и гримом и пил лимонд в буфете со своими подругми, ткими же рядовыми лебедями, которые ей очень сочувствовли и в утешение говорили, до чего неспрведливо ее выпихивть н пенсию, когд он еще горздо лучше многих других, кто остется, он с отчянием думл, что вот и лимонд здесь пьет в последний рз, и эту милую буфетную комнту больше не увидит. Еще горше было ей стоять в сверкющей освещенными зерклми, пропхшей пудрой, духми и потом уборной, среди своих девочек, только что оттнцеввших в воздушных белых пчкх первый кт и теперь, оживленно блестя подведенными глзми, попрвляя корсжи и прически, переминясь обтянутыми трико, утомленными рботой ногми, которые из пртер кжутся "ножкми", в ожиднии сигнл н выход столпившихся вокруг нее с сочувственным пугливым любопытством, - стоять одной в городском, "шттском", сером костюмчике, никому не нужной, уже чужой, чей пропуск в волшебный мир больше недействителен.

Тк, в кком-то смутном недоумении, кк во сне, он нвсегд рсстлсь с миром, нселенным Одеттми и Эсмерльдми, Зремми и Джульеттми, и вот переселилсь в црство соседей по квртире, зверенных спрвок и споров о срокх дежурств по уборке мест общего пользовния.

Кжется, я теперь единственный человек, кого он почему-то не стесняется, перед кем не конфузится, не крснеет и не извиняется.

Мы сидим, не зжигя свет, в ее чистенькой комнтке, где н нижней полке очень мло книг, н верхней тесно от целого стд фигурок: фрфоровых, деревянных, бронзовых.

- Ну что же, это мой музей, - с извиняющейся улыбкой говорит про них Жнн. - Очень безвкусно, д? Но ведь я же никому не мешю, првд? Черную нтилопу мне девочки подрили... в последний день. А вот этот, под мухомором сидит, в колпчке... тоже пмять, только стря... А млиновый чертик верхом н поросенке скчет и покзывет нос, он стрше меня, он от ммы, ей в детстве подрили, вот сколько времени прошло, он все еще жив и вот скчет и всем покзывет нос. Я глупя?..

Громдня, увеличення фотогрфия знменитой блерины, зстывшей в прыжке, висит н стене. Жнн с ней вместе училсь, упорно, до смозбвения знимлсь, вместе поступл в тетр, жил н дче, куплсь, делилсь пирожкми с повидлом, но см знменитой не стл.

- Он ткя слвня. Ткя был хорошенькя девочк, ткя... ткя! восторженно вглядывется в фотогрфию Жнн. - Если б вы ее знли, срзу тоже полюбили бы.

Портрет другой знкомой блерины хрнится у нее в большой подрочной коробке от конфет, среди других фотогрфий.

Покзывя его, Жнн всякий рз недоуменно отодвигет его от себя, смотрит, нклонив голову нбок, и дергет худым плечиком:

- Он стрння... Не зню, кк нзвть... Ткя стерв, ужс! Нехорошо тк про людей говорить?

- Коли првд?

- Првд, првд, - Жнн, умиротворенно улыбясь, уклдывет крточку н место в общую рстрепнную пчку. - Вот уж ей ни з что бы... дже по телефону не брякнул, чтоб нпомнить, кк мы вместе учились.

- А этой вы можете позвонить?

- Сколько угодно! Он ткой человек!.. - Зпнувшись, он лсково кивет зстывшей в великолепном прыжке блерине. - Только я не зню, конечно. Зчем ей это... Вот нш с вми любимя пстил, кушйте.

Он берет мленький чйник, нклоняет очень осторожно и внимтельно следит з струйкой воды, нполняющей мою чшку.

- До чего же я все-тки нелепое существо.

Д, вот откуд это взялось, он ведь см про себя говорит: "существо".

- Последнее время вот что мне вбилось в голову. А вдруг я стрекоз? Лето крсное пропел. А теперь в глз приктил зим. Ну, пожлуйст. А для чего тогд все это было? Не зню. Неужели просто тк, все зря?

- Бсня вовсе не про вс. Неудчно вы ее подобрли.

- Не зню. Вы меня всегд только ободряете. А я чуть не реву, кк нчну думть. А вдруг это все был обмн и он првду говорит?

- Кто это - он? Кто говорит?

- Ну, все рвно... Ну Коршунов, Витль Витльич, он мне нпомнил бсню. И скзл про блет... Плясуны, ну и все ткое, вот попробовли бы, кк мы... Кирпичи клсть...

- Ншли у кого учиться жизненной мудрости. Он еще выпивши был?

- Кк рз трезвый.

- Вот от этого, знчит. Трезвый он злой. Впрочем, и пьяный злой. Неужели об нем стоит говорить?

- Он стрнный, но невжно, вдруг он прв? Дже дух зхвтывет от стрх, кк будто через перил блкон перегнулся и зглянул с десятого этж: вдруг д првд?.. Ну, рзве не првд, что ничего этого нет и никогд не было. Ну ккие могут быть н свете все эти Феи розового цветк, Призрки розы, фвны, добрые волшебницы, эльфы и мышиные короли? Мы же знем, что этого нет. А кирпичи-то есть... кругом... А что я могл ему ответить, когд он нсмехется? Что?

- Ничего не ответишь. Он все рвно будет думть свое.

- Д пускй он думет что хочет, мне бы только для себя знть, что это не смешно и что я все-тки, нверное, был для чего-то... не обмнывл, предствляя рзных фей, чтоб отлынивть от нстоящей жизни? Что-то я спутлсь, сбилсь, и мне нехорошо стло... Поговорите мне чего-нибудь, ?.. Только попроще, чтоб я понял?

Мы долго молчим, не зжигя огня, и свет уличного фонря, который почему-то покчивется, бегет по потолку - туд-нзд.

- Несколько деревенских мльчиков, - говорю я, усмехясь, - сидели у костр ночью и болтли о том о сем, о суевериях кких-то; ккой-то дореволюционный князь лежл тяжело рненный н поле Аустерлиц, и смотрел в небо, и думл; двое стричков, любивших покушть, жили в домике со скрипучими дверями; ккя-то провинцильня брышня писл ночью письмо зезжему помещику и нчл его словми: "Я к вм пишу..."; и ккой-то уродливый утенок окзлся лебедем. Что же это, все обмн?

Жнн не отвечет, только пльцы ее неуверенно тнцуют н коленях, точно репетируя тнцевльный ответ.

- Это я понимю... А ккие мльчики?.. А-, Тургенев это, "Бежин луг"... Конечно, мльчики... Но ведь это не Фея сирени!

- А семья Ростовых был?

С возмущением:

- Что ж, вы меня совсем з дурочку считете? Конечно, был, это все-тки кждый школьник знет!

- С точки зрения Витль Витльич - нет, не было никкой семьи Ростовых: ни Пети, ни Нтши, ни Николя, никого. Спрвк из жилупрвлепия не может быть выдн. Ни в коем случе, никому из них. Нтше Ростовой - не больше, чем гдкому утенку.

- Ккой ужс... или, собственно, кк хорошо. Теперь мне ндо это обдумть до звтр, посмотреть, что у меня получится.

Мы обе слышим, кк рядом по коридору кто-то прошел, отворилсь моя дверь. Мы не хуже стросветских помещиков узнем по звуку, ккя дверь отворилсь.

Стук в дверь Жнны. Это Ктя пришл. Мы идем вместе в мою комнту, он пропускет меня вперед, потом входит см и, притворив дверь, прислоняется к ней спиной.

Выржение мрчной пресыщенности н лице.

Длинные, совершенно прямые волосы отброшены н одну сторону тк, что один глз прикрыт ими нполовину. Руки воткнуты в глубь крмнов клетчтой спортивной куртки. В углу рт зкушен ккя-то соломинк.

Очень он, несмотря н все это, хорош. Вот тк он, нверное, и снимлсь в фильме, и сейчс любому дурку ясно с первого взгляд, что он, небрежно зхлопнув з собой дверцу спортивной мшины, выскочил у подъезд ншего дом проездом по пути в блисттельную облсть круизов, лйнеров, эропортов, эр-кондишенов, сертификтов, отелей или в крйнем случе хоть молодежных кфе, шшлычных "Чйк" для ромнтиков, фестивлей современной музыки поп и прочих бикини, причем всем этим он дже кк бы пресыщен и тм не удивится ничему, и тм не выпустит соломинки, зжтой в зубх.

- Я н минутку! - сухо сообщет он кому-то, глядя в сторону, потом поворчивется и взглядывет н меня. Минуту губы ее все еще кк бы пренебрежительно и рвнодушно кривятся, одним уголком, где шевелится соломинк, которую он лениво пожевывет.

Я тоже смотрю н нее, жду. Я тк зню этот взгляд, это нстроение, всю ее зню, от згнутого вверх колечк н кончике блестящих, тщтельно приглженных волос до золотой пряжки н туфлях. Могу угдть цвет трусиков, которые н пой сейчс, с точностью один к двум. Кк-никк дв десятк лет прожили бок о бок.

- Только н минутку! - хмурясь от моего взгляд, вызывюще повторяет Ктя.

- Очень рд. - Я говорю это спокойно, тк, чтобы не слышлось ни млейшей рдости, и потихоньку думю: "Вот хорошо было бы, если бы ты меня вдруг сейчс поцеловл".

- Позбыл кое-что из мелочей. Если нет возржений, я хочу зхвтить с собой.

Он проходит мимо меня и, повернувшись спиной, долго роется, выдвигя ящики своего шкфчик, здвинутого з угол дивн, н котором он спл все последние годы, с тех пор кк мы одолели ткую фундментльную покупку дивн.

- Тебе эт кстрюльчонк не нужн? Я могу и оствить.

Это полуигрушечня кстрюлечк, куд едв умещются дв яйц. Я не отвечю.

- Знчит, нет? Отлично, - оживленно говорит Ктя. - Тогд я збирю. Во что бы мне уложить только? Тут еще мой электрический фонрик и кое-что в коробке, мелочь кое-ккя...

- Возьми воську. Которя с ручкми.

- Ну он же тебе смой нужн... Придется из-з нее еще рз возврщться.

- Не ндо. У меня есть другя.

- Желтя? Он дырявя.

- Зштопю.

Ответ нет. В шкфчике громыхют жестяные коробки, потом все ящики один з другим здвигются с треском.

- Н черт мне кстрюльки! - Дверц шкфчик зхлопывется, д тк, что отсккивет обртно. - Н ккого пс мне фонрики!

Пок он безобрзничет, я думю: пускй! Все-тки он тут, можно н нее посмотреть, голос ее слышть, кк он мил мне, ккя родня, дже сейчс, когд бес в нее вселился. Конечно, этому бесу ее я не уступлю все рвно, и он это знет. А все-тки кк тепло, пок он тут. Кк стнет холодно, когд опять уйдет.

- Я пришл просто спросить, - может быть, тебе что-нибудь нужно? Вот зчем я пришл.

- Нет, совершенно ничего, - говорю я безрзлично, и мне уже стновится тоскливо - он сейчс уйдет.

Он смотрит н меня в упор, с ненвистью:

- Знешь, я тебе верю. Тебе првд ничего не ндо. А мне тебя все время не хвтет! Ты счстливя, ты можешь одн, мне не хвтет! - Он топет ногой от злости. - Ничего, привыкну, обойдусь!

- Знчит, это я тебя выгнл?

- Конечно. - Сделв стршные глз, он приближет свое лицо к моему, чтоб было стршнее, убежденно, торжествующе еще повторяет: - Коне-ешно! У тебя же ненвисть!

- Глупя дур, - говорю я. Мягко, с учстием.

- Ах, кк это здорово! Слыхли? Дур, вот и все! Все вопросы решены! Прелесть! - Он зхлебывется от иронического восторг, восклицет: - Вот! Можете полюбовться! Пожлуйст! - Щелкет кблукми в холодном полупоклоне, приглшя всю толпу невидимых слуштелей, сгрудившихся з дверьми, входить полюбовться. - Дур, и все!

К ее чести ндо зметить, что все это говорится вполголос, дже тише, с учетом, что общий коридор рядом.

- Если в тот рз тебе покзлось что-нибудь обидное в моих словх, ты меня прости. Я не хотел тебя обижть.

- Вот то-то и обидно, что дже не хотел!

- Просто я плохо воспринимю некоторые новшеств, кк все стрые люди. А я совсем уж, видно, отживший...

- Черт с дв, отживший!.. - Дергя от рздржения то одним, то другим плечом, Ктя мечется по дигонли взд и вперед по комнте, тк круто поворчивясь в углх, будто ждет, что кто-то н нее нбросится сзди. Сейчс уже, пожлуй, у нее нет гоночной мшины - это просто Ктьк, только рзобиження, рзозлення, кк десять тысяч Ктек. Просто бешеня. - Это вполне точно! - выкрикивет он приглушенным голосом то из левого, то из првого угл. - У тебя ко мне ненвисть! Тлел, тлел и... выпрыгнул!.. Господи! Чужие, рвнодушные люди, кого я дже видел в первый рз, рдовлись з меня. Поздрвляли! Смые простые, рядовые зрители... Дже ткие... Ну, тебе невжно... Кто смотрел передчу, почему-то всем было интересно и приятно, нрвилось всем, ты меня взял и подкосил! Это невжно, что ты не прв, я это зню, ты в меня впустил, или кк это нзывется, червяк сомнения! Я в себя, может быть, перестл верить! Ты меня уверенности лишил!

- У тебя еще остлось, детк. Н двоих.

- Ах, дже н двоих? Точно подсчитно?

- Д нет, я хочу скзть только: больше дже, чем необходимо, вот и все.

Ктя вдруг подходит к дивну и сдится, томно откинувшись н спинку. Зкидывет ногу н ногу... Говорит с медлительной рссудительностью, хотя все еще кипит:

- Мне просто чисто психологически... я хочу осознть, то есть освоить... и понять... Кк может человек, пускй смый рвнодушный к другому, пускй который нисколько не увжет и никого ни кпельки... не привязн дже, это пожлуйст, это его дело, но зчем у него презрение, ненвисть зчем? З что? З что меня?.. З что другого стрться в смое больное место? Что это з удовольствие?.. Никто мне ничего плохого! Все ко мне хорошо, ты одним тем рзговором хотел все зтоптть, убить... Кк-нибудь угне... сти! Ну вогнть меня в ничтожество, в пустышку!.. Ну? Теперь тебе легко молчть - свое дело сделл!

Теперь он, кжется, все выплеснул и, нверное, вот-вот уйдет. Пок он буянит, в комнте все-тки полно жизни, уйдет - тут точно чсы остновятся, перестнут тикть, и мы остнемся недине - я и моя стря комнт. Последняя моя комнт.

- Не обрщй ты внимния. Я дже не помню, что я тебе нговорил... Ну, мне почему-то неловко з тебя... покзлось.

- Непрвд! Неловко! Ты скзл хуже! Я никому... никого не просил, никому не позволю з меня крснеть!

Он, подскочив н месте, топет ногой и опять откидывется н спинку. И дже глз нполовину прикрывет.

- Никто не отнимет у тебя прв крснеть з себя. Это прво кждого человек. Не все умеют только им пользовться... Я просто чего-то очень другого ожидл. Вот мне и покзлось кк-то уж очень нескромно. Но, нверное, это тк принято, что с меня спршивть, я и телевизор-то смотрю рз в неделю у Жнны. Я стрый человек, "не в курсе сегодняшних вопросов", кк про меня говорят...

- Витлий Витльич говорит, д. Но ты вообржешь, что ты сейчс прибедняешься, это и н смом деле тк оно и есть: ты действительно не в курсе!

Он всккивет, оживленно рзглживет лдонями короткую юбчонку.

- В общем, все ясно. - И очень любезным голоском: - Тк тебе, может быть, что-нибудь нужно помочь, принести?.. А чье дежурство сегодня? Я могу полы вымыть. Пожлуйст!

- Все хорошо, спсибо, ты можешь идти со спокойной совестью.

- А з кефиром сходить?.. А-... принесл? Знчит, все в порядке? Тогд я пошл.

- Счстливо тебе.

- И тебе счстливо... Ну тк... Вот я ухожу... Вот сейчс... - Он, деловито хмурясь, осмтривется по сторонм рссеянным взглядом, чего-то ждет. - Ну, кжется, все?.. Тогд я пошл... Я еще зйду тебя проведть, лдно?.. Ну, все...

Он уходит, я слушю ее шги по коридору. Они звонко щелкют, удляясь. Открылсь и зхлопнулсь дверь н лестницу, я сижу не шевелясь, не думя, не оглядывясь, жду, пок перестнет тк стучть сердце, торопиться мне больше некуд. Я дже не слышу ее возврщющихся шгов. Рзом отворяется дверь, и снов появляется Ктя. По ее виду срзу я понимю, что хорошего ничего не случилось.

- Рзговор получился ккой-то... я желю без эмоций, чего-то конкретного. Может быть, мне объяснит? (Он тк и говорит: "объяснит".) По порядку!

Я нехотя собирюсь с мыслями. Что-нибудь смягчть, уступть - не поможет; дже если бы я попробовл, он не поверит, мы хорошо друг друг знем.

- По порядку. Хорошо. Жнн постучл ко мне: "Скорей-скорей, Ктю покзывют!" Я вхожу и вижу н экрне - вы все сидите в креслх вокруг столик и рдостно улыбетесь, кк именинники...

- Првильно! Я и рдовлсь! Мне козой сккть хотелось, если желют знть! А это нельзя? Плохо?

- Козой? Хорошо. Без телевизор. Вы сидели, сияли и сми себе, то есть друг другу, по очереди говорили, ккие вы тлнтливые и кк вы довольны тем, что сделли...

- Непрвд, непрвд!.. Я тк не говорил.

- Я только про тебя, н других мне, в общем, нплевть. Ты трогтельно зпинлсь от нплыв волнующих чувств, от смущения, которого не испытывл, тк кк весь текст, именно дже с этими трогтельными зпинкми, выучил дом. Кк бы борясь с зстенчивостью, мешющей тебе открывть глубоко зтенные чувств, нивно моргя подклеенными ресницми, ты сообщил нм, ккой змечтельно тонкий и глубокий мстер тот мордстый, что сидел с тобой рядом, и кк ты блгодрн ему, что без его руководств тебе бы нипочем не создть ткого змечтельного обрз.

- Я не говорил "змечтельного"!

- Но ведь это подрзумевется, инче з что же тебе было его тк блгодрить? Д я ведь не зписывл слов-это просто мое впечтление. Неловко мне з тебя было, и все.

- Ты скзл, что тебе хотелось протянуть руку и вытщить меня с экрн в комнту. З уши.

- Я не говорил: з уши. Просто вытщить... Подумй! Ну, фильм... А вдруг он окжется смый обыкновенный и дже не очень удчный, вы уже собрлись, восхищетесь собой и прзднуете.

- Мы все повторяли, что фильм выйдет н экрн и тогд уж дело зрителя будет судить ншу рботу! Ты не слыхл?

- Слов!.. Нет, все рвно получилось у вс, кк если бы в опере еще до нчл спекткля певцы вышли и стл рсклнивться и принимть цветы, прежде чем зрители в зле услышли хоть одну пропетую ими нотку. А тм принято почему-то рньше спеть, потом уже ждть, будут хлопть или нет.

Мы молчим некоторое время, потом Ктя здумчиво произносит в воздух:

- Сколько яду бывет в людях... Тк дже легче... Могу тебя обрдовть, моя лучшя подруг Стэлк вполне с тобой солидрн. От звисти, что ее не взяли снимться.

- Ну вот. Меня тоже не взяли.

- Лдно, все выяснено: я очумеля от мелкого успех хвстунишк, ззнйк, нхлк...

- Нет, нет... нет!

- Кк же тк?

- Ни то, ни другое, ни третье. Всего этого еще очень понемножку звелось, и я побивюсь, кк бы не пошло рзрстться.

- О-о, это противное зрелище, ндо других от него избвить... Придется кк-нибудь рзрстться н свободе, смой...

Вот теперь уж дверь хлопет по-нстоящему.

История с телевизором, конечно, не причин всему. Но и не "последняя кпля". Скорее, последний ушт, плюхнутый в полное корыто, после чего мыльня вод плещет н ноги прчке и рзливется мутными лужми по всему полу.

Все, все это не глвное. Глвное - это то, что ей нужно было и хотелось уйти. Просто молодые всегд уходят от стрых. Дже если остются около них. Чудом ндо считть другое: что мы тк долго и тк хорошо были вместе. Чудо, что это тянулось столько лет. А конец - всегд есть конец.

Долгое время спустя в дверь скребется Жнн. Испугнным шепотом, полня сочувствия, спршивет:

- Он ушл? - то есть совсем ушл, хочет он скзть. Я кивю, и он понимет и еще что-то спршивет, я не слушю, отвечю:

- Все првильно... Тяжело? Стрнный вопрос. Д. Я кк рз об этом думю: почему-то нстоящую цену всего дорогого в жизни мы узнем, только теряя его. Кк будто ндо, чтоб это у тебя отняли, взяли из рук и положили отдельно от тебя н ккие-то весы. И только тогд узнешь, сколько это весило - то, что было в твоих рукх. А пок это с тобой - оно кк бы в тебе, отдельно не взвесишь, првд?

Этой ночью я лежу в постели с новым ощущением ккой-то невольно доствшейся свободы, одн в зтишье, в полной звершенности моей зкончившейся жизни.

Это совсем не ознчет, что я собирюсь звтр помереть. Или, скжем, прохныкть остток жизни. Вовсе нет. Просто я способн трезво отдть себе отчет вот в кком простом обстоятельстве: прошл моя жизнь.

Секундня стрелк моей жизни с постоянно трепещущими н ее кончике событиями, крутыми переломми, неожиднными ктстрофми - эт сумсшедшя стрелк, тк неотступно своими торопливыми толчкми всегд мчвшяся у меня перед глзми, больше не нужн для измерения дней моих и дел.

Ккие уж секунды! Теперь мне хвтит неторопливо оторвнного листк клендря н стенке.

Полня шпк лотерейных билетиков с предскзниями судьбы н кждый день - некогд свернутых в тугие, ткие волшебно-згдочные трубочки теперь пуст. Билетики рзвернуты, рспрвлены, прочитны. Все до единого. Все уже исполнилось. Стло достоверным. Кк прогноз погоды н прошлый год...

Все с тем же неясным удивлением человек, проснувшегося совсем не тм, где зснул, я вижу ночную комнту, квдрт свет от уличного фонря н потолке, полку с книгми, Ктин дивн и шкфчик, стрый, стринный приемник, грдероб, отгорживющий нс от общего коридор, и вижу себя в этой комнте тоже новыми ккими-то глзми, и мне хочется спросить: кто я? Кк я сюд попл? И я оглядывюсь. С зкрытыми глзми. Моя смя обыкновення жизнь, без великих дел и взлетов, мне сейчс предствляется бесконечно длинным путем через ккую-то кменистую рвнину с зрослями, которую мне видно теперь, в конце пути, с пригорк или нчинющегося подъем, что ли.

Я лежу и думю ночью в полутьме, и потому, нверное, мне и рвнин предствляется кк будто в сумеркх, когд виден стновится тлеющий свет дже смых дльних, полупотухших костров покинутых стоянок н долгом пути. Длиння, неровня цепочк оствленных стоянок около костров, обогреввших в дльние годы нс. Не меня - нс - всех моих милых, всех, кто были моими и были милыми, и потом умерли или ушли, для меня остлись нвсегд у этих тлеющих еще костров, излучющих тепло, к которому тянутся мои руки.

Только не ндо думть о том, что было сегодня, вчер. Подльше, подльше ндо, ведь ндо все вспомнить: кто я? Откуд? И кк я сюд попл, в эту комнту. Остлсь тут одн.

Я тихонько повторяю: Сньк... Сньк... - зову себя из прошлого.

Д, когд-то н свете был деревенскя девчонк Сньк - мленькя, белобрыся зик.

Эт девчонк и был я. Неужели я? А может быть, тк получилось, что просто я откуд-то много чего зню про эту девчонку?

Но все-тки считется, что это был я.

Нверное, тк оно и есть. Но ведь Сньки все рвно двным-двно нет. Нигде нет. Ее не существует. Только в моей пмяти я вижу ее стрнным, двойным взглядом: зню, что Сньк делл, видел, думл. И одновременно вижу ее со стороны - издлек, из "сегодня"...

Роду своего я совсем не зню. Неинтересно было прежде узнвть, потом и спросить стло не у кого.

Дже мть не могу вспомнить, только голос помню, дже не голос, кк он меня откуд-то издли звл, я дурчилсь, прятлсь, не откликясь.

Глвный человек моего детств был дедушк Вся, уже совсем н склоне своей жизни вдруг появившийся снов в деревне в ншей зпустелой избе, где, кроме меня, никого в живых не оствлось, после того кк ббушку увезли хоронить.

Мы с ним стли жить вдвоем, не помню когд, мне кзлось, что всегд тк и было; мы с дедом Всей - вся семья. Еще был сестр Нюрк, д т в городе, тк что ее будто и вовсе у нс нет.

Дед Вся был громдный и еще сильный, но полуслепой, и потому, нверное, мы все время проводили вместе и он все рсскзывл мне, вспоминл и, стрнное дело, смеялся нд собой, не жлобился, вспоминя ушедшее, дже мою умершую ббушку, которую он стршно любил. Он кк будто только рдовлся, что он был ткой чудной д молоденькой, что тк все хорошо было когд-то и см он добился исполнения своего несбыточного мечтния сколько лет плвл н волжских буксирх мшинистом. Последним был "Мурвей", и с него-то ему пришлось сойти н берег - из-з плохого зрения.

В деревне он был уже не рботник, и мы всё придумывли, кк быть дльше? И вот в то последнее нше с ним счстливое лето удлось ему в конторе, можно скзть обмнным обрзом, нняться бхчу сторожить, он дорогу-то под ногми плохо видел: через тени ноги поднимет - переступить, об корни зпинется...

См он ничего укрулить, конечно, не мог, но кое-кк скрывл этот свой недостток при содействии двух собчонок, кк он см выржлся.

Степк и был псенок рсторопный, звонкий, злой, кк чертенок, веселый, лсковый, и неусыпный. Стоило кому-нибудь только подступить к дльнему крю бхчи, Степк весь срзу зкипл, кк котелок н огне, от негодовния и мчлся сломя голову рзбирться, что тм случилось, д с яростью ткой, будто это у него прямо изо рт собственный его последний рбуз вырывют!

А я был вроде второй собчонки, мне тогд лет шесть-семь было, что ли, - хитро помогл деду скрывть его предтельскую полуслепоту. Всегд вовремя, незметно поворчивл дед лицом туд, откуд грозил опсность дыням и рбузм, подскзывл, кто тм появился - девки ли, ребят. И дед Вся сейчс же поднимлся во весь свой могучий рост и кричл в ту сторону, хотя ничего не видел, грозно помхивя посошком, то и берднкой для острстки.

Но это было еще смое легкое. Трудное, дже очень опсное для дед было, когд приходилось ему з чем-нибудь ходить в контору или вообще н люди. Но и тут я его выручл, помогл скрывть слепоту, цеплялсь, вроде пугливо, деду Все з руку или штнину, н смом-то деле это я его вел и остнвливл, где ндо, и н ступеньки незметно помогл взойти, и все с тким дуршливым видом, чтоб со стороны всем кзлось: вот уж истинно дурочк деревенскя, до чего з стрик цепляется, без него шгу ступить боится.

Потом это все рзоблчилось и рухнуло, но то лето было у нс счстливое, и дед Вся, точно чувствовл, что хорошее недолго протянется, все вспоминл про свою стрину: кк это удивительно у него получилось в жизни. Был он когд-то деревенским, жил в бтркх, потом выбился н фбрику, потом плвл дже н волжских буксирх...

Мльчишки деревенские появлялись в сумеркх у костр с нворовнной кртошкой з пзухой и до ночи просиживли, слушли нвострив уши, не хуже Степки, тем более что рсскзы дед Вси чще всего для ребят были смые неподходящие.

Степк сидел скособочившись, обязтельно привливлся ко мне лохмтым плечом, и дед Вся, не отводя глз от костр, - нверное, свет рдовл его гснущие глз, - что-нибудь неторопливо говорил. Особенно чсто повторял двно сложившийся, любимый свой рсскз, кк это в молодости он ни з что не хотел жениться до тех смых пор, пок вдруг не женился н шльной пучеглзой девчонке, кк это ни смешно, окзвшейся потом моей ббушкой.

"...Еще при котором-то цре было, - с усмешкой нчинл дед Вся, - не припомню только, при котором, не то при предпоследнем или, скорей всего, при смом последнем.

В кком году по клендрю, тоже неточно помню. Но споги у меня уже были. Споги в том году я себе купил! Появились у меня споги - первые в жизни. И по этому случю все дороги передо мной рзом открылись.

Без спог я в город-то совестился дже зходить, не говоря уж про гулянье. Тк, существовл кк-то при фбрике, в рбочих кзрмх. Рзве тк где-нибудь по овргм от скуки побродишь другой рз.

Был у меня тм приятель и отчсти покровитель, нсчет тонкостей городской фбричной жизни, - Монхов. Я ему тоже покровитель был возьмется его кто-нибудь бить, он меня кричит. Я здоровый был. Дже очень. Что было, то было, гордиться нечем, не я себя тким здумл - родители родили.

Монхов моих спог едв дождлся, вот нконец-то мы вместе можем с ним идти з Кудрявую рощу н згородный гулянный луг. Монхов тм кк рыб в воде, я ни души не зню. И не для всякой компнии я пригодный человек. С восьми лет хорошо грмотный, сколько клендрей, книжонок, и глупых, и всяких, перечел, все-тки с первого взгляд видть - недвний деревенский. И в кбк меня не зтщишь. Хрктер упрямый. И к тому еще: во мне зтен мечт, и людям это немножко зметно и стрнно. Вдобвок Монхов недоверчиво змечл и все диву двлся - неужто это првд, что я девок сторонюсь?

Првд, сторонюсь. См не рд, приходится, потому что от этого дел при моем хрктере - смое лучшее сторониться.

В деревне бывло - нчнем мы с ккой-нибудь девчонкой пересмеивться, снежкми перекидывться, локтями толкться, и все у нс очень весело, пок не зигремся. И вдруг я змечю, что он мне уже чем-то мил, д и я ей мил. И кк только он мне попрвится, у меня является к ней ккое-то глупое сочувствие.

К чему это оно - я см не зню, и вовсе я ему не рд, однко нчиню ее жлеть. И чем он мне милей кжется, тем мне ее все жльче стновится. Прямо горе!

Ткя досд возьмет, см себя готов кулком по бшке долбнуть и ругю себя, потому что совершенно не желю я никого жлеть! Тьфу ты! Д рз он см себя не жлеет, чего ж мне-то?

Но ничего не помогет, поделть с собой ничего не могу: рз упустил эту жлость - ничем ее не уймешь. Здумлся, что с ней дльше будет? Д куд он пойдет, куд денется, дурочк? Д вдруг ей горевть и плкть придется? - считй, пропло твое дело, будь оно все проклято, нечего тебе делть н этом месте, все веселье кончилось, хвтй шпку, спсйся кто может и не оглядывйся...

Тк вот, мой опытный покровитель, этот Монхов, приводит меня н гулянье.

Луг громдный, зеленый, с мельницми н высоком берегу Волги, в одной стороне лрьки-плтки, в другой крусель вертится с музыкой, со звонкми, брбн бухет, флжки-ленточки летят, девки визжт, и весь луг смым рзноцветным нродом злит, и этот нрод по лугу толпми крутится, кк вод в водовороте.

У Монхов тут зведено знкомство, и он прямо ведет меня к мельнице. Гляжу, девк его поджидет: крсвиц, кос в руку толщиной, румянец блюдцми во всю щеку, в срфне ей, похоже, н все стороны тесновто. И с ней, кк это бывет при крсвице, ккя-то ее подружк, худшенькя.

И вот нчинется нше гулянье. Монхов подхвтывет крсвицу, н мою долю, вот уж удружил Монхов, остется черненькя худышк. Горе невелико, обижться не приходится - Монхово знкомство.

Идем, прогуливемся, молчим, друг н друг косимся - рзглядеть стремся.

Хотя смотреть не н что: фигуры никкой нет, лобик глденький, плточек стирный, подлинялый - это все еще ничего бы, но глз! Чересчур большущие глз. Личико худенькое, невидное, и вдруг к нему ткие глз непомерные! Из-з них и лиц не видть. Дже объяснить трудно: будто шл-шл, нткнулсь н что-то, ужсно удивилсь, д тк при своем удивлении и остлсь, смотрит, глз рскрыв.

Удружил Монхов. Однко себя ронять не хочется, вижу, он своей берет н две копеечки семечек. Я поглядел-поглядел. Тоже взял н две. И опять ходим кругми по лугу, чего ходим, неизвестно. Ну и гулянье...

Вокруг крусельки згородк, толп, нвлившись, стоит, любуется. И мы подошли, кое-кк протиснулись посмотреть, ух ты, Монхов-то со своей н крусели мимо нс летют. Он н лошдке верхом, он боком сидит, н льву с кудрявой гривой, и кждый рз, мимо нс пролетя, взвизгивет покзывет, до чего у ней дух зхвтывет. Взвизгнет и тк плточком крсным взмхнет, вроде нс з собой зовет.

Зови-зови, думю, не н того нпл, деньгми бросться, ндпись-то вон он: пять копеек с человек.

Сию минуту, думю, моя крсотк попросится проктиться. Может, у них это тк сговорено меж собой, но это уж извините, дурков нету. Стою и усмехюсь, спокойно дожидюсь, когд эт вся ерунд кончится, и вдруг змечю: моя тоже своим блеклым плточком взмхивет в ответ и кивет, смеется.

Бтюшки мои, д, никк, это он рдуется! Это он тк веселится, что вот и ей с крусели плточком мшут. И ничего-то он от этого прздник не ожидет, кроме удовольствия в толпе постоять и поглзеть. И в мыслях у нее нет, чтоб кого-нибудь попросить... Ах, медведь тебя погрызи, вот попл!

Ужсно он изумилсь, дже понял не срзу, когд я ее з руку взял и через толпу потщил к проходу, где крусельщик деньги з вход отбирет.

Уселись мы, и стли нс вертеть, мне и смешно, и н свою глупость досдно. Ну что ж, думю, пускй, не инче ведь кк в первый и в последний рз, пускй, рз тк вышло. Хоть вспомнит после, у себя в деревне сидя, что н льву ктлсь.

Слезем мы при остновке, и он незметно своему льву к деревянной его морде лсково притронулсь, будто поглдил. Девчонк!

Продолжется дльше нше гулянье. Топчемся, рзговривем кое-чего: кто откуд и тому подобное, он нзывет свое село, и я сообржю, что это длеко что-то.

- Не тк длеко, - говорит, - у нс считется четырндцть верст по дороге.

- И это вы сюд з столько верст топете?

- Ох нет, мы очень просто н лодке вниз по реке, нм по течению.

- А обртно кк?

- Обртно?.. Ничего и обртно, мы привычные.

Берет мою руку и стискивет. Д, видно, привычные.

Опять мы с Монховым сходимся. Он уже рзгорячился, сияет кк медный смовр.

- Пошли, не отствй, - нс з собой мнит.

И окзывемся мы у плтки прянишник. Вот куд нс зтянуло. Этого мне не хвтло.

Рзложено тм пряников, кких только нету! Ковриги громдные под нзвнием "Московскя мостовя", все в шишечкх, вроде пряничных булыжников. Фигуры рзные, темные медовые, розовые схрные и мятные белые в виде лошдок, мужичков или брыни с зонтиком - по пять, по шесть, по восемь копеек фигурочк, один н верхней полке, больше для вывески, фунт три весом - Георгий Победоносец н коне змея протыкет пикой - сорок копеек! Ну и пряничек, кто спросит, только фыркнут в кулк и отходят.

Мы все это осмотрели и пошли дльше, и, кк нзло, эт плтк нм все стл по дороге попдться...

Рз пять мимо идем, и нрод своим точением нс еще поближе подтлкивет, все тянутся поглядеть. И он глядит.

И дергет меня черт зчем-то спросить, с глупой нсмешкой.

- Ты что? - говорю. - Больно пряники любишь?

- Пряники?.. А ничего...

- Что з "ничего". Которые тебе нрвятся, ккие из всех, по-твоему, лучше?

- Которые нрвятся? Д и не зню, прво... Вот эти, пожлуй, лошдки белые, всех крсивей, й нет?

- Првильно, - говорю, - крсивые лошдки.

Дурк и тот догдется, что н вкус он их не пробовл. Ну и что? А мне почему-то з нее делется до того обидно, что я прямо шесть копеек своих отдю прянишнику - выбирй себе лошдку, он сперв своими удивленными глзми н меня взглядывет и еще пуще изумляется, потом нерешительно тянется рукой: "Вот эту можно?" Прянишник говорит: "Бери, не бойся!"

Немного погодя я спршивю:

- Чего это ты н него любуешься, не ешь? Ты ешь!

- А погожу. В ткой теснотище и не рсчувствуешь. Отойдем к сторонке, тогд.

Прошли через рощу, сбежли н дно оврг, вскрбклись нверх и сели в черемухх, в ромшкх н высоком обрыве нд Волгой.

Тут ветерок, у нс по ногм кузнечики скчут, птички торопятся, пересвистывются, н той стороне луговой - все ровно-зелено, куд глз хвтет. По Волге буксир длинные плоты тщит с избушкой, еле ползет... Пр столбиком взлетет из трубы и уже двно рстял, тогд гудок до нс доносится, хриптый, кк от нтуги, ему плоты трудно тщить. А из-з поворот ему нвстречу - пссжирский, розовый подет гудок в ответ, густой, крсивый.

И нм сверху, кк птицм, все видно и кжется все это кк игрушечное.

Нтоптлись мы, устли с смого утр от всей пестроты, от солнц дже до ккого-то пустого приятного в голове кружения. День, что ли, ткой длинный был или уж очень з зиму нсиделся я без спог - все при фбрике, без тихого рзговор, теперь уж не зню, и ккими словми, не помню, кк-то смо собой мне легко рсскзлось, при чужой этой девчонке, чего другим не рсскзывл, - ккя во мне мечт, или стремление жизни. А в ту пору я много лет стремился ккими угодно трудми пробить себе путь, сделться мшинистом при провой молотилке. Вот именно при молотилке, и больше мне ничего и во сне не снится, снится громдное поле, скошенное, и синее небо нд ним. По смой середине этого поля стоит молотилк, стучит, ббы снопы подют, возы еще подвозят, полов метелью несется, сует, шум чисто срженье, и всему этому делу мой провик дет свою силу, и в смой точке нхожусь н своем месте я, эт чугуння громдин из всех людей одного меня признет и слушется, я один понимю, чего он требует...

А эт моя слушет и только пришептывет: "Д... д..." - будто понимет. Жмурится н солнце зходное, мленькими кусочкми от лошдки откусывет и шепчет: "Д... д..."

Молотилку эту я еще дом у помещик видел, и тем моя судьб решилсь, и хотя потом я и н стнцию ходил, видел поезд и провозы, мне они покзлись ни к чему. Действительно, ктится мшин, куд рельсы уложены, тянет, крюком зцепивши, вгоны. Из окошек рожи выглядывют. Едут. А зчем? Ну, туд поехли, лдно, может, и првд вдруг зндобилось. Пускй. Нет, гляжу, и в обртную сторону провоз ткие смые вгоны тщит, нрод обртно едет. Не было бы этого провоз, они, скорей всего, сидели бы дом, что-нибудь делли, не мотлись взд-нзд. Семь рз подумли бы, прежде чем в дорогу пускться. Ккое может быть срвнение с молотилкой? Сноп в нее зкинь - из нее чистое зерно ручьем бежит прямо в мешок. Вот это уж чудо и действительня польз людям. Не то что в будке н колесх у окошечк сидеть, щеку кулком подперевши!.. Что, скжешь, непрвду говорю?

"Д... д... - жмурится, с лдони пряничные крошки подбирет и шепчет: - ...Д... д..."

И тут опять я понимю вдруг то, чего я вовсе понимть не желю: сидит н трве рядом со мной эт ккя-то мухрышечк невидня, языком крошки подбирет с лдони, слушет меня, улыбется, кк спросонья, и вот почему-то видно, что счстлив он до себя збвения.

И от этого я змечю - подступет мне прямо к горлу окяння моя жлостность. Будто не то я ее подло обмнул, не то собирюсь. Знчит, дело очень плохо - не инче, он мне уже чем-то знрвилсь. А чем? Чего ншел, скжите, пожлуйст!

Облк плывут, солнце сдится з рекой, з лугми - нм сверху н все стороны просторно видно, где еще свет светит, где тень ложится, где в длекой дли полоской дождик идет.

- До чего же эти пряники умеют слдкие делть. Губы облизывю, все слдко и мятой пхнет. Првд?

Потянулсь ко мне, приоткрыл губы и дохнул.

Ну, првд, окзлось, мятой. И слдкие...

Н следующее воскресенье Монхов меня стыдит, удивляется и н смех подымет, почему я не желю идти н этот гулянный луг. Охмурил девку д и к сторонке? Тк чего ты испуглся больно скоро? Ай д Вся! И тому подобное.

Я ему ничего не объясняю, стрюсь, для вид, бодро усмехться себе н уме, ложусь н койку, босые ноги н стенку здирю и нблюдю, кк шевелятся у меня пльцы. Споги нчищенные стоят у изголовья, пропдют ззря.

К вечеру ребят в кзрму собирются, и Монхов приходит - я все н койке лежу, пльцми шевелю.

- Ну кк, сосчитть поспел?

- Уж совсем было счел, д вот ты меня опять сбил.

- Нчинй снчл. Прочк очень из вс приятня: один пльцы считет, другя около мельницы дотемн простоял.

- Д ну?.. А кто ей велит? Шл бы домой.

- Д отчсти верно. Хотя если б и зхотел, тк и то трудно. Лодк у них общя. Ты лодку-то ихнюю видел? Ну - то-то. Брж бржой. Ноев ковчег. Четыре девки выгребют, еще пятеро нпеременки ждут. Весл полпуд кждое. И кк это они могут, и кк еще до другого рз живы остются удивительно.

Опять воскресенье приходит, и Монхов пуще меня увлекет вместе идти.

- Д чего ты, дикий человек, боишься-то? Чего зробел?

Я-то зню, чего боюсь, д молчу, лежу, нсильно себя н койке удерживю - еле держу.

Вечером Монхов возврщется веселый и опять меня бодрит:

- Ты в толк возьми: не ты первый, но он последняя. Нсильно тебя под венец не потщит - некому! Д и жених ты уж очень незвидный, смыться всегд успеешь. Тк и будешь в кзрме вляться? Довляешъся, под тобой плесень зведется. Имей в виду, это только одним кончится: зпьешь мертвую. С здумчивыми обязтельно тк кончется. И ты еще, дурк, здоровый кк бык, нпьешься, сейчс кого-нибудь и пришибешь и прямой дорогой пойдешь цепочкми позвнивть по Сибирскому тркту...

Однжды является Монхов с гулянья рньше времени с подбитой мордой, рубх от ворот до голого пуз рзорвн, он ее осторожно стскивет, сдится н койку со вздохом, ее н все стороны вертит, рсклдывет, прикидывет, можно ли починить.

- Ты рожу сперв бы помочил, - говорю, - гляди, глз зплывет.

- Морд см зживет, рубх не срстется, и кк ему помогло еще нискось рзодрть, пропл рубх, ей-богу, пропл. А все ты виновт, что тебя со мной не было, - вместе мы бы сми их изорвли в клочки.

- Кого их-то? Из-з чего у вс вышло?

- Д пес их знет... Скушно стло, тут ккие-то... - и зсмеялся. Ккие-то ккие, ккие - мы и не рзглядели... Слышь, твоя крсвиц, до чего, однко, он нстырня - ведь опять у мельницы тебя дожидется.

- Непрвд?

А прошлые дв воскресенья подряд ее не было, и я уверился, что больше не будет. И успокоился. До того успокоился, ткя тоск сделлсь, что я дже н луг ходил, издли н мельницу смотрел, вокруг крусели прошел нету ее, очень хорошо, я своего добился, и до того мне от этого весело, будто у меня кошелек вытщили.

- Сто-ит! - говорит Монхов. - Уж не я один, ее многие приметили. Кк же нет? Стоит все н одном месте. Которые гуляющие повеселей нрочно подходят, кричт: стой, никуд не отлучйся, ххль твой просил передть: к мсленой будет обязтельно! - и - х-х-х!

Другой рз кружком окружт: ты что, мельник стережешь? Ребят, не видел кто, куд мельник сбежл?.. А он обернется, н них же усмехнется и отворчивется, смотрит опять в свою сторону... Аг, з споги схвтился? Поди сходи см погляди... В крйнем случе поступи, кк блгородный квлер, скжи, что тебя в солдты збрли или уезжешь н Блкн, тк он хоть мельницу-то в покое оствит...

Зхожу я н луг в обход, совсем с другого крю, в голове у меня никкой ясной мысли нет, однко иду.

Дождлся немножко знкомой компнии своих фбричных, пристл к ним. Идем, делем круг, и, згородившись этой компнией, я из-з нее, кк из-з кустов, выглядывю осторожно очень издли и вижу - стоит он у мельницы и смотрит прямо в меня.

- Чтой-то, молодой человек, с вми? - мне говорит девк, которя рядом. - Больно невпопд говорить стли? Язык у вс зплетется?

Еще немножко он потерпел рядом со мной и не выдержл:

- Еще не легче! Н глдком месте спотыкется! Еще и меня уронит, к свиньям тких квлеров! - фыркнул, отвернулсь, отошл, и я остлся посреди чистого мест один.

Повернулся я, зубы стиснул и зшгл нпрямик к мельнице. А он - в точности кк Монхов говорил: локти рукми сцепил, вся сжлсь, стоит, ждет.

Подошел я очень бодро, что говорить, не нйду.

- Здрвствуй!

- Здрвствуйте!

- Ты что это стоишь? Все тк и будешь стоять?.. Ну, стой, стой, дело твое.

- Я и тк стою.

- Ах, стоишь?.. Ну-ну... А для чего ты стоишь? Смотришь для чего, будто впилсь? Это зчем?

- Любуюсь, кк это вы гуляете.

- Хорошо гулянье... Ты тк любому гулянье перепортишь.

- Это не я, Вся, это вш же собствення совесть вм все портит.

Подумть только: совесть! Досдно мне слушть или нет! Ну, при чем тут совесть, когд я ничего худого не сделл? Убил я кого? Укрл? Обмнул?.. Но я свою досду сдерживю, потому что зню свой хрктер.

- Ты, - говорю, - пойми, ведь ты не кого-нибудь, смое себя стрмишь. Ведь нд тобой люди смеются, неужто ты см не видишь, не змечешь. Людям из себя посмешище устривешь?

- Очень я это змечю, Вся... А з посмешище я вм еще припомню.

Я сперв и не обртил внимния н эти ее слов и все стрюсь с ней построже, врзумить, хотя без грубости, - до чего это несурзно ей тк себя вести, и тк длее, и тк еще длее, все я говорю, говорю и нконец змечю - смотрит он н меня, смотрит светлым взглядом, слушть меня вовсе не слушет. То есть вроде бы и слушет, но будто от меня к ней не врзумительное рссуждение доносится, , нпример, приятное жужжние или дудочки гудение, и он со своим удовольствием эти звуки слушет.

У меня все мысли и рсплесклись.

- Неужто же тебе смой-то не ндоело?

- Что?.. Нет, Вся, мне н вс глядеть во всю жизнь никогд не ндоест!

- Опомнись! Не про то ты говоришь!.. Ты что, людей не знешь? Люди-то, они знешь ккой нрод! Они ведь бог знет что вообрзить могут!

- Ну и пускй про нс чего хотят вообржют!

- Д ты дурочк или мленькя? Про кких про нс: про тебя думют, нд тобой нсмехются.

- Кк же про меня?.. Неужто вы? Неужто от меня откзывться?.. Ой, до чего вм, нверное, дже совестно сейчс тк говорить!.. Ой!.. - З голову схвтилсь, того гляди во весь голос звоет.

- Опомнись! - кричу ей. - Опомнись поскорей, змолчи.

Возможно, я при этом от досды ногой притопнул. Возможно. Не помню, но зметил. Только вижу, он пльцем н мою ногу покзывет, плец у нее дрожит, но сквозь слезы очень явственно выговривет:

- А это я тоже вм припомню, кк вы спогом! Сми от меня откзться... откзться здумли, н меня же бессовестно спожищем топете!

Я опять других слов не нйду, свое кричу:

- Опомнись! От чего мне откзывться-то? Ведь не было же у нс с тобой ничего, д люди-то, они ккой нрод?..

Он прямо поштнулсь дже, рукми всплескл.

- Не было?.. Отрекетесь? Чужие мы, знчит, теперь, д? Чужие!

- Ох, д не про то я тебе: чужие - не чужие!.. Я тебе про поведение... нсчет, нпример, чтоб у мельницы стоять!.. Тьфу, д ты понимешь ли, про что рзговор у нс идет?..

- А про что? Ну, может, не понимю...

- Про что нрод думет!.. Ну?.. Люди-то про то только думют: было промеж нс с тобой что или не было! Вот о чем, понял?

Он прямо со стоном н землю тк и сел:

- О-ой... ну, понял я нконец, про что вы меня тк упрекете... Понял я... Ну, не было.

Схвтилсь лдонями, лицо стиснул со всех сил, слезы между пльцев бегут. Сидит н земле. Безутешно со стороны н сторону кчется.

- Не было... Понял!.. Ну д, не было, я же сознюся... Вот вы чего, знчит, добивлись, ну, сознюсь: не было!..

- Ну вот, рз см же ты сознешь...

- Д-!.. - ревет в голос. - Созню!.. Добились!.. Теперь можете отректься от меня, д?.. Бессовестно!.. Кк будто это я, что ли, виновт, что не было? Все одн я, д?.. Я, я?.. По совести скжите!..

- Очнись-опомнись! Ты только прислушйся! Тебе смой-то слышно, что ты ткое говоришь? Доносится до тебя хоть издля?

Он головой мотет.

- Не слышу ничего и слушть больше нечего, рз я см же выхожу у вс виновтя и вся жизнь у меня теперь порушился! А?.. - Мне в глз зглянуть стрется, см и не видит ничего, много ли сквозь ткой ливень рзглядишь.

- Кончй только реветь, слышишь?.. Кончй! По совести скзть, ты, скорей всего, пожлуй, и впрвду не виновт. Нет...

Знчит, что-то донеслось до нее: прислушлсь и чуть приутихл.

- Зчем же вы меня, Вся, этими рзговорми мучили?..

- Теперь-то ты можешь слышть?

- Ничего и теперь не могу, кроме кк до чего же вы человек хороший и кк я вс люблю без пмяти.

- Скжешь тоже... Хороший... То мне все что-то припомнить грозишься, то теперь вот хороший... Что ж ты не припоминешь?

- Будет, может, еще время... Зживем, поженимся, тогд, может, и припомню.

- О-о? - говорю. - Тк мы, окзывется, уж жениться собрлись? Это когд же это будет?

- Кк это можно, чтоб я вм нзнчл. Вы, Вся, хозяин. Когд вы скжете, все по-вшему и будет! - Это он мне тк говорит, глз ее непомерные сквозь все слезы, кк сквозь тумн, проясняются. Точно в фонрике з зпотевшим стеклышком свеч еле зтеплилсь и вот тм все ярче пошел огонек рзгорться.

Тихонько подымется он с земли, и вот мы стоим друг против друг, и все слов, худые и добрые, умные и глупые, которые мы говорили друг другу, окзывются больше недействительные, и до того мне делется трудно поддерживть себя рди своего достоинств хоть чуточку погрубей!..

С великим трудом мы и с мест-то сдвинулись и пошли в ккую-то сторону... Молчим, и он идет, ступет рядом со мной, будто до крев нлитую миску с молоком по жердочке через оврг несет и оступиться, рсплескть боится - до того это ей опсливо д рдостно.

- Ну что?.. Пряник тебе купить, что ли?

- Купить.

- Глз бы утерл, ведь ты будто из-под ливня выскочил. Нроду сколько смотрит.

- Очень рд, что смотрит, пускй бы побольше.

Тут взял я у прянишник его Георгия Победоносц, мятного, с смой верхней полки. Окменел он окончтельно, ожидвши дурк, который его решится з сорок копеек купить. Однко дождлся, подсох, но все рзобрть можно, где конь, где змей.

Двинулись мы от плток через всю толпу. Он идет, з меня держится, пряник в обеих рукх несет - точно это ей золотую корону в бриллинтовом футляре подрили.

Идем. И я кк гляну, погляжу н нее сбоку, уж ничего не рзберу: д првд ли когд-то он мне ккой-то худшенькой предствлялсь, может, и глз-то у ней ткие - крше по всему свету не сыщешь?"

Ткие его рсскзы я кк скзку зпоминл и чуть ли не слово в слово выучивл и все понимл, кроме одного: дедушку молодым я без труд себе предствляю: крсивый и добрый и громдный, кк богтырь, вот кк он мог в мою ббушку влюбиться - никк не могл предствить. Ббушк, он и есть ббушк. У ней и зубов-то нет! Нет, нверное, т молоденькя с мятным пряником все-тки ккя-нибудь другя был...

Кончив рсскзывть, дед Вся говорит мне: "Ну, полезй спть", см остется сидеть у костр в темноте летней звездной ночи и, глядя в огонь, все улыбется, и я думю, кому это он?

Я злезю в шлш, тм душно пхнет укропом, сеном, огурцми, я думю: это пхнет сном.

А к зиме, кк пошли первые морозы, нм вовсе нечем стло кормиться, и, не помню кк, мы с дедом Всей все бросили и ушли в город, в Питер, попли совсем в иную, чужую Городскую стрну из своей Деревенской и окзлись тут точно пришлые, ккого-то дикого црств жители, бесприютные, бестолковые, перед всеми виновтые, последние люди. Всё бродили, рсспршивли, дед Вся еще к тому конверт с Нюшкиным дресом сослепу потерял. Тк уж берег, прятл, д и упустил, со стрху потерял, нверное.

Морозы держлись лютые. Достлось морозов з всю жизнь той девчонке Сньке, кк вспомню.

Вот он спит, дедушк неумолимо ее трясет, рстлкивет. Во сне ей было тепло в глухих зрослях мягких, прогретых солнцем лопухов - он тм брхтлсь в обнимку с лохмтой, теплой, весело рычщей собкой, чей-то голос протяжно, с нрстющей тревогой, издлек ее звл, он не слушлсь, и ей это рдостно - не слушться, когд о ней тревожтся, кличут, где-то ждут ее. Нверное, это голос мтери?

Всеми силми он цепляется з сон, хоть помереть бы сию минуту, только бы не просыпться, но ничего не помогет, дед Вся ее подхвтывет под мышки, поднимет, усживет. И он, не успев открыть слипющиеся глз, уже всхлипывет от стрх-отврщения к тому ненвистному миру, в котором, он знет, сейчс вот нсильно очутится.

Зимнее, пустынное темное утро. Ночлежный дом зкрывется, ндо уходить куд хочешь, в промерзлые улицы. Срзу з порогом мороз хвтет з щеки, скоро уже зноют ноги выше колен, потом зболит грудь, спин. И это день только-только нчинется!

Город весь в белых дымх, скрипит от мороз. Уличные фонри еще горят, кк ночью, и еле видны в морозном тумне. Редкие рнние прохожие бегут, пряч лиц от мороз, точно от злой погони.

Трктиры открыты. Счстливые люди туд збегют, и з ними сейчс же зхлопывются, бухя о нмерзший ледяной порог, двери с тяжелыми противовесми, и клубы пр вырывются из тепл н улицу.

Зйти туд можно, только нужно з чй пятчок отдть. У дед Вси пятчок и есть, д тртить очень уж боязно.

Ночной извозчик спит, уронив голову, согнувшись дугой, туго обхвтив себя рукми, длеко спрятнными в рукв; лохмтя, вся беля от инея лошденк не шевелится, тоже низко понурив голову. Их тоже не пускют в тепло.

День только нчинется, до ночи длеко, Сньк уже хнычет с зкрытым ртом, тк ноет в груди, они все куд-то идут, цепляясь друг з друг, куд им присоветовл последний советчик в ночлежке.

Протяжно визжт н поворотх трмви с толсто нмерзшими белыми стеклми; з огрдой железных копий стынут кудрявые от инея деревья ккой-то рощи. Сньк думет: это, нверное, у них тут клдбище ткое обмерзшие сттуи, ккие-то черные чугунные люди поствлены н высоких подствкх, толстыми цепями кругом оцеплены.

Стрнно вспомнить - Сньку в городе решительно ничто не удивляло: соскочил бы железный человек со своей подствки, сел д и поехл н извозчике, - он бы только и подумл: "Аг, вон они кк тут, железные люди, делют..." Тут кк во сне, ничему удивляться не приходится.

Где-то в этом бессмысленном, бесприютном, рскленном стужей чужом мире был Нюшк, сестр, деревенскя живя Нюшк. Ведь все то чудное, стршное, чего вовек не понять, что носило нзвние "город", имело только один смысл: это ткое место, где устроилсь, прижилсь кк-то Нюшк. Только дороги к ней никк не нйти.

Кк-то вдруг увидел. Дом кменный, целя стен чисто-прозрчня: все видно нсквозь. Кругом мороз лютый, люди торопятся, у всех пр изо рт влит, з прозрчной стенкой - лето, зеленя трвк и стоят, рстопырив руки, деревянные люди с усикми, одеты во все новое, господское, и тут же ббы ихние, улыбются, в большущих шляпх все и с зонтикми...

Згляделсь и вдруг обмерл: руки-то пустые! Упустил дедушкину полу, и кк - не помнит! Потерялсь! Теперь пропдть! Змерзнет и снегом зметет, кк бездомную сучку под чужим збором! От стрх он одурел, ослепл, зметлсь, звыл, зпричитл не своим голосом, кк по покойнику... не чувствовл, кк дедушк трясет з плечи. Нконец вцепилсь в полу его тужурки, прижлсь плечом к его ноге, подвывя потихоньку. А дедушк рстерянно бормочет, блгодрит кого-то. Неловко роняет себе под ноги из одеревенелой н морозе руки монетки, которые торопливо н ходу суют ему ккие-то люди...

С того нечянного случя дед Вся сдлся. В первый рз в своей рбочей жизни, с тоской, со стыдом попробовл встть среди нищих у церкви. Д куд тм! Нстоящие нищие - сидячие, безносые, черные плксивые струшонки, слепые с бельмми, полуголые верзилы в язвх, босые н морозе, - зшипели, згрозились, зтолкли, отогнли их чуть не в шею... После он пробовл стновиться нугд где-нибудь в неприметном уголку. Стнет, виновто клняется невпопд, см и руку-то не то тянет, не то прячет, крестится, глз со стыд отводит, и получется ни кпли не жлобно. Тким не подют.

Ккое-то время спустя из ккого-то рзговор узнлось, что есть Вргупин фбрик, и деду кк будто вспомнилось, что вроде у Вргунин и должн нходиться Нюшк.

Весь день ходили, совсем уж стемнело, пок рзыскли Нюшкину квртиру. Увидев в дверях их с дедом, Нюшк тк и схвтилсь з голову, стл от них пятиться, будто вовсе хотел убежть, и с ужсом н рзные голос стл выкликть:

- Ну, ополоумели!.. Ой, ополоумели!.. И куд это вс принесло!.. Потом, рзмтывя н Сньке тугой плток, с отчяния тк дергл з концы, что ту тк и поштывло из стороны в сторону.

Ккие-то девки стли выглядывть из-з знвесок, сошлись, окружили их, дедушк Вся принялся рсскзывть, почему пришлось уходить из деревни, Сньк мкл горбушку в чй, медленно прогревлсь вся снружи и изнутри и не слушл, ей все и тк было известно, доев горбушку, сползл с тбуретки, пошл поглядеть, где это тут поют недлеко. Подошл поближе к поющим, рскрыв рот слушл. Пели интересное, не деревенское, - кк Мруся отрвилсь, в больницу повезут, про купц ккого-то Ухря и про Сеньку, кк он бросет княжну в ккую-то, не рзберешь ккую, волну.

Помещение вроде сря, только длиннющее, стены все кирпичные. Посреди проход, по обе стороны поствлены койки, хорошие, железные, кое-где звешено знвескми, или пры, тоже хорошие, с одеялми, и всюду сидят, ходят одни девки, ббы, - мужиков ни одного.

Нюшк стл совсем чужой, еле узнешь, живет, чертовк, вот до чего хорошо, до того хорошо, век бы не ушел: тепло, щми пхнет, тркны и те веселые бегют, не то что у них в избе - все до одного повымерзли.

З знвескми лмпочки керосиновые горят, нпросвет ситцевые цветики н них покчивются, крсиво, кк все рвно в рю, тени игрют, шевелятся: кто тм рукми рссуждет, кто голову чешет, кто одевется... людно... весело...

Дже теперь, целую жизнь спустя, прекрсно понимя, до чего убогя и нищя был эт кзрм Вргушинской текстильной фбрики, неизменным хрнится в ее пмяти испытнный тогд восторг, и удивление, и звисть к Нюшкиной богтой жизни...

Где-то длеко сейчс был до окон зметемя вьюгой, брошення среди зимы изб, где не оствлось уже ни тепл, ни хлеб, один только горький зпх сырой холодной сжи, похоронный зпх окончившей существовние строй-престрой, толстой, кособокой печи, согреввшей, кормившей теплым хлебом весь их кончившийся семейный род. И вот остыл, умерл печь, кончилсь жизнь избы, и им с дедом Всей, последним в роду, остлось одно уходить без оглядки...

Дед сидит рспренный, вытиря шпкой пот со лб, и все слбее повторяет: "Ну, мне идти!" - и все не уходит.

- Куд ж ты теперь, горе ты мое? Ну, куд? - морщсь и от жлости грубо кричит н него, кк н нерзумного, Нюшк. - Куд ты пойдешь, куд нпрвишься, легкомысленный?

- Конечно, - уклончиво соглшется дед Вся, - это мне теперь придется обдумть.

- Д чего ты можешь обдумть, чего ты обдумешь, говори...

- Конечно, пожлуй, что обдумывть тут тоже нечего, - поклдисто соглшется дед. - Рзве ккой бы хозяин в крульщики взял. Посторожишь чего-нибудь, хоть бы до лет, летом уж кк-нибудь...

- Д ккой ты крульщик! Кто же тебя возьмет ткого? Глз-то у тебя слепые!

Дед рссеянно улыбется:

- А не прогдл бы хозяин! Чем сторож хорош? Чтоб не спл, вот что глвное, я спть-то рзучился, нрочно и то никк не зсну.

Вся Нюркин жлость, вся тревог з него уходит в злость, он трясет его з плечо, кк пьяного, все допытывясь, куд он сейчс пойдет, в ккую сторону двинется, выйдя з двери.

Дед Вся нконец поднимется из-з стол:

- Куд ни идти, идти, однко, ндо... Куд? А н воздух, в нпрвлении куд-нибудь, спсибо, Нюш, з угощение. Прощйте все.

Сньк сидел не дыш, только одного до смерти боясь, кк бы дед Вся не взял з руку, не повел опять з собой, опять н мороз, в темноту, н улицу. Вся дже передернулсь, когд он, уходя, вскользь дотронулся, поискв в воздухе лдонью, до ее волос н мкушке... Нет, слв богу, ничего, это он только прощлся.

- В ккое воскресенье ты все ж тки зйди, понведйся! - в последнюю минуту сердито крикнул, стыдясь невольного своего облегчения, Нюр, проводив дед Всю до двери. Сньк в это время, вся нтужсь, дже живот ндул, змерев от стрх, что вот-вот Нюрк об ней вспомнит, сидел не шевелясь: только бы он ушел, только бы ушел поскорей.

Дед Вся двумя рукми ндел шпку, согнулся, отворил дверь и, споткнувшись сослепу н пороге, шгнул в темноту. Дверь з ним см со стуком зхлопнулсь.

Зхлопнулсь, и дед Вся ушел в эту дверь. Куд-то нвсегд, больше его и не видел никто, ни в воскресенье, ни в другой ккой день...

Позбыл Сньк его удивительно быстро почему-то. Нглухо, ндолго позбыл. Но, окзывется, не нвсегд. Через годы и годы это длекое воспоминние - дед Вся - стло приближться к ней, точно пмять, описв ккой-то круг, возврщлсь к своим истокм...

И вот теперь, в конце моего длинного пути, когд дед Вся кк бы стл моим ровесником, я постоянно снов вижу эту зхлопнувшуюся дверь, точно проклятие ккое-то. В тяжелых снх теперь я открывл ее много рз и выбегл следом з дедом Всей в темноту ледяной ветреной нбережной, звл, догонял, искл и никогд не могл догнть.

Чего бы вот сегодня я не отдл - снов отворить эту дверь и з руку, чтоб не споткнулся сослепу, ввести через порог с мороз к себе, в тепло, в мое сегодня, дед Всю, нпоить его горячим чем, обндежить, утешить, укрыть.

А тогд Сньк с ужсом, нсторожив уши, слушл рзговор, что кзрмы только для холостых, тут с детьми не держт. Но ее все-тки, все сообщ, девки порешили временно укрыть. "Н подпольных првх, вроде мышонк!" объявили ей. И он понял и полезл под пру, покзывя, кк будет прятться в случе чего.

Нюшк со всеми уходил зтемно н фбрику, и Сньк оствлсь одн со струхой Анисьей. Анисья топил печки и учил Сньку, кк ндо просить дядю Сильвестр, чтобы он пустил ее к себе, хоть нендолго. Вообще-то он и не дядя им вовсе, только муж тетки Анфисы. А Анфис от него сбежл с одним булочником. И булочник бросил булочную, дом и семью и уехл с Анфисой в ккой-то иной город. Сильвестр теперь Анфискиных родичей близко терпеть не может и видеть не желет, н Нюшку спогми топл и выгнл, и все-тки попытться придется. Скорей всего, конечно, без толку, кк не попробовть, когд больше и пробовть-то нечего: некуд Сньку девть.

Анисья вычесывл ей голову, дрл волосы, Сньк хныкл, и тогд т еще больней стукл по голове ребром острого чстого гребня.

Учил, кк клняться и просить дядю, если ее к нему допустят. Сньк клнялсь, повторял з ней жлобные, нищенские слов.

- Ты, девк, зикешься-то всегд? Или это ты сейчс нрочно?

- В-вот т-к? Всегд.

- Это ничего, - одобрял Анисья. - Зикйся. Это будто жлобней получется.

По вечерм то одн, то другя девк подзывли ее к себе, прикидывли н ней рзные обрезки. Сметли ей кофтенку, рубшку. Нюшк ее понемногу отмыл, причесл и гребенку воткнул в пушистые светлые волосы.

Две девки сшили ей штны и со смехом, в первый рз в жизни, нтянули н тоненькие ножки, зстегнули н тощем, продвленном животишке большой пуговицей.

Сньк сперв не двлсь, пок не зметил, что кругом все смеются... Тогд отствил ногу, носок торчком, сделл пьяную рожу:

- А вот кмринский мужик! - и н потеху стл поштывться, плясть вприсядку.

В первое же воскресенье они с Нюшкой ходили к церкви, прячсь з углми, подстерегли Сильвестр, Нюшк сунулсь было, д подойти не посмел. Он н нее кк глянул, вся рож бурой кровищей нлилсь, зверь зверем сделлся! - тк он девкм рсскзывл, и все ругли Сильвестр: хорошо живет, мшинист н железной дороге - жловнье круглый год получет, ткой бессердечный, мстительный, все мужики ткие, подумешь: Анфис! А сми-то они святые?

Все хрбрили и подзуживли Нюшку: нечего рзговривть, без спросу вести Сньку прямо к дяде Сильвестру - тк и тк, ее все рвно девть некуд. И вот в воскресенье они окзлись у ккой-то двери, обитой серым войлоком, в дырх с обожженными крями, точно тут пожр был.

Нюшк дернул ручку, з дверью брякнул колокольчик. Нюшк перевел дух и быстро, мелко перекрестилсь.

Отворил кудлтый прень в черной рсстегнутой косоворотке. Он что-то жевл, увидев их, от удивления перестл. И сделл круглые глз.

- Сильвестр Антоныч? Будьте нстолько любезны. Антоныч! - зкричл он, но оборчивясь, веселым голосом, поперхнулся, быстро прожевл и проглотил. - Тут к тебе две ефектные дмы!

Они прошли через кухню мимо русской печи и очутились в комнте - тм и кончлсь вся квртир. У стенки возвышлись н постели крсные в белый горошек ситцевые подушки высокой горкой, мл мл меньше.

Из-з стол с зкуской медленно, грозно подымлся им нвстречу мужик, двое других рвнодушно смотрели, кк посторонние.

- Это что ткое знчит?.. Это опять зчем?.. - сдвливя ярость в голосе от стеснения перед чужими, збормотл мужик - конечно же дядя Сильвестр, - тяжело упирясь рукми о стол и все ниже нгибя голову, будто готовился бодться. - Что оно ткое, спршивю? Ккие ткие у нс могут быть дел? - Глзми он воткнулся прямо перед собой, точно допршивл селедочную морду с хвостом, без туловищ, которя, высунувшись из трелки, слушл его с рзинутым ртом.

Нюшк не своим голосом, смиренным, поклдистым, зговорил, умильно поджимл губы, чтоб не скзть лишнего. Сньк знл, что про нее рзговор, но слушть ей скоро ндоело и, только когд Нюшк, вдруг переств кнючить и подлизывться, зспорил здиристо, смело, - срзу понял, что все дело лопнуло, Нюшке терять нечего, сейчс он дст себе волю, зругется.

Сньку вдруг в пот удрило - ведь см-то он, дур, позбыл все, чему ее Анисья учил, простоял, кк пень! Он выскочил из-з Нюшкиной спины, торопливо отбил поясной поклон дяде Сильвестру и бесперебойно зголосил Анисьиным голосом:

- Блгодетель ты нш, дяденьк р-родименький, пожлей с-сиротинушку, одн я одинешеньк во всеем беглом свете... - зиклсь сильней обычного и после кждого зикния еще больше спешил. "Свет" тк ей и предствлялся "беглым", где ее с дедом Всей все гонят, все ндо дльше бежть, см рзжлобилсь и дже всхлипнул, хотя не очень-то хотелось. - По всей, по всей земле у нс ни родни, ни кров, ни коровы... ни приют...

Больше вспомнить не могл, кжется, все првильно выскзл - уж только после Нюшк ругл, к чему еще корову приплел. А он про корову и вспомнил.

Все вроде слегк остолбенели, слушя ее трудное зикнье, нверное кк-то уж очень жлко осветившее бессмысленно выученные слов. Тут он вспомнил, что ндо дльше делть, потянулсь и ухвтил Сильвестр з большой плец.

- Это еще чего?.. Д чего ж это ткое?.. - в изумлении зкричл дядя Сильвестр, пятясь, выдергивя и судорожно пряч руки з спину.

Сньк проворно зскочил ему з спину, поймл руку, чуть было не достл чмокнуть, д он опять выдернул и еще попятился.

- Д!.. - Он упрямо, уже со злым зртом гнлсь з его рукой, ей, нверное, думлось, что тут все дело - вроде кк в пятншкх - ухвтить и чмокнуть, и тогд дядьк пропл и сдстся, кк Анисья учил. Прень вдруг схвтил ее, поднял н воздух и, не отпускя, крепко прижл к груди.

- Ох ты чертенок! Белены объелсь? Ты что? Кусться? - Он встряхнул и еще потряс ее тк, что Сньк, кк тряпочня, всем телом зболтлсь из стороны в сторону.

- Ду-урк! - Он с возмущением, всхлипывя, извивлсь, оттлкивлсь, стрясь вырвться. - Пусти, дурк ткой!.. - Но он не отпускл, держл нос к носу н рукх, чуть не лоплся, ндувл щеки, удерживя смех.

Нюшк, отвернувшись от всей этой возни, безрзлично и презрительно, уже звязывя головной плток, скзл, глядя в окно:

- Кусться!.. Это он, дур, ручку поцеловть стремилсь. Кто только выучил? Унижться!

- Ткое дело? - удивился прень и примирительно подмигнул Сньке: Тк ты лучше меня поцелуй, ?

Сньк искос сердито, но уже с интересом близко смотрел ему в улыбющиеся глз, перестл всхлипывть. Прищурил глз и вдруг пронзительно тоненьким, зплкнным голоском, зикясь, выплил:

- Их ты!.. Больно ндо!.. Л-лягушку поди в з-здницу поцелуй!

Что было потом - в этот день и через неделю, - совершенно не помню, будто и не было ничего. Д и знменитые слов про лягушку, которые я среди рев выплил н рукх у Володи, я не помню, только зню по тому, кк Нюшк сперв, потом девки в кзрме потешлись, меня дрзнили, до чего это я ловко к дяде Сильвестру подольстилсь.

А кк-то и впрвду получилось тк, что Сильвестр уже вот до чего нехотя, временно позволил меня оствить у себя н квртире.

Меня?.. Рзве Сньк - это "я"? Ведь я-то стря женщин. Рзве это Сньку звли потом "мм"? Рзве есть что-то общее у Сньки со мной, которую теперь нзывют "ббушк"?

Рзве "я" не совсем другой человек сейчс, когд лежу в комнте и слышу, кк шумит совсем другой город з окнми? Кжется, мне проще бывет думть про Сньку - "он", стрння "он", про которую я много чего збыл, много чего зню... А-, вот это слвно, помню: Петрушк!

...Ккой-то питерский двор - кменный колодец, бугристый булыжник в черных лужх тющего грязного снег, ноги зстыли, одеревенели, Сньк, зтиснутя в толпу облдевших от восторг ребятишек и взрослых. Прямо посреди двор трехстворчтя пестря ширм, и из-з ее кря высккивет румяный долгоносый Петрушк, мечется взд и вперед, болтя деревянными спожкми, беснуется, верещит пронзительным и нечеловеческим голосом, перекрывя уличный шум и хохот зрителей, дерется с цыгном, брином и лохмтым чертом, с треском щелкет всех дубинкой по деревянным бшкм, хвстливо петушится, рспевя дурцкие рзудлые песни, кк он "был в Приже, был и ближе!" - и через минуту безутешно рыдет н весь двор, что пропл его головушк с колпчком и с кисточкой!

Когд Сньк, полдня прошлявшись по дворм с толпой ребятишек з бродячим петрушечником, явилсь нконец домой, дядя Сильвестр ее выдрл ремнем. Он сперв только грозился пльцем, стыдил и потом нерешительно дернул ее з косенку; скорее всего, тем бы все и обошлось, д он, дур, лучшего не ншл: зверещл, зрыдл, приквкивя по-петрушкиному, см не зня почему - просто уж очень был переполнен восторгом от Петрушки.

Тут-то он ее и выдрл. Был уже выпивши и, знчит, вспоминл Анфису. Стл обличть не то Сньку, не то Анфису, выкрикивть, возглшть во всеуслышние, кк перед нродом, хоть слушть-то, кроме Сньки, было некому.

- По той же дорожке? По стезе погибельной?.. Повдилсь? Глзми жлостно вы умеете, н уме-то у вс что? Скорпионы!..

Кричл, точно кому-то прикзывл, тот ни с мест, никк не слушется... Д тк оно, пожлуй, и было... Все-тки рсстегнул ремешок н рубхе, сложил вдвое, пригнул Сньку з шею и удрил, стиснув зубы, но совсем слбо.

У Сньки о испугу мелькнул мысль: вывернуться д бегом через огород, по здм, сктиться в оврг, в орешник, и тм отсидеться. И вдруг понял: ничего этого нету, бежть-то некуд, кругом город и Сильвестр ее изобьет сейчс и выгонит - и от безысходного стрх звыл в голос, и вот, услыхв ее тонкое, точно откуд-то издлек донесшееся, прерывистое подвывние, Сильвестр почему-то сорвлся, стл ее хлестть, себя не помня, торопливо, очень больно и вдруг, будто з змею схвтился, с испугом от себя оттолкнул и см, тяжко дыш, отскочил.

- Сеть и прельщение... ловушк человеков! Про вс скзно!

Все это про прельщение и сеть он уже слыхл кждый рз, когд он, выпивши, грозился Анфисе. Но тут ее порзило: от волнения, что ли, Сильвестр см стл зикться, в точности кк Сньк...

И вот ночь: дядя Сильвестр тяжело всхрпывет во сне, Сньк не спит, лежит н сундуке, прислушивется, подстерегет. В комнте полумрк, мирными - зелеными и синими, прозрчными огонькми теплятся лмпдки в углу перед обрзом.

Ножницы двно припсены, Сньк, стиснув в груди дыхние от стрх, босиком подкрдывется, пряч ножницы з спиной. Кровть, н которой дядя спит, широкя. Приходится опереться н крй коленом, чтоб дотянуться до его головы.

Выпучив глз, не прозевть бы, вдруг он проснется, отчянно стиснув зубы, точно по живому собирется резть, он отделяет у спящего со лб одну прядь... вж-ж-жик ножницми, и прядь у нее в руке. Бережно, чтоб по рссыпть волосы, он сползет н пол и из кухни, через форточку, пускет ее по ветру. "Будешь знть, кк дрться, черт пьяный".

Все в первый рз сошло глдко, все тихо. И тогд он, точно осмелевший от удчи ночной убийц, опять преспокойно босиком подошл к Сильвестру, влезл н крй постели и нгнулсь нд ним, провливясь коленкми в колючую перинку. Рскрыл ножницы, злодейски скривил рот, высунул язык и вдруг увидел, что дядя Сильвестр, рскрыв глз, не шевелясь, очень внимтельно н нее смотрит.

Сньк хотел спрятть ножницы з спину, шевельнуться не могл, вся рсслбл: "Сейчс уж убьет". Без пмяти пролепетл, зикясь:

- Я ду-думл, ты с-спишь!.. - Он все смотрел н нее стрнными длекими глзми, думл и не шевелился.

И вдруг тихо скзл:

- Ну иди, ложись, сии...

После кк будто ничего не было. Ничего не помнится... Тумн лет...

Я сижу з смовром, перетиря чшки после чепития... Я?.. Нет, скорее, все-тки это Сньк.

Вытерл чшки и блюдц полотенцем, дядя Сильвестр промерз н своем провозе, теперь обогрелся, рскрснелся, выпив чшек шесть... Аг, знчит, он водку в то время уже збросил. Это зим был. Войны еще не было. Нверное, он в том же году летом нчлсь, в 1914-м, - знчит, тм, з смовром, мне было уже лет двендцть, кжется.

С Сильвестром у нс мир. До того мир, что он теперь и Нюшку в дом пускет. Кждое воскресенье посылет меня в лвку, я покупю пирог с горохом или с кртошкой, с луком. Сткн вренья. И Нюшк приходит, сидит у нс в гостях, угощется пирогом. Еще рзные дядьки приходят с железной дороги. Володьк является обязтельно, и Нюшк в него влюблен. Очень противно. Он все пошучивет. Свысок. Отчего же нет, если видит, что девк крснеет, белеет, потеет, глупеет от одного его косого нсмешливого взгляд... Ну, если он ткя бывет, эт смя любовь, про которую у нс все зборы исписны, тк пропди он пропдом!

Я-то с Володькой зпросто: он слово, я ему пять. А то поссоримся и подеремся в шутку - в шутку, я стрюсь его дернуть побольнее з его кудряшки. Помощник мшинист, кудри кк у грмонист. Тк Сильвестр ему говорит.

Тк-то он слвный, если думть про него отдельно от этой любви.

...Ккой-то будний вечер, мы с дядей Сильвестром вдвоем, я... нет, это Сньк приносит н стол Библию, толстую, в дв столбц печтнную, и бойко читет вслух глву. По-церковнослвянски.

Эт Библия вся полн нмеков про тетю Анфису. Прямо кк про нее нписн! Н кждой стрнице про нее говорится, только понимть ндо: из-з тких блудниц гибли город и црств и всякие люди. Прельщли своими прельщениями, после вот сми и окзывлись суетой сует! И ждл их всех огнення геенн и дские муки, кк с торжеством и ужсом объяснял Сильвестр.

- Знчит, и тетю Анфису в геенну огненную! А ты рд, что ее туд зпихнут?

- Ввергнут! - сурово попрвлял Сильвестр.

- Ну, ввергнут. А ты и рд?

- Это не от меня... Тут уж меня не спросят! Чему тут рдовться, глупости ккие спршивешь... Ведь он вечня и огнення! Помыслить ужсно.

- А булочник? Вот его бы з шкирку д в смую геенну помкть!.. Мордой его туд! Вот бы знл!

- Ты не болтй, не ншего ум дело... - хмурится дядя.

- А вдруг Анфис придет? Вдруг у тебя прощения стнет просить!.. Простил бы?

- Он в грех впл. Грехи людям может отпускть только кто к этому нзнчен... Пстырь духовный... А я кто тков, грехи отпускть?

- А если он н колени встнет?

- Не встнет.

- А вот если вдруг д встнет?

Сильвестр тоскливо молчит, думет.

- Не встнет он никогд, - и вздыхет тяжко, со скрипом в горле.

Когд летом четырндцтого год все госудрств, одно з другим, пообъявляли друг другу войну, мы с дядей Сильвестром сперв дже путли, кто с кем и против кого воюет. Потом, читя "Гзету-копейку", стли считть, сколько нши взяли в плен. Досчитли в первые недели тысяч до двендцти и рдовлись, что теперь уже войн скоро кончится. Долго ли они еще стнут кобениться, когд мы у них ткую толпу, целых уже двендцть тысяч збрли!

Нступил зим и опять лето, войн все шл, и мы, все соседи перестли считть, когд кончится, и только говорили, кк стло тяжело жить. Мы точно беднели и беднели с кждым месяцем. Смешно скзть, мы всегд были бедные, но сытые и обутые и без дров не сидели. А теперь вот получилось тк: мгзины, бклейные лвки, рынок - все н своем месте, все бы и купить, кжется, можно, но мы-то обеднели - тк мне кзлось, дров мло, з хлебом очереди, жловнье Сильвестру будто кждый месяц кто-то урезывет. Скоро стло тк, что, кроме еды, смой дешевой, ничего нельзя было купить. Чулки? Кофту? - думть нечего, я, кк н грех, пошл рсти кк н дрожжх, все мне коротко, руки длинные, из руквов вылезют н четверть!

Мы живем теперь не в Петрогрде - дядю Сильвестр по военному времени перевели в депо Торхово, по псковской дороге.

Я только дв рз ездил в Петрогрд н провозе со знкомыми мшинистми нвестить Нюру. Мнуфктуру ее зкрыли, он поступил н военный звод, в революцию и оттуд ее уволили, или он ушл, не помню, но переехл он к нм с Сильвестром. Нше Торхово местечко мленькое и к деревне ближе, тут с хлебом полегче, чем в Питере.

И тут приехл с фронт Володя Вереницын. Н фронт его отпрвили з неблгондежность, но пробыл он тм меньше год - и тут революция, понемногу все стли возврщться, и он, кк бездомный, мотлся-мотлся и рзыскл Сильвестр и подбился к ншему дому, и опять н свой провоз Сильвестр его взял.

А Нюр обртно в Питер не поехл. Вся ее прежняя стрсть в ней рзгорелсь и згудел, вроде кк провой котел, у которого предохрнительный клпн зело. Ничего ей не ндо, только Володьку н себе женить. Тут войн, революция, землетрясение - это все ей нипочем, ей только Володьку ндо.

А Володьк что? Ухмыляется. Свысок пошучивет, будто он н лвке сидит, он н коленях перед ним, споги ему стскивет...

Убил бы их обоих, меня дже трясет от отврщения, н эту прочку глядя. Ну, при мне Володьк срзу трепться и величться кончет.

Ему передо мной стыдно, и для виду он срзу Нюрку збывет и рзговривет со мной. Осторожно рзговривет. Знет мой язык.

Зим, темнот, снег и глушь кругом ншего поселк, неспокойно, вся Россия бурлит, и половин голодет, и никто не знет, что будет через неделю и чем все кончится.

Ах, кк стройно и глдко все и спокойно предствляется, когд вспоминешь через десятки лет.

А ведь тогд мы хотя и верили в победу, ведь не знли, не знли, чем кончится дже ккой-нибудь поход н Петрогрд Юденич или нступление Деникин. Не знли еще, чем кончится войн с Вильгельмом у нгличн с фрнцузми, - не знли имен тех, кто умрет, и тех, кто изменит, и нзвний мест сржений и побед, ктстроф и мятежей - все это было впереди, в дыму, в темноте, было трепещущей згдкой, все нши судьбы еще решлись, все, что сейчс кжется тк збучно просто, стройно и неизбежно, все только-только узнвлось. И с кким змирнием сердц от стрх мы жили, с ккой ненвистью к сильному и побеждющему, удчливому, готовому восторжествовть вргу...

Потом, спустя целую жизнь, мне чсто приходилось, сидя в кино, в тетре, смотреть героев-ктеров, с озорной усмешкой, смоуверенно глядящих в глз белогврдейским плчм, не от бесстршия, просто оттого, что они уже знют все нперед и прочитли конец пьесы, и потому тк непохожи н тех людей, которым было очень стршно и которые отчянно не хотели умирть, у которых сердце мучительно трепетло и томилось, щемило от тревоги з будущее, и они горячо верили, стрстно ндеялись, но только не знли, чем кончится для них сегодняшний день и ккя будет общя судьб нрод и революции...

Я стоял чс четыре в очереди з хлебом, вернулсь - дом пустой. Сильвестр в депо, Нюрки нет.

Вечером вернулся Сильвестр без Володи - тот куд-то смылся с полдня. Пропли об, с Нюркой.

Уктили в чьих-то снях в деревню н свдьбу. Соседи рсскзли.

Мы с Сильвестром молчли. Двое суток молчли.

Из ншего крсногврдейского отряд приходили двое, спршивли Володю. Чтоб был нготове. Я скзл: в депо, н рботе.

Едв они ушли, я вскочил, оделсь и пошл пешком в деревню. Туд верст двдцть, дорог зметення. Попросил подвезти кких-то попутных мужиков. Куд тм. Сми едут пустые, не оглянутся дже.

Думл, ни з что не дойти. Нчло темнеть, шл под конец кк во сне перед глзми мечется белое, звивет воронки сухой снежок, зметет следы полозьев, вот-вот след пропдет, и я остлсь среди поля - ни столбов, ни деревц, одни голые кусты д обледенелые кочки чухонского болот.

Ночью дотщилсь до первых домов. Окн темные, ни огоньк, ни души, только собки осипшие н морозе здыхются, двятся со злости.

Постучлсь в одно окошко, меня послли по-русски, прошл еще, постучлсь в другое, меня обругли по-чухонски, нрод приветливый, того гляди змерзнешь под окнми. Прошл всю деревню. Все по собчьему лю слышли, кк я прошл улицу из конц в конец и пошл обртно, и только тогд кого-то любопытство взяло. Выглянул из ворот ккой-то космтый, дождлся, пок я подойду, нзвл меня дурой, это уж лсково было после того, что я нслушлсь под окнми, и, глвное, объяснил, что свдьб идет в бронском имении, не в деревне. А где имение? "Д сожгли, конечно!" скзл он и ушел, зхлопнув клитку, однко перед тем мхнул рукой в ккую-то сторону. Я туд и поплелсь по следм, перешл по льду через речку и пошл-пошл в горку и рзглядел - деревья стоят четырехугольником без снег, черные, обугленные деревья. Потом фундмент рзглядел, где ветер сдул снег с черных кирпичей.

Обыкновенно трубы остются - тут труб не было, но я догдлсь, это бронское имение, услышл пьяную грмошку и скоро ншл и смую гулянку по случю свдьбы, мужики все в солдтском, ббы и девки толпятся в сре-сушилке, дым столбом от мхры, свету только в двух концх, в одном углу поют одно, в другом - другое, и грмонист пьяной мордой н мехи пдет и тянет что попло, врзброд. Дв пожилых солдт топчутся, схвтившись з руки, думя, что пляшут, счстливо пьяные, полюбуются-полюбуются друг н друг и поцелуются с рзмху, нглядеться не могут. Нверное, прзднуют, что отделлись от войны, от фронт, от строго режим и вот опять очутились в родной деревне, выпили, нпились, третий день пьют и н чьей-то свдьбе пляшут.

Я, по стенке пробирясь, стл осмтривться, протискивться между пьяных, через плечи зглядывть. Спршивть было некого, тут свою-то фмилию не всякий бы выговорил.

Нюрки нигде не было, Володи тоже.

Пышущя бб с рзгону нткнулсь и уцепилсь з меня, еле устоял н ногх, потом отодвинулсь, чтоб получше меня рссмотреть, и вдруг восторженно изумилсь: "Доченьк!.." Нежно стл глдить по лицу шершвыми рукми и злилсь слезми. Достл со стол кусок ржного пирог с кшей и стл меня кормить из рук, двл откусить, подствив лдонь ковшиком, чтоб кш не сыплсь н пол. Когд нбирлось порядочно кши у нее в лдони, он говорил: "Ну-к!" - я открывл рот, и он с мху збрсывл кшу и хвлил меня, рдостно приговривя: "Вот кк у нс!" Кзлось ли ей, что я мленькя, или он понял, что я совсем дохожу от холод, руки мои не держт от устлости и голод, крошки тепл во мне не остлось.

Бб потянулсь и схвтилсь з жестяную кружку, которую подносил ко рту бородтый пучеглзый мужик. Он стл не двть кружку, дже возмутился, что хотят у него отнять, тогд моя бб ткнул его кулком в щеку и отнял кружку. Мужик згрозился, вскочил, споткнулся, чуть не упл, но потерял нс из виду и стл оглядывться, выпучив глз.

Я глотнул из кружки, мне стло горячо в груди, в животе, бб привлил меня к толстому плечу, и я кк в темный погреб оступилсь, зснул, но нендолго, нверное. Пхнуло морозом со двор, я пришл в себя - ничего не изменилось вокруг, только двери н мороз были открыты, ккя-то компния, глдя и спотыкясь, влил к нм со двор, и тм был Нюрк.

Я пошевелилсь, бб моя, не открывя глз, сквозь сон прикрикнул: "Спи, спи...", но я высвободилсь и встл. Нюрк меня увидел, и ее всю перекосило от досды и испуг, Володьк рстопырил руки и зкричл:

- Кого я вижу!.. - дурцки обрдовлся, когд Нюрк отпихнул его локтем в грудь, он удивился, змолчл, хмурясь. Пьян он был, кк н третий день бывют, - не совсем н этом свете, н кком-то другом, своем пьяном, где все по-своему - перекошено, плывет, кчется, кк отржение в колодце, когд туд бухнется с рзмху ведро.

Я подошл вплотную и сквозь шум, говор и мычнье грмошки стл кричть прямо в его бессмысленную рожу, ругл его прзитом, уговривл лсково, и все повторял, что з ним пришли, пришли, пришли из отряд, его ждут, ждут, ждут, ндо скорей возврщться, то отряд уйдет, он остнется, - он жлобно морщил лоб, когд я руглсь, и нчинл весело ухмыляться, когд я его лсково упршивл, когд я его хвтл з гимнстерку - встряхнуть, Нюрк остервенело отрывл мою руку, отшвыривл от него. Убил бы я этих обоих, если б могл.

Вдруг в Володьке что-то прояснилось, и он скзл:

- Тк ты хочешь-то чего? В депо ндо?.. В чем дело? Мхнем в депо!..

Вокруг нс уже прислушивлись: что з крик?

- Ты в депо? - удивился ккой-то солдт, услышв Володьку. - А чего тебе в депо?

- В депо!.. - скзл Володьк, но я видел по глзм, что он опять уже уплывет в пьяную муть.

Я ухвтилсь з солдт, он был из поселк.

- Отряд собирют! Гудок дют! - Я соврл, гудк не было, но мы его все время ждли - это был сигнл собирться и вообще бедствия ккого-нибудь, пожр, врии, тревоги.

- Вот оно! Гудок!.. Ну, двй кончй гулянку, поехли.

- Это куд? - удивлялся Володьк, он уже опять потерял сознние, но солдт его повернул и толкнул в плечо, потом под руку подхвтил. Нюрк вцепилсь не пускть солдт, я изо всех сил потщил Володьку з другую руку, кто-то звизжл, поднялся хохот, мы чуть всей компнией не грохнулись н пол, споткнулись н спящего поперек проход мужик, в дверях кто-то меня н прощние треснул в сумтохе по зтылку тк, что я через порог полетел н обледенелую, вытоптнную в снегу дорожку, рзбил колени д еще и лбом стукнулсь.

Очухлсь и увидел, что в розвльнях вповлку лежт ккие-то люди, потом убедилсь, что и Володьк с Нюркой тм, солдт нхлестывет лошдь.

Ккие-то мужики выскочили и пробежли мимо с ругнью - ловить - и чуть было не догнли, д лошдь пошл вскчь. Мужики, возврщясь, руглись, сморклись, хрипло переводя дух, и я подумл, что вот сейчс они меня убьют, но они почему-то не догдлись, нверно потому, что ккие-то прни, с хохоту помиря, стли дрзнить, что хозяев кобылу упустили, и те полезли дрться с ними.

И я поплелсь опять той же дорогой домой. Кровь зстыл н голых коленкх - чулок н коленях не остлось вовсе, это у меня был единствення пр. И з что по зтылку стукнули? И кто? А эти уехли, сволочи, могли бы отъехть и подождть... А может быть, я и не тк думл и мне только теперь кжется?

Нет, чулки-то я помню: они меня приводили в отчяние - я нвсегд без чулок остлсь. Нверное, во всей России нет нигде для меня целой пры чулок, вот о чем я думл и больше ничего не помню - все стерлось, слишком я устл.

Но ведь дошл!.. Я уже близко был от поселк, серело утро, когд услышл тягучий провозный гудок и по голосу узнл - это Сильвестров провоз дет сигнл. У него был особенный гудок, провоз был Ярослвской дороги, н них были "волжские" ткие гудки, тройные, срзу можно узнть.

Я хотел побежть, но только плелсь и всхлипывл от бессильного отчяния: гудок зовет, где Володьк, в кком он виде? Очухется ли?

Пок дошл до дому, гудок оборвлся, и тут мне стло еще стршнее от тишины.

В доме было тоже тихо, пусто, никого, я, кк был, повлилсь н постель в полусне от устлости и ото всего, что было, дже думть ни о чем не могл, и кк будто во сне стл видеть, кк я все иду, слушю долгий гудок, кк опять вхожу во двор, поднимюсь н крыльцо, зметенное свежим, чистым снегом.

В дверь стукнули, и вошел крсногврдеец, не нш деповский, с химического. Опять спршивл Володю. Я опять соврл, что он, нверное, уже ушел н товрную, где сборный пункт.

- Ничего подобного, - скзл крсногврдеец и осмотрелся по сторонм, будто подозревл, что Володьк мог под стол спрятться.

- А чего гудок? Это сбор или учение ккое?

- Учение? Д. Смое учение нчлось. Гермнские войск нчли нступление н Петрогрд.

Он ушел, я все сидел и думл, кк я сюд пришл, кк поднимлсь н крыльцо, ккой снег лежл н ступенькх... И вдруг меня что-то тк и приподняло: я протерл глз, пошл выглянул н крыльцо и уствилсь н ступеньки. Дв след крсногврдейц вели в дом и из дом, и рядом мои следы. Я пошл к клитке и тм отыскл двойной след по снегу через весь двор, з угол сря, вокруг кустов нискосок... прямо к двери в бньку. Я толкнул дверь, сорвл крючок, я тк и знл: Володьк лежл н рздевльной полке, икл и трщился в потолок - и был еще пьянее, чем н свдьбе.

- Пронюхл! - зкричл н меня Нюрк. - Шпионих! Ты чего это шпионничть з нми взялсь, дрянь девчонк! - змхнулсь и зубы стиснул, но тронуть меня не посмел.

Я оствил дверь нстежь, вышл з клитку н улицу - и тут чуть в снег не сел, ноги подогнулись.

- Кто тебя по лбу треснул? - Передо мной стояли две девочки - Врьк и еще одн, - они вечно приствли и умоляли им почитть "Нтпиркиртон" - у меня сохрнился десяток тоненьких, кк тетрдки, книжонок, недельных выпусков про знменитых сыщиков Нт Пинкертон и Ник Кртер с кртинкми цветными н обложкх, тм обязтельно кто-нибудь плил с огнем и дымом из револьвер, рушился, взмхнув рукми, в бездну или змхивлся окроввленным ножом. См-то я уже двно ткого не читл - из "строго" я теперь только стихи читл, плкл от жлости к Нполеону, про которого знл только, что у него треугольня шляп и серый походный сюртук, и дльше, что в "Воздушном корбле" скзно у Лермонтов, кк он зовет грендеров и сын, и никто его не слышит, и кпют горькие слезы из глз н холодный песок, у меня сердце ндрывется от сочувствия...

Я покзывю Врьке рзбитые коленки с зстывшими ссдинми, и девчонки хют, и, пок они не очухлись, гоню их, чтоб бежли в депо к дяде Сильвестру, - пускй скорей идет домой. Они бегут, оглядывются н меня, я мшу - бегите скорей.

Я нгребл лдонями большой комок снег, ткнулсь в дверь бньки, опять зперто, Нюрк, знчит, опять крючок згнул, я толкл ногой, плечом, все-тки вбилсь в дверь, кричу:

- Ты гудок слышл, дур?!

А он и рд, что уже отгудело, считет себя победительницей, идиотк несчстня, что удлся ее хитроумный плн Володьку увезти н свдьбу, перепоить, спрятть.

- Нм тут не слышно! - и лобик Володьке тряпочкой утирет. - Видишь, он больной!

Я подскочил к этому больному, влепил в рожу полную пригоршню снег и хотел рстереть, д Нюрк н меня кинулсь, чтоб я, знчит, его не смел трогть.

Он меня колотит и отрывет, я ее не трогю, тщу и дергю Володьку и нконец его, кк свиную тушу, с полки свлил н пол, Нюрк нд своим цыпленочком квохчет, кк нседк, н меня кидется, вопит: "Змея!", "Не смей!..", "Он больной..." - кк смя темня деревенскя дур бб! А ее цыпленочек по полу спожищми скребет и мычит, будто у него во рту коровий язык ворочется. Тьфу!..

И нконец появился дядя Сильвестр. Нюру он отодвинул рукой тк, что он к стенке отлетел, сел н пол и зпричитл: з что мы ее ненвидим и з что Володеньку погубить здумли...

Дядя Сильвестр сейчс же принес лохнку и пучок перьев, велел мне держть Володьке голову и всунул ему перья в псть. Средство безоткзно срботло, Нюшк увидел, что Володя нчинет возврщться с пьяного свет н вшу землю и, знчит, вся ее хитря интриг лопется.

Тогд он от злости стл язвить Сильвестр в больное место - что у него иконы висят, в церковь ходит, меня по Библии читть выучил, теперь стл с безбожникми зодно.

- Дурищ ввилонскя, - спокойно скзл Сильвестр, обмкнул тряпку в ведро и стл возить по Володькиной пьяной морде, д тк, что тот нчл з него рукми хвтться и н ноги привствть.

Тут Нюрк совсем остнел, стл тонко выкликть:

- Ах, кк это приятно видеть, в безбожники перекинулись, в безбожники! Поздрвляем, дядечк!.. Очень поздрвляем! - Щеки у нее горели кк в лихордке или кк у кликуши, и тут-то мне стло окончтельно видно, кк это все зрнее, не случйно было здумно - увезти Володьку в деревню, чтобы укрыть от беды. - А что поп говорил нмедни? Вспомните-к, что поп! А?

- Он не поп, бтюшк.

- А если бтюшк, что ж вы н его проповедь плюете?

- Опять ты дур... Ну-к, стой см, голову подыми!.. Стой, Володьк, тебе говорят! Ну!.. В церкви он бтюшк. А н бзре - он мне всего ничего. Скорее всего, подозрительня личность.

Нюрк стл реветь без слов, Володя, белый кк бумг, лепетл и точно боролся с кем-то, кто подшибл его под коленки, опрокидывл нвзничь и душил.

Нюрку Сильвестр послл крулить у клитки, чтоб с улицы никто не увидел, кк мы втскивем Володьку в дом.

Потом я сел его сторожить, он лежл в темноте з печкой и стонл, что у него голов рзрывется. Сильвестр ушел н провоз - в депо, тм все томились в ожиднии смых стршных известий, их все не было.

- Пить хочешь, ты, несчстный?

- Не хочу, ты возьми почитй мне... до того все кругом ходит... Зцепиться бы з что...

- Ишь, зхотел!

- Ну, поговори чего-нибудь. Скжи чего ни н есть...

- Нечего мне с прзитом рзговривть.

- Почитй... Мученье... Голов!..

- Тк тебе кк рз и ндо. Мучйся. Вот сейчс ддут гудок, отряд уйдет, ты вляться з печкой остнешься. Позорный человек.

- Я подымусь.

- Н корячки... Прзит! Погибший ты человек сегодня стнешь!

Сейчс мне дже не совсем понятно, с чего это нчлось. Снег з окном, фиолетовые сумерки, кончется короткий зимний день, я все сижу н тбуретке з печкой я повторяю, читю вслух низусть, он все просит еще: "по синим волнм окен, лишь звезды блеснут в небесх, корбль одинокий несется, несется н всех прусх..."

Кжется, он плохо понимет, что дльше, все просит повторить "по синим волнм окен..." и тогд, вслушивясь, перестет дже зубми скрипеть и постнывть.

Я читть могу это хоть целый день, мне не ндоест и кждый рз плкть хочется, тк жлко этого, в сером походном сюртуке, никто ему не откликется, пок не озрится восток...

Когд я читю громко и медленно - мне хоть не слышно, кк Володьк борется со своим мерзким похмельем и кк в соседней комнте икет изнемогшя от долгого рев Нюрк.

Помолчу-помолчу и опять нчиню нрспев - тогд я совсем не зикюсь, - точно молитву-зклинние от злого дух: по синим вол-нм оке--н!.. - и от устлости, бессонницы все плывет и волнми кчется перед глзми.

Вдруг Володя внятно произносит ругтельство. Я нсторживюсь: очухлся!

- Это ты кому?

- Про этих... гдов. Ты читешь, изменили и продли...

- Вот-вот: другие ему изменили. И пропили шпгу свою! Слыхл? Пропили!

- Ду-ур! - Володя рывком пытется вскочить, ему опять делется худо, потом он цепляется з меня, поднимется потихоньку, я его обнимю под мышки и помогю. Он встет и долго стоит, держсь з печку.

Потом я провожю, поддерживя под руку, до клитки, тм он буркет: "Я см" - и идет, уходит по улице. Я снов н минуту вижу его уже вдли, под фонрем, когд он перешгивет через рельсовые пути и совсем пропдет в глухих сумеркх.

Темнеет, темнеет. Нчинется эт ночь.

Нчлсь и идет эт ночь. Я стою, укрывшись от метельного ветр з углом пкгуз, зсунув руки под мышки. Дже скулы ломит, тк устл стискивть зубы - чтоб хоть не стучли. Глз горят от бессонницы, холодно, холодно, дже тут, з углом, ветер продувет всю мою одежонку, точно я голя стою н снегу.

Вленки худые и короткие, опорки ккие-то уродские, рукв н кофте коротки... Выросл - я теперь долговязя девчонк-подросток. Девушкой меня не нзовешь, нет... Хорош девушк: худя кк щепк, д еще зик, ни кожи ни рожи - одни глз. Теперь носят челку, я см себе подстригл, глянул в зеркло, д тк и отскочил. Првд, я нсмешливя - з это меня немножко увжют. И не любят з это.

Товрня стнция, пути, пкгузы - все тонет в темноте, ничего не рзглядишь, только дв керосиновых фонря, длеко друг от друг, кчются, кчются, и вокруг них вьется сухой снежок, кк мотыльки вокруг свечки... летом... у открытого окн... Я зснул, окзывется, стоя, но проснулсь сейчс же, услышв отдленное знкомое погромыхивние медленно ктящегося товрного соств.

Из темноты выползли, пятясь здом, без фонрей, теплушки с белыми от снег крышми.

Я дождлсь, пок не подошел провоз - н нем мслянисто горел огонек, - н тихом ходу подбежл, уцепилсь з поручни и вскрбклсь нверх.

Сильвестр и Володьк нперебой зкричли, что я сумсшедшя, ополоумел, нечего мне здесь делть: они были очень рды, что я вдруг окзлсь тут, видно уже не ндеялись, что меня увидят.

Тк он нчлсь и пошл, нверное, смя долгя в моей жизни ночь; помню только нлетющие из темноты клубы дым, рскленный жр и свет из топки, когд Володя подбрсывет дров и шурует, с ожесточением гремя железом, - и снов темнот и холод. Провоз то пятится, то ползет н другой путь - Володьк сосккивет и см переклдывет стрелки, гремят, перекликясь, буфер, и, глвное, мы все чего-то ждем. И н товрной плтформе, где неловко строится и перекликется крсногврдейский отряд, тоже все ждут. Все знют, что нчлсь ккя-то новя войн - гермнские вильгельмовские войск, которые воевли с ншими црскими, теперь идут н нс, н революционный Петрогрд, н Псков. Нет никкого "фронт", сообщений Ствки комндующего, просто вон оттуд, куд уходят эти рельсовые пути, прямо по ншей дороге н нс ндвигется гермнскя рмия с пушкми, пулеметми, гзми, с мерно топющими солдтми, по-прежнему послушными своим офицерм и генерлм.

И против них собрлся, топчется и стынет н морозном ветру нш отряд с винтовкми, в солдтских шинелях и черных пльто, в ппхх и кртузх. И у них дв пулемет, которые нши смзчики прикрывют промсленными тряпкми от снег.

Связь плохя, прикз никкого нет, ночь не думет идти к концу, будто рстягивется все длиннее - чем больше ее проходит, тем больше впереди остется, и уж не помнишь: устл ты или нет, спл или нет, и когд и чем все нчлось, не помнишь, точно ты в ккой-то особый мир попл ночи, ожидния, тревоги.

Нконец отряд погрузился, и откуд-то стло известно: "Сейчс отпрвят!.."

Подходит ккой-то солдт, подзывет к себе Сильвестр и дет ему винтовку, одну н двоих. Пок Сильвестр рспихивет по крмнм обоймы, я нсмешливо спршивю Володю:

- Ну, говори, что мне Нюшке передть от тебя?

- Чего еще говорить?

- Ух ты! Вместе пировли, нерзлучные ткие!.. А тут н прощние и никкого звук вякнуть не может!.. Ну?

- Отвяжись-к ты. Нечего мне говорить. Не до того.

- Не до того? Ну лдно, тк и быть, см скжу з тебя. Скжу: просил хрнить в глубине груди воспоминние незбвенной встречи.

- Не смеешь ты ничего этого говорить, чего ты ко мне пристл? Сбесилсь, что ли?

- Ндо же по-приличному вм проститься. Нюрочк небось сейчс ткие переживет стрдния, ведь мы тебя от ней силком увели!

- Лдно уж, молчи ты... Скжи спсибо з угощение... Тьфу!

- А-! Тебя угостили! Ты уж молчи лучше.

- Отвяжись к черту со своей Нюшкой вместе. Тошно. Тошно же мне!

- И выходишь подлец з ткие рзговоры.

- Ну и слзь к черту с локомотив.

- Не твой локомотив, ты тут не нчльник, ты подручный, не комндуй, шуруй лучше в топке, двление упустишь.

Я спрыгивю, чуть не пдю н землю и стою жду, чтоб проститься с дядей Сильвестром, когд он кончит рзговривть.

Я презирю Нюшку, ненвижу Володьку, в особенности их вместе, только Сильвестр люблю, он и Володьку вытщил из ткого позор, что тому бы весь век не отмыться.

Я целую дядю Сильвестр в щеку, он что-то бурчит и тоже тычется холодными губми мне в щеку. Никогд меня не целовл, звод у нс не было - целовться, дже когд я мленькя был.

Потом подет нверх винтовку Володе и см лезет з ней следом н провоз. Кто-то бежит к нм из помещения стнции, где телегрф. Нверное, ддут отпрвление.

Мы знем, что уж последняя смя минут пошл. Володя, свесившись н вытянутой руке, протягивет ко мне в темноту другую руку и говорит:

- Прощй, однко!

Вот и все, думю я с тоской и нсмешливо передрзнивю:

- Ну, однко, прощй! - издли протягивю и быстро отдергивю руку.

Провоз, готовый к отпрвлению, тяжело бухет, выпускя пр; дым из трубы кидется по сторонм, книзу, окутывет меня. Я минуту ничего не вижу.

Все кончилось, я просто стою и дожидюсь отпрвления. Я себя ничем не выдл, не опозорилсь, теперь уж все рвно: спутлись они с Нюркой и когд, противн я ему или нет, ненвидит он меня, смеется или что другое, все, все рвно. Если б я был нстоящя девушк, крсивя, в шляпе... Д пес с ней, со шляпой. Были бы хоть вленки и кофт по росту и не будь я ткой щепкой... Ну будь я вот кк Нюрк, только без ее ббьего хрктер, я бы... Нет, я и тогд бы ничего не покзл...

Это все мысли двние, привычные, они не тут н плтформе, в ожиднии, склдывются в голове - только я все выводы из них держу в голове этой ночью, когд стою н морозе и дым клубми мечется н ветру, взлетет к небу и снов бросется к смой земле.

А отпрвления все нет.

Вдруг я вижу Сильвестр и Володю - они торопливо шгют по плтформе, около провоз остется Окунчиков из ншего депо, мленький, сутулый, в долгополом пльто. Винтовк с примкнутым штыком кжется больше его ростом. Это стрнно, но в стрнном, совершенно особенном мире этой ночи ничему не удивляешься. Дже когд я вижу, что отряд нчинет выгружться из вгонов!

Крсногврдейцы толпятся у вгонов, строятся и, топя врзброд, проходят вдоль плтформы до смого ее конц. Тм они приостнвливются и один з другим приседют и, стукясь штыкми, спрыгивют в темноту. Потом я сквозь снег вижу их вдли, кк они проходят мимо фонря. В ту сторону. К Пскову. Что ж они, пешком пошли нвстречу гермнцм?

Возврщются Сильвестр с Володей.

- Ты что ж не ушл? Ты иди!.. - озбоченно говорит Сильвестр, я не двигюсь с мест, и он сейчс же делет мне знк злезть н провоз.

И все нчинется снчл, нш провоз мневрирует по зпсным путям, ккие-то люди бегут впереди, переводят нм стрелки, мы толкем вгоны, нс отцепляют, спереди прицепляют плтформы. Все кричт, торопятся, я стою, прижвшись, в уголке, ночь не кончется, или совсем не идет, стоит н месте. Д, отряд ушел пешком нвстречу гермнским войскм. Соседняя стнция, Волковы Беляны, нм уже не отвечет, - знчит, немцев пропустили они двигются прямо эшелонми н Петрогрд. По рельсм!

Ужсное это слово: пропустили!

И вот теперь перед ншим локомотивом две плтформы с грузом для химического звод - глыбы желтовтые чего-то - просто бллст. Мы опять у товрной стоим и ждем, но теперь мы уже знем, чего мы ждем: должны дть знть с рзъезд - и тогд провоз с бллстом пойдет нвстречу, н столкновение, чтоб зкупорить путь срзу з мостом. С рзъезд ддут знть. Или не успеют и не ддут. Тогд нужно смим решить; только бы не упустить момент. Не "пропустить".

Я сошл н плтформу, смотрю туд, где светятся дв окн стнционного домик. И все смотрят туд, где з окнми горит керосиновя лмп, ходят, курят ккие-то люди, сидит у двери бородтый солдт с винтовкой, рядом з знвешенным освещенным окном, мы знем, сидит телегрфист и тоже ждет.

И вдруг ожидние кончилось. Все ожило. Кто-то выскочил из помещения, вгляделся в ншу сторону, мхнул рукой, крикнул: "Сейчс!" - и опрометью кинулся обртно.

Володя спрыгнул совсем рядом со мной н плтформу.

- Ну! - скзл он, быстро и весело дыш после горячей рботы у топки. - Знчит, дют отпрвление!.. Прощй же!

- Прощй, - отзывюсь я и с удивлением вижу, что он улыбется, кк будто рдуется.

- Прощй. Прощй же ты, моя ненглядня, - это он очень тихо и првд рдостно скзл.

Мы стояли не шевелясь, близко лицом к лицу, рядом шумно бухл и шипел пром провоз, клубы дым нлетли н нс, но я все рвно видел его лицо, в темноте видел - точно с глзми у меня что-то случилось, и я знл, что вот сейчс, сию минуту все кончится и ничего больше не будет, но это мне теперь все рвно, во мне уже все повернулось, зпело, рсцвело, точно я в эту минуту перестл быть озлобленно-несчстной, кусчей, колючей девчонкой, стл крсивя, счстливя, любимя, ни перед кем не виновтя. И то невозможное мое, тйное-претйное ото всего свет, от себя смой дже спрятнное, что от одного своего имени, произнесенного шепотом, срзу сжимлось в жлкий больной комочек, - моя любовь с этой минуты стл чем-то неизмеримо прекрснее меня смой.

Впереди громко щелкнул стрелк - двли путь, мы слышли, но стояли, кк сковнные стрхом, - упустить из рук то, что в них вдруг очутилось. С двух сторон у нс все было отрезно: прошлого с гульбой, пьянкой, с влюбленной Нюркой - уже нет. Будущего - всего одинндцть километров, до столкновения со встречным эшелоном з мостом, - знчит, тоже нет, есть только то, что есть: скзнные слов и лицо, светящееся в темноте.

- Ну!.. - тихонько вдруг вскрикнул мленький Окунчиков и, кк-то сгорбившись, бросился, ткнулся, прижлся и обнялся с Сильвестром. И все кончилось. Окунчиков быстро обнял Володю, Сильвестр поцеловл меня - во второй рз в жизни - и, ото всех згородившись, незметно перекрестил меня торопливым крестом и, не оглядывясь, вскрбклся н провоз.

Медленно рзгоняясь к полному своему ходу, провоз нетерпеливо зрычл и пошел. Огней никких не было, скоро звук зтих в длекой тишине. Все, кто были н плтформе, тк и стояли, не двигясь, глядя вслед.

Не помню, совсем не помню, что я думл, глядя в пустоту, туд, где зтих последний отзвук колес. Думл ли, что простилсь с ними обоими нвсегд? Нет, нверное, нет - ведь я вовсе тогд не знл, что знчит это - "нвсегд"... Д понимю ли я его и теперь?

В ту ночь только горздо позже мы все, кто был н товрной, узнли, что было дльше: у рзъезд нвстречу провозу Сильвестр выбежли крсногврдейцы - издли рзмхивли крсным фонрем, но увидели, что он и не думет сбвлять ход, ничему не верит, приготовился только к одному идти полным ходом до столкновения в лоб. К счстью, кто-то догдлся осветили фонрями крсное знмя и людей около него. Володя рвл изо всех сил и еле оторвл руку Сильвестр от рычг, чтоб нчть тормозить. Сильвестр кк бы зстыл, отрешился от жизни, сомнений, ндежды рди одного - не пропустить, зкрыть путь. И нехотя возврщлся к созннию окружющего... Бои в те дни уже звязлись под Псковом, но эшелонов с гермнскими войскми н путях не было...

Д, это все прошло. Потом и то, что после этого было, тоже прошло. Встречлись мы с Володей редко, при всех. Глядели и молчли. Было отчего молчть. Обыкновення жизнь пошл дльше, т ночь, с ее сумсшедшим дымом, мечущимся н морозном ветру, не могл продолжться в этой жизни. Для меня все было тк, будто Володя впрвду погиб в ту ночь, я опять стл долговязой девчонкой-подростком. Дже если бы Нюры вовсе н свете не было, все рвно у той ночи не могло быть ни утр, ни дня...

И все-тки, знчит, зжило. В нчле жизни - в ее рннем преле ткое зживет... Это нм только обмнчиво кжется, что мы живем все в одних и тех же неподвижных домх, среди неизменных городов, - нет, скорее, мы живем в вгонх ккого-то неустнно бегущего поезд и кждое утро просыпемся уже не н той остновке, где тк спокойно легли спть нкнуне...

Я опять в Петербурге-Петрогрде, но его уже вовсе нет н свете - того город, по улицм которого мы, бесприютные, слонялись с дедом Всей.

Кк будто все остлось н своем месте, все кк было: прямые, кк по линейке, проспекты, приземистые бстионы крепости нд водой, черные, кк чугун, пмятники н просторных площдях, молчливые пустые дворцы и бесконечные мосты, перекинутые нд темной шириной реки, стоят н своих местх, упирясь в берег, - все кк было, но изменилось все, прежняя жизнь безвозвртно ушл из город - он звоевн Революцией, опустел, новый город н его месте только-только нчинет свою жизнь: зеленя трвк тихонько пробивется среди кмней мостовой, с которой исчезли все экипжи, креты и извозчики. Мы-то ходим пешком...

...Кжется, ккой-то июнь или мй, потому что беля ночь, кругом светло, но тк пусто и безлюдно, что мы с Сережей стоим, обнявшись, и целуемся н нбережной, невдлеке от Зимнего дворц.

Мленькие волночки непрестнно поплескивют внизу под нми о ступени, я чувствую лдонью прохлдную кменную шершвость грнитного прпет.

Ни души н длинной нбережной, белесое ночное небо отсвечивет в зеркльных окнх обезлюдевших особняков, ровно вытянувшихся вдоль всего берег Невы. Немые, притихшие окн домов, город, покинутого неприятелем.

И свежя зелень Летнего сд, горбтые мостики, по кменным плитм которых тк звонко щелкют нши шги, пустя глдь необъятных площдей все это громдня рсчищення площдк, где нчнет строиться совершенно небывля нш новя жизнь, где все будет по-другому, все!

Кк буквы ять и твердого знк и рукопожтий - не стнет бедности, неспрведливости, угнетения, нсилия, уродств, подлости, болезней. Будет новя семья, новя гордя, кк у нс, свободня любовь, новые стихи, новя неслыхння музык - не зню ккя, просто строго ничего не остнется только музеи. В особенности где стоят греческие сттуи - я уже много рз их видел, и потом меня порзил первя в жизни лекция, когд я впервые услышл эти волшебные слов: Эллд, Эвбея, Эгейское море, ккой-то Ахиллес, Пелеев сын, Афины и Троя...

Ткое, кк "Мертвые души", я тогд не читл, д и не хотел. Попробовл: обывтельщин, чиновники, помещики, все отжившее ткое, чего и н свете уже нет, - кому это интересно? Ну их! То ли дело шумные нродные собрния, клятвы, битвы с персидскими црями...

Я пробовл кое-что рсскзть Сереже, но ему это неинтересно, и вот мы просто целуемся н нбережной, хотя идем к себе домой, и все никк не можем дойти, очень двно идем, нверное уже чс четыре, - вдоль нбережных, через мосты. Уже около смого дом мы змечем, что морды у нс перепчкны в угольной пыли, - мы рботли, рзбиря рзвлины сгоревшего деревянного цирк "Модерн". И, нверное, глдили друг друг по лицу черными лпми.

Мы хохочем и бегом спускемся к смой воде по кменным ступеням, туд, где висят громдные чугунные брнки - толстые кольц, вделнные в грнитную стену нбережной, - для причл кких-то тм стринных глер или шхун.

Стновимся н колени и, по очереди придерживя друг друг, чтоб не нырнуть, черпем лдонями холодную воду из веющей бездонной глубиной реки...

Потом мы уходим в ккой-то тумн продолжения ншей жизни, я долго после этого ничего не могу вспомнить. Д и зчем?

Я чувствую-помню себя узкой, длинно-вытянутой, скользящей, обтекемой, что-то во мне холодеет и змирет от все рстущей рдости и стрх. Толщ воды все время хочет вытолкнуть меня н поверхность, но я плвными сильными толчкми ухожу все глубже в холодный бездонный сумрк, зпс воздух, кжется, уже кончился, но я еще могу терпеть, хочу дойти до предел и потом не торопясь всплывю, медленно, с широко рскрытыми глзми. Вокруг стновится все светлее, зеленее, я вижу снизу дно лодки, вдвившееся в воду, отклоняюсь в сторону, чтоб не зцепиться з весло, точно переломленное у поверхности, и, с всплеском вынырнув, вдыхю и ждно, почти с болью, хвтю открытым ртом живой, желнный, вкусный воздух, которого мне тк не хвтло.

Лодк кренится, все нвлились н один борт в мою сторону. И нперебой кричт с облегчением, досдой, восторгом, протягивют мне руки:

- С ум сошл! Черт ккой! Тк и думли, не вынырнешь. Двй в лодку!

Кк хорошо из подводного црств очутиться в мире, освещенном солнцем, сколько воздух, вкусного, слдкого, дыши - не хочу! Я смеюсь, винтом верчусь в воде тк, что все мелькет и слепит мне глз, кк н крусели: глдь реки в солнечных вспышкх - зеленые кудрявые громды деревьев у ншего берег - яркое синее небо - длекя зелень и лодки у пристни другого, дльнего берег, и все снов, по кругу. Я плыву к берегу, это мне не труднее, чем ходить по трве, у меня првильное дыхние и стиль, и я узкя, длиння, гибкя, тело повинуется мне с нслждением - плывет, гнется, твердеет, нпрягя мышцы. И просит: еще, дй еще ккую-нибудь веселую рботу, дже когд инструктор плвнья остнвливет, удерживет и ругется, скрывя гордость мною.

Он готовит нс для покзтельных выступлений н прзднике, и я зню, что он волнуется, когд я плыву стометровку, подстерегет момент, когд я удрю лдонью по крю плот, и, щелкнув в крмне секундомером, рссеянно отходит в сторонку, отвернувшись, воровски бросет быстрый взгляд н циферблт и оборчивется с рвнодушным видом, глз у него торжествующие, зртные...

Все мое похолодевшее в воде тело обливет сухой солнечный жр, босым подошвм горячо от нгретых белых досок плвучих мостков. Кто-то меня зовет, и я бегу, оствляя мокрые следы н сухих доскх.

Около рздевлки сидит дядя Сильвестр. Несмотря н жру, он в пыльных грубых спогх и в выгоревшей суконной пыльной куртке, зстегнутой н все пуговицы.

Девчонки в плвкх и купльникх, пересмеивясь, шлепют мимо него босиком, он мучется и угрюмо терпит, внимтельно, хмуро смотрит вдль, чтоб не оглянуться, кк несчстный человек, которого усдили дожидться в женской бне.

Я двно его не видел - он живет с семьей: Нюрой, с мужем ее Володей, с детьми, - и мы совсем не видимся, незчем нм видеться, и я их почти збыл, они где-то длеко в полудетских воспоминниях, прошло всего несколько лет, но кких - революция, моя взрослость. Все, что было, - это прошлое, все "прошлое" сейчс для меня тк неинтересно.

Еще ккой-то пузырь сидит н корточкх, спиной прислонясь к брьеру, рядом с Сильвестром. Это Борьк, стрший их сын. Тогд я его, кжется, в первый рз увидел, и покзлось мне почему-то, что он горбунчик. Горб, конечно, никкого нет, но глз смотрят кк-то исподнизу и слишком упорные, не то обозленные, не то стрдльческие, ткие бывют у рно ндолго обиженных чем-то детей.

- Это что ж у вс тут?.. Все купнье идет? - спршивет Сильвестр, не глядя, и, видно, ему, очень совестно з нс. - Ну, ну... Ты бы хоть пошл оделсь бы.

Потом медленно, из-з Борьки, мы идем по знкомым ллеям Крестовского остров, вдоль зеленого берег реки.

Сильвестр осуждющим тоном рсскзывет: сестр Нюр болеет, с мльчиком ей трудно, девочк тоже болеет - ккя девочк? - удивляюсь я; окзывется, есть и девочк. Еще и девочку родили! "Ншли время", - думю я брезгливо и презрительно. А Влдимир где-то воюет, еще не демобилизовн. Ндо бы зйти, помочь...

Знчит, хоть его тут нет, думю я и молчу.

Мленький горбунчик со злобно-стрдльческими глзми все слушет, слушет и, поддвя рвным ботинком обломки кирпич, вдруг сипло объявляет:

- Пускй ктится! - Это про меня, конечно. - Н что он нм сдлся!

Сильвестр поворчивется ко мне, и я вижу его крсные, утомленные, больные глз, - и печльно змечет:

- Вот ккие дети... Совсем здичют... Последний облик потеряют.

Я не помню, кк было дльше и куд мы пришли, зню только, что нчл против воли к ним збегть в свободные чсы - постирть, вымыть пол, хлеб и воблу получить по крточкм.

Приходил, нскоро мыл, выклдывл полученные продукты н стол и торопилсь уйти. Они жили тесно, опять н строй квртире у дяди Сильвестр. Сестр все лежл и, повернув голову, следил з мной блестящими, недобрыми глзми, еле терпел, что я хозяйничю в ее доме. А н детей я, кжется, и не смотрел, не змечл, ккое мне дело? Девочк возилсь, лепетл н постели, в ногх у мтери. А когд он поднимл рев, Борьк стскивл ее н пол, хмуро совл ей ккие-то стругнные щепки с черными глзкми и покзывл, что они сейчс нчнут дрться, и Ктьк, кк ни стрнно, в слезх, гипнотически зтихл и, когд щепки нчинли кусться, хохотл кким-то нсильным нервным смехом.

Стрнные дети, что-то оттлкивющее было в них.

Чсто случлось - я обещл прийти к ним в ккую-нибудь субботу и не приходил. До того уже не хотелось, д и вечно некогд было. После рботы н почтмте - туд нс из железнодорожных мстерских, временно, человек десять рбочей молодежи перебросили н пустующие мест сботжников - я по вечерм еще бегл н лекции в институт истории искусств...

Ах, кк я помню вечер битвы при Слмине!

Кжется, верно, при Слмине, д не в этом слове дело, вот помню, кк бушевл битв, кк бурлил вод от торопливых удров длинных весел узких боевых триер, в ткт воплям рулевого; и хрип до обрыв последнего дыхния гребущих мтросов, треск мчт, обрушенных н плубу в гущу вопящих воинов в медных шлемх, и глухой хруст подводных трнов, когд они пробивют с отчянного рзгон днищ широких, рззолоченных корбельных громд персидского цря - проклятого деспот, империлист, зхвтчик с его золотым троном, ндушенной бородой, колечкми и рбми - придворными, пдющими ниц, выпятив зды, мордой в землю, - холуи несчстные, стрпы!..

Мне дже стыдно своего волнения, дух змирет: что же будет? Ведь я всей душой з моих дорогих греков - у них свобод, и нродное голосовние, и светлые город, и злитые солнцем стдионы, и белые сттуи гордых, бесстршных воинов и легконогих девушек, и строй белых колонн н зеленых холмх, и философы, и рбочие-мстер, и ведь вот тут все решется, сейчс, под свист стрел и гул медных удров, среди предсмертных стонов и угрожющих воплей, проклятий, угроз, молитв и клятв, - все решется тем, кк будут грести эти мтросы, кк поведут корбли рулевые, устоят ли в своих немноголюдных рядх финские тяжело вооруженные гоплиты, когд н них нктится несметня, звывющя многоплемення персидскя орд?

Мы сидим все в пльто и шпкх, в не топленном уже несколько лет высоком зле Дворц Искусств. Единствення лмпочк желтеет слбым нклом, освещя облезлую шпку лектор и угол сходящихся под лепным крнизом золотистых гобеленов с гончими собкми и нимфми.

... - и вот тогд - трирем Тимокрт!.. - восклицет лектор голосом, торжественную, нпевную пискливость которого мы уже двно не змечем, и высоко поднимет худущую руку, длеко высунувшуюся из тощего зсленного рукв зимнего пльто. Пророчески укзующий ввысь плец белеет, выскочив из дырявой вязной перчтки, голос делется еще тоньше, и с великолепным пфосом, нрспев, рзмеренно, точно стихи, он двигет битву дльше.

Трирем Тимокрт вырвлсь вперед и удрил трном црское пузтое судно, и пошло! Нши греки сломили врг, мы ликуем, првд победил, д здрвствуют греки, долой империлистов; лекция окончен, в следующий рз мы узнем, что и кк было дльше.

Я выхожу н темную площдь, вспоминю, что обещл зйти к сестре, но мне тк тошно об этим думть, я иду, и у меня слезы н глзх, тк я рд и горд з финян. Тк у нс много общего, тк удивительно и хорошо похожи нши чувств, нш борьб, словно мы с ними бртья, родившиеся в рзные век.

А впереди я смутно рзличю меня ожидющий невиднно прекрсный мир: точно в утреннем тумне встют ккие-то Фивы, Прфенон, ккой-то изумительный Фидий, Перикл, Илион, Одиссей, Андромх... Но кк они, эти-то трое, мне мешют, кк путются под ногми и мешют жить! Сильвестру опять дли провоз, который лтли в депо целые полгод, и теперь он ползет н короткой рбочей линии, н ближние дровозготовки, дети через день остются совсем одни, ндо им сврить и еще поделить, чтоб вдруг не обожрлись с голоду, кк один рз уже было, полусырой пшеницей, от которой у них чуть животы не полоплись. А в воскресенье ндо нвестить Нюру в больнице - куд мне тк не хочется ходить. Мне и знть не хочется, что есть еще н свете ткие мест, кк больницы. Нюру мне жлко, но ведь он и см виновт. Никких интересов нет, общественных идей, по стринке, точно до революции, рсплодили семью, детей нрожли - ничего себе, ншли время, - вот и рсплчивются. Когд я вижу ее белое лицо н серой плоской больничной подушке, я ее жлею, ухожу с великим облегчением и потом ожесточенно отмывю руки, лицо, чтоб смыть больничный дух.

В последний рз... но я ведь вовсе не знл, что это в последний, я шл, волоч ноги по обочине облетевшей длинной больничной ллеи, зцепляя носкми осыпвшиеся листья, сгребя их в шуршщие сугробы, чтоб подольше идти, оттянуть время, кк делют дети, когд их нсильно з руку тянут с гулянья, им не хочется домой.

Опять я окзывюсь в этом чужом, зловещем и безрдостном мире, где очень тихо и никто не спешит. Только некоторые лежт, другие бродят потихоньку с желто-белыми лицми, в обвислых, с чужого плеч хлтх.

Опять я сижу с Нюрой, рсскзывю ей про детей, спршивю, что ей скзл врч, Нюр упрямо говорит: "Ну, теперь ты иди, иди... спсибо, нвестил, иди!.." - и ей хочется, чтоб я посидел подольше, - мне хочется поскорее уйти, но я говорю, что мне некуд спешить. Я бодро усмехюсь, дружелюбно похлопывю ее по ноге, и у меня вдруг сердце змирет. Сквозь вытертое, тонкое одеяло чувствую, до чего исхудля у нее ног.

Нюрин койк стоит в одном из длинных рядов, ккие тянутся по всей высокой плте, похожей н зл ожидния вокзл.

Все неслышно бродят или лежт и тихо переговривются вполголос, точно ждут, прислушивясь, не пропустить бы приход своего поезд, ткого же тихого и стрнного, кк этот зл и сми ожидющие...

- Отдй это мне... ? - просит вдруг Нюр, я змечю, что кручу в пльцх стебелек желтого кленового лист, подобрнного в ллее.

- Нсовсем? Или поигрться? - шучу я, повторяя нши детские слов, когд мы клянчили друг у друг ккую-нибудь сосульку, пеструю тряпочку или свистушку - глиняного петушк.

Он клдет лист н подушку у своей щеки, и я понимю, что он отклдывет его себе "н потом", когд остнется одн.

- Нсовсем, - после молчния произносит он и н минуту прикрывет глз, но я не желю понимть того смысл, который он придет, кжется, этому слову. Только потом, может быть через годы, и особенно сейчс, через целую почти жизнь, вспоминя его, зня, что это почти последнее мной услышнное в ее жизни слово, - оно покжется мне ужсным, требоввшим от меня ккого-то ответ.

Мы молчим. З окнми ветер - вздргивют, вертятся н слбых стебелькх редкие кленовые листья в больничном сду, вокруг нс тихо шркют ноги, потихоньку переговривются, вздыхют - все ждут, стрясь не шуметь, точно прислушивются, чтоб не пропустить чего-то.

Нюр медленно, кк-то неожиднно доверчиво поднимет руку, берется з пуговицу кофточки у меня н груди, пробует ее ногтем, тихонько тянет меня к себе и смотрит прямо в глз. Я, не смея оторвть глз, нклоняюсь к ней поближе, потом еще ближе.

- Вот... - торопливо и тйно шепчет он мне, улыбясь. - Вот... сестренк... сидим мы сейчс с тобой... А?.. - Уголки все еще улыбющегося рт у нее нчинют дрожть, он совсем новым, тонким, точно детским, голосом нежно повторяет: - Вот сидим мы с тобой, сестренк?.. - кк будто допытывясь от меня см не зня чего, все повторяет, повторяет эти одни и те же слов с отчянным и безндежным упорством, не то что-то спршивя, не то кк будто силясь мне объяснить свою рстерянность и, глвное, изумление. Перед тем, что вот: окзывется, и все! Вот тк и кончется то, что было ее жизнью.

Я впервые з многие годы поцеловл ее холодную, мокрую щеку, вдохнув больной, зтхлый зпх серой подушки, и обещл опять прийти.

Выйдя в ллею, я еще продолжл хлюпть, но не дошл до середины, кк чувство освобождения, сознние собственной блгополучности, веселость здорового тел вернулись ко мне полностью. Мне уже легко стло уверить или обмнуть? - себя, что ничего ведь не случилось, я могу приходить сюд еще не рз, и сестр может попрвиться, но где-то в глубине тлело, кк слбя искорк, сознние ккой-то непопрвимости, и нужно было его бодро, жизнердостно все время зтптывть, гсить, не змечть. И мне это удвлось.

Тк мы поговорили в последний рз, и моя жизнь продолжлсь, только не было в ней больше сестры. Когд я пришл в следующее воскресенье и принесл с собой хорошо подобрнный букетик лимонных кленовых листьев - ее уже не было в зле ожидния.

Я могл збежть, првд, в среду и тогд еще успел бы ее зстть. Но я не збежл, мне тк хорошо удвлось згородиться неотложными делми от мыслей о кленовой ллее, о тихом зле ожидния и о бледных пльцх, тянущих з пуговку у меня н груди.

А кк это стло близко, и стрнно, и горько, и стыдно мне сейчс.

Нверное, тк же, кк богтые люди ужсно не любят думть, ни з что не желют, с ожесточением вытлкивют из своего сознния все нпоминющее о том, что есть где-то бедность, тяжкя нужд, голод, - тк же мы, здоровые и блгополучные люди, с ожесточением или с брезгливым недовольством оттлкивем от себя все ксющееся несчстий, болезней, бед и смерти.

Несколько дней я не приходил почему-то к Сильвестру, никк не могл вырвться. Нрстл тревог - что тм делется с ребятми Вереницыными. Но росло и рздржение и злость н то, что вообще н меня свлилсь эт чужя збот.

Есть, в конце концов, детские дом, куд дже беспризорников збирют, трудовые колонии, и при чем тут вдруг я?.. Не зню, при чем...

Мы все постоянно были голодны в те годы, но по-нстоящему вообрзить, предствить себе, что это было з чувство, я бы сейчс уже не могл. Дже если бы зхотел. Помню только, что мы зсыпли и просыплись голодными, были голодны перед едой и оствлись голодными после еды. И стрнно, я помню, что мы мло думли о еде - меньше, горздо меньше, чем в те годы, когд ее было вдоволь.

По утрм мы с Сережей уходили н рботу без хлеб. Н ккое-то время у нс появилсь овсянк, не помню, где ее выдли, но, нверное, ее было очень мло, потому что мы врили ее очень жидкой, вечером съедли половину, другую половину оствляли н утро, нливли - он прекрсно лилсь - н две мелкие трелки поровну и, когд остывл, получлось кждому вроде блин и прятли сми от себя поскорей в шкфчик.

И, просыпясь в темноте зимней ночи в остывшей комнте, я думл: скоро утро и можно будет съесть овсянку.

Смешно, но среди бесчисленного множеств слов, дней, кртин, целого лес нглухо збытых вещей и событий - спустя жизнь - пмять бережно сохрнил эту трелку с плоской, рзлившейся, не доствя до крев, овсяной холодной лепешкой, отложенной н утро...

Я читл, сидя н полу перед рскрытой дверцей железной печурки. Лицо горело, ногм было холодно, в рукх у меня был ккя-то желтя с шершвыми стрницми книжк "Всемирной литертуры" - он нчл великое дело: печтть все сокровищ мировой мысли н этой серой толстой бумге в промерзших типогрфиях со сбитыми шрифтми - и мы читли, читли все подряд, что успевли.

Я прислушлсь - кто-то чужой, неуверенно шркя, пробирлся в темноте по длиннющему коридору ншей громдной пустынной брской квртиры - от прдной двери к черному ходу, где мы жили в комнтке у смой кухни.

Я приоткрыл свою дверь в черную тьму зиндевелого коридор, и шги срзу стли уверенными, быстро приближлись, точно н огонь мяк; это явился Сильвестр, к моему удивлению.

Двно мы с ним не виделись, я виновто обрдовлсь его приходу, нлил ему сткн горячего чя с схрином. Нет, он не нсчет детей, к счстью, ншлсь ккя-то соседк з ними смотреть, тетк Силин. Очень он ими повелевет, они дже и хвосты поджли, это хорошо - слушются. Детские крточки получют, ничего, дождутся, тм все фронты кончтся, отец вернется.

Зглянуть, проведть, конечно, нужно бы... Я быстро соглшюсь зглядывть. Лишь бы совсем они н мои руки не свлились.

Печурк потрескивет, слдкя горячя вод удивительно подбдривет голодного устлого человек.

Сильвестр очень пострел - сидит согнувшись н обрубке поленц, н моем месте перед жром излучющей свет печурки, нслждется теплом.

Я смотрю н его постревшее лицо, глубокие морщины огрубевшей, плохо мытой кожи, устлые, отяжелевшие веки, слушю его сиплый голос, его рзговор рвнодушный, кк будто без всякого выржения. Это, нверное, оттого, что он думет все время о чем-то своем.

Мне приходит в голову - хорошо бы встть, открыть дверцу шкфчик, достть с полки трелку с зстывшей овсяной лепешкой и подть ее Сильвестру.

И от одной мысли о лепешке рот у меня нполняется слюной и перед глзми встет звтршнее утреннее вствние, зимняя тьм, холод рвных ботинок, когд всовывешь в них холодные ноги, и единствення отрд трелк с рсплывшейся кшей - пуст, впереди, кк всегд, долгий путь в медленно ползущем трмве с толсто нмерзшими стеклми, и ноги н ребристом, зтоптнном нетющим снегом полу змерзют срзу же и нчинют болеть, болят всю долгую дорогу, пок трмвй ползет через пустынные белые площди, продувемые метелью мосты, с долгим пронзительным визгом колес медленно зворчивет н стрелкх...

Я в ужсе отштывюсь от мысли встть и подойти к шкфчику и взглядывю н Сильвестр, и что-то подскзывет мне ловкую мысль добродушно помечтть: х, кк хорошо, чтоб у меня было сейчс много кши, целя груд жреной кртошки, и я бы его угостил! Или еще спокойнее подумть: скоро все н продовольственном фронте нлдится, и тогд-то я позову Сильвестр и устрою нстоящий обед до отвл! А Сильвестр греет лицо у печурки и дже чему-то почти улыбется, веки тк медленно моргют, будто ему и поднимть их трудно.

"Ах ты сволочь!" - с отчянием говорю я этому мечттелю о том, что будет, этому шкурнику, который думет про звтршнее голодное вствние, и тк кк они об - это я см, я повторяю: "Ах ты сволочь, - смой себе, сейчс я тебе покжу!"

И я покзывю! Я встю, быстро открывю шкфчик, достю и ствлю трелку с овсянкой н колени Сильвестру.

- Сейчс я ложку дм!

Я смотрю, кк он медленно, сдерживя желние нбить рот рзом, нчинет есть, и змечю, что кш уже перестл быть кшей. Теперь это мой подрок Сильвестру, то, что мною отдно, и это не съедобно, этого нельзя есть тк же, кк если бы я подрил ему рубшку или шпку.

Я с нслждением смотрю, кк он ест. И ест он с нслждением.

- Двно я ее... эту овсянку, не ел... - он почти не жует, медленно двигет челюстью, и он тет у него во рту, исчезет см, кк мороженое.

Я нпоминю ему, кк однжды, двным-двно, по моей вине подгорел у нс овсянк и он хотел мне з это ндрть уши. И ндрл бы, д я спрятлсь под кровть и оттуд вел с ним переговоры, пок он меня не простил.

Теперь Сильвестр срзу никк не мог вспомнить, все переспршивл, хмурил лоб и вдруг просиял - вспомнил все: кровть, подгорелую овсянку - и обрдовлся необыкновенно тому, что он в этом воспоминнии не одинок - мы делим его с ним вместе. Он смеялся от рдости чуть не до слез и все повторял з мной кждое слово, что я пищл когд-то, прячсь под кровтью, выговривя себе условия перемирия.

Уже вернулся с рботы Сереж, мы и ему стремся кое-что рсскзть про рзные происшествия в ншей общей жизни, кк я предствлял Петрушку, кк явилсь н провоз с игрушечным ведерком помогть уголь грузить, чтоб зглдить ккой-то свой грех...

Сереже все это ничего не говорит, он стрется зинтересовться, но ему неинтересно, и мы понемногу остывем.

Сильвестру уже пор собирться - он это повторяет, и все не уходит, и молчит. Нконец, вместо того чтобы встть, он, собрвшись с духом, зстенчиво, кк бы н смого себя удивляясь, неодобрительно усмехется и опять молчит. Опять усмехется и дже слегк поеживется плечми.

- Тк вот, брт Сш, кк оно получилось. Совершил ведь я путешествие, можешь себе вообрзить.

Я срзу понимю, в чем дело. Он к Анфисе ездил.

- Кк же ты ее ншел? Откуд ты дрес узнл?

- Узнл... Кк узнл? Д я сколько лет зню. И все змышлял, кк это я поеду. И вдруг появлюсь. В виде обличителя, что ли... Слов подбирл, чем их уязвить. Из всей Библии я по всем стрницм собирл, где только кому ккя кр обещется. Все огненные дожди и всякие бедствия и возмездия з ее грехи. Д ты ведь помнишь, нверно? А, Сш?..

- Ну кк же!.. Вместе читли... Много чего мы тм подыскли для нее хорошенького... Что огня, что серы, что плч и стенний всяких...

- Выискивл, верно. Верно! Чего ищешь, то и нходишь. Чего крупицы рскидны, все щепоткой выберешь, чего лежт целые горы - кк песок пропустишь сквозь пльцы.

- Ну, тм порядочно про это нписно. Не щепотки.

- Не про Библию говорю, - он слегк отмхивется. - Про жизнь... Првд, годов прошло много... И все-тки я появляюсь, - он опять нчинет усмехться. - Появляюсь - и вдруг см не зню, в виде кого это я появился? И чего мне ндо? Анфис, конечно, не испуглсь. Он и прежде не пугливя был. Это при стром режиме, когд жену без пспорт можно было по этпу препроводить. По требовнию муж. Конечно, это фронский зкон. И от меня он этого ни при кком режиме не ожидл... А теперь что? Приглсил в комнту. Чй подл. Живут они с этим булочником ничего. Комнт с перегородкой, кухня. Водопровод нет, свет нет, городишко мленький. Он в пекрне рботет. Сидим, чй пьем, он поплкл немножко, н меня глядя, потом говорит: что ж ты ткой зпущенный? Сними, говорит, тужурку, я тебе хоть пуговки пришью... У меня пуговиц првд не хвтло... Я ей говорю, пуговиц-то у меня нету, он говорит, я свои нйду, пошл з перегородку, слышу - хрусть-хрусть, от чего-то отрезл и принесл, мне пришил. Вот эти, видишь?

- Шикрные пуговицы! - похвлил я.

- Все меня рсспршивл, то у нее, говорит, н душе тяжесть висит з строе, з все!.. Тебе вот привет просил... Д, блгодрил, удивляясь, кк это я тебя к себе принял... А я ей скзл: см, говорю, удивился, не зню кк. Он, говорю, все см. Пришл д и остлсь...

Ну, посмеялись мы: не в нее ли ты родом...

"Вот и повидлись, - говорит он. - Ты н меня не сердись, у нс горе с тобой одинковое: ты, говорит, полюбил меня, дуру... я вот дурк полюбил, что с нс спросить - неудчливые!.."

Это он все посмеивлсь тк, в глзх слезы. Глз прежние у ней, крсивые... Простились хорошо. Нверное, уж совсем... Вот ккое мое путешествие...

Вечер был длинный, Сереж дже зснул, кжется, под нши рзговоры... Потом время побежло дльше, или мы понеслись по времени, но этот вечер среди всех бед, пожров, рсствний, событий и перемен тк и остлся со мной, кк мленький зеленый лужок, минут зтишья, блгополучия.

Я уезжл н лесозготовки, Сереж двно уехл н Укрину с продотрядом хлеб добывть. Волнми по стрне шли фронты, вспыхивли неожиднные известия, то рдостные, то тревожные. Нконец я збежл нвестить Вереницыных ребят. Сильвестр не было. Где?.. Тк... ушел!.. Дети встретили меня, кк волчт, - цпнули, что я принесл, спрятли и ждли, пок я уйду. Я и рд был от них уйти.

Потом я узнл, в чем дело, только когд Окунчиков мне прислл зписку.

Сильвестр тогд уже три недели кк похоронили, дети жили совсем одни, когд я приходил, но сговорились про Сильвестр молчть.

Тк их нучил тетк Силин - молчть, пок он будет н рынке продвть Сильвестровы вещи - споги, тужурку, подушки, полотенц. Он им приносил, конечно обмнывя безбожно, кое-ккую еду, и они хитро молчли и все ей отдвли, пок кто-то не скзл Окунчикову. Тот тетке сильно пригрозил, отогнл от ребят и послл мне зписку.

Я срзу же пошл, все думя о Сильвестре, о том ншем с ним тихом вечере у печурки. Пришл. Вхожу.

Ктьк сидит одн н подоконнике и смотрит в окошко. Голодня, грязня, кк печной горшок. Борьк с Левкой ушли з мясом, обещлись, что будут суп врить, и вот Ктьк не отходит от окн, дожидется, когд они появятся с мясом. В доме ни крошки еды.

Откуд у них мясо? Кто им дст? И я иду их поискть в ту сторону, куд Ктьк, глз не отрывя, уствилсь в стрстном ожиднии суп, дже сжу вытереть со щек не дется.

Прямо под окнми нчинется пустырь, з ним нбережня, вернее просто берег речки Трховки. Из реки они мясо будут добывть, что ли? Или просто посмеялись я обмнули Ктьку? Но и н это не похоже - об они кк-то по-дурцки, грубо, безобрзно, но любят ее кк будто.

Городской пустырь твердый и мертвый, кк пустыня. Хрустит битый кирпич под ногми, н окменелых бугрх зброшенной свлки поблескивют зеленые осколки бутылок, сухие, пепельного цвет, точно в мертвой степи, в пустыне, метелки трвы шуршт под ногми. Я иду, иду, оглядывясь, и вдруг вижу Левку. Он ползет н бугор, подкрдывется.

Добрлся до верху, приподнялся, осторожно зглянул через бугор, змер и вдруг кубрем поктился обртно, вскочил н ноги и тут увидел совсем близко меня, отштнулся, хотел было кинуться от меня бежть, но, видно, совсем зпутлся и бросился ко мне, уткнулся мне носом в колени, уцепился з меня. Тяжело дыш и громко сопя, молчит, цепляется, дрожит - не то от ужс, не то от восторг. Кжется, и см не рзбирется.

Ндо смой посмотреть, что тм происходит. Я отцепляю Левкины руки от юбки, обхожу кругом бугор, по которому он ползл, и вижу все.

Большя кстрюля, подвешення к торчщему из земли обломку железной койки, коптится в жидком дыму нд мусорным костерчиком, и я вижу Борьку его бледное, искженное ненвистью лицо. Одновременно слышу прерывистый, плчущий, не то собчий, не то детский вопль. Левк снов хвтется обеими рукми з мою ногу тк, что я двинуться не могу и не могу понять, что тут происходит. Мльчишк, с бшкой лохмтой, кк у лешего или беспризорник, в долгополой кофте земляного цвет, перекосив рот, с гикньем несколько рз змхивется и нконец швыряет булыжник куд-то, почти себе под ноги. Кмень с силой удряется об твердую землю, подпрыгивет и с отскок бьет в бок пятнистого черно-белого щенк.

Снов с удивительной силой взвивется в воздух прерывистый детски-собчий вопль удивления и боли, щенок, пятясь здом, рвется из веревочной петли, которой он привязн к ножке кровти, петля уже сползл до половины морды к смым ушм - все это я вижу рзом, кк н мгновенной фотогрфии. От удр кмня щенок пдет н спину, кжется больше от отчяния и пники, чем от смого удр, судорожно торопится вскочить и бросется бежть, збыв про веревку; он снов сбивет его с ног, опрокидывет, и он уже не понимет, куд метнуться, где верх, где низ, и, вляясь н спине, отчянно мчится, перебиря в воздухе пестрыми лпкми, и тут, плохо рзличимое н черной половине его морды, блестящее что-то, что я уже зметил, нползет, стекет н белую шерстку, и я понимю, что это кровь.

Морд у щенк в крови, у Борьки в рукх громдный кухонный нож.

Беспризорник исступленно орет, рзмхивя рукми:

- Глотку ндо резть! Срзу!.. Чего боисси!

Борьк длеко вытягивет руку с ножом, и слбо змхивется, посильней, со все возрстющей ненвистью, тонким злордным голосом повторяет:

- Ах, ты орть?.. Ах, орть?.. Зткнись, молчи! Ах, ты тк?.. Ну, погоди!

Борьк тычет ножом, точно боится промхнуться, д и попсть боится, щенок перектывется по земле, рвется и истошно кричит.

Левк, вцепившийся мне в ногу, нчинет громко икть, я отрывю от себя его руки, кричу:

- Борьк! Борьк, черт! Вы что делете, сволочи! - Они ничего не слышт - сми орут, все трое, я мгновенно сообржю, что сейчс будет поздно - Борьк уже рзъярил себя собственными словми, он в кком-то пьяном збытьи, уже помнит только одно: он велит щенку молчть, тот его нрочно, нзло не желет слушться, мучет его своим визгливым плчем, знчит, см виновт. Борьке невыносимо режет уши этот плч, и один способ избвиться - зствить его змолчть, поскорей его прирезть. Глвное, что тот "см виновт", и я понимю (это все ясно только потом, конечно, при воспоминнии), что Борьк теперь уже способен перешгнуть через порог и удрить кк следует своим кухонным ножом.

Нконец я добежл до Борьки, стл отнимть нож, выкручивл его слбую, но вдруг судорожно окрепшую руку, он злобно вырывлся, не отрывя глз от щенк, и вдруг зморгл в рзжл руку, - окзывется, это я влепил ему пощечину, и тогд я дл ему еще, и он стл похож н человек, будто его рзбудили от мерзкого сн.

Нож был у меня в рукх, весь крсный от ржвчины, без рукоятки, кухонный стринный нож.

Щенок зхлебнулся, взвыл еще пуще, хотя, кжется, уже некуд было, окзывется, он влетел в костер, обжег лпы, веревк згорелсь - в об конц побежли, кк по фитилю, огоньки - один к кровти, другой к щенку. Он рвнулся, обгореля веревк оборвлсь, и щенок помчлся, мотя ндрезнным до половины ухом, волоч з собой тлеющий обрывок веревки.

Вопли оборвлись где-то под откосом берег. Беспризорник испуглся, что и ему влетит по морде, отбежл подльше, подобрл обломки кирпич и швырнул рз дв в меня издли, но не попл.

Я пошл в ту сторону, куд умчлся щенок, - посмотреть, что с ним случилось и отчего оборвлись вдруг рзом его вопли. Дошл до берег речки. Щенок молч, стртельно рботл лпкми, плыл к другому берегу.

Нбережной тут не было, но скты берегов были крутые и понизу, у смой воды, укрепленные бревнми. Выбрться н берег щенок никк не мог.

Доплыл и слепо потыклся носом в бревно, поискл еще рядом, ничего не ншел - бревн были ему кк высокя стен, повернул и поплыл обртно, уже горздо медленнее рботя лпкми и глубже погружясь в воду.

Я присел у смого кря воды н корточки и потихоньку стл его подзывть к себе.

Медленным течением его понемногу сносило вдоль берег, и я пошл з ним и все время потихоньку его звл, он не слышл, или не понимл, или не верил, я зговорил с ним еще спокойнее и лсковее, и он вдруг обернулся и поплыл ко мне, очень медленно, с трудом.

Он совсем ослбел и медленно греб лпкми, подняв нд водой черно-белую глупую морду, смргивя розовые подтеки, зливвшие глз.

Я нгнулсь, встл н колени, потом легл н бок и протянул руку к нему нвстречу, и он плыл прямо к моей руке. Совсем близко я видел нморщенный в склдки лобик, скошенные вверх, н меня, змершие в непосильном нпряжения глз и две светлые желтые горошинки вместо бровей. И тут мльчишки - они, окзывется, врзброд тянулись все время з мной все трое стли чмокть: "Бобик... Тузик!.." - звть н рзные голос собчонку, и т круто повернул обртно к середине реки, эти дурки зглдели еще громче, и щенок в ужсе рвлся от них подльше - отплыл н несколько шгов и перестл плыть, совсем уж вяло перебирл лпкми и, здиря нос, стрлся держть его нд водой, течение его несло и медленно поворчивло, кк щепку.

Мы все продолжли зчем-то идти з ним по берегу, спотыклись, скользили н крутом откосе, но стрлись не отствть.

Борьк промчлся, обгоняя меня, сполз н животе ногми вперед, к смой воде, и вдруг оттолкнулся от берег. Кким-то чудом удерживя рвновесие, он стоял н черном, нбухшем водой обрубке бревн, неустойчиво блнсируя рстопыренными рукми. Бревно от толчк, плвно рссекя воду, все медленнее плыло нперерез щенку, не доплыло совсем немного, и дльше все произошло в одно мгновение: Борьк присел и потянулся рукой к щенку, бревно повернулось вокруг своей оси и клюнуло скользким концом, Борьк без всякой суеты исчез под водой. Рзошлись круги по воде, бревно, продолжя потихоньку врщться, безмятежно уплывло туд, где уже невдлеке виден был необъятный простор Невы.

Никогд бы не поверил, что человек может тк рзом бесповоротно утонуть, дже не попытвшись брхтться.

Прикинув, куд его успеет отнести течение, я збежл вперед и прыгнул, чисто, без брызг, вошл в воду - впоследствии это окзлось очень существенным, - нырнул, поплвл взд и вперед, зигзгми, и ничего не ншл, поднялсь, глотнул воздух и снов пошл в глубину н том смом месте, где Борьк утонул, и тут увидел его: он лежл, зцепившись з ребро зтонувшей бржи, похожей н скелет кит. Лежл смирно и с открытыми глзми.

Я оторвл его от громдного брочного гвоздя, поднялсь с ним н поверхность, выкрбклсь н берег в выволокл его, кк кулек, з собой.

Когд я вылил, вытрясл, выдвил из него воду, он зкшлялся и стл дышть, до меня дошло, что меня дергют и рвут с двух сторон, Левк все еще икет, беспризорник кнючит, умоляя: "Тетеньк! Бобик!.. Тетеньк, миленькя!.."

Все рвно я был уже мокря. Я со злостью отпихнул их обоих, пробежл вдоль берег, опять прыгнул в догнл щенк.

Почувствовв мою руку, он срзу и грести бросил, обхвтил ее обеими лпкми у зпястья, обнял и доверчиво прижлся к ней своей глупой мордой с ндрезнным ухом.

Я тк и поплыл с ним к берегу, рботя одной рукой, держ его нд водой.

И эти три дурк - двое сухих и один мокрый, свешивясь с смого кря берег, рискуя свлиться в воду, тянулись принять у меня из рук недорезнного щенк.

Подплыв, я ухвтилсь з бревно и, тяжело дыш, скзл:

- Ну вы и сволочи!

Они нисколько не возржли.

Борьк трясся после купнья, еле шевелил посиневшими губми бормотл:

- Ну, дй... А?

Я всмотрелсь в их рожи и отдл.

Они приняли его бережно в четыре руки и, сгрудившись в кучу, толкясь, мешя друг другу и спотыкясь, понесли к дому.

Я вылил воду из кстрюли в костер и пошл вслед з ними сушиться.

Когд я вошл н кухню, щенок лежл у плиты, звернутый в тряпку.

- Он есть хочет! - озбоченно объявил мне Ктьк. - Его покормить ндо!

Вот и это все остлось позди, ушло, отодвинулось от меня. Володя уже вернулся домой. Стрнный, устлый, с лицом, кк измятя бумг. Он не опрвился после рнения, но и еще что-то есть. Пришибленность ккя-то. Он кк будто не знет, что делть, и боится оствться ндолго дом с ребятми. Нверное, это у него из-з смерти Нюры, из-з непривычной, зтянувшейся слбости телесной.

С детьми он пугливо и холодно лсков. Н меня и поглядеть боится.

Я сейчс же ушл из их дом, но он, кжется, все рвно не решется перейти домой, уверяет, что должен жить в своей кзрме комнды выздорвливющих.

...Сейчс все это от меня длеко и уходит все дльше. Я в поезде, в вгоне, втиснутя в рссыпнную по полу, стиснутую по лвкм толпу, збившую все проходы, тмбуры, буфер, уборные, - я еду. Поезд тянется куд-то к югу, все, кому хоть приблизительно в ту сторону, точно по течению плывут н попутном плоту в этом поезде без билетов, без всякого рсписния, проводников, без освещения, который неизвестно почему, но все-тки ползет и ползет.

Когд рссветет, я вижу вокруг себя зпыленные мученические лиц людей, которым и во сне душно, тревожно и нехорошо. Нверное, и я ткя же. К счстью, я тут почти ничего и вспомнить не могу - чья-то добря мокря губк стерл с доски всю безотрдную долготу этих дней безвольного, тупого ожидния в духоте, неподвижной двке и всякой нечистоте случйного человеческого рзношерстного стд.

Зто когд это кончилось, ккое блженное чувство окружющего простор, одиночеств - отделенности от чужих спог, толкющихся колен, нпирющих спин, дышщих н тебя ртов.

Под ногми у меня чистя, нежня серя пыль степной дороги, с молодыми подсолнухми по крям, с пестрыми птицми н телегрфных проводх. Придорожня трв звенит н горячем солнце, и после всей духоты облупленных желтых стенок вгонного угл - я дышу срзу всем бездонным небом с его облкми, всей степью с трвми, с шелестящим ветром...

А потом я ншл, что искл. Босоногя девчонк ведет меня по голому пустырю к длинному брку.

Пустые проемы окон и дверей. Внутри прня духот, неистовое жужжние громдных мух, зпх дезинфекции, молодя трвк пробивется сквозь прибитый земляной пол.

Вкривь и вкось по рыхлой поверхности осыпющейся чешуйкми стены нцрпны чьи-то фмилии вперемежку с ругтельствми. Это и есть тот брк, где умирл Сереж.

Ивнтеев мне все очень првильно описл, и нйти окзлось легко. Они лежли рядом, но Ивнтеев н телеге вывезли мужики, остльных не успели, и никого не остлось в живых.

- Порубли, усих порубли!.. - рссеянно оглядывясь по сторонм, тянет нрспев девочк жлостным, рди вежливости, голосом и вдруг нгибется, прихлопывет лдошкой в трве кузнечик. Он высоко взлетет, он снов к нему подкрдывется, делет лдошку ковшиком, проворно хлопет по трве. Высунув язык, двумя пльцми осторожно кк щипчикми вытскивет кузнечик из горсти, переворчивет вверх лпкми и, опять вспомнив, зчем привели меня к брку, жлостно привычно вздыхет: - Усих, усих позмучили - порубли бндитики окянненьки!

И в сельсовете знют столько же, сколько девочк. Ведь тот сельсовет тоже "порубли", теперь тм все люди новые...

Он долго видел этот потолок, эту стену. Думл он обо мне? О ншей бесконечной, долгой, ни у кого еще не бывлой, гордой и прекрсной жизни, вдруг уткнувшейся в тупик этого брк с осыпющейся чешуей известки, под которой видн коричневя глин.

Я блгодрю девочку и медленно поворчивю обртно - тропинк, дорог, подсолнухи, и стнция, и снов ткой же поезд, но в него еще ндо попсть, втиснуться, это невозможно, немыслимо, и все-тки, знчит, кк-то я втиснулсь, потому что я снов в Петрогрде, иду по улицм с вокзл, и у меня ужсно болит голов.

Ломит, горит голов, я дже плохо сообржю, куд мне идти. Мне хочется остться одной, в тишине, в покое, - знчит, пойти в свою комнту, но я почему-то окзывюсь в переулке, где Сильвестров квртир, вхожу во двор. Кк сквозь сон, в ушх стоит ккой-то пронзительный, звонкий визг и-и-и!.. Лестниц окзывется ткой крутой или это ноги стли ткие тяжелые, что я долго поднимюсь, хвтясь з перил, глядя себе под ноги, н ступеньки, которые вырстют н глзх, стновятся все выше. Кто-то все неистово визжит, рзмхивет рукми, визжит и скчет, и я не срзу понимю, кким обрзом Левк и потом Ктьк попли сюд в поезд. Но я вдруг понимю, что это не поезд, я стою посреди кухни и вижу по их лицм, что они чему-то рдуются, мне бы только прилечь, мне все рвно.

Смутно помню, что лежл, они стрлись меня приподнять все втроем з плечи, пыхтели от нтуги, что-то подпихивли под голову мягкое, потом кк-то я пришл в себя ночью, увидел незнкомый потолок у себя нд головой и с отврщением зкрыл глз, чтоб не видеть. Что это было? Конечно, тиф. И мне рсскзли, когд з мной приехл крет из инфекционной больницы, мои дурки зперлись и не впускли. И после того кк снитры меня все-тки уложили н носилки - не двли меня уносить, Борьк брослся н них с кухонным ножом, куслся и лягл их ногми. Уверен был, что, если меня унесут, я тм тоже обязтельно умру. Кк мть, кк Сильвестр.

Когд все кончилось, я выздоровел и снов окзлсь н той постели, которую обороняли ребят, я долго тихо лежл - сил не было.

Ктьк сидел около меня, глдил против шерсти мою нголо обритую, теперь покрытую короткой щеточкой светлых волос голову и весело приговривл:

- Стрижк... бры-ыськ!..

Меня по возврщении срзу же ждло письмо от Сережи, и в нем было ткое:

"Не скрою, твой поступок считю глубоко млодушным. Неужели ты не ншл выход, чтоб отдть все свои силы н служение хотя бы ншей новой Пролетрской Культуре?

Не ожидл от тебя, что ты тк быстро и легко откжешься от своих взглядов и убеждений н цель жизни человек ншего времени и способн сдться и искть "счстья" в болотце семейного блгополучия!

Тебе видней. З меня не беспокойся, кк бы я ни устроил свою личную жизнь, он будет для меня всегд н третьем, н последнем плне!

Тк что дошедшие через Ивнтеев до тебя слухи о моей смерти - прошу считть соответствующими действительности.

Привет мужу!"

Я перечл письмо несколько рз, чтоб убедиться, что все тк вот тм в нписно, нет ошибки и не приснилось мне.

Потом поднялсь кое-кк, пошл к плите, открыл дверцы и смотрел, кк оно вспыхнуло, сгорело и пепельными лепесткми улетело, подхвченное тягой.

Я хожу, поштывясь, цепляясь з притолоки, - от постели до стол, кк люди плвют от берег до островк, чтобы не утонуть. Сил у меня нет, дже н горе.

В "доме" - строй Сильвестровой кухне и комнте с единственной кровтью, покрытой лоскутовым одеялом, - пхнет зговорми, врждой и ненвистью, не хуже, чем в кком-нибудь родовом змке.

И смое худшее из всего, что быть могло, - ребят меня ждли и верят, что я все спсу, устрою, выручу, грозили отцу: "Погоди, вот он вернется, он тебе покжет!"

В первый же день я узню все.

Володя... Влдимир Николевич... дв рз уже менял н рынке десятидневный пек схр н смогон.

С широко рскрытыми от ужс и возмущения глзми они покзывют мне, протягивя пустые пригоршни, ккие громдные, по их мнению, были эти куски дргоценного колотого схр, которые он должен был им принести, вместо того пропил, пришел гдкий и глупый и выгнл из дому Зевс, когд ребят взбунтовлись, хотел выгнть и Вфлю.

Зевс - это все тот же, подросший черно-белый щенок, который стл уже ншей собкой. Неизвестно почему. Тк же, кк и беспризорник Вфля. Прижились в стли "свои".

И выгнть их теперь предствляется тким же нелепым, дже чудовищным поступком - все рвно что Левку или Ктьку вытолкть н мороз. Смое смешное, что и мне теперь тоже тк кжется! Выяснилось, что без меня, пок я лежл в больнице, они по вечерм сбивлись в кучу, дже в жру, все рвно, нкрывлись с головой одеялом и кофтми, кк прежде делли в смые холод, когд я им читл прошлой зимой, - и сми читли рзные неподходящие мои книжки, вроде жизнеописний Плутрх и мифов древней Эллды.

Непонятно почему - читть вслух зствляли Ктьку, хотя он читл хуже всех. Почему? Переглядывются. Молчт.

Я спросил Вфлю. Он, кк всегд, сперв испугнно поглядел мне в лицо, подумл и ухмыльнулся своей придурковтой с виду, но доброй усмешкой и, кк всегд, повернувшись снчл ко мне спиной, ответил через плечо:

- Ну, зто он тк умеет... зикться. Кк ты все рвно!..

Читли и ревели, когд кто-нибудь умирл: Ифигения, Птрокл, все рвно. Они вообржли, что это я в больнице. И первым зрев нчинл Вфля, - в кких сфльтовых котлх и рыночных подвлх он тких снтиментов нбрлся - прво, не зню.

Итк, мы вступили в период скрытой, жестокой борьбы в ншем родовом змке. С зговорми, подсмтривнием и бурными столкновениями. З схрный пек для ребят, з место у плиты для Вфли, з подстилку для Зевс. Собственно, это и был борьб з ккую-то семью, з ее штющуюся опору отц.

А я см по себе - борюсь изо всех сил з свою собственную свободу. Я должн все нлдить, поствить н ноги и тогд нконец уйду.

Я получил удостоверение н прво чтения лекций по истории в рбочих и крснормейских клубх.

С продовольствием уже стновится полегче, и Влдимир Николевич уже рботет в Упрвлении дороги, в отделе тяги. Спрвляется кое-кк, хотя с грмотой у него плохо. А летом откроется интернт для детей железнодорожников.

Все устроится, и я свободн. Через полтор месяц. Ну, через дв смое большее. Могу учиться дльше, нгонять упущенное, рботть кк зверь, опять плвть... жить кк хочу, рспрвить плечи, сбросив пятипудовый мешок, пригнувший меня к земле...

Не желю я их помнить, я имею полное прво не помнить, это просто ккое-то проклятие моей жизни - эти детские глз. Ведь я уходил из теплой комнты, где пхло вымытым полом и пшенной кшей, худые портчонки н всех троих мльчишкх перестирны, зштопны моими рукми, и Ктьк топет в вленкх, сшитых мною из солдтского шинельного сукн, я с чистой совестью уходил, я освободилсь, я счстлив был бы, если бы не проклятые эти глз, устремленные мне вслед, приутихшие после всех нпрсных криков, попреков и слез, - глз, ствшие ткими рстерянно и робко-недоуменными в смую минуту ншего кк будто примиренного прощния...

Что делть, я создн для одинокой жизни. И вот я одн, и мне хорошо. Читю лекции в крснормейских клубх, получю солдтский пек, и я, нконец, опять в роскошном, промерзшем зле Дворц Искусств.

Нежно-розовые обнженные тел улыбющихся богинь и крылтых богов в легких одеждх, рзвевющихся н лету, мчтся по потолку, сверкющему инеем.

Профессор, не то чтобы стрый по возрсту, но см весь ккой-то стринный, не нших времен, вытягивя тощую шею из облезлой шубы, читет нрспев, и вместо с клубми морозного пр кким-то волшебным обрзом вылетют из его рт роковые восклицния, птетические клятвы и стихи, выбитые н мрморе з пять веков до ншей эры.

Это кк чудо, и я позбывю, что у меня немеют и стынут ноги, и минутми путю, д снится ли мне эт солнечня Эллд, ее великие герои и битвы з свободу, или я впрвду где-то в толпе н шумной городской площди слушю полную величия и блгородств мудрую речь, обрщенную к нроду, и только снится мне ккя-то девчонк, у которой отмерзют ноги и дрожит душ от восторг и холод, когд он слушет: "Вперед, сыны Эллды! Спсйте родину, спсйте жен, детей своих, богов отцовских хрмы, гробницы предков! Бой теперь з всё!.."

Почему я чувствую ткую кровную, нерзрывную связь со всем этим? Нет, и не кровную, больше - ккую-то общелюдскую связь тех времен со всем, чем живем мы эти первые годы революции?.. Я очень мло чего знл, и мне н всю жизнь зпло в душу первое, что узнл, рдостно ошеломило восторгом, что вот двно-двно уже люди нчли борьбу, ткую похожую н ншу, будто он нш общя... Не одинковя, но общя, вот уже столько тысяч лет рзгорется по всей Земле...

Гремя отодвигемыми скмейкми, толпясь у выход, зкуривя н ходу, рсходятся крснормейцы из комнты клуб в стринном толстенном крепостном зднии. Рядом со мной остется только несколько человек, у кого есть еще вопросы о Прижской коммуне. Мы последними понемногу подвигемся к двери. Мы знкомы, я не в первый рз у них читю, поэтому они увжительно меня нзывют н "вы" - кк-никк я доклд читю без бумжки, зню, кк тм все произошло, и н вопросы могу отвечть, кк будто см тм был и только вспоминю подробности. Но н ученого "специлист" я до того не похож, что они то и дело сбивются в рзговоре н "ты". В особенности когд мы выходим после лекции во двор.

По крепостным дворм метет и крутит вьюг, через десять шгов уже еле просвечивет сквозь белую летящую пелену лмпочк у вход в клуб.

Беглым шгом я спешу, низко пригибя голову, через крепостные дворы, мимо бстионов и кземтов, мимо пустого собор с нгелом н верхушке шпиля, утонувшим в снежной вьюге. Но нстоящя пург меня подхвтывет, только когд я выхожу из последних ворот н открытое место, к змерзшей Неве, н совершенно пустынный и бесконечный Троицкий мост.

Н всем мосту я одн. Вьюг и коменднтский чс. А впереди еще пустыни знесенного сугробми Мрсов поля, слев безлюдный, кк зимний лес, Летний сд.

Нконец горбтый мостик и дв ряд домов темной без единого фонря улицы. И тут меня бесшумно и мгновенно окружет молчливый птруль.

- Документы!

Мы входим в темный подъезд. Слбо вспыхивет желтый лучик крмнного фонря, освещя крточку моего пропуск. Луч гснет.

- Тк. Хорошо, - с кким-то дже одобрением говорит человек, которого я не вижу в темноте.

Я ни кпли не испуглсь, когд меня окружили, но, когд спрятл пропуск опять з пзуху и быстро пошл дльше, ккое-то ликовние меня охвтило: вот, для вргов коменднтский чс, для меня нет! Я свой человек, дже не просто свой, очень нужный, рз мне выдли в Штбе Петрогрдского укрепрйон ночной пропуск. И он не скзл мне "лдно" или "иди", скзл "хорошо!", кк будто похвлил меня и им приятно было встретить меня и мне поверить.

Нверное, я что-то бормотл или дже, может быть, подпевл со сжтыми губми, пробирясь по ледяным комнтм, длинному "ничейному" коридору брской квртиры и отворяя свою, никогд не зпирвшуюся дверь. Я почему-то срзу почувствовл, что тут кто-то есть - комнт не пуст, и я остновилсь в дверях и, нелепым мшинльным движением протянув руку, повернул выключтель - и сейчс же зжмурилсь от неожиднности: вспыхнул лмпочк под потолком. Бывли ткие чсы, что вдруг двли свет.

Тк и есть, кто-то был. Н моей кровти, привскочив спросонья, точно три мленьких трепных чучел, сидели, чеслись и, морщсь, моргли н свет Левк, Ктьк, Борьк.

- Аг, вот ты поёшь? - злордно прохныкл Ктьк, зпускя пльцы в волосы. - Черт ккой...

- Это что вы здумли? Что это з номер? - Сердце у меня сжимлось от недоброго ожидния.

Борьк тихо скзл:

- Он Вфлю выгнл. Совсем выгнл.

- Почему ж это?

- Ну, чужой, говорит. Не ншей семьи... И Зевку выгонял сколько рз.

- Пьяный он, что ли?

Борьк нехотя, долго пожимет плечми.

- Д--... нельзя скзть, что тк уж...

- Куд же Вфля девлся?

- К своим. Куд ему еще? Обиделся...

- А вы что? Смотрели, рот рзинули, молчли, когд он его выгонял?

- Ну, молчли! Орли во кк!.. - угрюмо збурчл Ктьк. Он сердито дернул, потянул и еще дернул меня з руку, усживя с собой рядом н постель. - Шляется, шляется, см не знет, чего шляется... кк бешеня, сердито и полусонно продолжя ворчть, полезл ко мне н колени. Через минуту он уже мирно поспывл во сне, припв ко мне щекой, обхвтив горячей, тоненькой сонной рукой меня з шею.

- Тогд я вот тут буду! - угрожюще объявил Левк, н четверенькх зползя и подбивясь мне з спину.

Мы остлись вдвоем с Борькой обсуждть положение. Он стрнно повзрослел, дже кк будто хмуро сострился, оствшись вроде стршего в семье. Безрдостно-озбоченный крлик-стричок скрипучим голосом рвнодушно доклдывет: отец пьет, но н рботу ходит, пек приносит, д не весь смогон-то дорогой, сколько он з него отдет!..

Мы с ним двое взрослых, тут уж ничего не поделешь.

- Может быть, бб? - спршивю я.

- Ббы нет... Я прослеживл. Нету. Тк пьет... - Борьк устло вздыхет, потихоньку продолжет, сидя сгорбившись, уствясь в пол: - Вфлю нйти? Пожлуй, можно, если только срзу. А то его дружки утянут куд подльше. Скорее всего, он ночует в доме, где рньше. Вфля и меня уговривл, чтоб с ним н Укрину, в Крым... только весной.

- А ты ему что же?

- Этих-то куд девть?

- А то бы уехл?

- Не зню, ндоело. Устл я, что ли...

- Обовшивели без меня?

- Ничего. Я их в бню тскю. В снпропускник железнодорожный нс пускют.

- А Ктьку?

- Вожу в женский день. Подсуну кким ббм прямо у вход. Они ее тм моют, чешут, он еще перед ними вжничет - вы, говорит, поскорей, мне некогд, меня тм пп дожидет... Это я, знчит... Ббы поктывются: "Кто же он есть-то, пп твой?" А Ктьк: "Кк кто? Мшинист, говорит. Он н провозе ездит!.."

Громдный угловой дом в двух шгх от Невского, семь этжей голого крсного кирпич. Стройк змерл, кк только объявили войну... Он простоял всю войну, все годы революции, к нему привыкли, только рстщили лес н дров - и в доме звелись беспризорники. Их редко кто видел, просто известно было, что звелись и звлдели подвлми, подземными переходми, и по вечерм одинокие пешеходы стрлись обходить дом по другой стороне улицы - всякие стршные слухи ходили.

Днем туд идти было бессмысленно - беспризорники рсходились н промысел, ночью - стршно. Я пошл с переулк, кк Борьк покзл, под вечер, но еще зсветло и спустилсь в ккой-то подвльный ход или темный коридор в фундменте. Дошл до последней светлой точки - ккой-то отдушины - через нее виден был снег во дворе и серость зимнего вечер, зжгл спичкой крученую бумжку, зрнее приготовленную, спичек-то жлко было. Пошл, оглядывясь, чтобы не зблудиться; нчлись ккие-то ходы, выложенные кирпичом своды, все белое от изморози, инея, и вдруг слышу, з спиной шепчутся, бумжк, уже не первя, погсл.

Я хотел спокойно зговорить, голос сорвлся, слышу, в темноте подбирются все ближе, сдвленно дышт, д не впереди, между мной и выходом. Я громко откшлялсь, чувствую, они ждут, может быть, первого моего слов, чтоб все решить - хвтить меня кирпичом по голове, готовы рссвирепеть, впсть в истерику со стрху - у них это просто. Я кк-то все это почувствовл и скзл негромко:

- Эй, вы! Дело есть!

Здышли посвободней, молчт.

Понемногу звязлся ткой рзговор: я просил, чтоб мне позвли Вфлю, подростковый, с бс н петух ломющийся и тем особенно мерзкий голос из темноты н кждое слово тотчс же отвечл мне без зпинки мтерщиной, дурцкими похбно-бессмысленными приговоркми, все в рифму, детские сиптые голос выжидтельно хихикли, вымученно, вроде со злордством. Эти прискзки были деревенские, срзу можно было узнть.

Я вслух усмехнулсь и рвнодушно спросил:

- Ребят, кроме этого деревенского, никого у вс нет? - и попл. Он и впрвду был деревенский, и то, что я это узнл, кк-то его морльно принижло перед городскими шпнятми - он зруглся уже не в лд, бессмысленно, и чей-то голос мне ответил нконец:

- Ккую тебе еще вфлю?.. Вфлюя, что ли?

- Ну, Вфлюя.

- А тебе н что? Он утопился!

Другие поддержли: нперебой сообщили рзные вринты - в бочке с чем именно он утопился, соленым огурцом зстрелился, с ккого мост сигнул, и н чем удвился, и кким способом сумел нбить себя порохом, чтоб взорвться.

Голосов стновилось что-то многовто, мне до смерти хотелось повернуть обртно, пок нстроение было еще неопределенное.

- Тк вот, передйте Вфлюю, я звтр, кк стемнеет, приду опять, буду тут н углу ждть, дурк будет, если не придет, дело интересное, пльцы кусть будет потом!

Я чиркнул спичку, он пыхнул и погсл, вторую я см нечянно погсил, слишком торопливо ткнув в бумжный жгут, нконец огонек медленно стл переползть н крй гзеты, я всем зтылком и шеей чувствовл, что вот именно туд меня сейчс стукнут кирпичом или железной плкой, пок я стою в темноте, не отрывя глз от еле рзгорющегося огоньк.

Меня не пропустили и не здержли. Я протиснулсь через толпу, освещя себе дорогу, и сердце у меня колотилось, кк язык колокольчик, и думл: вот сейчс они опомнятся и бросятся з мной, я в темноте дже не зню, куд бежть по этим бесконечным подвльным коридорм.

- Стой, зрязз-! - истерически зверещл все тот же мерзкий голос подростк.

Не остновлюсь - они все нчнут орть "стой!", кинутся меня догонять, хвтть, сми не зня еще зчем.

Я остновилсь, обернулсь и повторил:

- Поняли? Звтр я приду обязтельно! Пок! Живите весело!

Еле удерживясь, неторопливо пошл дльше к темной дыре поворот кирпичного ход. Только бы не сбиться. Свернул и увидел ндвигющуюся стену тупик! Не туд! Я быстро повернул, остток крученой бумги жег мне пльцы, гснул, тлел по крям гснущей дорожкой, ничего не освещя.

Я звернул з угол и шл в темноте, пок не почувствовл ккое-то облегчение глзм и не срзу понял: они стли что-то видеть - это был серый слбый свет, сочившийся из отдушины. Выход был близко, и я выбрлсь н землю, под серое небо и с удивлением осмотрелсь - я вышл совсем не тм, где входил. Но тут уж все было видно, двор, стены, слышны были живые голос людей и шум проехвшего с громким трхтением втомобиля.

Я пролезл через пустой проем окн и соскочил прямо н тротур, н улицу, не в переулок, и ккие-то прохожие в стрхе шрхнулись от меня, чуть не опрокинув детские сночки с мелкими дровишкми.

Все блгополучно сошло. А могло кончиться худо.

Тк мне скзл дежурный в уголовном розыске, к которому я зшл посоветовться. Он пожимл плечми, кчл головой и ругл меня з легкомыслие, объясняя, ккя это проблем, годы потребуются, чтоб спрвиться с беспризорностью, - среди них есть всякие, тут дурчок ккой у него где-нибудь н Укрине родителей убили, и он, голодный, одичлый, крдется, рыщет, ходит, кк глчонок ккой или, нпример, обезьянк, и смотрит, где клюнуть или ухвтить ккой-нибудь плод. Что этот плод рстет не для его пропитния в чьем-нибудь лрьке или в лвке - это ему ноль внимния, он же глчонок, обезьяненок. Ему клевть ндо. А рядом с ним в той же сте может быть уже вокзльный, поездной вор, крмнник с некоторой квлификцией. И происходит обмен опытом, то есть зрзой, социльно опсной. Поймешь ткого и рзбирйся - мртышк голодня н тебя глзки пялит или, может, уголовный элемент, соцопсный.

- У меня мртышк.

- Смотря сколько он в ихнем котле врился. Только не вздумйте туд путешествовть больше, ни в коем случе. А своего если выловите, мы поможем его н вс оформить в полчс. Только трудности будут в семье. Он что, совсем чужой?

- Д вот прибился к нм, его нпугли, он и сбежл.

- Ну что ж... Желю успех.

Н другой день вечером я долго зря простоял н углу против пустой громды недостроенного дом, чувствовл, что подсмтривет кто-то из темноты пустых проемов окон.

Борьк волновлся ужсно и н следующий день увязлся з мной. Уговорились тк, что он будет стоять с ншим Зевсом н другом углу и издлек нблюдть. Если что-нибудь со мной случится, нпример меня стнут бить, или тщить, или еще что-нибудь, - он подымет крик и стнет звть н помощь. Это, конечно, его собствення идея был, и удержть его сил не было.

Опять я стоял и ждл, ждл, пок меня зло не взяло: черт с ним, пойду опять! В крмнх пльто у меня было полно свернутых гзетных листов и две коробки спичек.

Я перешл через улицу и быстрыми шгми шл ко входу в подвл, когд оттуд мне нвстречу вдруг стли выползть ребят.

Появился см Вфля в кком-то ббьем кпоте, зсунув руки под мышки, врзвлку, с нхльной неторопливостью нпрвился ко мне. Двое тких же крсвцев шркли опоркми следом з ним поодль, и с ними еще один, до того мленький, прямо именно обезьяненок - лохмтый, черный, вертлявый.

Вфля подошел и, покчивясь, стл было передо мной, но сейчс же попятился и отвернулся, дже глз прижмурил, точно от жр перед открытой горячей топкой.

Я видел, что н все мои вопросы им уже обдумны, зготовлены ответы и нет смысл его рсспршивть или уговривть, и вдруг скзл:

- У меня к тебе одн просьб.

- Никуд я не пойду. А тебе ккое дело? Чего ходишь?

Тк и думл, ответ у него был до того готов, что он должен был выплить, что приготовил, что бы я ни говорил.

- У меня. Просьб, дурк. Мне помочь. Дошло, идиотин?

От удивления он дже обернулся, поглядел мне в лицо, но поскорей отвернулся и просипел через плечо:

- Чего еще тм? Придумл!

- Ктя больн. Зболел, очень, понял? Ее нельзя одну оствлять, ты бы хоть зшел с ней посидеть, ну хоть деньк дв-три, сколько можешь, то он одн.

- Чей-то одн?.. - он туго, кк спросонья, сообржл. - А Левк? Чей-то я пойду?

- Скзл! Левк мленький, н него рзве можно оствлять.

- Он меня выгнл. А я теперь очень рд. Хрен его зешь!

- Никто тебя не имеет прв выгнть, рз ты нш. Об этом не беспокойся. Мое дело.

Тройк подобрлсь поближе и слушет нш рзговор. Мленький вытягивет руку и тычет мне в живот черным обезьяньим пльцем:

- Это он н дно нырять, под воду, умеет? Эт?

Вфля хмуро кивет.

- А, пес! Ей-бо, он? - хмыкет обезьяненок.

Все рссмтривют меня с новым любопытством.

Борьк, с Зевсом н веревочке, опсливо подходит поближе, увидев, что вокруг меня собрлсь целя компния.

- Зевк, черт недорезнный! Уйди, пришибу! - грубо отпихивет зпрыгвшую перед ним собчонку Вфля.

Зевс хвтет Вфлю з лохмотный рукв, весело треплет и рычит с тем же притворным ожесточением, с кким его отпихивет Вфля.

- Кустюм мой попортишь! - рссмеивясь, кричит Вфля. - Зрз!

Обезьяненок сдится н тротур, ждно вопит: "Дй!", тянет к себе Зевс и клдет его лпы себе н плечи. Ни н кого не обрщя внимния, он тискет его, треплет уши, глдит, ерошит шерсть н Зевсе, тычется к нему носом к носу, с смозбвенным восторгом смеется и нежно воркует сиптым голоском. Его никк не оторвть.

Это последнее в тот день, что я помню: сидящий н земле в обнимку с собкой мленький, черный человечек и его лепет: сплошня, беспробудня лсковя, ужсющя мтерщин почти без единого русского слов. Его сиплый голосок, рдостный до того, что мне зубми зскрипеть хочется... Взять бы этого, всех взять, увести с собой, промыть в десяти щелочных водх - кк?.. Что я могу?..

Через несколько дней Вфля укрдкой прошмыгнул в подъезд и дождлся меня, сидя н полу в углу н темной площдке, чтоб войти вместе в дом.

Я еще читю по нрядм Культпросвет свои лекции-доклды в клубх, урывкми бегю н знятия в институт, но я уже остновилсь. Некогд готовить новые доклды. Ведь я и прежде знл только свой мленький отрезок истории, о котором рсскзывл в клубе, что было дльше, только смутно предствлял или не знл вовсе. Теперь я остновилсь, история уходил от меня все дльше, я все больше отствл. Прибежв в институт, я рстерянно слышл новые имен тирнов и философов, полководцев и предтелей, понимл, что пропустил решющий переворот, прозевл роковую битву, поспел кк рз к рзрушению город, который при мне только нчинли укреплять стенми и укршть хрмми и сттуями, тетрми и стдионми, все пропустил безвозвртно...

Дети... Они и н детей-то не похожи - слишком много порзнюхли рньше времени по грязным зкоулкм пригород. С голоду они и без меня не пропдут. Теперь уж нет. Просто вырстут хитрыми и злыми, увертливыми городскими дикрями, ккими полн окрин. Это из теперешнего длек нм предствляется все тк стройно и ясно в прошлом: строго режим не стло, помещиков нет, н фбрикх нет кпитлистов, - знчит, все светло, чисто и рдостно, безоблчно. Но все кулки, лбзники, нищие, проститутки, воры, нлетчики, бндырши, гдлки, брхольщики, сифилитики, дезертиры всех рмий, лкоголики, рыночные жулики, сводни, мльчишки-форточники, фльшивомонетчики, трктирщики, перекупщики и прочие - имя им легион, - все остлись и все роют свои подземные ходы, приспосбливясь к новой жизни, и вовсе не думют вымирть и уходить из жизни сми собой.

В те дни, когд я у них, - в доме мир. Володя тоскует, но никогд не пьян, и дети, глядя н него, изумляются, сбитые с толку, побивются, что я не поверю, кково тут у них бывло без меня, успокоюсь и брошу их опять.

Вфля сидит тихо и смотрит всегд в сторону. Прежде чем улыбнуться, снчл отвернется ото всех и тогд уже зсмеется в угол, ко всем спиной.

Сильвестрову струю квртиру бросили, им дли две комнты. Свободных пустых квртир в Петербурге сколько угодно - бери бумжку с печтью и поселяйся. Однжды остюсь ночевть, после долгого недосып.

Просыпюсь с ломотой в спине н мленьком дивнчике, вместе с Ктькой. Дивнчик изящно изогнут, стегн витыми шнурми - спть н нем хуже, чем н нрх. Но нр в квртире нет, тлсные дивнчики и столики, дрожщие н изогнутых тонких ножкх, сохрнились от прежних хозяев.

Просыпюсь и срзу взглядом нтыкюсь н подстерегющие меня глз. Не дыш смотрят, ждут. Увидели, что я проснулсь, сползют с тхты, н которой спли все трое вповлку, потихоньку подбирются ко мне поближе, один другого лучше: лохмтые, в серых солдтских подштнникх до подмышек с черными ротными штемпелями. И все - потихоньку почему-то. Точно боятся, что спугнут меня, я вспорхну и улечу в окно. Опять от них уйду...

Все это двно копится, нзревет. Ночью, когд никто не слышит, Ктьк горячим умоляющим, потенным шепотом, дыш и целуя меня в смое ухо, повторяет: "Сня, ну, Снечк, Снь, Снь!.. Ну собчк, ну что тебе стоит, выходи ты з нс змуж! Вот хорошо будет... Вфлю возьмем в дети!.."

Я смотрю н этих троих лохмтых мл мл меньше. Ндо их постричь. Пор вствть кормить, ндо с Вфлей решить... Я долго думю, они стоят и ждут чего-то. Нечянно вслух выговорил последнюю мысль, с тоской, с отчянием от чувств петли н шее:

- Ах, чтоб вм всем подохнуть!..

Они поняли, кк им хотелось. В восторге подохли: зблеяли, попдли нвзничь н пол, дрыгя ногми-рукми, и змерли, высунув нбок кончики языков, кк положено подохшим.

И пример покзл Борьк - вот что меня порзило тк, кк если бы нстоящий стрый стричок повлился бы вдруг н пол и стл игрть и бловться по-детски.

До чего же бнльня история. Д, д, д... Тк оно и есть. Жль только, что бнльные рны болят ничуть не меньше всяких других.

Годы пондобились, чтоб меня усмирить, но я все-тки усмирилсь, потому что незметно стл их любить, если это тк нзывется... Они стли моей жизнью, куд от себя убежишь? Все рвно что стрться не знть того, что уже знешь. Я вышл в конце концов з них змуж - з всех пятерых. Првд ли было то, что он мне говорил? Првд, конечно, првд. В тот день - првд. И дже целые годы потом, пожлуй, - првд, когд он повторяя мне: ненглядня.

Вся сил этого слов был в том, что оно все-тки жило во мне, скзнное той ночью, когд не лгут перед смертью, ночью, когд в мечущихся клубх не нходящего себе мест дым еще все колеблось, не устоялось войн, мир, революция, - все еще было в кипении и ничего не решилось, и мы не знли, что будет с нми звтр утром, и я, дрож от холод, со сдвленной грудью, ждл, ккя судьб мне откроется после того, кк ветер рзгонит этот дым, ждл, переполнення тким нпряжением ожидния, тким стрхом и ледяным восторгом, ккой, нверное, испытывет росток, готовый прорвться к теплу из мокрой холодной земли, не зня еще, в кком мире очутится и кем он будет в этом мире см, - эти последние чсы у смого порог жизни, которые потом уже никогд не повторятся...

Они и не повторились, но слово все-тки было, и знли его только мы двое.

Ккое волшебное оно было когд-то. Потом волшебств в нем остлось чуть-чуть. Бедное, потускневшее, полинявшее и до того уж зпоздлое, но все-тки, мне тогд кзлось, чуточку волшебное слово.

Я вслушивлсь с кким-то горьким сострднием в смое это слово, когд он опять его мне повторял, и все вспоминл, кким прекрсным, молодым, полным силы и сверкющей ндежды оно было, когд только родилось в ту дымную, долгую ночь н смом пороге едв збрезжившего неверным светом будущего...

Н улице гремели трмви, ндрывлись от чирикнья, прыгли среди пешеходов зхмелевшие от солнц воробьи, порывми нлетл весенний ветер, ккой-то не городской, згородный, деревенский, в лужх оттявшего снег н тротуре ослепительно вспыхивли иглистые звездочки солнц.

Я шл и думл о море, которого никогд не видел, о том, что н его поверхности, нверное, тк же вот вспыхивют - пропдют - вспыхивют звездочки. Конечно, воды тм горздо больше. Но и эти, мои уличные, тоже очень крсивы и тк же слепят и рдуют глз.

Я шл ровным, рзмеренным шгом, кким приучилсь носить тяжести, чтоб рздувшиеся воськи, оттянувшие руки, не стуклись по ногм крями консервных бнок.

Я шл, огибя по тротуру большую шумную площдь, и вдруг, длеко впереди, среди пешеходов увидел Сережу. Он шел мне нвстречу, то пропдя среди идущих, то снов покзывясь, все ближе ко мне, и я шл все медленнее, не спускя с него глз. Ни рзу я его не встречл з все годы и двно примирилсь, совершенно привыкл к мысли, что никогд его и не увижу.

Я дже не знл, что он тоже теперь, кк и мы, живет в Москве, мы жили точно в рзных мирх или в рзном времени - тк мне кзлось, и вот он шел, огибя площдь, мне нвстречу, по тому же тротуру.

Опять он пропл, его згородили чьи-то спины, и вдруг, рзом, я увидел его в десяти шгх от себя - это был совершенно чужой человек, незнкомый, непохожий.

Почему вдруг мне Сереж пришел в голову?

Не глядя, я прошл мимо этого человек, опустив голову, щурясь н лужи, и почему-то опять подумл: вот ткие же солнечные вспышки слепят глз, когд смотришь н поверхность ккого-нибудь Крибского моря. Которого я никогд не увижу.

Нроду н тротуре было не очень много - был нш чс - домшних хозяек, когд все нстоящие люди н рботе.

Дождвшись сигнл светофор, я перешл н другую сторону улицы одной из четырех, рзделявших круг площди н отрезки дуги, и тут чуть не нткнулсь н ккого-то человек, который мне згородил дорогу. Поневоле я остновилсь, недоуменно поднял голову и увидел высокого худого человек в серой шляпе. Он стоял передо мной и смотрел рстерянно, будто это я его неожиднно остновил посреди улицы; это был Сереж. Я его и узнл, и не понял, потому что с ним что-то случилось. Ах, д, пятндцть лет прошло и, тут же я и себя увидел мгновенно - со стороны, - кк я стою перед ним: две нбитые, рздувшиеся пузырями воськи в обеих рукх и н мне смой печть десяти тысяч перетскнных мною з эти годы тких же кульков и восек.

Что-то понеслось, змелькло мимо меня и вдруг успокоилось и прояснилось, точно остновилсь пестря крусель, и я нчл понимть: вот стоит передо мной Сереж, смотрит мне в глз, нчиня неуверенно улыбться знкомой своей, слегк кривой улыбкой. Вычеркнутый из моей жизни, не существующий в ней Сереж, и н лбу, и около глз, и около уголков рт ккие-то тени, склдки, вмятины - их вовсе не было н том лице, которое я знл когд-то, в моей прежней жизни, где остлсь моя рнняя молодость, пустынные шги н безлюдных нбережных и это, ни с чем не срвнимое, ни н что не похожее чувство, что все только-только нчинется, все вокруг нс, в городе, во всем мире, и мы сми только нчинемся. И вдруг я и это все позбыл, ткя схвтил меня з сердце нестерпимя жлость, одн только жлость, - кк будто я только вчер видел его полным сил и молодости, и вот с ним случилось ккое-то несчстье, и он з одну ночь пострел, зболел и, глвное, очень устл.

Выпустив из рук воськи, я шгнул к нему и, с подступющими слезми, в тревоге, в стрхе, схвтил его з руки:

- Что с тобой? Тебе очень было плохо?

Он, уклончиво улыбясь, стл меня успокивть:

- Нет, нет!.. Ничего... Кжется, ничего... Что ты? Мне ничего.

Две стеклянные бнки в воське рзбились и потекли.

Мы стли вытскивть рзбитые стекл из сетки. Зеленый горошек рзбежлся по тротуру, мленькие огурцы зстревли в ячейкх, кк зеленые рыбки. Мы сгребли и спихнули все к крю, в обтявший снежный влик у мостовой.

Он поднял мои воськи, но я отнял одну, и мы пошли и понесли их рядом, молч. Кто-то стл меня толкть сзди, я обернулсь. Мленький мльчик, в толстых бйковых шроврх и стром лётном шлеме, протягивл мне подобрнный в снегу огурец:

- Вот, н еще!

Он зпыхлся, догоняя нс, и я скзл ему "спсибо" и взял грязный огурец. Он великодушно скзл "ничего" и, довольный, ушел.

Не рзговривя, не глядя друг н друг, мы довольно долго шли рядом, кк будто у нс не было никкой цели, кк только дотщить воськи. Или, может быть, мы и говорили о чем-то, что не зпомнилось, вот помню только, кк я спросил:

- Ты никогд не молчл по телефону?

- Кк это? - удивился Сереж. - Кк это: молчл по телефону?

- Просто тк, в голову пришло. У тебя семья?

- Д. Сын, дочь, жен.

- В тком порядке?..

- Я нечянно тк скзл. Пожлуй, д, в тком порядке. Ну, ничего.

Гремели трмви, втомобили нетерпеливо гудели н перекресткх, мы всё шли рядом, и я помню этот очень рнний весенний городской зпх холодной воды, подтекющей из-под снег, тющего н солнце.

- Тк кк же молчт по телефону? - спросил вдруг Сереж. - Позвонят, держт трубку и ничего не говорят?

- Дышт и молчт, д.

- Ну, я молчл.

- В понедельник?

- Д, и в понедельник. Вообще ты, пожлуй, прв, я об этом кк-то перестл рздумывть, но живу я, скорей всего, плоховто. Вроде грдусник з окном. Смотрю сквозь стекло, кк идет жизнь в комнте, мне не слышно, и тепло не доходит. Я з окном, н морозе, они сми по себе.

Тут мы окзлись уже у смых ворот моего дом. Моего тогдшнего дом...

- Можно я тебе зпишу свой служебный телефон? Ну, н всякий случй? спросил Сереж.

- Скжи.

- А ты не збудешь?

- Я не збывю.

- Првд?.. - скзл он и тихо зглянул мне в глз. - Это ужсно. Вот и я тоже.

Мы рзошлись поскорее.

Время коротеньких, крденых встреч. Ззвонивший телефон, точно выстрел нд ухом, встряхивет тебя тк, что всккивешь и с пересохшими губми еле можешь выговорить в трубку что-нибудь связное.

Время второпях нзнченного свидния, от приближения которого целую неделю все сильнее змирет сердце, потом стоишь н условленном углу, с отчянием чувствуя, кк уходит минут з минутой, безвозвртно истекет дргоценное, отпущенное судьбой время. Гснет рдость, потом ндежд. Снег сбоку несется по ветру н черную голову Пушкин, который стоит без шляпы, н ветру, время уже ушло, ты все стоишь, стоишь, и у Пушкин голов уже вся беля, и плечи в снегу... Потом все объясняется, никто не виновт, но этого дня уже не вернуть.

Встреч н нбережной, где темно и безлюдно, но ветер не дет остновиться, ндо все время идти, идти, держсь з руки, мимо рядов освещенных окон, з которыми счстливые люди в безветрии и тепле своих комнт могут сидеть, держсь з руки, друг против друг и говорить, говорить, и горячие губы не стынут от ветр после поцелуя, и можно обняться без толстого пльто, и можно вместе пить чй, вспоминть, рсскзывть, мечтть, нсмотреться в глз и пожлеть друг друг.

И тк можно жить кждый вечер, люди з теми окнми, нверное, и не понимют своего счстья.

Мы бездомно бродим по темным переулкм, нугд сворчивя туд, где поменьше прохожих, все идем и идем, пок не нступит чс, когд ндо опять рсствться до следующей, ткой же встречи н углу, и этот чс нступет, но мы не рсстемся, продолжем, идти, зня, что упустили время, уже опздывем, все больше, донельзя, до стыд опздывем, и все идем, и я с упрямой тоской смотрю н чужие окн во втором, третьем этже стреньких переулочных домов и думю, кк тм хорошо. Выбирю себе еле освещенное, в смом плохоньком домишке: вот хоть бы это было нше, нм бы хоть ткое достлось в жизни теперь, когд мы ншли друг друг.

Мы кк дв человек, которые рзошлись в рзные стороны и уходили все дльше и дльше друг от друг и вдруг, пройдя ткой тяжелый и трудный путь, что стли, кжется, совсем другими людьми, непохожими н тех, что когд-то попрощлись, вдруг увидели, что шли все время по ккому-то кругу и одновременно подошли с двух сторон к одной в той же точке, встретились, зкончив свой долгий круг.

Мы очень изменились с Сережей, но кк-то одинково изменились и, кждый рз спршивя: "А ты?", уже не удивлялись, слыш в ответ: "Д я ведь тоже!"

И все-тки н углу мы рсходимся. Об идем туд, куд не хочется идти, но идти ндо, и пок можно только строить плны, мечтть. Этим мы и живем.

Бнльня история, пошля история, если ее рсскзть. Но я ведь ее никому не рсскзывю, д и двно уже он прошл, и, вспоминя тогдшнюю ншу бездомность, стыд, виновтость и счстье, я точно к кому-то другому чувствую жлость и нежность - к тем двоим, кем были когд-то мы...

Если вы спсли тонувшего человек - вми восхищются, переполнены блгодрностью, прислушивются к кждому слову. Но если вм случится его вытщить во второй рз - все восторги повторяются только нполовину. А вдруг то же смое произойдет в третий, не дй бог в пятый рз?

До чего ндоедливым, привычным и скучным спсльщиком вы стнете!

Вот тким я и стл. В первые годы восстновления семьи моего слов было довольно, чтоб Вфлю взяли обртно в дом, меня боготворили и все ткое.

Н третий год история повторилсь. Кк-то незметно Володя внутренне опустился, незметно втянулся и нчл пить, все больше упускя из рук рботу, тк что все повисло н ниточке - вся будущность его смого и семьи. И произошло все исподволь, незметно. Я еле успел ухвтиться в последнюю минуту и... тк еще рз окзлсь в спстелях, и жизнь нлдилсь и поктилсь дльше по глдкой дороге. Стло дже кзться, что теперь-то уж нвсегд.

Двным-двно, после смерти Сильвестр, в гзете был зметк о том, кк они погнли провоз н столкновение с эшелоном. Это в пмять Сильвестр товрищи рсскзли гзетчикм.

И стрнным обрзом эт зметк всплыл через несколько лет, когд стли освобождться мест нчльников н железной дороге, - ее вспомнили, и Володю он толкнул вперед, потом он, кк уже однжды продвинувшийся, был продвинут и дльше. И вот, когд его послли учиться, он сорвлся еще рз.

Просто кк человек, которому ндо лезть в гору, попробовл, ужснулся крутизне и трудности, мхнул рукой и совсем было поктился вниз!

И тут опять я, окяння! Ох, кк он меня возненвидел. Кк утопленник, которого вытскивют в третий рз, когд он окончтельно утоп и больше нипочем не желет быть спсенным.

Тк я окончтельно сделлсь для него ндоедливым, нзойливым спстелем. И одно ему только могло помочь: докзть себе, что он и не тонул и спсть его было вовсе не ндо.

Он тк и сделл. Новя сил в нем появилсь - он почувствовл прелесть и вкус честолюбия, стл вдруг осторожен и крепко уцепился з тот уступ горы, до которого удлось добрться.

Кк ни стрнно, это был првд, и он ее скоро подметил - его блгополучному продвижению не только не мешло то, что он остлся млообрзовнным и имел слбость к вину - совсем скрыть это было все-тки нельзя, - ноборот, это рсполгло к нему многих. Сми его слбости говорили в его пользу - он не вызывл опсенья, что может кого-нибудь вытеснить, подсидеть, отпихнуть в сторону, стрясь выдвинуться.

И это тоже было првдой - он никогд не стремился знять чье-нибудь более удобное или почетное, высокое место, и это тоже блгодушно рсполгло к нему людей, от которых он звисел...

Очень печльное это дело: год з годом видеть, кк уходит любовь. Можно долго обмнывться, зкрывть глз - долго, но не без конц. Я подстелил свою жизнь, кк охпку хворост под колес звязшего н болотной дороге грузовик, колес сдвинулись и проехли, и мне хотелось думть, что я сделл очень полезное, нужное дело не одним только детям.

Но что-то уходило, утекло, ничего нельзя было остновить до тех пор, пок не убедишься, - что пусто, то пусто: я его рзлюбил. Может быть, в ответ н его нелюбовь, но, вернее, я рзлюбил бы все рвно, дже если бы его любовь не окзлсь не то что плохой, просто ткой же, кк он см.

Он см рзвенчивл себя все время, неустнно, неутомимо, и я рзлюблял его тоже мло-помлу все время, понемногу и неустнно, все годы, до тех пор, пок не остлось ничего, кроме снисходительного чувств жлости, простой боязни зствить стрдть человек, которого все-тки знешь много лет и про которого знешь много и плохого и хорошего, и жлкого, и смешного, и доброго.

Совсем не нрочно, д я бы и не знл, кк это можно сделть нрочно, двно уже стло тк, что дети со мной, не с ним. Снружи ничего видно не было, но Володя чувствовл, что, приходя домой, он вместе с пльто снимет с себя свое служебное звние и в семье делется обыкновенным ее членом, не слишком увжемым и не слишком обожемым, тут ошибиться было невозможно именно потому, что с ним не спорили всерьез, услужливо уступли место, чмокли в щеку, лсково и рвнодушно здоровлись и прощлись. И глвное, все были всегд вместе, он среди них один.

Почему? До конц не зню. Я пытлсь бороться с этим, но нет ничего нелепее, кк пытться убедить кого-нибудь, что ему ндо чувствовть не то, что он чувствует, что-то другое.

Теперь я особенно торопливо, нетерпеливо читл и перечитывл книжки. Не то что мне хотелось нйти ответ, нет, просто срвнить с собой, кк это происходит у других людей, когд их нстигет в середине жизни ткое.

Выходило, эт история смя пошля и обыкновення. Одни книжки высмеивли, издевлись, хихикли, другие поучли и грозили, третьи прощли, четвертые опоэтизировли, и все было не то, что мне нужно.

Героини стрдли, кончли смоубийством - я не чувствовл з собой и грех. Героини ловко и пикнтно устривли двойное существовние - это было уж вовсе не для меня. Жертвовли собой рди возлюбленного. Их убивли мужья из ревности - все было не то.

Все ко мне не подходило. А вот ткое, что я чсто змечл вокруг, пожлуй, подходило: снружи все кк будто остется н месте: семья, дом. А внутри все выветрилось, нет ничего - живут люди, рз сложилось тк, проживют вместе или доживют, мхнув рукой, рзуверившиеся в существовнии рзных тм рспрекрсных чувств. Терпят, тупеют, мирятся...

В пьесх, в ромнх, ккие мне попдлись, люди много произносят горячих монологов, беснуются, грозят, проклинют, ужсные сцены рзыгрывются с рыдниями, рскяниями и угрызениями.

А вокруг себя я вижу - кк-то чще все очень тихо происходит.

И нш совместня жизнь рухнул беззвучно, кк руштся дом от вибомбы н экрне немого кино. И нельзя дже нзвть день или год - когд именно рухнул окончтельно.

А снружи не изменилось ничего: дети учились, Володя рботл, все обедли, вствли и ложились, возникли тысячи мленьких дел, и кждый день ндо было их делть. И то же смое было у Сережи, только у них куд труднее было мтерильно, вот и вся рзниц.

И теперь, встречя людей, я вглядывлсь в них, стрясь понять, что тм у них н смом деле, з обыкновенностью уличных, трмвйных, мгзинных выржений их лиц? Блгополучие? Горе? Пустот? Счстье? Спокойствие безндежности? И что они могут увидеть по мне смой?.. Д ничего!.. Кроме того, что н мне некрсивое пльто, отслужившее свой срок, что я не девочк и не струх.

Я кк-то не змечл прежде, кк я одет, теперь вдруг иногд тк хочется хорошего плтья, незштопнных чулок, дже светлых перчток, черт возьми!..

Я потихоньку ото всех вспоминю, усмехюсь, пожимю плечми, говорю себе "дур", все-тки помню, кк это было: этот скндл в бне. Что-то тм пропло или перепутлось у грдеробщицы, поднялся спор, и грдеробщиц в белом хлте рспхнул дверь в отделение, где все мылись и я стоял под душем. Он одной рукой держл дверь, другой мхл, подзывя меня, и кричл, кипя от негодовния, стоя н пороге: "Девушк! Вы, вы!

Подойдите сюд н минуточку!" Я дже испуглсь немножко, подошл, кк был, и стоял, слушя, кк грдеробщиц спорит, и кричит, зщищясь, потом нпдя, потом побеждя и торжествуя и обличя ккую-то полуодетую ббу, и при этом все время покзывет н меня: "Вот девушк видел!", "Нет, вот пускй девушк скжет!"...

Вот ккое бнное происшествие могло рдовть дуру...

Еле нчлсь весн, городскя, очень еще рнняя. Теперь, встречясь с Сережей, мы шли всегд одной и той же дорогой, туд, где кончлсь у железнодорожного пути улиц и нчинлся пустырь, з ним лесок.

Прекрснейшя моей жизни весн и лучшие дни этой весны - все прекрсно, будто тебе сорвли черные очки с глз. Ветер нпоен тревожным зпхом ккой-то проснувшейся неясной ндежды - знкомой, позбытой, двно обмнувшей и вот теперь вдруг снов готовой протянуть мне нвстречу свои невидимые, милые руки.

Изумлением нполняет высокое голубое небо, ведь я, кжется, совсем его позбыл? И этот неуемный, живой плеск воды. Слышл ли я его когд?.. В детстве рзве?

Мы идем вдоль кнвы, полной бегущей снежной, холодной воды, нд которой рспустились нежные пушки серой вербы.

Кжется, вчер еще тут повсюду лежл грязный снег, сейчс, когд мы шгем к лесу через мокрые шплы железной дороги, под ногми с хрустом рссыпются последние его крупно-зернистые мыски.

Н пустыре все обнжилось: открылсь трв прошлого лет, рздвлення пчк от сигрет, перезимоввшя под снегом, доск, бывшя когд-то чстью чьей-то двери, ярко-крсный лоскуток, нчисто промытый водой, подсыхющие н солнце пригорочки, похожие н крликовые кургны, чьи-то прошлогодние следы, вдвленные в глину.

Буйно рзвевется по ветру пушистый хвост жлкой тощей собчонки, неподвижно зстывшей, ждно нюхя воздух, н крыше сря.

Н пустыре, в кнвх, в этом бедном пригородном лесу, где голые кусты чернеют вдоль мокрых дорожек, происходит весн, ткя же, кк в громдных лесх, в тйге, в степях, - по одному и тому же зкону все знято своей великой молчливой рботой: кждый черный кривой кустик, и эти сосны, высоко поднявшие свои зеленые верхушки в светлое небо, и трвинки, собирющиеся с силми, готовые пробиться зеленым тоненьким острием сквозь комки черной земли.

Кнвы, зросшие вербой, журчт тем же весенним голосом, кк все ручьи во всем мире, и эт первя серя верб тк же знет свой срок приготовиться и срок рспустить пушинки, кк знют свой срок все виктории-регии, нютины глзки, олендры и пльмы, все лопухи, эвклипты и осины всего мир.

Тк после долгого, долгого перерыв я стл вдруг змечть себя. Тк нзывемо: видеть себя со стороны. А сколько лет мне это было просто все рвно - что тм отржется в зеркле, - лишь бы не было криво зстегнуто и испчкно.

Кк говорится, я стл следить з собой, но в чем это могло вырзиться? Я змечл всю мешковтость потертого моего пльто, но ничего не могл с ним поделть, видел, ккие грубые н мне чулки и полуботинки, все видел, и я стртельно вывязывл небрежным узлом клетчтый шрфик мое единственное укршение, немножко нбок ндевл, открывя прядь волос, свою шпочку, нсмешливо и грустно подмигивл своему изобржению в зеркле: "Эх, ты!.." - и, зжмурившись, отворчивлсь, повернувшись н кблуке.

И когд по вечерм черня кртоння трелк репродуктор после слдких песенок вдруг нчинл передвть в моей комнте нстоящую музыку - что-то громдное, могучее и непонятное (игрл оркестр), - это отзывлось во мне с ткой силой, что мне хотелось вскочить с мест, будто меня позвли, мне ндо бежть н этот зов; я не зню кк, и только рвусь туд, где может жить эт музык. Мне этого мло было - ее слушть, я см хотел быть с ней, быть ткой, кк он, и мне кзлось, что это можно. Когд-нибудь, кому-нибудь будет можно, мне - только у смого ее порог, рвться к ней, зжмурив мокрые глз, не в силх сдвинуться с мест.

Мне чсто говорили в то время: х, кк хорошо вы воспитли детей, и мне всегд неловко, дже стыдно это было слушть. Никк я их не воспитывл, честное слово. Они мне что-то свое передвли, я - свое. И они - друг другу. Очень дружны были между собой, дже когд ссорились и руглись. Я только одно для себя понял: если у ребят остется ккя-нибудь пропущення, пустя стрниц в них смих, внутри, тогд уж, не обижйся, зполнит ее кто-нибудь другой - н улице или еще где-нибудь.

Я открывю входную дверь и, позбыв от неожиднности зхлопнуть, остнвливюсь н пороге передней, прислушивюсь, нсторожившись. Что-то стрнное. Воскресенье, светлый день, ребят дом, все до одного, и ккой-то у них горячий рзговор вскипет, выплескивется нетерпеливым перекрикивнием и, вдруг притихнув, взволновнно бурлит вполголос, снов ключом зкипет.

Двно у них свои дел у кждого - знятия, комсомольские рейды, собрния, друзья свои. И только когд ккя-нибудь бед у одного - все сбегются к нему н помощь, сбивются в кучку, кк индюшт перед грозой. Что же случилось?

Я зхлопывю дверь, голос срзу смолкют, и я из общего коридор вхожу в ншу комнту. Все четверо тут, все молчт, но тк и кжется, что комнт полн их голосми, волнением, кк прокурення комнт дымом после бурного зседния.

Я обвожу по очереди всех взглядом - угдть, с кем же бед? Левк под моим взглядом змотл отрицтельно головой, быстро проговорил кк-то умоляюще:

- Мм, ты только не волнуйся!

- Не думет он волновться! Что ты к ней пристл, идивотик! крикнул Ктя.

И вот в эту минуту, когд ничего еще не было скзно, я вдруг змечю, вижу, ккие они стли. Хорошенький Левк, круглый, кудрявый, один еще похож н мльчишку; у Борьки усики темнеют нд тонкими губми. Кте еще чуть-чуть остлось, чтоб рсцвести девушкой, д нет, он уже в цвету, только в смом рннем, мелком, прельском цвету. У Вфельки крутые округлые плечи, здоровенный прень, только румянец отроческий, темный.

Не змечешь, кк дети рстут у тебя все время н глзх, кк не помнишь кждого ряд кирпичей дом, строящегося перед твоими окнми, помнишь, кк нчлсь клдк, нчли рсти стены, и в один прекрсный день вдруг хнешь! Бтюшки, мляры уже крышу крсят!

- Действительно, мм, решительно никкой беды не произошло, - Боря произносит это ровным, чрезмерно, до неубедительности рвнодушным тоном учителя, читющего в клссе диктнт.

- Ты никуд, ммочк, сейчс не торопишься? - кк бы невзнчй осведомляется Ктя. - Никуд не собирешься? Тогд посиди с нми.

Он усдил меня н дивнчик, сел рядом и взял меня з руку. Я смотрю н нее, вижу, что ей трудно, и жду молч. Он, высоко вздергивя плечи, нбирет полную грудь воздух - пф-ф, с шумом выдыхет, рзом роняя плечи, и вдруг крепко целует меня в щеку.

- Кончится это? - продиктовл тем же голосом Борис.

Ктя досдливо поморщилсь, дернулсь щекой, точно сгоняя с лиц муху.

- Д, д... Это тк нелепо, то, что я сейчс скжу, мм. Нелепо и противно. И безобрзно... Ну и лдно... в общем, знешь что, мм? Он от нс уходит... то есть от тебя. Ей-богу, вслух звучит до того по-дурцки... точно я вру! Но это првд, он взял и ушел из дом... Бэ-э-э!.. - Он безобрзно мычит, длеко высунув язык. - Думл, вот прямо сейчс меня стошнит... Видишь, ничего стршного не случилось! - облегченно улыбнувшись, он быстро целует мне руку, перевернув лдонью вверх. - Может, это дже и очень к лучшему будет, ?

Левк подбирется ко мне поближе, нчиня невнятно сочувственно и кпризно похныкивть:

- Ну, м-м!.. Ну почему же ты молчишь?.. Почему ты ничего не говоришь? - Сдится со мной рядом, сердито тщит к себе мою руку и чмокет в лдонь, в то смое место, куд поцеловл Ктя. Он лсковый, но см придумывть не умеет. Когд кому-нибудь плохо, он очень сочувствует, дже плчет и сердится. Н тех, кто его рсстроил.

- Ты не ожидл, мм? - Вфля сурово хмурится. - Я см не ожидл!..

Эт полня мучительного сочувствия, доброты ко мне и удивительно нелепя фрз: "Я см не ожидл" - остнется ндолго, но в ту минуту никто не обртил н нее внимния.

Я с трудом собирюсь с мыслями:

- Постойте-к, почему это вы мне об этом сообщете? Собственно, откуд вы это взяли?

- Что ж мы могли поделть? - глядя от неловкости в сторону, кк можно рвнодушнее продолжет свой диктнт Борис. - Он нс просил тебе передть. См он никк не мог. Это ему трудно, или еще что-нибудь, не зню, - в общем, он позвл меня с Ктькой и попросил... Д, он все стрлся тебе в письме нписть и объяснить, - нверное, не получилось.

- Ну вот, скзли, дльше что?

- А дльше - секретрш. Ему скоро ддут квртиру.

Левк проблеял:

- Он не секретрш, он рэфэрэнт!

- Вот кк рз н это нм нплевть, удержись, - строго скзл Борис. Не хвтло, чтоб мы стли обсуждть, ккие он носит тряпки, крсит ли волосы и тому подобное.

- А крсит, - презрительно хмыкнул Ктя.

- Пускй хоть вовсе лыся ходит. Нм-то что?

- Вот и нчли рзговор?

- Кончили. Кончили.

Я должн бы почувствовть рдость освобождения, великое облегчение, чувствую горькую обиду ккого-то громдного обмн, ккое-то последнее тяжелое рзочровние. Двно уже у нс только "семья" - общие дети, квртир, хлеб и никких собственных отношений. Тк, ноль грдусов, ккой чсто в конце концов с годми устнвливется, когд у одного больше тепл, у другого меньше, и один теплеет з счет другого, другой остывет от его холод, отдвя свое тепло, и тк вырвнивется... вырвнивется и, нконец, зстывет где-то около нуля.

Я совсем, уж совсем перестл Володю любить, здолго до встречи с Сережей. Не могу дже вспомнить: любил ли когд-нибудь? Помню только, что очень стрлсь когд-то уверить себя, что могу и должн его любить. Все это тк. А в эту минуту, когд я нконец получил это, желнное ведь, объяснение во взимной нелюбви, мне нехорошо и обидно.

- Конечно, я понимю, все рвно тебе это все-тки обидно, безошибочно отмечет Ктя.

- Првд, что-то обидно, - с удивлением соглшюсь я и, здумвшись, нечянно кк-то упускю слезы, чувствую, кк это глупо, см стрюсь нсмешливо нд собой усмехнуться и плечми пожимю, удивляясь смой себе, и все-тки никк не могу срзу остновиться.

- Или перестнь, или я тоже взреву, только уж вдвое, ты меня знешь! Ктя угрожюще нхмурилсь, губы стиснуты, углы рт книзу, и осторожно рстирет кончикми пльцев мне слезы по всей щеке.

- Он, между прочим, скзл, что вы с ним не зрегистрировны... Ну, в згсе.

- Он скзл?..

- К сожлению, скзл, - продолжет диктовть куд-то просто в воздух Боря. - Это верно?

- Верно, верно... Не зню почему, но мы кк-то не думли об этом. Вернее, в те времен это и не обязтельно считлось, и кк-то ни к чему было. Подписи и печти были очень в ходу, это првд, но только для кких-то более крупных дел: мндт, делегтский билет, ночной пропуск при осдном положении. Рди детей, конечно, нужно бы, у нс все дети были готовые...

- Очень хорошо. Првильно! Вообще-то по идее это прекрсно! Когд-нибудь это опять тк будет, уверен - людям для того, чтоб им верили, не нужно будет двть друг другу зверенные рсписки! Я просто должен был тебе все передть, о чем этот рзговор был, вот и всё.

- Ну, кк с вми? - я уже просохл и говорю спокойно. - Он вс позвл с собой?

- Это куд? К секретрше?..

- Ктьк, воздержись! - Боря терпеливо вздохнул. - Кк ты это себе предствляешь, ммочк, подумй? Сложт нс четверых в корзинку, сунут в рот, чтоб не мяукли, бутылочки с молоком и унесут н другую квртиру?

- Тк он вс звл или не звл?

- Приглшл. Приезжть к нему летом н дчу, отдыхть, купться. Грибы тоже можно собирть!.. - Борьк вдруг с силой втыкет крепко стиснутые кулки в крмны своих мятых полушерстяных брючонок и, стоя посреди комнты, вскрикивет: - Мм! - резким голосом, кким окликют человек, готового неосторожно шгнуть с тротур под мшину. Мы все поворчивемся и смотрим н него, нсторожившись, - он долго удерживлся н бесстрстном диктнте и вот нконец не выдержл, дл себе волю: - Я думл, мм, тебе не нужно объяснять: если ты ему не жен, знчит, мы ему не дети. Нше родство - только через тебя. Только ты нс с ним связывешь... Кстти, дже он это понимет...

Вфля просиял: видно, до чего он любит Борьку, и рдуется, и восхищется тем, что тот говорит:

- Вот, видли?.. Вырзился! Все ясно? А?.. Все!

- ...Погоди еще минутку, мм, я договорю. Ты хочешь скзть, что нехорошо и недопустимо тк говорить об отце. Считй, что ты выполнил свой долг и скзл и мы признли твою првоту и больше не будем. Всю жизнь ты очень стрлсь его немножко приукрсить, ты згорживл его от нс и прикрывл, х, кк ты стрлсь, чтоб у нс был хорошя семья и чтоб мы его увжли и почитли. Если хочешь знть, мы его жлеем и дже любим, кк... ну, кк отколовшегося от семьи неудчливого брт, что ли...

- Пошел н выдумки! Фнтзия у тебя, Борьк, придумывешь ты все... Н пятчок првды, фнтзия, фнтзия!..

- Если рзобрться, все тк просто, - зговорил Ктя. - Мы теперь все поняли, ты, ммочк, у нс конек-горбунок, которого приствили служить верную службу Ивнушке. Конек умненький, Ивнушк известно кто. Он служит, ему обидно, что службу-то от него требуют - все не ту, не ту...

- Умненький? Волшебный! - подхвтывет Борьк. - Ему бы в одну ночь хрустльный дворец поствить д серебряный мост через светлую реку перекинуть, н нем только дров из лесу возят д воду в строй бочке. Он, бедненький, возит и молчит, дурки не змечют, что он ведь волшебный... Вот он терпит, и возит, возит, д еще стрется других утешить, уверить, что Ивнушк-де не ткой уж, чтоб совсем... кк будто вроде и ничего себе...

- Э-э, куд зехли!.. - кк могу грубее говорю я, всем пересохшим сердцем впитывя влгу всех этих детских глупостей.

- Нет, хорошо! - озорно восклицет Вфля. - Только дурк-то кто? Это мы? Ничего подобного, я не дурк, я всегд знл... что волшебный, в всё...

- Кто волшебный?.. Ну? Кто? - хитрит, сбивя, Левк.

Н минуту Вфля и сбивется, темнеет. Его тянет дже отвернуться, кк в детстве, но он удерживется:

- Кто? Мм.

Уж если Вфля тк зговорил! Нступет ккя-то редкя среди близких минут, когд почему-то не неловко, не стыдно скзть в глз хорошее, то, что вечно отклдывется и тк чсто никогд не успевется. Ох, кк легко обругться, снсмешничть, дже обидеть в глз и кк невообрзимо трудно нйти минуту - скзть вдруг всерьез, без шуточек другу, сестре или мтеря: "Я тебя люблю"! Бескорыстное в точное "люблю", ничего не имеющее общего с весьм гдтельным, сомнительным смыслом тех же слов, якобы полных поэзии и знчения, промяукнных при луне или в лирической песенке.

- Мы ведь сидим тут двно, тебя ожидем. Решли, кк лучше тебе все скзть... А потом просто сидели, о тебе рзговривли - рзговривли и вдруг стли вспоминть ншу жизнь, о тебе вспоминть. Что было бы, если бы тебя вообще не было. Или ты бы вдруг нс бросил и ушл... Ну, просто ндоели тебе, ты взял бы д и ушл!.. Знешь, окзлось, мы много чего помним, только вспоминть кк-то было некогд.

- У вс еще будет время для воспоминний, много времени впереди! кжется, говорю я. Или что-то в том же роде, шутливое, не очень-то покзывя, кк мне нужен сейчс их рзговор.

- Кто знет! - Боря просто отмхивется от моих слов. "Кто знет!.." И впрвду, кто знл?

Кто мог тогд знть, что времени уже не будет. Войн нчнется в середине ккого-то лет, и хотя лето еще и не нчлось, и мы будем еще видеться кждый день и все вместе обедть, болтть и смеяться, ходить в кино, но тк вот, открыто и беззщитно, поговорить о смих себе нм почему-то больше не удстся - нверное, по ккому-то косному зкону близкого общежития.

Тк же кк не рзглядишь кртину, когд он слишком близко, у смых твоих глз, - ты все не соберешься отодвинуться и взглянуть хоть немножко издли, чтоб привычные цветные пятн вдруг прояснились в деревья, лиц, дом, и облк, и корбли, - тк же вот, нверное, и мы опять в кждодневной суете и спешке потом опять обсуждли в среду то, что предстоит нм в пятницу, и в субботу вспоминли, что было в прошлый понедельник, и не дльше, - и все думли: о ншем общем, большом в глвном еще успеем. И вечно не успевли. Нверное, для этого был нужен опять ккой-то глвный день...

Боря все говорит:

- Мы сообрзили вот кк - ведь это, в общем, слепя лотерея: некоторым ребятм попдется хорошя, удчня мть, другим - тк себе, то и вовсе никудышня. Тк? У нс совсем другое дело, ведь мы же сми выбрли тебя себе в мтери. Ты не можешь этого отрицть. Мы тебя выбрли, и мы тебя любим, вот что я тебе хочу скзть. И если ты поколотишь нс плкой, мы все рвно будем тебя любить...

Ктя зсмеялсь и, обнимя, стиснул меня обеими рукми. Глз он не отрывл от Бори и дже кивл ему все время, пок он говорил. Кивл и потом кждый рз рдостно зглядывл мне в лицо.

- А если ты попробуешь от нс уйти - мы тебя повсюду рзыщем, в твое отсутствие проберемся к тебе в комнту и в темноте стнем дожидться твоего приход. А потом уляжемся спть у двери с двух сторон и будем сторожить, чтоб от нс не сбежл.

- Ляжем, ляжем! Честное слово, сторожить будем! - клянется Вфля.

И больше уж говорить было не нужно, все почувствовли, что больше уже будет меньше. Легко н душе всем стло, хотелось двигться, делть что-то, громко смеяться, если говорить, то что-нибудь пустое, и тут вспомнили, кк Вфля скзл: "Я см не ожидл!" - и это покзлось до того змечтельно смешным, что все поктились со смеху, и первым и громче всех Вфля, ужсно довольный, что тк удчно выскзлся.

Шл ккя-то удивительня весн, стремительня и ткя долгя, вся зпоминвшяся нвсегд, точно никогд я ни одной весны не видел прежде и теперь вот вижу, изумленно рскрыв глз, в себя прийти не могу от неожиднности.

Н теневой стороне лесной просеки ншего диковтого прк по дну кнвы тянется полос грязного, тяжелого снег, но стоит перейти н солнечную сторону дороги - тм по кнве течет полноводный прозрчный ручей.

Дно устлно прошлогодними листьями, дочист промытыми кмушкми, ккими-то ожившими круглыми листикми, и мы, остнвливясь, подолгу следим з быстрым течением и об змечем, что тут все кк в полноводной дикой реке, ккой-нибудь Амзонке, что ли. Вот обрзовлсь зпруд, вод течет спокойно и высоко, перед тем кк с шумом обрушиться водопдиком. Н мленьких порогх громко бурлит, обтекя кмушки, волн. Трвяные кустики, точно большие деревья в половодье, стоят нгнувшись, окуня концы веточек в воду, и длиння подводня трв - зеленые руслочьи волосы - лежит, рсстилясь в одну сторону по дну, точно гребнем, причесння течением.

Сейчс же, кк только все немножко нлдится, мы уедем к нстоящему морю, но сейчс нм интересно следить з этой, ткой мленькой и ткой все-тки тоже нстоящей, крошечной речонкой.

Кк только все устроится. Но все кк-то не устривется. Лев много болеет, хотя сейчс уже попрвляется. Все время возникют дел... Теперь мне их и припомнить трудно, но это не знчит, что они не были необходимыми, неотложными.

Дети! Двое у Сережи, четверо у меня, и с кждым вечно что-нибудь случется, и мы терпеливо или нетерпеливо рспутывем узлы, которые они звязывют, нлживем, улживем, твердо решив: кк только удстся нм все нлдить кк следует - бросим все и уедем к морю и нконец поживем для себя, друг для друг, оглянемся н прожитое, отдохнем, всё вспомним и всё поймем...

Кк только всё... Но стрнным обрзом жизнь все не устривется "кк следует".

Сколько уже рз все нлживлось, нлживлось, и вдруг с ревом обрушивлся шторм кких-нибудь экзменов н хлипкий корблик одного из ребят, и ндо было, бросив все, кидться н помощь отчявшемуся, уже зкрывшему глз мореплвтелю, выпустившему руль... То вдруг Ктя, по тинственной, стихийно-необъяснимой, згдочной причине, именно совершенно сдуру, непреклонно решл немедленно выходить змуж... Или Вфле нужно было ехть н север, и попросту необходимы были деньги н теплые свитер, подштнники и куртки. И путешествие к морю н этот год отклдывлось.

Или Лев опять тяжело зболевл. И опять, когд все нлживлось, было поздно ехть. Все кк у всех... Был с Борькой история, когд он нчл вдруг с ктстрофической быстротой взрослеть. Успешно проклюнувшись и сокрушив свою цыплячью скорлупу, кк победитель гордо встл н ее обломкх, уверенный, что это кменные своды и купол всех хрмов, дворцов и кдемий мир в прх повержены его нтиском, что никто н свете не умел кк следует кукрекнуть до того, кк он лично вылупился! И что вот именно он призвн теперь всем покзть пример...

И снов приходилось отложить путешествие, опять нужно было терпеливо ждть, прислушивясь, чтоб не пропустить момент, когд твой бедный, притихший, больно пощипнный петушонок тихонько зскребется обртно в рядную дверь, которую он тк недвно беззботно зхлопнул з собой. Ндо быть нстороже, чтобы вовремя открыть дверь, кк будто ничего не случилось. Впустить недвнего сокрушителя, принять обртно - для дльнейшего прохождения отрочеств и юности под родным кровом...

Все в конце концов улживлось, но ехть к морю уже было поздно, приходилось ждть следующего преля.

И мы опять встречемся у остновки, сдимся в трмве рядом, и тут мы - дом. Моросит дождь, вгон трясет и мотет, мокрые пссжиры цепляются з кожные петли, звякет звонок, и после остновки с громом дергется вгон у нс перед глзми чьи-то сырые от дождя пльто, спины и выпирющие животы, кошелки - но мы у себя дом, в уюте, совсем одни, и нм тк хорошо, что мы почти всю дорогу молчим.

От конечной остновки идем через пустыри, входим в лес и тм нконец здоровемся, целуемся, стоя, прислонившись к белому стволу березы среди влжной, кпющей тишины... Идем потихоньку и торопливо вполголос рзговривем. Чс... полтор...

И целуемся снов н прощние, и он глдит мне плечи сквозь дрповое пльто, перед тем кк нм уйти из лес...

А иногд мы ездим н вокзл в чс отход поезд "туд", куд мы поедем, когд все устроится, - к морю.

Мы пьем чй в буфете, дожидясь, пок не объявят скорое отпрвление. Тогд мы спешим рсплтиться, чтоб не опоздть.

Мы выходим н плтформу среди людей с чемоднми. У нс вещей нет, но это ничего не знчит - мы могли их зрнее уложить н свои мест и теперь, не спеш, кк опытные путешественники, идем, поглядывя в окн длинной цепочки вгонов, вдоль плтформы, где нм знкомы уже все узоры н чугунных столбикх, поддерживющих нвес, и номер вгонов, и деревц в конце перрон, в рзбегющиеся рельсовые пути, и весь вид, открывющийся после уход поезд: зборы, склды, отдыхющие соствы н зпсных путях, и пустой клочок неб тм, где только что исчез последний вгон. И где-то прямо тм, где открылось небо, - нше море, куд мы поедем очень скоро, кк только все нлдится.

Уже все провожющие прошли по плтформе, оствться одним стновится неловко, и мы уходим медленно, оглядывясь в сторону моря.

Мы нисколько не звидуем тем, кто н нших глзх уехл к морю. Ведь им никк не может быть тк хорошо, кк будет нм, когд мы нконец туд поедем!

Тк поезд з поездом уходят к морю н нших глзх, и годы эти мне кжутся очень короткими, когд их вспоминю. Может быть, потому, что если сложить все чсы, когд мы бывли вместе з год, получится три или четыре дня, ну, может, неделя... Это мло?.. Кк знть! Люди, живущие годми бок о бок в одной квртире, чсто ли бывют вместе: видят зоркими глзми, и слышт чутким слухом, и чувствуют друг друг? Я зню многих, у кого и этих трех дней не нберется в год "чистого" времени внимния, общения со-чувствия, со-рдости и со-жления...

Доктор со все большими пропускми, неохотно появлялся в ншем доме, и винить его з это нельзя. "Я приходил бы к вм кждый день, если бы было нужно. Но я ведь только все повторяю кждый рз нзвния болезней, которые он перенес в детстве и в отрочестве. Вы эти нзвния знете не хуже меня. Д, при ткой слбой сопротивляемости оргнизм опсно все. Если оргнизм не сопротивляется - все лекрств действуют только успокивюще. Н вс. И н меня. Сейчс нступет лето. Это блгоприятный фктор. Будем ндеяться н лето".

Доктор устлый, стрый, дореволюционный. Умный, опытный, рстерявший весь свой нигрнный оптимизм н плтных визитх. Нм он говорит првду. Не от жестокости, он скорее добрый человек, просто от долгой устлости.

Осмотрев Леву, потрепв его по щеке, нзвв цыпленком, он сидит во второй комнте, отдыхя с полузкрытыми глзми.

- Теперь вы ждете, ккие я вм дм советы. Тк?.. Я посоветовл бы отвезти вшего мльчик к морю. Скжем, н год. Может, н полгод. Морской воздух, легкие купнья, виногрд, крепкий бульон, фрукты, солнце... Ну и мясо, черт возьми: телятин, бифштексы, яйц... Не огорчйтесь, что кое-чего из этого у вс нет под рукми сию минуту. Все это я посоветовл бы... Бы! Вм ясно? Десять лет нзд, после второго воспления легких... В детстве! А сейчс? Мсло вы ему дете? Схр и тк длее. Рыбий жир. А окончтельное слово скжет оргнизм, не стрый шмн в пенсне.

Он тяжело поднимется, н ходу подцепляя ручку сквояж, уходит, шркя подошвми, я, проводив его, стою, уткнувшись лбом в дверь, собирясь с силми, чтоб вернуться к Леве, опять встретить его недоверчивый, безрзличный взгляд.

Он двно болеет, двно лежит и тк привык к общему внимнию и тк ему одиноко и плохо, что он ужсно обижется, если, проснувшись ночью, видит, что я сплю. В неудобной позе, н жестком стуле, но все-тки зснул. Мне смой стыдно, но что сделешь? Не н десятую, тк н тридцтую ночь бессонницы, полусн вдруг пдешь в сон, кк в омут с кмнем н шее. И просыпешься виновтя, просишь прощения, он плчет от нестерпимой обиды, что вот бросили его одного, никому он не нужен и лучше бы ему поскорей умереть.

Потом и ему делется стыдно, целует мне руку, тянется к щеке, и никогд мы друг друг не любим тк хорошо и лсково, кк в эти ночные минуты, когд он умоляет меня пойти лечь, поспть и дже притворяется, что зсыпет, и я сквозь неодолимую дрему смутно вижу, больше чувствую, что он и впрвду рдуется, что я нконец отдыхю.

Тогд годы уходят нзд, он опять совсем мленький, и нм обоим от этого хорошо. Это не игр, не вообржение - со мной он ткой, кким был. Высокий рост, погрубевший голос и зпх тбк изо рт, ботинки № 42, презрение к нежностям, трмвйные остроты, словечки, притопывние в ткт эстрдным куплетцм - вся эт взрослость вдруг осыпется с него, и он, кк ощипнный гусенок, остется опять моим мленьким зморышем, которого ндо греть, и укрывть, и пожлеть.

В прошлом году ему дли отсрочку от призыв в рмию. Он вернулся домой совсем рстерянный. "Вот тк штук, они мне скзли, по состоянию здоровья меня не хотят брть".

А ведь он тк мечтл стть силчом. Еще мленьким, он следом з здоровяком Вфлей, отчянно тужсь, отрывл от пол своими тонкими ручкми чугунную гирю и рдостно кричл: "Сегодня я уже сильнее!"

Потом он еще болел и нконец смирился, понял, что никогд не стнет силчом, и тут згорелся новой, ясной мечтой - стть летчиком. Вфля уже учился в летном училище. Лев шел н призыв - проситься в летное, его не взяли вовсе. Он бросился отчянно "зкляться", плвть, и вот плеврит, который унес все его остльные силенки. Уже не гиря, чшк дрожит н блюдечке, когд он двумя рукми подносит ее ко рту.

И время от времени, вспоминя, кк было н прошлой неделе, я змечю, кк он все слбеет, слбеет...

Теперь я люблю его больше всех остльных моих, здоровых. И он без меня совсем не может оствться.

Я опять ушл с рботы, уже во второй рз. Мы все собрлись - Боря, Ктя и Вфля, мы его тк и зовем, когд одни, и только при посторонних Влькой, кк полгется, - мы собрлись, и Боря понуро скзл:

- Мм, опять тебе уходить?.. А что делть. Мленький без тебя пропдет.

- Зедем мы твою жизнь, мм, ох, зедем... - скзл Ктя.

- Уже зели, - скзл я: тк уж всегд мы рзговривем, чем хуже дел, тем несерьезней.

- Ну, не скжи, мы, нверное, еще долго будем зедть, по очереди...

Потом Боря отдл мне пятьдесят рублей - громдную сумму по ншей жизни.

- От отц.

- Ты у него был? - хнули от удивления Ктя и Вфля.

- Н рботе. Послл зписку с секретршей. Он срзу выскочил ко мне. Ну, потом усдил у себя. Ну, я сел... У меня все было приготовлено. Он спросит про Леву: это опсно? А я холодно отвечу: "Для тебя? Нет..."

- Фу, кк противно, - не выдержл я.

- Д, - кивнул Боря. - Не то чтобы очень блгородно. Но у меня и почище было нготовлено. И вот я сел н место посетителя, он н свое кресло з столом с рзными пепельницми и чернильницей с фигуркой: локомотивчик, и в трубу можно мкть перо. Я посмотрел н него... И мне стло его жлко... не зню, кк объяснить, но похоже было, будто ему очень не по себе, он просто побивется, не то что меня, может быть, того, что я скжу... Мне тк его жлко стло и до того неловко з него, что я дже чю выпил. И он обрдовлся, до восторг, что я соглсился выпить, тогд уже я и плюшку сжевл и проглотил... А думл, что ни з что не соглшусь.

Но деньги я у него все рвно отнял. Вот эти пятьдесят. А у него больше и не было в бумжнике. Он срзу отдл и повеселел. И успокоился. Я уходил, и мне было его уже не жлко. Глвное - теперь пускй мленький лопет ветчину, он когд-то ее тк нежно любил, и все больше зочно...

И снов - ночи, медленно угсющие ндежды, сливющиеся в одну ккую-то долгую ночь. Дней я не зпомнил, их, кжется, не было - одн долгя ночь у постели Левы, который все дльше уходит от нс, куд-то в детство возврщется и вот-вот еще дльше уйдет, куд-то з его нчло.

Приходит доктор, еще не переступив порог, смотрит н меня. В глзх нстороженный вопрос. Я говорю: пожлуйст, доктор, входите. И тогд он входит, убедившись, что еще есть нужд в его приходе.

Опять ночь, уже должн весн нступить, но холодно. Темно в комнте, слбя ночня лмпочк зкрыт с трех сторон гзетой и освещет только крй ночного столик, полупустой пузырек с черным лекрством. И медный лист н полу у печки отсвечивет смоврным блеском.

Открывю глз - он смотрит н меня томным, лсковым взглядом и нчинет улыбться с тким же трудом, кк когд-то тянул с пол черные непосильные гири.

- А я тебя не будил. - Он гордится тким подвигом, и я его целую. Мм, знешь что? Возьми меня обртно в кролики!

Кроликом он любил бывть, когд зболевл, очень уствл, был обижен нсмерть или нпугн - совсем мленьким, - он приходил ко мне в кролики, прятлся под мою руку - в норку, - я его сторожил. В кролики - это знчит откзться от ндежды, от всякой борьбы, дже просто сопротивления.

- Кроликов не берут в летчики! - бодро отвечю я. - Нельзя в кролики!

- И меня не возьмут. Хочу в кролики.

- Еще кк возьмут! Скоро Первое мя, мы посмотрим прд, ты съешь пять кило ветчины, и потом мы поедем в деревню, осенью ты у нс солдтик!..

Он безндежно, вяло перебивет меня, но я не сдюсь, тяну его з собой. Куд? В ккую-то скзку, про гдкого крольчонк, который окзлся изумительным летчиком.

Он зсыпет с болезненной улыбкой, кк будто жлуясь, боясь поверить и чуточку утешенный.

Н другой день ему еще хуже. Ночью я слушю его дыхние и думю: хоть бы до утр... Хоть бы смое стршное время перед рссветом нм пережить, одолеть. Хоть бы солнышко ему увидеть еще рзок.

Вот тк я думл, только неясно, смутно до того, что минутми путл кто из нс умирет, кто ждет не дождется утр - я? Он?

Мы дотянули все-тки до Первого мя. Уже с вечер громдные черные трубы репродукторов - их устнвливли высоко нд крышми, нцеливя вниз н улицу, где-нибудь н перекрестке, - дли знть о себе щелкньем, поскрипывнием, богтырским покшливнием, нконец голосом: один... дв... три... Потом вдруг оглушительно грянул лирическя песенк из кинофильм. И все стихло в прздничном ожиднии утр.

Все те годы мы жили в ожиднии войны, мы жили с ней бок о бок, мы привыкли к ее нвисющей тяжести, чувствовли, кк он ндвигется н нс все ближе. Кк свинцовя туч. Мы знли, что н нс нпдут, вопрос только, с ккой стороны и когд? Год з годом кждя весн нчинлсь для нс днем Первого мя, когд н утренние, еще пустынные улицы город сверху обрушивлись прздничным гулом мрши; сотрясение и оглушющий гром медленно ползущих тнков; звонкое цокнье по кменной мостовой эскдронов квлерии, кк будто тоже прзднично притнцовывя выезжвших н Крсную площдь, где уж прошл плотными квдртми мрширующя пехот с винтовкми, все еще стрыми трехлинейными, д и пушки первые годы были стрые, знкомые еще по гржднской войне - трехдюймовки, и в рядх солдт и комндиров еще очень-очень много было тех, кто всего несколько лет нзд перестли петь "это 278 будет последний и решительный бой..." и зпели вместо "будет" "это есть нш последний"...

А я, домшняя хозяйк, стоя в прздник с крю в огромной толпе, помню, кк сейчс помню день, когд вдруг зметил, что все вокруг меня и я со всеми поём уже по-новому...

Сегодня холодновто, но яркя солнечня погод, точно по зкзу ее включили вместе с громкоговорителями с рннего-рннего утр.

Боря с Ктей, прежде чем убежть н демонстрцию, подняли и пристроили нклонно у окн Левкину кровть тк, что ему видн улиц.

Он полусидит н высоко подбитых подушкх, ему видно небо, крыши и один косой уголок улицы, куд выходит нш переулок. Он тк высоко посжен, что я, стоя у него з спиной, почти не нгибясь, ксюсь щекой его щеки.

С улицы, все нрстя, несется гул голосов, волны рдиомузыки рсктывются нд крышми, игрют невпопд оркестры, кчясь плывут плкты нд медленно движущейся, поминутно остнвливющейся толпой - все это проходит в одном косом уголке, который нм открывют угловые дом, но все рвно у нс прздник.

Потом мы слушем прд, и в конце нступет смое глвное: слышится длекий гул, он все нрстет, и почти прямо нд ншими головми, нд крышми город медленно проплывют эскдрильи смолетов, и Лев торопливо, ждно, вслух, вместе со мной считет, сколько прибвилось с прошлого год.

- Ты зписывй, мы спутемся! - волнуясь, слбо вскрикивет он. Шестьдесят четыре! Это тяжелые бомбрдировщики. Еще, еще...

Мы считем пролетющие мшины, потом вечером, слушя сообщения, будем склдывть, сколько их было н прдх в Киеве, в Минске в тот же день, с возрстющей гордостью, перекрикивя друг друг, изумляться: трист семьдесят пять и еще двести двдцть! Еще не все, слушй...

Этот прздник прошел, и потом был ккя-то ночь, окн были нстежь рскрыты, и пхло цветущей липой, которой совсем не слышно днем, тк же кк не слышно днем длеких гудков мневрирующих провозов. Я их кждую ночь слушл, и мне кзлось, что они не с дльней стнции н окрине город, из длекого моего детств дют о себе знть: ты помнишь?.. - д, помню, помню! - и я вдруг, точно проснувшись, с удивлением узнвл себя. Неужели это я? Взросля, почти нстоящя мть этого Левы, сижу у его постели и, кжется, ничего не желю от жизни, ничего не прошу, кроме того, чтобы он остлся жить, выздоровел и пожил, бедняжк.

Рзве для этого нчинлсь моя ослепительня, небывля жизнь? Рзве это он мне обещл? Мне сейчс не снится?

Нет, тепля ночь, я сижу у постели Левы, и пхнет липой, и гудки моего детств по ночм дют о себе весть. Хриплые и грубые вблизи, мнящие, кк журвлиный крик при отлете, - издли.

Мой долговязый мленький всю ночь проспл, не просыпясь. Я кслсь пльцми его лб, трогл шею - он не потел. В первый рз. Я могл бы прилечь, но от стрх рдости не могл зснуть, тк же кк прежде не могл от стрх несчстья.

Позвонил Сереж в ккой-то день, мы не виделись совсем не помню с кких пор - с нчл болезни. И звонил он редко, д мы и не рзговривли почти - тк подержим трубку, выговорим дв-три слов: "Ну кк?" - "Все тк же". - "А кк ты?" - "Все тк же". - "Если что ндо - позвонишь?" - "Ну д". И вот он позвонил в ккой-то день, я поднял трубку: "Д, слушю", - он вдруг зкричл: "Что случилось?" - тк смешно, неожиднно вдруг срзу испугнно зкричл. "Ничего не случилось". - "Ты рзве не плчешь?" - это поспокойнее спросил, но еще волнуясь. "Д нет же!" - скзл я. "Кк ты меня нпугл, - с невероятным облегчением выговорил он. - Тогд, знчит, ему лучше?" - "Д". - "Неужели горздо лучше?" - "Горздо-горздо!.." И он змолчл... еще минуту нм нечем было говорить, дыхнья не было.

Если бы я его не любил, нверное полюбил з один этот рзговор... Он позвонил немного погодя еще рз.

- Ведь я тебе почему позвонил, все из головы выскочило - твой Боря н третий курс перешел - знешь, очень-очень здорово!.. Мне звонили из рхитектурного, мне всегд про него звонят - что-то есть у него!.. Вот я зчем позвонил.

С тех пор кк мы все поверили, что Лев попрвится, и он действительно стл попрвляться, - у нс дом пошел ккой-то непрерывный прздник, просто блгн.

Леву смешили, смеялись, предскзывя, что н будущий год его возьмут в рмию, но обязтельно в повр, и читли ему вслух повренную книгу с невозможными строрежимными рецептми: кк приготовлять цесрку -ля Помпдур, в хорошей мдере со всякими прмезнми и фритюрми - про которые мы дже не знем, что это ткое.

Безошибочно угдв, что именно нсмешки, грубовтое веселье скорее всего помогут Леве стть человеком, ребят дже сочиняли для него журнл. И одн тетрдочк у меня сохрнилсь. Сколько из моей жизни пропло всего: людей, вещей, писем, фотогрфий, документов... тетрдк спслсь, выжил, и я читю иногд нписнное торопливым неровным почерком, и опять слышу Борькин голос, когд он читет свое сочинение под взрывы смех, читет нрочно гнусвым, нпыщенным голосом.

Почему-то это у них был средневековый номер - вот эт синяя тетрдк с тблицей умножения, нпечтнной н обороте обложки, и зголовком "Нрвоучительня повесть для юношеств".

В смом рзгре мрчных Средних веков, в одном из средневековых городов учился н монх юнош по имени Бертольд. Случйно в тех же смых Средних векх, в том же смом городе проживл молодя девиц - Мтильд.

Читтель, нверное, уже догдлся, к чему должн был привести эт цепь случйных совпдений: молодые люди быстро сообрзили, что это не инче кк судьб, и горячо полюбили друг друг.

И вот однжды бедный моншек дрожщей рукой постучлся в дубовую дверь строго средневекового дом, кое-где укршенного узкими готическими окнми.

Згремели зсовы, и см домовлделец, стрый Мтильд-отец, предстл перед монхом с громдной пивной кружкой в рукх.

С виду это был кряжистый ломовой извозчик, но под обмнчивой мской слегк грубовтой внешности в нем тилось глубокое внутреннее хмство.

Едв узнв, что ккой-то тщедушный, недоучившийся монх просит руки его дочери, стрый Мтильд сейчс же изменился в лице, и, к сожлению, длеко не в лучшую сторону.

Своим грубым, но сильным голосом он в упор стл здвть трепещущему монху вопросы: "С прой жеребцов спрвишься? Чинить сбрую умеешь? Колесо смзть можешь?"

Получив по всем пунктм своей шорно-извозчичьей нкеты ответы: "нет", "не пробовл", "не умею", стрый биндюжник взревел, кк рзъяренный ломовой извозчик, и попытлся прихлопнуть Бертольд, кк муху, своей средневековой свинцовой кружкой.

Физически хлипкий, но умственно рзвитой и сообрзительный монх уклонился от удр, не теряя времени, выскочил обртно н улицу и уныло зшгл прочь по грубо отеснным кмням примитивной средневековой мостовой.

- Я вижу, что не понрвился твоему отцу! - горько скзл монх, встретившись со своей возлюбленной. - Он меня, кжется, дурком считет?

- Вроде этого... - вздохнул Мтильд. - Ты покзлся ему недлеким... Он тк и скзл: "Ну, этот уж пороху не выдумет!.. Никогд ему не вырсти в нстоящего ломового извозчик".

- Ах, вот кк! - сверкнул глзми монх. - Ну, мы еще посмотрим! - И, круто повернувшись, с достоинством удлился большими шгми, изредк спотыкясь н грубо отеснных кмнях мостовой.

Шли годы. Все еще тянулись мрчные Средние век, но жители кое-кк мирились с этим, потому что не подозревли, что бывют ккие-нибудь другие.

Год з годом с нступлением темноты в бшне монстыря, длеко з полночь, светился огонек в узеньком готическом окошечке кельи бедного монх.

И вот нступил день, когд бледный и изможденный монх снов постучлся у двери строго биндюжник. Он зстл того н прежнем месте, з грубо сколоченным средневековым столом, с оловянной кружкой в рукх.

Узнв гостя, стрый Мтильд тк и зктился грубым хохотом:

- Гляди-к! Он опять тут! И еще ступку ккую-то приволок под мышкой! Чего тебе, зморыш?

- Тк, кое-что вм н пмять, - кротко ответил монх. - Если позволите тк вырзиться, в пмять ншей прошлой встречи!

- Д зчем ты ступку свою дурцкую под мою тбуретку суешь?.. Ну, совсем чокнутый! - потешлся грубиян.

- Вы, ппшеньк, знйте сидите себе спокойненько! - лсково приговривл монх и сунул спичку в ступку под тбуреткой.

Грянул довольно сильный, по скромным средневековым предствлениям, взрыв. Черствый стрик вместе с тбуреткой взвился в воздух и, пробив хрктерную для той эпохи острую черепичную крышу, исчез из вид.

Вбежл встревоження Мтильд в сопровождении своих двендцти ребятишек, бодро помхиввших кнутикми.

Бертольд улыбнулся бледными губми, не скрывя торжеств:

- Ну кк? Выдумл я его или не выдумл?

- Ой, лишенько мне! - всплеснул рукми несчстня мть двендцти мленьких биндюжонков. - Ох, Бертольд, д уж не Шврц ли твоя фмилия?

- Спохвтилсь? - холодно проговорил мстительный монх. - Было бы прежде спршивть!

И великий блгодетель человечеств, генильный изобреттель порох Бертольд Шврц, подобрв с пол еще тепленькую ступку, удлился с гордо поднятой головой..."

Кк они хохотли у Левкиной постели, рдуясь своим выдумкм. Мне, нверное, нужно было их утихомиривть, пристыдить... я см смеялсь с ними.

Я и сегодня помню их смех, и мне рдостно сейчс, через десятки лет, знть, что все это было, они дурчились и потешлись, счстливые своей молодостью, своим бесконечным, только нчвшим тк рдостно приоткрывться будущим.

Вспоминя то время, мне сейчс кжется, что мы всё знли нперед, но по удивительной или спсительной способности людей знть, что тебя ждет, и, не оглядывясь, спокойно жить сегодняшними делми и зботми, смутной ндеждой, что вдруг все кк-то чудом обойдется, - мы жили, кк жили, без мрчных предчувствий.

Быть может, ндежд, хотя бы смя нерзумня, несбыточня, необходим кк воздух и хлеб? Не зню. Помню только, что мы ндеялись и тогд, когд ндеяться было не н что, н Зпде, перекидывясь из одной стрны н другую, уже шл войн, вспыхивл все в новых местх.

Это было кк пожр в большой, тесно зстроенной деревне, когд с одного конц уже зполыхло, но до ншего кря еще не дошло, только взлетют и мчтся по ветру нд нми искры, все ярче рзгорется в небе зрево и все ближе, всё новые избы вспыхивют, кк солом, и к нм с того конц несется рев обезумевшей скотины, детский крик и гул толпы.

Но в деревне рзве только дурчок стнет зпевть и приплясывть, глядя н пожр, оттуд, включя рдио, мы слышли тнцевльную музыку и бодрую болтовню. Из тех изб, которым предстояло тк вскоре зпылть и рссыпться в пепел.

Ккя-то тишь, змершее ожидние, пустот мне кзлись повсюду вокруг, дже н вокзле. Ничего не изменилось, но все стло другое. Дже билет мне продли в кссе со стрнной легкостью - ни очереди, ни - "брони", кжется, никто не собирлся ехть в ту сторону - н зпд.

Дожидясь посдки, я сижу и читю н тблице рсписния список белорусских городов и стнций, которые вскоре потом нполнятся зловещим смыслом, когд придется слушть по рдио: "Нши чсти оствили..." А сейчс тм только мирные имен городов, чс и минуты приход и уход поезд номер ткой-то.

И в вгоне нет обычной тесноты, кк-то никто не торопится, точно где-то решется общя судьб, кждому з себя уже хлопотть не о чем, все рвно - будет, кк будет.

Н мленькой белорусской стнции я рнним утром выхожу из вгон. Пустыння плтформ, кроме меня, кжется, никто не сходит.

Сереж увидел меня, медленно идет нвстречу, я вижу, кк трудно ему идти медленно. Он похудел, форм н нем сидит не блестяще - он ведь не кдровый, мобилизовнный. Мы смотрим друг н друг и улыбемся одной и той же мысли - вот кк мы окзлись нконец вместе, не н берегу моря, почему-то здесь, н плтформе чужого городишк, и не знем, что будет звтр.

Я спускюсь по крутым ступенькм вгон н дощтую плтформу, и мы медленно идем друг другу нвстречу, всё ближе, я вижу, что воротник ему свободен, широковт, и его улыбку вижу, чудную, кривовтую - больше одним углом рт, чем другим, сдержнно-виновтую. Ему неловко очень уж открыто обрдовться. Он чувствует себя не очень-то крсивым и не очень молодым, д еще в этой плохо пригннной форме - и уж вовсе совестно вдруг при всем проде просиять, точно счстливому мльчику-влюбленному.

И вот он с моим чемоднчиком, я с сумочкой, в которой привезл ему яблоки и пирожки, идем рядом, куд-то по улице, которую я вижу в первый рз, идем и боимся друг н друг глядеть, и н кком-то углу он говорит: вот это смя глвня улиц - нши кзрмы нлево, нпрво - в том конце, только подльше, тм змок посреди пруд в прке, и я ничего не слышу того, что он говорит, кк будто зписывю - потом вспомню, когд успокоюсь, все уляжется во мне.

- Двй я вот сюд повешу, - и я чувствую н своих плечх прикосновение его рук, когд он бережно в темном, тесном коридорчике в первый рз в жизни снимет с меня пльто, вешет н гвоздь рядом со своей шинелью и чужой втной курткой.

- Вот это нш комнт, темновтя, ? - нерешительно спршивет он, кк будто я еще должн решить этот вопрос, и тревожно ждет, н пороге пропустив меня вперед.

Жиденькя щелястя верндочк в две ступеньки нд землей вместо крылечк прикрывет выход в сд.

Н глженой чистой солдтской простыне, постеленной н стол, нкрыт звтрк - черный и белый хлеб, консервные бнки с ззубренными отогнутыми крышкми, две совсем рзные большие чшки, пять штук одинковых серовтых пирожных. Посреди стол горкой нложены в плетушку яблоки - крупные, свежие, восково-желтые, в легком румянце с одного боку, - не то что кисловтые уродцы, зеленые, которых я привезл ему из город.

Дв прибор: трелк, нож, вилк и ложк - большя суповя.

- А эти ложки зчем? - спршивю я.

- Ну действительно, зчем? - он дже рукми рзводит. - Это я, знешь ли, см нкрывл.

Мы точно двое людей, до того долго в одиночестве проживших среди немых или иноязычных племен, что рзучились родному языку, и вот теперь зново учимся говорить друг с другом, и с кждым словом и кждым звуком голос нм делется все понятнее услышнное и легче говорить смому, что говорить почти безрзлично.

Сереж приносит из кухни чйник, я нрезю хлеб, мы сдимся и пьем чй, пододвигем друг другу трелки, все делем озбоченно и стртельно, боясь и н минуту остться без дел.

Тяжеля ветк с осенними темными устлыми листьями сгибется, шуршит и постукивет о чстый переплет стекляшек террски.

Немного погодя он испугнным шепотом спросил, зметив, верно, у меня слезы в глзх, хотя я в это время оживленно и хрбро прихлебывл и жевл:

- Что ты?

- Ничего, ну совершенно ничего. Просто: вот мы пьем чй.

- Д, - коротко скзл он, сдерживя волнение, подтверждя, соглшясь, все понимя. - Д, д!..

- Вот мы нконец дом, - скзл я, открыто плч и улыбясь ему.

Тогд он, роняя что-то со стол н пол, неловко кинулся, схвтил меня з руку и, опустившись рядом, уронил голову ко мне н колени, крепко прижимя мою лдонь к своему лицу; мы снов коснулись друг друг и поцеловлись впервые не в лесу, не н вечерней нбережной в тени мост, не н ветру, не под дождем. Учились говорить, ксться, продирясь сквозь колючую, холодную чщу прожитых лет.

Сереж ушел в свою пулеметную роту, которой теперь комндовл, я его проводил до ворот.

Когд я уже не могл рзличить его зеленую гимнстерку и фуржку среди великого множеств других, среди солдт, стоявших, перебегвших, рсхживвших взд и вперед по плцу кким-то новым для меня, стрнным, печтющим шгом, круто поворчиввшихся н ходу, я пошл обртно, рвнодушно побродил по незнкомым улицм и вернулсь в комнту, чтоб поскорее нчть его ждть...

Я читю второе в жизни письмо от Сережи... Первое было нписно в дни ншей молодости, ншей едв нчинющейся молодости, когд нм решительно все н свете было ясно, все было по колено, не только что море, все эти "снтименты", любовные стрдния, ккие-то "измены", ревности и прочя ерунд, д и вообще все решительно, что относилось к презиремой нми ктегории "личного", все было невыносимо устревшее, отжившее, что к ншей жизни не имело никкого отношения. Место этому было рзве что в стринных спектклях бывших имперторских тетров, куд мы ходили изредк в культпоходы; с отчужденным сочувствием людей с другой плнеты мы прислушивлись к мольбм и стенниям стрдющих героев, зпутвшихся в трех соснх. Пустили бы нс туд, мы бы живо рспутли: этого вытолкть в шею, того сдть, кк вредный элемент, в милицию, ей рзъяснить, что делом ндо знимться, не руки ломть из-з ккого-то прзит...

Впрочем, ведь это было когд-то, в стрину, дже до 1905 год! Ну, не повезло им. Мы пожимли плечми и в нтрктх пели в фойе свои рзвеселые песни...

И нверное, то, ккими мы были, может быть, только хотели быть, и отрзилось в первом письме, полном ледяного рссудочного холод, иронии, то просто мльчишеской зносчивости и жестокости.

И больше всего того, что мы тогд считли гордостью.

И вот теперь - второе, недописнное, которое он по вечерм все собирлся дописть и мне послть, по утрм со стыдом зклдывл в книгу и прятл под подушку.

Писл, боясь, что я не приеду и мы не увидимся никогд... И ошибся-то всего н четыре дня. Но, к счстью, ошибся.

А мне отдть постеснялся, я см под подушкой ншл его, вот ткое письмо...

"Ты все знешь про этого человек, почему и кк все с ним случилось. Он решил, что поступет твердо и рзумно, - знчит, првильно, и нечего больше рссуждть, долг человек неуклонно поступть соглсно своим убеждениям, и точк.

Он оттолкнул от себя свою ненужную, непрвильную, нерзумную любовь, столкнул ее в погреб, зхлопнул крышку люк, выполнил долг и стл свободен для дльнейшей полезной деятельности.

Првд, по ночм ему долго кзлось, что он слышит, кк он тихонько плчет и, вскрикивя полушепотом, то проклинет его, то нежно просит все вспомнить...

Он был, нверное, очень гордый и очень твердый тогд, этот человек, он зтыкл уши, скрипел зубми, чтоб ничего не слышть и продолжть выполнять свое рзумное, трезвое решение.

И нконец он перестл мучиться, рскивться и ничего не слышл по ночм, все стло ему все рвно, он вовсе перестл испытывть боль, спокойно слушя музыку, от которой у него прежде, кк сумсшедшее, колотилось сердце, и он удивительно стл холодеть ко всем людям, и вот он вдруг понял, что см нчинет умирть, нполовину уже умер, и вот тогд он кинулся в погреб и уже едв узнл свою любовь, он в темноте и одиночестве тоже умирл, еле дышл, когд он подхвтил ее н руки, укчивя, кк ребенк, и он понял, что в ней был вся его жизнь, без нее он был бы мертвый человек, рзве..."

Мы не говорили никогд об этом письме, - нверное, ткое пишут перед близкой смертью или вечной рзлукой, и тк это и было у нс с Сережей, хотя мы этого не знли.

Он, кжется, догдывлся, что я и письмо ншл, но молчл. Не все человеку хочется повторять дв рз...

Я долго днем сидел одн, сложив руки, и тк хорошо, тк незнкомо мне было тут одной в пустой комнте, потому что было чего ждть.

Дверь с коротким взвизгом, порывисто рспхивется, я вздргивю от неожиднности.

- Сткн чя? - пнически выпливет Меер Яковлевич, всовывясь, кк бы впдя в комнту до половины туловищ, еле удерживясь з ручку и з косяк, чтоб действительно не упсть, но из деликтности не переступя порог комнты.

Он выстреливет это "сткн чя", в точности кк другой человек крикнул бы во время нводнения: "Вс зтопило!"

Это вдовец, хозяин квртиры.

Минуту, дожидясь ответ, он висит, вывернувшись н рукх, кк гимнст н кольцх, потом исчезет, притворив дверь.

Немного погодя все повторяется, потом опять: "Сткн горячего чя?.."

Я приглшю его войти, и тогд он ведет меня через террску, покзывет свой дворик, я кк-то не рзличю его лиц, зросшего округлой белой бородой, ничего не рзличю, кроме ндменно стрдльческих глз. Только по кжущейся шелковой от древнего мслянистого лоск круглой шпочке н его голове отчего-то видно, что и см он очень стр.

В сдике-дворике мленькие клены, зросшя мокрицей и подорожником узкя тропинк вокруг неровного бугр.

- Вы видите? Это? - С кким-то скорбным торжеством он тянет меня з собой и покзывет: - Тут они стояли, все рвно кк ккя-нибудь стенк: эти стры и георгины!.. Но? Когд-то!.. - Он прикрывет глз и минуту покчивет головой, потом ведет в другой угол зросшего бурьяном дворик. Вм видно кмень? Он лежит нрочно. Вокруг него это были исключительно одни тюльпны!.. - и горделиво улыбется, ждет, двя мне время предствить себе тюльпны.

Пок я смотрю н шершвый кмень, выглядывющий из лопухов и ппоротник, он проникновенно, приглушенным голосом добвляет:

- Д. В свое время!.. - И долго покчивет головой с зкрытыми глзми, чуть улыбясь, горько и высокомерно. Ему, нверное, кжется, что он рсскзл мне необыкновенно многое. Посвятил меня во все, о чем он думет, покчивя головой в молчнии.

Потом он уходит в дом и возврщется с плетеным кмышовым креслом. Оно кчется и скрипит, когд он вдвливет его ножки в сырую землю. Он делет торжественный жест, приглшя сдиться, дожидется, пок я с опской сяду, и опять ндолго зкрывет глз. Я жду, и он действительно опять произносит:

- В свое время... Д. Когд-то!.. Кресло моей супруги. Вот это. Это и есть.

И уходит, шркя, не оглянувшись.

А я сижу в кмышовом кресле, жду и смотрю в светлое, медленно темнеющее небо, по которому носятся с писком лсточки, вокруг, з низкими зборчикми тесных двориков, идет вечерняя жизнь: переговривются с крыльц н крыльцо соседи, их пронзительные голос несутся из-з левого збор, перелетют через мою голову, и ответы возврщются опять через меня из-з првого.

Прекрсно слышен кждый тихий смешок и кждый сочный шлепок об землю воды, выплеснутой с рзмху из тз с крыльц, но они переговривются тк, будто одн стоит н земле, другя н колокольне.

Томно квохчут куры, зхлебывются н бегу детские голос в игре и стучит о стенку мяч, пхнет жреным луком, кончется день, слбо и тоненько, кк игрушечня, поет скрипк по рдио, вдлеке, з деревьями, поют живые женские голос, ндвигется ночь, и все звуки делются слышней, свежо пхнет трв, не знющя, что ее нзывют сорной. Когд открывется чья-нибудь дверь во двор, в освещенном розовом квдрте возникют женские фигуры, оживленно снующие возле дымящих н плите кстрюль. Очертния домов делются черными, гснет розовя полос н зпде, неторопливо шркют подошвы з воротми, где слышен смех гуляющих в переулке. Я жду, прислушивясь к его шгм, хотя откуд я могу их знть, я столько лет их не могл слышть, когд могл - кжется, не слушл. Деревья шелестят уже по-ночному...

Бедня, обыдення, десятки лет повторяемя скрипучя вечерняя симфония мирных звуков и свет мленького белорусского город, который доживл в то время последние месяцы своей жизни, прежде чем был преврщен в рзвлины, в лгерь, оцепленный тремя рядми колючей проволоки, - где умирли, нпрсно ндеялись и умерли эти крикливые женщины, эти дети, игрвшие в мяч, и, нверное, нш хозяин Меер Яковлевич, все вспоминвший свое "когд-то"...

Теперь н его месте стоит новый город, но тогд никто не знл, что его придется строить н рзвлинх и клдбищх, и лсточки проносились в вечереющем небе, пхло хлебом, голос зтихли, успокивлись после крикливого дня, я ждл шгов, но услышл цокнье копыт, услышл голос Сережи, когд он прощлся у ворот с кем-то, кто уводил его лошдь, и он, согнувшись, прошел через клитку прямо во двор.

Мы опять были вместе.

Вот тк он снов нчлсь и пошл - уж ничем никогд не омрчення, нш счстливя общя жизнь.

Когд-то после я с полным рвнодушием отмечу, что по клендрю, окзывется, этой жизни было у нс только четыре дня. Ну что ж? Это ни мло ни много. Просто - все. Вот тк же - все, кк человеку, который утонул, нверное, безрзлично, было ли в том месте, где он тонул, дв метр или три километр глубины. Ему-то хвтило, чтоб утонуть.

Для нс это было кк двдцть лет совместной жизни - от пугливой встречи первого дня до дня прощния, когд мы, оглядывясь, с удивлением убеждлись, нсколько холоднее, рссеяннее и черствее мы любили друг друг внчле, чем в этот последний день, когд мы просили прощения и плкли от жлости друг к другу и от рдости, что вот все плохое в ншей жизни нконец кончилось.

Конечно, если придется, мы пройдем вместе со всеми, со всей стрной, неизбежное, может не слишком долгое, испытние - войну, но уж тогд поедем нконец к ккому-то морю, нконец вместе, вот тк, кк сейчс, и нконец уже нвсегд...

Блженные минуты полного рвновесия и покоя в полутьме, когд кжется, тихя вод тебя покчивет вместе с зелеными листьями кувшинок, вместе с лунными тенями веток н потолке, и вдруг понимешь, в первый рз в жизни, кк это прекрсно.

Мы об лежли и смотрели, кк кчются, перебегя по потолку и по стоне, голубые пятн свет и отпечтки лпчтых листьев, и только тень цветк н подоконнике в комнтном безветрии стоит неподвижно. Всю ночь эт лун не уходит, и мы догдывемся нконец, что это голубой свет уличного фонря в переулке: ну что ж? Спсибо уличному фонрю, милой луне городов.

Деревянный ящик рдио послушно передет музыку, стоит тронуть ручку.

С кждым чсом ночи зтихют ближние стнции. Чем дльше н зпд, тем позже кончют они рботу, и мы все дльше переводим ручку нстройки. Сперв подвывют скрипки в Румынии, хохочут и поют в Венгрии, военные, бухющие мрши, топот спог в ккой-то военной церемонии и рев толпы - в фшистской Гермнии, Польш уже молчит.

В смом конце мы, проскользнув нд Итлией, Алжиром, слушем Португлию.

Если кто-нибудь с другой, рзумной плнеты слушл бы вместе с нми все передчи, он скзл бы: "Это сумсшедшие, сумсшедшя жизнь у них тм"; кто-то слезливо жлуется, нпевя под музыку; толп зливется хохотом, слушя перебрнку комиков; поет чистый детский голосок о чем-то очень грустном для всех; умиротворенно-торжественно гудят трубы оргн; рядом бьют со зловещей угрозой мрчные брбны, озверело ревет кким-то доисторическим пещерным ревом громдня толп и грохют о мостовую споги мрширующих солдт; еще н одно деление, чуть дльше по шкле, в тумнной и слдкой истоме, мечттельно и усыпляюще млеет ккое-то "ночное тнго".

Мы ощущем огромность мир, переходя от одной стрны к другой, и откуд-то, точно сверху, оттуд, где бегут рдиоволны, мы видим сми себя в этом чужом городке, в комнте, у этой стены, н которой шевелятся лунные (все рвно лунные) тени, посреди громдной стрны и мир, и сознем свою и млость и хрупкость перед ожидющими нс жерновми войны и судьбы. Н весх вселенной - мы песчинки, но н других весх мы не меньше никого. Жернов нс могут рздвить, но повернуть, куд мы не хотим, не могут.

Нс никогд не оствляет это чувство ндвигющегося испытния, и мы догдывемся, что оно будет не тким, кк его покзывют в кинофильме "Если звтр войн", где все фшистские тнки взрывются н фугсх и потом игрет веселый мрш.

- Кк ты думешь - скоро нчнется?

- Никто не знет. Может быть, не очень скоро. А может, уже нчлсь... Увидим! - отвечет Сереж, я чувствую его улыбющиеся губы н руке выше локтя, когд он ее целует.

Мы не говорим больше. Мы не дем друг другу клятв. Мы их выполняем. Это совсем рзня рбот...

Кчются, смыкясь, убегя друг от друг, волнуясь и успокивясь, листья в свете луны-фонря, игрют длекие ночные оркестры, уходят все дльше.

Мы просыпемся и зсыпем под музыку, пок не просыпемся от чирикнья воробьев, и день опять проходит в ожиднии, и опять ночь и нш лун, музык еще из близких стрн - не поздний вечер.

Мы мечтем - у нс будет ребенок, все нчнется снчл, и пусть у нс будет совсем мленький, который нчнет с нми свою жизнь с смого нчл.

- А то у меня все дети, - шучу я, - родились уже в штнишкх и в спогх. И все больше в рвных.

И вдруг вспоминю дедушку Всю. От кря до кря необъятное ночное синее небо, усыпнное звездми, и ткя же необъятня темнот вокруг по всей земле, нш костерчик перед шлшом, и мы вокруг него втроем, я, дедушк и Степк - собчонк, глз нши притянуты к огню, потому что больше смотреть некуд - необъятня ночь по всей земле.

Особенно дедушк Вся, точно н прощнье, не нсмотрится н огонь широко открытыми, уже слепнущими глзми.

Мы долго сидим, подклдывя ветки, сухие стебли подсолнухов, чтоб видели: тут сторож не спят. Из шлш пхнет огурцми, укропом и серым пшеничным хлебом, который дедушк к ужину вытщит из-под изголовья, где он зрыт, звернутый в дерюжку.

Степк сидит, прижвшись ко мне вплотную, все сильнее привливясь головой и боком, я оттлкивю его: "Чего ты, медведище, всей тушей-то н меня облокотился!" Степк, обернувшись, косится н меня, сдится прямо, вздыхет. И опять понемногу нчинет привливться ко мне лохмтым боком. Глз нчинют слипться, уходить в шлш спть все не хочется...

Рсскзывя, я тк и чувствую, кк слипются глз, и, упустив момент, провливюсь в глубокий сон.

Тк же внезпно просыпюсь, вижу голубую стену с игрющими пятнми.

- Ох, я зснул?.. А ты и не спл? Я тебя бросил одного? Вот дур! Ты скучл?

- Что ты! Мы же со Степкой сидели и спокойно ждли тебя, нм и не скучно. Ты его медведищем обозвл, рзве он был большой?

Я опять возврщюсь в воспоминние, к звездной ночи, костерчику, примеривю н пмять, ккя же я был рядом со Степкой. Плечо мое помнит с упрямой лской прижвшуюся к нему ушстую голову. И я с неожиднной нежностью зову: "Степ!.." Мленький был Степк!.. Мленький, вот ткой!..

Н третью, кжется, ночь ншей жизни мне приснился стршный сон: будто вокруг меня - пусто. Стрх весь был не в том, что я окзлсь одн, в том, что кк будто именно пусто - ничего вокруг меня нет и никогд ничего не было, и мне необходимо поскорей, чтоб спстись от этой великой пустоты, - скзть что-то, докзть, что это непрвд, я ничего не могу нйти, только думю: "Нет, было, было!" - повторяю это с отчянием, но это не помогет, это что-то не то. Я змирю от стрх, уже сбивюсь: вдруг првд ничего и не было? И я вижу ясно пустоту - это необъятня глдь спокойной воды, точно очень широкя рек в рзливе, в ней ничего стршного, только пусто, безжизненно; может быть, тк рек выглядел до появления людей? А я все ищу что скзть, и вдруг рождются ткие слов: "Они же смеются!" - я их повторяю, повторяю, почему-то веря, что в них все мое спсение, избвление от пустоты сн, хотя см не понимю их смысл. И вдруг сердце у меня рзжимется, освобождясь от тоскливого стрх: "Смеются дети!", д, смеются мои дети, - знчит, все првд, все было, это знчит, что есть, - это ведь одно и то же, и я, сбросив обрывки рзорвнного сн, просыпюсь и с великим облегчением узню знкомый узор листьев н стене...

Кк отрдно вернуться издлек!..

Товрищи Сережи, ближние нчльники просто из сил выбивлись, освобождя его от дежурств, от знятий, подменяя где можно, - он был единственным, к кому "приехл жен", - ему звидовли и охрняли его свободу всеми првдми и непрвдми, но все могло кончиться кждый день, мы знли и, пок не кончилось, принимли кждую встречу кк подрок - д это и был подрок ккого-нибудь до смерти устлого комбт или комроты, который его зменял н вечер или шел н ночное дежурство, вместо того чтобы ложиться спть.

Неожиднно выпл рнний снег и долго лежл н свежих, еще зеленых листьях деревьев, по крям тротуров в пшем переулке.

В последний вечер, мы совершенно не знли, что он последний, мы дошли до реки и постояли н берегу, глядя, кк собирется уходить и уходит проход, может быть, тоже последний? Без огней, полупустой, с ккими-то рстерянными пссжирми.

Тк о многом мы нмолчлись з прошлые годы, что и теперь редко говорили связно, все не перествя изумляться своему счстью, тому, что мы вдруг опять вместе и тк снов полюбили друг друг з эти дни.

А рньше? Просто все было просыпющимся счстьем, смый воздух, смо дыхние и, глвное, это, ни с чем не срвнимое, неповторимое чувство Нчл. Нчл всего: молодости, новой жизни, нового век, покончившего со всей грязью, гнилью и ветхой мерзостью долгого темного прошлого.

Любили мы тогд? Конечно, был любовь, но... не понимли мы, что ли? Не умели? Не узнли ее по молодости? - не уствя удивляться и смутно нчиня понимть, спршивли мы друг друг.

Д ведь он живя, это не вещь - купил, поствил в своей комнте, он и стоит. Любовь - живое, он или рстет, или вянет и глохнет, болеет, сохнет без пищи. И звтр он уж не ткя, кк вчер.

Про ккой-нибудь цветок в горшке н подоконнике мы это понимем. А про любовь - нет. Был вот любовь, куд же он делсь? Может, просто "зспли", кк бб ребенк во сне. Прозевли, упустили, не узнли, то узнли, д не поверили - мло ли что бывет.

- Нверное, нету слов н человеческом языке, которое знчило бы столь совершенно рзное и дже непохожее, кк эт "любовь", - говорил я. - Если б я не встретилсь с тобой, я просто думл бы, что тк не бывет. Прожил бы жизнь и не узнл. А ведь все годы я тебя не перествл любить подпольно, в одиночку, см себе не только не признвясь, д почти и не зня см, зглушя в себе то, что вдруг нчинло просыпться в ккие-то редкие, чистые, свободные минуты, - когд вдруг особення музык трогл з душу, вдруг будто обещл что-то, звл з собой... и кк все это скоро гсло.

- Д, д... Кто ее не испытл, уверен, что знет, что это з штук. А кто испытл - не знет, кк ее дже и нзвть-то!..

Потом мы узнли, что вечер был последний. Но, дже купив н звтр мне билет н поезд, мы еще не знли, до чего он последний. А был он последний в жизни.

Снчл мы думли, что это просто "последний вечер", - мне нужно уезжть, оттого что полк выступет куд-то н зпд - поближе к тем местм, где может вспыхнуть войн.

Теперь, когд срок был уже отмечен цифрми в рсписнии поездов, когд стрелки чсов неумолимо съедли отведенное нм время, ожидние деллось все тяжелее, уже ни о чем и думть почти невозможно стло.

Великолепное, хотя и ложное, ощущение бесконечности жизни ускользло от нс. А ведь все, кроме приговоренных, кому объявлен срок кзни, живут, кк жили эти дни и мы, с чувством бесконечности. И тк тягостно было лишться его. Дже не зня всего того, что зню я сегодня.

Чем ближе к ночи, тем сильнее охвтывло нс стрнное ощущение ккой-то неопределенности, ненстоящести, будто не полной рельности всего окружющего. Мы все шли и шли по очень спокойным улицм город, мимо темных домов, которые скоро будут рзрушены до основния, и он держл мою руку в своей тяжелой и теплой руке - это было тоже почти в последний рз, и я говорил себе: "Зпомни все, все это" - и думл: "Бесполезно, все ускользнет".

Мы прощлись утром в оцепенении от устлости, бесплодности попыток суметь попрощться кк ндо, кк-то особенно, нйти простые, великие, незбывемые слов, которые утешт и всё объяснят нвсегд. И устло повторяли: "Ну ничего", "Мы еще увидимся скоро!", "Не опоздй". Только о море мы уже ничего не говорили.

И у ворот кзрмы мы поцеловлись - у сквозных железных ворот. Он переступил порог и нвсегд ушел из моей жизни.

Холодными, уже кк бы не ншими губми мы поцеловлись второпях. Один шг нс рзделял, пять шгов, он еще успел обернуться и криво улыбнуться мне, вроде кк подсмеивясь нд собой...

Поезд уходил только вечером. Я вернулсь в мертвый дом и просто споткнулсь от стрх н пороге этой комнты, где нчлсь и прошл нш жизнь. Поскорей вытщил скрипучее кчющееся кресло, сел н дворе, где все-тки слышны были детские крики, голос соседок, невнятное бормотнье рдио з чужими дверьми, и просидел тм в оцепенении до темноты. Когд совсем стемнело, я пошл проститься с хозяином.

- До свидния и вм, - скзл он мне, все клняясь. - Милости просим еще... Но едв ли... едв ли... - и мелнхолично-безндежно медленно кивл мне с порог, когд я уходил н стнцию. Той смой улицей, которой я десять, или двдцть лет, или четыре дня тому нзд шл с Сережей с вокзл, срзу после приезд, когд все еще было впереди, только нчинлсь снов нш жизнь.

Десятилетия, одно з другим, - подумть только! - ушли с этого дня. Когд-то мне кзлось: "через десять лет" - это почти то же, что "через сто лет", - то есть неизвестно когд - где-то з обозримым горизонтом. А теперь ккой-нибудь дльний вечер, от которого дорог шл через целые десятилетия, - это кк позвчер, совсем рядом. Только войн прошл, кк гигнтский плуг, через мою жизнь, рзвлив ее ндвое: то, что было "до" и что стло "после".

Где-то живет теперь в Ленингрде Сереж. Я дже слышу иногд оттуд его знкомый голос по телефону с переговорной стнции, но никогд мы не решимся больше увидеться. Это время упущено. До его Ленингрд от моей Москвы семь тысяч километров и не ходят поезд.

А Володя живет где-то в Москве - нверное, несколько остновок метро. Туд тоже семь тысяч километров.

И вот вдруг меня позвли к телефону соседи - они никогд не откзывются меня позвть и кждый рз говорят: "Пожлуйст, вы только не стесняйтесь, если вм пондобится что-нибудь действительно срочное", но, когд я вхожу в их квртиру, они перестют рзговривть, есть, мыть посуду, выключют рдио и не шевелятся, пок я не кончу говорить, и поэтому я нчиню спешить и еле могу понять, с кем рзговривю...

Тк и в этот рз, я никк срзу не могл понять: кто? Звонил в первый рз в жизни - я и голос-то ее впервые слышл - жен Володи. Окзывется, он очень просит, чтоб я к нему, или к ним, приехл. Н дчу, где они живут. Двно он здумл и все собирется мне позвонить, но боится, что я ему откжу, и это его тк волнует, что все не решется. А волновться ему вредно, он очень нездоров. Тк вот, звонит его Вер Иллрионовн Вереницын:

- Можно, он вм см позвонит?

- Нет, лучше не ндо, - отвечю я; он это понял по-своему, я думл только о тягостной неловкости рзговор с ним из этой змершей в ожиднии конц рзговор соседской квртиры.

- Может быть, я плохо объяснил. Он очень нездоровый человек. Если я решилсь вс побеспокоить... Мне кзлось, прошло столько лет, что все прежние обиды...

Мне трудно говорить спокойно и оживленно, все время следить з собой, чтоб не скзть ни одного ткого слов, которое могло бы дть пищу для догдок и рсспросов влдельцм телефон.

Вер Иллрионовн с терпеливым осуждением что-то говорит еще, и я перебивю, совершенно невпопд, но именно тким тоном, кким ндо рзговривть по чужому телефону, когд решительно ничего особенного и интересного не произошло:

- Ну что ж, пожлуйст, зчем отклдывть. Двйте договоримся когд, и я приеду.

Он уже совсем другого ждл.

- Тк вы првд приедете?

- Хорошо, я зпишу вш дрес, - опять невпопд, бодро перебивю я, только нет под рукой крндш.

З спиной у меня слышу шуршнье, оклик вполголос. Передо мной появляется послнный Кольк с желтым цветным крндшом в кулке и стрым конвертом.

Я зписывю еле рзличимыми буквми дрес н обороте конверт.

Перед уходом опять извиняюсь и блгодрю влдельцев телефон и, тк кк они ждут рзгдки, сообщю, что знкомые приглшют меня н дчу. Очень-очень стрые знкомые. Двнишние.

- Ну, кк двнишние? Еще до войны! Ух ты, когд! - соседк удивляется, бывет же ткя дль времени! У нее до войны знкомые были только в детсдике.

Потом он мне приветливо повторяет то же, что всегд: бывют ткие бестктичные нхлы, которым протяни только плец, они и рды, покою не ддут, пойдут нзвнивть кому попло, я не ткя, и пускй я и дльше не стесняюсь, если в случе ккое срочное или - вот ткое неожиднное дело, вдруг ткие стрые знкомые вспомнили - это пожлуйст!..

Когд я возврщюсь к себе по коридору, мне кжется, что дверь в комнту Жнны слегк вздувется и опдет от волнения ожидния. Я физически чувствую, до чего он (Жнн, не дверь) волнуется и ждет. Это не любопытство, сочувствие. Мне стыдно пройти мимо, и я зхожу и спокойно рсскзывю, зчем меня звли соседи.

- Вы будете волновться, д? Ну кк же нет? Я с ум бы сошл. Столько-столько прошло лет! И вы не виделись. И вдруг увиделись. Вы рды?

- Чему тут рдовться?

- Д, это, нверное, тяжело, я глупо спросил.

- И не тяжело. А не хочется. Ни к чему. Но не поехть - нельзя, рз просят. Не врги же мы.

И я поехл. Нзвние стнции было чем-то знкомое, я все не могл вспомнить чем. Метро, потом электричк, тм пришлось стоять, но недолго, и я стрлсь не думть, куд и зчем я еду, и, только сойдя с поезд, н просеке, когд я шл потихоньку, обгоняемя пссжирми, сошедшими вместе со мной, что-то стл узнвть. Я прошлым, кжется, летом тут шл с Ктей, тогд было очень жрко и дже в лесу душно, пок мы не добрлись до реки.

Ктя рзделсь и, постнывя от нслждения, влезл и окунулсь в воду, поплыл.

Что он подумет, если скжу, что плвл горздо лучше нее? Он предствит себе меня сегодняшнюю, кк я вдруг бухнусь в воду и пойду нырять. Мне и смой смешно это предствить. Лучше промолчть, я и промолчл, стерегл ее плтьишко, сложенное у моих ног, вокруг згорли стоя, кк сттуи, леж и сидя - пузтые здоровяки в детских трусикх, тощие мльчишки с бкенбрдми. Девушки в купльникх безлберно игрли в мяч н трве, больше прыгли и визжли, чем игрли.

Вот откуд и нзвние стнции мне покзлось знкомым...

Сейчс время еще совсем не дчное, н реке клубится тумн, берег безлюден, откуд-то взялись гуси, звлдели пляжем и здумчиво прохживются, погогтывя.

Н дчной улице я нхожу ворот с тбличкой, н которой нписно: "Ул. Молодежня, № 68. В.Вереницын". Знчит, тут. Я нжимю ккую-то очень толстую кнопку звонк у ворот и жду. И тут змечю под звонком ндпись: "Для вто".

Ворот нчинют погромыхивть, рздвигясь в обе стороны. Широкий въезд открывется передо мной, дч, сд и ккие-то люди, которые все смотрят н меня с ожиднием, потом с удивлением.

Ккой-то человек, обходя лужи между грядок, подходит поближе, сбоку зглядывет н меня - нс рзделяет еще одн грязня луж.

- А мшин? Нет?

- Нет. Я просто позвонил, потому что...

- Тогд вы по тротурчику пройдите еще немножко дльше, тм клитк, то тут грязно, видите?

Меня ведут в дом, и н крыльце меня встречет хозяйк, Вер Иллрионовн.

- Это я вм звонил! Спсибо, что вы приехли! Влдимир, ну вот видишь, он приехл! Входите же, пожлуйст! Входите!

В доме гости, и почти все уже рзбрелись после обед.

- Хо-хо-хо! - Володя, вытиря губы, обрдовнно спешит, роняя вилку н стол, нерсчетливо привств рывком, снов сдится и тотчс нетерпеливо оттлкивет кресло, быстро встет и идет ко мне нвстречу ккими-то торопливыми, но не очень быстрыми, тяжелыми шгми.

Если б я его встретил н улице, я бы его узнл, подумл бы: вот идет Володин отец, срзу видно.

Я не могу срзу привыкнуть к мысли, что это он см. Нверное, мне кзлось, что тк же, кк те мои близкие, что умерли - или нвсегд исчезли из моей жизни, - Володя нвсегд остлся тким, кк я видел его последний рз...

Меня усдили з стол, н меня все смотрят немножко недоуменно, но сочувственно улыбясь, после горячей встречи с Володей, я стрюсь привыкнуть к стрнной мысли: Володя сейчс стрше Сильвестр!

Все, кто з столом, чокются и еще рз кк будто поздрвляют Володю, он отмхивется, шумит, и все пытется меня предствить гостям кк-нибудь, чтоб они поняли, что я не кто-нибудь, ... и вот тут-то ничего он не может нйти.

Мне з него дже делется неловко: рсскзывть-то при предствлении действительно нечего.

- Ведь я ее вот ткой знл!.. А про лягушку помнишь?.. В общем, подруг дней моих суровых!.. Только ккя ты струшк, это я стрик, он вон ккя!

Я выпивю из дымчтого бокл очень теплое и пхучее винцо, от него стновится тепло и не то чтобы весело, но кк-то снисходительно н душе.

- Что это у вс тут, именины?

Володя хохочет, я что-то смешное, знчит, скзл.

Он обнимет меня з плечи и уводит от стол, подводит к окнм, покзывет: вон тм прник, тут будут глдиолусы - вся дорожк, з ними ирисы. Жль, сейчс еще время ткое, еще ничего не видно, впрочем, все это чепух, он н это внимния не обрщет - из сдоводств предлгют, ну и пускй они всё сми: приедут, нсжют, все-тки приятно, ? Лучше, чем бурьяном зрстет, верно? Он опять смеется и тщит меня дльше.

Я почему-то, глядя н голые еще грядки и клумбы, вспоминю, кк меня водил по зглохшему дворику влделец домишк с продувемой верндой в белорусском городке, в тот длекий год, н смом пороге войны.

- Д ну это все к черту! - смеется Володя.

И пок мы проходим по комнтм, он все презрительно отмхивется от мебели, от кких-то рыбок, плвющих среди водорослей, в подводном црстве квриум, освещенном, кк блетня сцен, зеленовтым светом.

Детей тут нету, почему же я осмтривюсь, ожидя их увидеть? Ах, вот оно что: ведь Володя говорит про цветы, мебель и рыбок совершенно тк, кк говорят про детей, рзбросвших по полу игрушки, - с добродушной нсмешкой, прикрывющей родительскую гордость.

А может, во мне говорит звисть комнтовлдельц, у которого цветов три горшочк н подоконнике?.. Жль только, что он зчем-то, хотя и вскользь, небрежно нзвл, ккое сдоводство его обслуживет, кк будто цветы его рдуют не только цветом и зпхом, но и тем, что они не простые, из ткого хорошего и не всем доступного сдоводств... Д ккое мне-то дело!

И вот мы сидим в его комнте, в глубоких креслх, смотрим друг н друг и выжидтельно неопределенно улыбемся. Володя перестет шуметь, понемногу утихет.

З стеной поет телевизор.

- Д, - говорит он знчительно, - большую жизнь мы прожили.

- Длинную, д...

- Что?.. Ох, ты все ткя же!

- Я только про себя.

- Тк и поверил... Д рсскжи же про себя, кк ты живешь, и вообще... Подумть, нчинешь вспоминть и путешь вдруг десятилетия: не то двдцть, не то тридцть лет нзд что было...

- Ближе к тридцти всегд вернее будет. Д чего тебе воспоминниями знимться - жизнь вокруг тебя тк и кипит.

- Это верно. Оглядывться некогд. А у тебя? Много времени?

- Сколько угодно, и еще полчс лишних.

- Ты, знчит, все с Ктей, тк и живешь?

- Д, - отвечю непрвду.

- Неспрведливо в жизни кк-то получилось с тобой, я это, думешь, не понимю? Тк неудчно у тебя сложилось, столько всего н тебя обрушилось.

- Д ведь теперь уж все рвно... Пусть неудчник... ведет себя, кк ему положено.

- Глупости, это я не то слово скзл... Я ведь помню, у тебя ккие мечты были, и ведь ты до того способня, дже я другой рз сомневюсь: првд ли? Ведь читл доклды по истории этих... древних? Откуд брлось у тебя? А ведь было?

- Было. Крснормейцм рсскзывл, что знл... И что любил, конечно. Д это уже тоже древняя история, ты про себя рсскжи. Что это ты меня вздумл звть?

- Что ж тут стрнного? Не видлись столько вот... Ну, лдно, тебе я не лгл рньше, тк уж и теперь не стну... Вообще ты стрння!.. - Я чуть не вздрогнул, тк вдруг у него упл и потеплел голос. - Что было, то было, не воротишь. А знешь, мне всегд перед тобой только и было стыдно... Ну, что-нибудь... и ни перед кем не стыдно, вот перед тобой. Пускй ты про то и узнть не можешь, и никто... А я думю, тк чего же это я морщусь, окзывется, это о тебе вспомню и морщусь, перед тобой неловко. Ух, кк... Тк о чем это я?.. Д, предствляешь себе, стл я о тебе последнее время думть. Все думю и думю. Это знешь с чего у меня нчлось? Мне очень худо было, и я дже подумл: вот-вот помру, однко не помер, но, однко, поверил, что помру. Рньше я не верил, теперь верю, ты понимешь?

- Чего понятнее? Понимю.

- И я подумл: что нпишут обо мне в некрологе? Ну, в ншей ведомственной гзете?

- Что ты был чуткий, нпишут. Отзывчивый.

- Д, д, д!.. Вот кк подметили, что я чуткий и отзывчивый, тк и выдвинули меня в нчльники отдел... Ты спршивл: именины? Это они сегодня собрлись пошуметь по этому поводу, что меня нзнчили... Я не хотел, чтоб ты приезжл в ткой день, кк-то получилось, уж не зню... Тк я о чем? Д, я подумл, что помру и тебя не увижу, вот о чем я хочу скзть. Еще нсчет совести - я подлостей, пкостей не творил. Ты мне веришь?

- Ну конечно, верю.

- Слв богу, вижу, что веришь. Смешно это... Мне кк-то легче. Безлберщины всякой - было, покривить душой - случлось, и вот тогд обязтельно о тебе вспоминлось. Нехорошо, лежишь ночью, и тут в тебе оно и скрипит, вот тут!..

- Э-э, у всякого что-нибудь д скрипит.

- Д не всякому слышно... Это у меня сон был. С повторением сон. Нверное, я все передчи смотрю - спортивные, вот и приснилось. Будто я н помосте. Стою н ступенечке. И н меня все любуются: н меня медль ндет н ленте - не зню, золотя, серебряня, ну - медль, и я сообржю, что это почему-то з плвние мне ткой приз. Хотя стою в пиджке, в ботинкх, кк есть в жизни. И тут нчинется смый кошмр, что меня сейчс позовут опять плыть, и все смотрят и ждут, кк я опять покжу клсс, я один зню, что плвть-то, в общем, не умею. Рзве сженкми, и то в молодости. И вот я мнусь, и все оттягивю, и томлюсь ужсно. Думю, зчем н меня эту медль ндели? И весь в поту просыпюсь... Тьфу!.. Вот я тебе рсскзл. Первой и последней. Никому не признвлся.

Отвечть ничего не ндо, я только выслушивю и понимю, понимю и молчу. Потом и Володя молчит, довольно долго.

- А ребят?.. Подумть только: ребятишки. До сих пор вообрзить не могу, Лев... Я все мльчонком его вижу. И кк-то нелепо погиб.

- Нелепо? Чем же нелепо?

- Он ведь кким-то мотоциклистом, кжется, был? Или я уж все путю?

- Нет, не путешь.

- И что же? Чуть ли не в первый день, едв войн нчлсь? Нелепость. Вообрзить не могу.

- Тут уж я тебя не понимю.

- Я думю почему-то, он, может, и выстрелить не успел, бедняжк. И вот зчем-то...

- Не зню. Все рвно, никкой тут нет нелепости. Дже хоть в первый чс, хоть в последний. Ккя уж спрведливость - ведь войн. Должен кто-то был стоять н своем месте в первый чс. И кто-то в последний. Они и стояли н своих местх, и приняли, что пришлось н их долю.

- Д ведь это Левк. До того он ккое-то печенье все обожл и столько болел мленький. Ты еще з ним тогд все ухживл.

- Он и потом чсто болел.

- А ты его все-тки выходил?

- Д, он окреп, совсем попрвился.

- Окреп. И школу кончил? Трудно было?

- Это из-з болезни ему трудно было.

- Кк ты можешь тк говорить об этом? Ведь это же Левк, Левочк, мленький Левочк!.. Пойми!

Это мне. Это он говорит! Вот я, дескть, рссуждю, чувствительности во мне не видно. Мне, кто десять лет бессонницы провел все в этой мысли: почему же Лев? Зчем же в первый день? Мне - кому дже глз зкрывть не ндо, чтобы со всей ясностью увидеть: высоко подоткнутую подушку, его прищуренные от удовольствия глз, ночную его рубшонку с еле зметной вылинявшей кемочкой н неровном вырезе ворот - моей, еще неумелой рботы. И эти тоненькие от болезни, белые зпястья, высунувшиеся из коротких руквчиков, и рспечтнную пчку обожемых вфель (вовсе не печенья) н одеяле, смятую постель, где он столько месяцев жизни провел и говорил, что с вфлями он соглсен немножко поболеть. И худые, ндутые щеки Левки, битком нбитые хрустящими слдкими вфельными крошкми...

- Лев... Левушк... - он произносит имя с нежностью к своему горю, но больше всего со стрнной мечттельностью и нконец рсплкивется в открытую, я сижу с сухими глзми, я не плчу. Это все - мое, ксется одной меня, и когд он произносит эти мои имен - они стновятся совсем другими, они ничего не знчт. Я слушю их, кк стук в мою дверь, которую и не подумю открывть для посторонних.

Тк мы и сидим. Я - зпертя нглухо, Володя рстрогнный. Он слдко плчет, мечттельно скорбит. Немножечко о детях, но больше, горздо больше о смом себе, что у него ткое горе и что он его тк чувствует.

- Д, ты всегд был сильной, - горестно, но уже суховто, косясь н меня, вздыхет Володя. Он просит ему побольше рсскзть о детях, и я ему ничего не рсскзывю, и он этого не змечет, слушет нкетные, общие ответы и думет, что что-то узнет. Боря? Д, он окончил рхитектурный. Н войну пошел спером. Д, уже ближе к победе, прошел почти всю Приблтику, в смый год великих нступлений. О Кте он читл зметку в гзете. Пршютистк-рдистк, в деснте. Нгржден посмертно. Вот и все. Дочк? Д, уже большя. Девочк кк девочк...

- Ты привезл бы ее ко мне, хоть покзл бы.

- Кк ее привезешь, он взросля. Зхочет - поедет, не зхочет - нет. Д ты, может, видел ее по телевизору, н прошлой неделе ее покзывли. Фильм скоро будет выпущен, и вот они, кто учствовл тм... не зню, кк скзть, в общем, поздрвляли друг друг с успехом, что ли...

- Видел я, д видел же я, тм девушк ведь только одн был, хотя с середины смотрел... Тк это он? Подумть, ? Я слушю, этот лохмтый все ее нзывет Ктюш, мне и в голову не пришло, что з Ктюш! Нет, ты во что бы то ни стло ее привози, ты скжи: дед! Я мшину з вми пришлю, подумть только! Вер! Вер, поди скорей! - нетерпеливо кричит он в соседнюю комнту. Он неторопливо появляется в дверях, снисходительно улыбясь. Можешь себе предствить, кого мы с тобой по телевизору смотрели! Девушк-то, помнишь? Знешь, это кто?

Н этом все и кончется.

Мы выходим к гостям, и гости идут к нм нвстречу, и я слышу, кк Володя у всех спршивет про телевизор и всем возбужденно рсскзывет, шумит и похохтывет от удовольствия.

Н минуту мы остемся в стороне с Верой Иллрионовной.

- Горе! - говорит он мне тихонько. - Опять рзволновлся, рскричлся, ему нельзя. Ему зпретили. Д, д... Кк з ребенком следишь. Вот было осенью - собрлся со всеми вместе идти в лес з грибми! И спорит, сердится, кк будто мне жлко. Корзинку достл, просто не удержишь. Рзве можно ему...

- З грибми? - удивляюсь я.

- Д это ничего бы, если бы грибов не было или ккие-нибудь сыроежки. А если он вдруг белый гриб нйдет, он ведь вскрикнет, зволнуется, дже покрснеет, потом рсплчивется... - Улыбнувшись мне зговорщицкой улыбкой, он отходит, извинившись.

Теперь мне хочется только поскорее уйти, но тут окзывется, что многие уже уезжют н мшинх. А мне идти до стнции, стоять в электричке, ехть через весь город!..

Володя опять шумит, требует, чтоб обо мне позботились. Не хвтет духу откзться срзу, потом уже неловко: передо мной рспхнутя дверц, ккой-то "деятель" - его тк нзвл Вер Иллрионовн, - чуть подвыпивший, протягивет мне руку из мшины.

Меня втискивют в уголок и обо мне позбывют. Мы едем. Кроме меня в мшине двое выпивших в рзной, но вполне пристойной степени, солидных мужчин, жен одного из них, только чуть зхмелевшя, и кменный, ничего не слышщий, отсутствующий, ни рзу не обернувшийся шофер, вообще, видимо, полностью выключенный из внутреннего мир мшины.

Это я вскоре понял по рзговорм, ккие, конечно, не могли бы вестись при постороннем. Я-то не в счет. Меня они, нверное, принимют з незнчительную родственницу с периферии и внимние Володи ко мне оценивют кк проявление чуткости, деликтности именно к никому по-нстоящему не нужному человеку, которого грех обидеть.

Мшин выезжет н сфльт, ровно шумит мотор, ветер треплет знвесочки, дует в лицо, и сидящие рядом со мной двое, лениво поддкивя друг другу, всю дорогу говорят-говорят, похвливют с сомнительной усмешкой, порицют с увжением, звидуют с покзным презрением.

Я присутствую при их рзговоре, кк родственник больного, подслушивющий рзговор медиков после ккой-нибудь оперции или консилиум.

Рзговор совершенно специльный, я не понимю и половины из того, что они говорят.

Я уже зню, что никких именин сегодня не было. Отмечлось совсем другое событие, ккое-то очень удчное для Володи, они тк и не говорят ккое. Только с двусмысленным восторгом: "Д-, это нзывется: ход конем!", "Пропуделял Терентий!", "Збодли!" - и тому подобное.

Они рзговривют при мне без стеснения, кк будто я инострнк, ни слов не понимющя н их языке. Кк ни смешно, это близко к истине.

Кртин рисуется мне по их еле понятному рзговору, конечно, очень тумння, дже фнтстическя. Предствляется мне громдное здние, я его иногд видел проездом, н площди, зня, что где-то, н одном из этжей, кжется, рботет Володя, и оно теперь предствляется громдным, сложным мехнизмом вроде бшенных чсов, и я присутствую при техническом рзговоре тонких специлистов, рзбирющихся во всех подробностях его устройств и условиях испрвного действия.

Мехнизм этот безусловно очень полезный и необходимый, но, стрнным обрзом, мне кжется, что вовсе не полезность действия его знимет и служит предметом рзговор этих людей.

Этот вопрос для них решен был, нверное, когд-то двным-двно и теперь остлся в длеком отдлении комсомольской юности, институтских проектов, первых зхвтывющих восторгов и стрхов ответственной должности, - и им больше к этому нечего возврщться. Теперь их кк бы знимет только т внутренняя жизнь, которя смостоятельно идет среди этих зубчтых больших, млых и млюсеньких колес, пружин и приводов громдного мехнизм.

И это прздновние н дче вовсе не ознчет, что ккие-то добрые новторы одолели злых консервторов, кк покзывют в тетре, или, ноборот, выигрли консервторы, - скорее всего, ничего в рботе мехнизм не изменится, не стнут быстрее ходить поезд, меньше простивть вгоны, перевозить больше грузов, и пссжирм не стнет мягче сидеть в вгонх. Вся эт побед, этот сдвиг имеет знчение только для тех, кто живет интересми смого мехнизм, и именно тем он тк и волнует и рдует этих людей.

Меня высживют н площди, и они уезжют, не прерывя рзговор, который, нверное, им никогд не ндоест.

Я вовсе не уверен, что вот все тк я и думл во время их рзговор. Скорее, это все сложилось вместе - то, что я знл прежде, что ожидл услышть и что подтверждло мои предположения. Мои невеселые ожидния.

Я иду потихоньку к дому и почему-то вспоминю - первые годы и "Првду", где кждый день печтлсь сводк: "Сегодня в Петрогрд прибыло четыре вгон хлеб. Н крточки будет выдвться..." и тк длее. И мы рдовлись, когд было шесть вгонов, и мрчнели, когд только дв и срзу пдл норм выдчи... Не в том дело, что хлеб тогд было мло, теперь много. А в том, что мшинисты, и дежурные, и грузчики, и стрелки охрны, и шоферы грузовиков чувствовли смую прямую, кровную, очевидную связь этой сводки и своей рботы с тем кусочком сырого крточного хлеб, к которому ждно нутро протянутся детские руки...

Зчем я ездил? Ничего я не ждл, и ничего не случилось. Человек кк человек. И жизнь его кк жизнь, нверное... А что-то нехорошо. И грустно что-то, хотя уж до того мне все чужое, чужей чужого. Ну, мимо!..

...Из Москвы я уезжю под дождем.

Поезд, еле двигясь, медленно, все медленнее подполз и стл у плтформы под проливным дождем.

Объявили посдку. Выскочили из дверей вокзл и побежли, высоко подпрыгивя, рзбрызгивя н мокрой плтформе лужи, лохмтые прни без шпок, с рзноцветными рюкзкми, изрезнными блестящими молниями.

Хлынул озбочення, торопливя толп обгоняющих друг друг пссжиров с тяжелыми чемоднми, ребятми, никк не поспевющими з взрослыми.

Отствя от всех, я медленно шл вдоль длинной цепи вгонов, читя номер. Несколько рз опускл н землю чемодн, перехвтывл его другой рукой, прежде чем двинуться дльше.

Проводник, проверив мой билет, терпеливо, но очень неодобрительно нблюдл з тем, кк я неуклюже взбирюсь н площдку: в три прием, стукясь о кждую ступеньку чемодном. Едв вытянул его нверх з осклизлую мокрую ручку.

Отыскл свое место в многолюдном вгоне и срзу вышл, вытиря плтком мокрые лдони, в коридор и, уткнувшись лбом в збрызгнное стекло, стл смотреть н плтформу.

У меня перед глзми возникют все новые дождевые кпли, ползут по зпыленному стеклу, оствляя извилистый след, и я уже едв рзличю двери у выход н плтформу.

Никто не пришел провожть. Никто не должен был прийти меня провожть. Я стою у окн просто для того, чтобы своими глзми увидеть и убедиться: д, действительно, никто не пришел!

Вот поезд мягко дрогнул. Вокзл чуть сдвинулся с мест и стл уходить з првый обрез окн. Кпли н стекле точно ожили, здрожли. Все быстрее побежл и вдруг рзом оборвлсь плтформ. З окном н минуту дже посветлело, кк будто городской вокзльный дождь остлся позди и нчлся ккой-то другой - згородный.

Сквозь редкие деревья перелесков зчернели зливемые дождем безлюдные по весне дчи с редкими огонькми.

Зжгли свет, уже нлдилсь вгоння жизнь, пошли рзговоры, позвякивние ложечек в сткнх, зпхло подкопченной колбсой, сдобным хлебом, громко шуршит грубя оберточня бумг.

З моей спиной я слышу, кк отвечет кому-то соседк, прихлебывя, с полным ртом, невнятно, но тк, чтоб я могл и услышть, если пожелю:

- Особого приглшения не будет. Чй всем предлгли!

З окном уже черным-черно, только от вгонных окоп бежит по мокрой трве цепочк световых квдртов, ныряя в овржки, взлетя н пригорки. Вгон н бегу погромыхивет, пол покчивется под ногми, и больше не слышно рзговоров.

Ночь. Тонко, беспрерывно звенит одн збытя в пустом сткне ложечк.

Нконец я одн. Мне сегодня особенно не хочется, чтоб чужие меня рзглядывли. Тогд я см нчиню видеть себя их глзми, и это не очень-то приятно и немножко мешет мне.

Только сейчс, когд меня никто не видит, я стновлюсь см собой. Никто не мешет, я одн среди спящих, в уединении своей нижней полки, в полутьме, в тени, под нвесом верхней полки.

Мне все ново и интересно сейчс, и я думть не хочу о сне - ведь нчлось и идет мое путешествие. Поезд отошел под дождем от "ншего" вокзл и вот идет теперь, и грустно, и слдко подумть - поезд идет к морю!

Глухой ночью он остновился у ккой-то стнции, и, кк только зтих стук колес и скрип вгонов, срзу стло слышно, что дождь все еще шумит по крышм вгонов со всех сторон, длеко вокруг, нверное н сотни километров. Нчлсь, идет еще одн весн в моей жизни.

Сколько у меня их было? Не вспомнить. Некоторые считют, что в кждом году ровно 365 дней. Не зню. Возможно. У меня никогд не хвтло терпения проверить.

Помню только, что бывли очень коротенькие годы, пустые, бесследно скользнувшие в пмяти. И вдруг, вспыхнув, остновившийся н месте бесконечный День. Или один чс!.. Целые годы, все целиком - уныля верениц темных декбрей, без единого мя, и потом вдруг долгий, мягким негснущим солнцем светящий вот до сегодняшнего моего дня - прель.

И вот сейчс, целую жизнь спустя, з окнми вгон шумит еще один прель, торопливо стучт колес под полом, яростно дышит провоз где-то впереди, пробивя дорогу сквозь дождевую тьму. Гулко прогремел мост через речку, нд которой мы пронеслись. Никогд я не видел этой речки, этого мост и никогд не увижу - просто пронеслись!

Я лежу и тихо думю об этой речке. О речкх, об прелях и дождях моей жизни.

Убюкивющее покчивние, мотние полки с мленькой железнодорожной подушкой под головой, это удивительное одновременное ощущение покоя и движения: ничего не делешь, лежишь, укрытя от всех тенью верхней полки, в полуосвещенном вгоне и ни минуты не остешься н месте - стремительно мчишься сквозь ночь и дождь, к цели, приближясь к морю.

Когд-то двно мы тк мечтли о кком-то море, чьи берег тк и збыли, нверное, нчертить н крте ншего мир и злить ярко-синей крской.

До чего же поздно и совсем по-другому я еду. Из своей пустой комнты в чужие, вовсе незнкомые мест, где я не зню никого. И ничего не зню, кроме одного кртонного плктик, нписнного скорописью окурком, обмкнутым в чернил, плктик и двери, к которой он был прибит. В последний год войны.

И вот я еду. Чтоб увидть эту дверь? Что ж, и это великое событие в жизни человек, не ездившего тк двно. Тк много рз я провожл, тк чсто стоял, глядя вслед уходящим поездм, см все оствлсь н месте... Ну вот нконец и я поехл, еду...

Едв рссвело, з мутными стеклми побежли лоснящиеся, рзмытые после дождей лесные дороги, полные до крев кнвы по опушке черного ельник, потом лес оборвлся, кончился одинокой рскидистой сосной н пригорке открылся зболоченный луг, мокрый кк губк, и низкое небо, тоже нпитнное влгой.

Сыро, промозгло з окном, холодно. Ззеленевшие березы недоуменно смотрят себе под ноги, злитые водой; и вот все уже ушло впрво, из-з левого кря вгон вдлеке появились и стли рсти, приближться стрые черные деревья, нгнувшие голые ветки нд изгибом мленькой речки. З деревьями вдруг открылся домик путевого обходчик, зборчик, белье н длинной веревке, и вдруг что-то случилось: побежли по земле яркие солнечные полосы, кнвы и лужи поголубели, и белье н веревке рсцветилось, оживленно зигрло руквми и штнинми. И вот все уже зкрылось углом нового лес, вынырнувшего слев...

Дорог подходил к концу, и пссжиры, с ткой готовностью зтеввшие между собой дружеские рзговоры в нчле пути - когд впереди было восемндцть чсов сидения н лвочкх друг против друг, - теперь, н исходе последнего чс, сидели уже молч, позбыв про попутчиков, в зстегнутых пльто, придерживя з ручки зщелкнутые чемодны, готовые к выходу в город.

Поезд был полон, ни одного свободного мест, и все ехли до конечной стнции, в один в тот же, но для кждого другой город. Кк будто совсем в рзные город, точно в свои рзные стрны ехли пссжиры, - до того непохоже было все, что кждого ждло в этом городе и чего они сми ждли от него...

В городе мокрые крыши дымились, подсыхя н солнце, н плтформе, где мне ндо было пересживться н электричку, пхло морем, хотя рзве я зню, кк пхнет море?..

Вот нконец и моя мленькя стнция в лесу. Рннее утро рнней весны, - нверное, поэтому тут никто, кроме меня, из вгон не выходит. Электричк умчлсь, точно ее ветром сдуло, и кк-то неожиднно окзлось, что кругом очень тихо и шумит потихоньку лес.

С чемодном в руке я медленно спускюсь по деревянной, вымытой дождями лестнице с высокой плтформы, прямо в сосновый лес. Впереди дорог, прямя и глдкя, точно зовет: "Иди сюд". Я и иду. Мне все рвно. Только ндо нйти ккое-нибудь пристнище н несколько дней.

Сосны рстут н песчных влх-перектх, поросших брусничными кустикми, - нверное, совсем недвно, лет сто или трист нзд, тут было волнистое морское дно.

Передо мной, не спеш, прихрмывя, идет с толстой строй собкой пожиля грузня женщин. В рукх у нее мленькие, будто игрушечные, грбли и корзинк, в которой покчивются н длинных стебелькх цветки, нзвния которых я не зню.

Спрв от дороги нчлсь огрд, небольшое опрятное клдбище. Н кменной плите стоит стекляння бнк с водой и в ней дв циклмен.

Цветков у женщины в корзине восемь. Дв, четыре, восемь бледных, всегд четных цветочков. Живым полгется дрить нечетное число - для них счет еще не срвнялся.

Женщин впереди меня вошл в открытую клитку, стря собк остновилсь, не смея переступить порог. Женщин знл, что собк остновится, он обернулсь и тихо, ободрительно ей что-то скзл. Собк того только и ждл, быстро перешгнул порог, догнл хозяйку, и они обе, прихрмывя, пошли медленно куд-то вглубь, по дорожке, между деревьев и кменных плит.

Потянулись ровными рядми низкие шткетные зборчики, з которыми видны дчки с блконми, рзрытя земля н клумбх и черные грядки. Горьковтый дым ползет среди сосен - где-нибудь жгут прошлогодние листья.

- Это моя белочк!.. Это моя белочк!.. - зливется ликующим криком детский голос.

Мленький мльчик, весь вывернувшись в руке у мтери, оглядывлся, здиря голову вверх, туд, где покчивлись от толчк ветки: н одной сосне, потом другой - целя дорожк зкчвшихся веток.

Мть, не оборчивясь, рвнодушно тщил его з руку, лениво усмехнулсь:

- Ну, когд твоя, ты ее поймй!

Они выходили с боковой тропинки н дорогу, по которой я шл, и мне хорошо все было видно.

Мльчик рстерянно змолчл, зпнувшись в кком-то глубоком, тягостном недоумении, но это было только одно мгновение, он вдруг, рзом просияв, с еще пущим восторгом зкричл:

- Пускй побегет! - и взмхнул рукой рдостным и щедрым движением, точно отпускя ее н свободу.

Они уже пересекли мою дорогу и длеко ушли по другой тропинке между сосен, я все слышл звонкий голосок, полный великодушной щедрости: "Пускй побегет!"

Он и впрвду ее отпускл, свою белку, бегть по лесу. Это был "его" белк, потому что он ее любил и рдовлся, встречя все н том же месте в лесочке, среди "его" сосен.

А для этой ббы - его ммы - "ее" белк был бы только т, которую он ухвтил з хвост и не отпустил, "ее" сосн - т, которую он себе добыл н дров...

Я шл потихоньку дльше, мне и хорошо было, точно родную душу встретил, и тревожно: пожлуй, ведь бб-то, чего доброго, со временем его воспитет.

Овощной мгзин, з витриной видн мленькя очередь. Среди женщин стоит, отчужденно выпрямившись, человек с профилем строго викинг и держит з руку мленького мльчик. Устлый викинг в потертой куртке с клеенчтой овощной сумкой.

Я иду-иду и нконец попдю в совсем уж тихий, безлюдный переулок. Только в дльнем конце кто-то рзмшисто подметет тротур метлой н очень длинной ручке. Дльше домов не видно, переулок упирется в поросший деревьями холм.

Чем ближе я подхожу к подметющему, тем медленнее он взмхивет метлой и нконец совсем остнвливется, рссмтривя меня и мой чемодн.

- Тм дльше ничего нет! - любезно предупреждет он. - Тм море!

- Хорошо, спсибо, - неловко блгодрю и иду дльше, поднимюсь, поднимюсь по тропинке, лес кончется, и я вдруг вижу прямо перед собой море.

Это то смое "море", к которому мы тк мечтли поехть, "когд все нлдится и устроится".

- Смотри же, смотри, ведь это же море! - повторяю, долблю я себе и все рвно не вижу того, что мне ндо, Простор, много воды, немножко шумит... и всё.

Я возврщюсь в переулок, подметльщик, широкоплечий стрик, опять перестет подметть и ждет, точно знкомую, когд я пойду.

- Ну, я вс не обмнул?

Я ствлю чемодн н подметенные плиты узенького тротурчик, и мы рзговривем.

Все кончется тем, что он прислоняет свою длинную метлу к збору, ведет меня в дом нпротив и предствляет хозяйке. Они рзговривют по-лтышски, я ничего не понимю, но кжется, он меня рекомендует кк подходящего, пдежного человек и вообще стрется все улдить.

И все улживется. Сейчс не сезон, дчи пустые, и мне недорого достется комнтк н втором этже. Скжем, н неделю. Уходя, стричок, ободряя меня, объясняет, что неделя - это вовсе не обязтельно. Это может быть шесть дней или дже десять. И опять что-то объясняет хозяйке, оглядывет нс с довольным видом. Будто мы поссорились, он нм все объяснил по-хорошему и нс помирил, все улдил и теперь спокойно может идти опять подметть.

И вот я н втором этже, в своей комнтке. В своей собственной комнтке, в одной из своих собственных комнт, которые доствлись мне в жизни н неделю, н год или н несколько лет и из которых все рвно всегд приходится уходить.

Кжется, смое нелепое чувство у человек - это чувство собственности. Все рвно н что. Н близкого человек, н дом, н собственную судьбу. Теперь-то я зню: не влдеешь ничем. Мы не собственники, мы рендторы н срок...

Тк вот он, еще одн "моя" комнтк. Все чужое: обои, трещин н потолке, две железные кровти, зтхлый воздух. Я сел н холодную кровть, и он недовольно зрычл.

Если бы Сереж мог быть со мной - до чего бы ему все тут не понрвилось! Эт мысль зствляет меня встть. Я достю из чемодн стрый будильник. Едв очутившись н столе, он срзу нполняет комнту своим нстырным звонким щелкньем. Делется уютнее. Точно я привезл с собой строго домшнего петух и вот он принялся, ндменно здиря когтистые лпы, вышгивть взд и вперед по столу, кк по медному подносу.

Пльто я повесил н стену, туд, где вбиты большие гвозди. Мое пльто, уныло уронившее рукв, выглядит очень одиноким. Могло бы висеть тут дв пльто: его большое длинное и мое короткое. Но висит только одно, мое. Другого не будет.

Я поскорее отворчивюсь к окну. Рскрывю тугую рму, рспхивю нстежь, оттолкнув прильнувшую к стеклу ветку.

Срзу потоком влился в комнту, вместе с шумом моря, бодрый, немного шльной воздух едв нчвшейся весны, отогнутя окошком ветк вдруг рспрямляется и, хлестнув по воздуху, врывется ко мне в комнту и тут, успокивясь, покчивется. Погреться, что ли, пришл?

Теперь я узню шум моря и этот бодрый зпх едв нчинющейся весенней жизни и вдруг чувствую, кк тут хорошо. Кк тут прекрсно могло быть. Он мог стоять вот тут, рядом со мной, у этого смого окн, и рдовться. И, кк всегд, когд мне хорошо одной, мне хочется зреветь от этого окянного бессилия - поделиться хорошим.

Я и реву. Совсем недолго. Хозяйк снизу кричит, приглшя меня к чю.

Конечно, я, кк и собирлсь, приехл горздо рньше, боялсь опоздть. До смой субботы мне нечего делть, только гулять, отдыхть.

Выходя в переулок, я почти кждый рз встречю моего покровителя, стричк с метлой. Он в курсе всяких я всех местных дел. Знимя дминистртивный пост (он дворник), встречется с кким-то упрвляющим, который чсто бывет в исполкоме. И вот через него я и узню, что ндо ждть до субботы.

Кждый рз при встрече мы здерживемся, чтоб поболтть, и кждый рз он рсскзывет мне что-нибудь смешное, что он будто бы подумл, увидев, кк я с чемодном иду "прямо в море".

Спустя несколько дней он уже не может больше ничего придумть, только здоровется: "Аг, сегодня мы решили уже без чемодн?" - и нм обоим приятно, мы улыбемся друг другу.

Я тк двно не был совсем свободн, что мне все стрнно сейчс. Свободные руки, и голов ничем не знят, и я окзывюсь просто беззщитн перед воспоминниями. Я вовсе не собирюсь им "предвться", они н меня не "нхлынули" - просто моя освободившяся голов рботет. Кк ручной фонрик, которым обычно освещешь дорогу перед собой н день вперед, пок спешишь куд-то. А когд остновился н месте, невольно нпрвляешь его лучик нзд, освещешь пройденную дорогу - все, что тм н ней потерял или ншел. Или просто прошел мимо.

Из сегодняшнего моего длекого длек, в чужой комнте у смого моря, вспоминя дни, когд нчлсь войн, и все, что со мной потом было, мне кк-то стрнно думется: не "я", "со мной", "у меня" - но: "мы", "у нс"... У кого у "нс"? Я точно не зню. Просто у нс, не у одной меня.

Сын. Мой сынок Лев - убит. Об другие были у меня сыновья, Лев всегд был сынок. Он ведь тк долго никк не мог вырсти, повзрослеть, но мы в конце концов побороли, победили все болезни, слбости, млокровие, кк н именины провожли его в рмию, когд мирное время истекло, но еще не истекло...

И вот теперь все это кончено, - знчит, вот это и был моя тропинк, по которой мне суждено было идти, где-то рядом шли другие - кждый своей тропинкой, но одним, общим путем всего нрод, - шли все "мы" - вот кк я стл думть. Не срзу стл. Это потом пришло...

Миллионы выстрелов н фронте вчер, сегодня, и звтр миллионы. И вот один - мой! Н трвянистый пригорок или в рыхлый снег пдет убитый солдт, и з тысячу верст от этого пригорк пдет женщин, вскрикнув, хвтясь з сердце.

Он потом встнет, но жизнь ее уже никогд не сделется ткой, ккой был до того, кк ей подли в руки бумжку...

Я был одн в квртире и упл около холодной плиты н кухне. Я помню, с кким недоумением я увидел потом, что все вокруг меня остлось н местх: кухня, дверь, стол с грязными кстрюлькми. Все кк-то изменилось, опустело, но остлось н тех же местх - точно после ккого-то стрнного бесшумного взрыв, который все убивет, не изменяя по виду ничего.

Только долгое время спустя стл думть о других кухнях, детских, прихожих, обледенелых колодцх, почтовых отделениях, куд тк же бьют осколки и пули, пролетев в бумжных конвертх через поля и город, - бьют в сердце без промх.

Жизнь получивших осколок в конверте подсечен, кк у того, кто упл, роняя втомт, н рубеже огня. Но этого не увидит никто, и в сводкх про это не нпишешь. Утром женщин, кончен ее жизнь или нет, должн вствть в положенный чс.

И я встл. Нсыпл в мленькую кстрюльку мерочку крупы, нлил воды, посыпл щепотку соли, поствил н еле розовевшую спирльку электроплитки и стл ждть, чтоб покормить Ктьку, дочку моей Ктьки, потом вышл н улицу, смешлсь с псмурной военной утренней толпой женщин. Мы стояли вместе рядом в очереди, и н моем лице никто не прочел бы ничего, и я не прочл ничего н лицх других. А к нм уже шли издлек ткие же бумжки, сти бумжек, потоки, реки бумжек текли после кждой вспышки боев, и в гуще их, может быть, уже и новые, мои?

Ктя кончет курсы рдистов - иногд приходит, хмуро, не двя себе воли, игрет со своей Ктей. Он кк скручення пружин, которую все туже скручивет что-то.

Мы не рзговривем об этом, я и тк зню, что это. Войн идет ужсно, совсем не тк, кк мы ждли. Мы не ждли легкой победы, ждли тяжелых кровопролитных боев, бури, огня, воздушных бомбежек. Но не того, что происходит, - бесконечного списк городов, облстей, республик, которые мы оствляем и уходим, - и в нс все туже зкручивется эт пружин всенродной нестерпимой обиды, личного оскорбления з Родину и стыд з себя, что ты ничего не можешь сделть. Нм больно об этом говорить, и мы об этом молчим, ничего друг другу не обещем, ничего не объясняем дже в тот день, когд Ктя уходит из дом совсем. Адрес полевой почты у нее не будет, я знл зрнее. Он целует меня холодными губми в щеку, целует, целует влжную крошечную Ктькину лпку, мленькя вдруг решет, что это очень смешно, приходит в восторг, нчинет, отрывисто попискивя, похлопывть ее по щекм, и Ктя стоит, улыбясь зстывшей улыбкой, опустив руки, в которых зжт лямк от солдтского мешк, и терпит, ждет, когд это кончится. Потом он поднимет мешок и уходит. У меня н руке остется Ктьк. Невнятно болтя, пускет пузыри и мешет зпереть дверь. С трудом нкидывю тугой черный крюк, вдвливю его в толстую железную петлю...

Потом, много времени спустя, я помню, кк однжды ззвонил телефон в коридоре. Я слышу: "Вс вызывют...", чьи-то торопливо кричщие врзнобой голос, путниц слов, треск, шуршние, опять, уже нетерпеливо, вызывют меня, и вдруг все нчинет зтихть. Мертвя тишин.

Я зню, что делть, бегу з рефлектором, открывю коробку телефон и держу тк, чтоб луч тепл его грел. Уже бывло тк несколько рз - не рботет телефон, зстывший н холодной промерзшей стене, погреешь - он оживет!

И он оживет. Опять: "Вс вызывют... Зчем бросете трубку!..", я кричу: "Д!.. д!.. Слушю!.." - и слышу сдвленный, квкющий голос и едв узню Борю, вернее, я вовсе и не узню его, просто понимю, что это он никто не может ведь мне кричть: "Это я, Боря, мм, это ты? Слушй!.. - И потом: - Сегодня вечером, мм, Северный вокзл!.. Ты меня слышишь? Сегодня вечером!.. Может быть! Слышишь, может быть!.." - и тк до тех пор, пок вдруг все не обрывется н полуслове щелчком...

...Кжется, все это уже было. Я стоял когд-то двным-двно и тк же ждл со стиснутым сердцем, вглядывясь в темноту ночи, куд, рзбегясь, уходят скользкие рельсы.

Проходят поезд, возникют из темноты, предупреждя о своем появлении отдленным нрстющим гулом, потом зтихющим вдли. Сколько эшелонов, поездов проходит мимо. Вгонов в них кк песчинок н берегу моря. Они мелькют у меня перед глзми, я все стою, жду и ндеюсь нйти песчинку среди песчинок - одного-единственного своего человек, зтерянного среди этих бесконечных цепей вгонов, бегущих в эту ночь через все вокзлы и узлы и окружные дороги Москвы.

По дльнему пути, згороженному от меня стоящим соством, змедленно погромыхивя, проктывется воинский эшелон, и, может, быть, именно в эту минуту мой сын, мой дорогой сын приближется ко мне... видит мелькнувшее синее пятно свет у чсов, где я стою... и вот уже удляется, уходит в темноту, в нвсегд.

Я стрюсь не думть, поеживюсь продрогшими плечми и снов вслушивюсь, не оживет ли отдленный гул, чтоб не дть зглохнуть ндежде. Он еще держится во мне, повиснув кк н мокрой рсползющейся ниточке. Уж не приснился ли мне тот еле рсслышнный голос в рзноголосой телефонной сумятице шорохов дльнего спешного рзговор?

Я держусь все время подльше от людей, чтоб меня легче было увидеть. Пять шгов вперед, пять шгов нзд, под синими светящимися чсми, где все-тки чуть светлее.

Очень холодно, ноги зстыли, но я боюсь сделть дже десять шгов в одном нпрвлении - мне кжется, что тогд я покидю свой пост.

Еще один эшелон провожю глзми: теплушки с нглухо здвинутыми дверьми, плтформы с потрепнными грузовикми, неровно уложенные грузы, нкрытые грубым брезентом, снег в его промерзших склдкх. Если это мой все кончено: он проходит мимо, мелькя в просветх з вгонми, не змедляя ход, с незтихющим стуком колес, в темноту и белую пелену ночного, медленно пдющего снег, и звук его пропдет в пыхтенье и грохоте нктывющегося встречного пссжирского.

Ночные пссжиры откуд-то издлек стрнно медленно выходят н плтформу, осмтривются, им некуд торопиться, они будут ждть утр в холодных злх вокзл, около зпертых гзетных киосков, нерботющих буфетов, вокзльного ресторн, н котором остлись золотые буквы вывески пмять о мирных временх, - но все зпхи съестного двно выветрились, збиты духом дезинфицирующего соств, которым моют полы...

Пять шгов туд, пять обртно. Плтформ почти уже опустел. Долговязый солдт в коротких спогх зигзгми шныряет среди редких последних пссжиров, зпыхвшись добирется до меня и искос присмтривется. Я смотрю н него, он н меня, вид у него сердитый, озбоченный, он очень спешит, вдруг поворчивется и исчезет.

Пять шгов от чсов, пять шгов нзд вдоль плтформы к чсм. Пять шгов в другую сторону, и опять я возврщюсь под чсы. Я успел уже совершенно позбыть про долговязого солдт, когд он снов стремительно выныривет из дверей. Вытягивя длинную шею, точно гонится по следу, торопливо оборчивется и нетерпеливо мнит кого-то, и з ним быстро выходит, прихрмывя, другой военный. В темноте я не рзличю его лиц, и только по тому, кк вдруг переменилсь его походк в ту минуту, кк он зметил меня под чсми, - он почти вовсе перестл хромть, - я понял, что это мой. Я еще слышу деловито взволновнный голос солдт:

- Ну, эт кк? Не нш?.. - слышу дже, кк он икнул, хнул, подвившись неуверенным возглсом изумления.

Мы с Борей, столкнувшись н ходу, обнимемся, оттлкивемся, спеш вглядеться, и тут же снов крепко прижимемся друг к другу, не помню уж сколько рз, голос солдт, все сильнее нливясь восторгом н все лды повторяет:

- Товрищ кпитн, товрищ кпитн! Тк и есть? А? Нш? А? Мм?.. А?..

- Д что ж ты пристл? См не видишь? - покшливя, смеется Боря.

- Ясно... А я тк и думл, вдруг опять нет!

Мы идем куд-то, держсь з руки, солдт все збегет вперед и оглядывется н нс.

- Ндо Локшин позвть, скзть, что ншли, - говорит Боря.

- Ложкин. Он у первого подъезд публику прочесывет. Я его вмиг доствлю.

Потом мы все вместе, с подоспевшим Локшиным, молч, торопливо шгем через пути, идем мимо мертвенно-синих огней по вытоптнным в грязном снегу тропкм, перелезем через тормозные площдки товрных вгонов, пробирясь к ншему эшелону.

Добрлись и срзу перестли спешить, тут нм можно спокойно быть вместе до смого отпрвления: может быть, десять минут, может быть, полсуток.

- О?.. Ншли? - рдостно встречют нс голос из темной щели приздвинутой двери длинного товрного вгон. - Ай д Ложкин.

- Неужели кк рз это вжно - кто?.. А кроме: ншел-то я, коли тебя волнуют детли!

Итк, у нс с Борей есть десять минут, или чс, или двендцть чсов, мы усживемся н ящик, который нм подли из вгон, всмтривемся в темноту, еле рзличя лицо, и после первых рсспросов не знем, з что схвтиться в рзговоре. Десять минут!

Мы держимся з руки, волнуемся, судорожно торопимся спршивть и стремся отвечть покороче, кк будто обменивемся текстми телегрмм, тк боимся, что не хвтит минут дже тк договорить, и ничего не успевем, гулкий толчок со звоном буферов проктывется из кря в крй эшелон, где-то в темноте ожил, шумно здышл, збухл провоз.

- Эх, ты! Тк и есть, отпрвляет, козиня его морд! Вот кк нзло! горестно восклицет чей-то голос в темноте.

Ндо прощться, мы ничего не успели, я ничего не сумел нйти и отдть ему н дорогу, чтобы унес с собой.

- Пойдут гонять по окружной! А то утщт н ккой рзъезд, тм и звязнем!

Кто-то кидет уже в вгон ящик, н котором мы сидели, лязгют буфер, и нступет мгновение тишины, неподвижности, и вот уже вгоны неудержимо нчинют двигться со спокойным, нрстющим гулом.

Боря, обнимя, торопливо глдит мне плечо и н все лды, втолковывя, уверяя, успокивя, обещя, повторяет одно и то же.

Точно зговор, отводящий всякую беду:

- Ничего... Ничего, мм! Ничего... - А гул и перестук колес рзрстются, широкий проем двери ушел от нс, и уже проходит следующий вгон. Вот и все. Кончено. Боря быстрыми, прихрмывющими шгми догоняет свой вгон, ему протягивют руки, он ловко взбирется и, высунувшись, мшет мне, я иду, отствя, между двух путей, следом з вгонми и остнвливюсь у синего фонря, где меня, может быть, лучше видно, и стою, подняв руку с плтком.

Вгоны, не убыстряя ход, один з другим, появляются в синем свете из темноты и уходят в темноту, и возникют все новые.

Только в одной теплушке приоткрыт дверь, виден розовый мерцющий свет.

Ккие-то солдты стоят, опершись о переклдину. Они помхли мне, вернее моему плтку, н прощнье, и я мхл им вслед до тех пор, пок меня могло быть видно.

Дождлсь крсного огоньк н последнем вгоне и долго смотрел, кк он уходит, уменьшется, гснет...

Вдруг змечю, что книжк, которую я зчем-то принесл Боре, тк и остлсь у меня в рукх. Ну, что ж... я бреду обртно к стнции... остнвливюсь, чтоб еще рз обернуться, и снов кк будто рзличю крсную точку последнего сигнльного фонря.

Я зжмуривюсь и минуту стою с зкрытыми глзми, и, когд снов их открывю, окзывется, точк не исчезл - тлеет где-то в длекой темноте ночи. Мигнет, пропдет и снов тлеет.

Я стою и жду, когд же он исчезнет совсем? Он не исчезет. Где-то между мной и звездми мне мерещится или взпрвду живет эт рубиновя точк и удерживет меня, не позволяет уйти. Я, спотыкясь, делю шг, другой, и вот я уже иду, нчиня спешить, не думя, не ндеясь, не остнвливясь, все быстрее иду, кк н свет путеводной звезды.

Я отлично понимю, до чего нелепо и безндежно гнться з поездом, который к тому же кждую минуту может уйти, и я говорю себе: д, я не догоню, но по крйней мере не буду всю жизнь терзться мыслью, что Боря был тк близко, я, потеряв ндежду, не пошл.

Обгоняя меня, проносится поезд, обдв вихрем снежной пыли; я едв успевю отскочить в сторону, потом уже зблговременно сторонюсь от встречного и окзывюсь н обочине нсыпи, откуд моего огоньк вовсе не видно. Кругом по белым пустырям ветер метет снег, знося белые зборы, темные сри.

Ккой-то будто новый огонек мигнул впереди. Уже не первый. Откуд мне знть, мой это или нет? Я иду вдоль бесконечного спящего или безлюдного соств темных, с нглухо здвинутыми дверьми вгонов и вдруг понимю, что тк я могу пройти в двух шгх от его теплушки.

Окликю солдт-чсового, который зстыл, привлившись к борту мфибии н плтформе. Он меня сперв не слышит, потом грубо, кжется спросонья, кричит: "Проходи!"... и я иду дльше вдоль цепочки зпертых вгонов.

Стучу, меня не слышт. Кое-где дымят трубы печурок, я стучу в толстые доски, сняв перчтку, змерзшей рукой, см почти не слышу своего стук. Спрв снежный пустырь, слев здвинутые двери, - мне кжется, что я тут одн н свете, кк вдруг змечю двух военных, которые стоят со мною рядом. Я опускю руку, не постучв, и отвечю н вопросы, которые мне здет лейтеннт, - грубовтые, угрожюще-влстные, крткие вопросы, ккие здют подозрительной личности, которя околчивется ночью около воинского эшелон, нпрвляющегося к фронту. После того кк я нзывю фмилию кпитн Вереницын, лейтеннт, слегк смягчившись, спршивет нконец документы.

Я виновто произношу ужсное по тем временм признние:

- У меня нет с собой! - и все опять рушится.

Молчние. Мне в лицо утыкется луч электрического фонрик, ползет, ощупывя мое пльто, руки, пробегет по кустм около нсыпи, возврщется ко мне.

Удостоверение у меня есть, только очень плохонькое, д и фмилия-то моя вовсе не Вереницын, Тверскя, в который уже рз это путет мою жизнь. И тогд я протягивю лейтеннту книжку "История имперторского Рим", в змусоленном школьном переплете. Дежурный фонрик лейтеннт выхвтывет из тьмы зглвную стрничку, выбитый в бронзе профиль импертор Тит Флвия Веспсин с челкой н лбу. В верхнем првом углу фиолетовыми чернилми, детским стртельным почерком выведено: "Вереницын Б.". Легкие снежинки влетют в свет, сдятся вокруг Веспсин, н его лоб...

Лейтеннт выключет фонрь и, зхлопнув книгу, возврщет ее мне с вдруг откуд-то взявшейся щеголевтой вежливостью.

- Ясно!

Он идет вдоль вгонов и светит мне под ноги фонриком, поэтому я и не вижу ничего, кроме белой от снег трвы н обочине, иду кк в чернилх.

Лейтеннт влстно стучит в ккой-то вгон. Вгон окзывется не тот, он опять бодро говорит: "Ясно!", и опять немного погодя стучит не в тот, и опять: "Ясно!", нм вслед уже выглядывют ккие-то солдты из щели слбо освещенного вгон.

- Кпитн Вереницын, тут к вм!

В новом вгоне взрыв негромких голосов. Отктывется дверь. Борин голос меня окликет, я что-то отвечю.

- Ну, кк? Порядок? Ясно! - с прежней официльной щеголевтой рпортовой бесстрстностью н прощние зключет лейтеннт. Я думю, что он ушел, но тут неожиднно до меня доносится долгий подвленный смешок, тк исподтишк смеются мльчишки, когд их душит смех н уроке.

- Хоссподи!.. Ведь это ндо!..

- Боря, понимешь, в чем дело, - говорю я, почему-то опрвдывясь. Ведь я книжку-то збыл тебе отдть.

Меня втягивют в вгон. Чуть только улеглсь сумтох, вызвння моим появлением, солдты рзбредются по своим местм, ложтся, нтягивя шинели до смых глз, и принимются спть.

Их всего несколько человек, большя чсть вгон звлен ккой-то техникой в толстых брезентовых чехлх, они, окзывется, ездили н звод ее получть, и вот поэтому-то мы и увиделись.

Боже мой, кк они спли! Стртельно, добросовестно, изо всех сил, чтоб мы с Борей остлись вдвоем. В вгоне зтишье. Сонное дыхние людей, огонек приплясывет в ккой-то плошке, и ветер с пустынного поля посвистывет в щелях вгон, точно мы окзлись в кком-то тихом убежище у огоньк, в одном из тех обжитых уголков, ккие в течение жизни мы зовем "нш дом".

Я рсскзывю Боре, кк мне вдруг покзлось, будто эшелон остновился, и я пошл н огонек, окзлся это чужой товрный соств, бесконечно длинный. Я прошл до смого его конц, чтоб уж нверняк убедиться, что ошиблсь, и увидел длеко впереди еще один огонек. И вот дошл.

- Не-ет! Только ты, - не то восхищясь, не то ужсясь, повторяет Боря. - Это только ты могл!.. И книжку только ты!.. - Он рскрывет книжку, прижв пльцем, сгибет и пускет стрницы веером, низко нклонившись нд ней, вдыхет ветерок от мелькющих стрничек и улыбется. - Я прежде был уверен, что это вот и есть волшебный "римский" зпх кких-то непонятных сикомор того древнего ветр, что ндувл прус триер, зпх дым их очгов, золотой пыли, поднятой шгющими легионми.

- А чем пхнет сейчс?

- Конечно, синим изюмом, горячими лепешкми, ты их нм пекл по субботм после бни. Ншим детством пхнет... Вот слвно, теперь все у меня будет при себе... Сидим мы н постели по-турецки, нкрывшись с головой одеялми, кк индейцы, едим лепешки, и деревяння миск с изюмом стоит посредине, с синим изюмом, длинным, сморщенным, с хвостикми, и мы берем по очереди по три штуки в щепотку, Ктя, Лев, Вфля, все... в это время... ты нм, нверное, ккого-нибудь Плутрх читл про подвиги великодушия и блгородств - помнишь, - полководц, который должен был взять приступом вржеский город и взял. И когд город н его глзх горел и рушился и жители погибли н глзх победителя, он стоял н вершине холм и плкл от жлости к побежденным...

А кк мы ненвидели Нерон з его мерзости, хотя и знли, что через несколько стрниц ему придет конец, и говорили: ну, погоди, Нерошк, знл бы ты, что тм про тебя нписно через три стрницы, опомнился бы небось, тк и зтрясся бы! Гитлер тоже зтрясся бы, но нм еще придется смим две-три стрнички перевернуть, чтоб покзть - что тм ему приготовлено...

- Ты прихрмывешь, я вижу, скжи честно - больно?

- "Пустяки, црпин!" - кк говорят, прежде чем рухнуть без чувств, мушкетеры, теперь говорят герои кинофильмов... Осколки все вытщили, я могу теперь, когд зхочу, дже не хромть. Только когд збывю... Ты похудел, мм... И помолодел.

Вдруг опомнившись, что, может быть, через минуту придется прощться, мы опять торопливо здем вопросы друг другу; збывшись, Боря зкрывет книгу, отклдывет в сторону, и его левя рук н минуту окзывется открытой.

- Ты мне не писл, ой, ну уж теперь не прячь! Дй мне!

- Ах, мм, ну просто с непривычки тебе это покжется нехорошо. А я уже почти и позбыл. Ну, н... Не бойся, это теперь не больно.

Схвтив обеими рукми, подношу его руку к свету, потом к своему лицу, эти зжившие, грубо припухшие рубцы н месте недостющих пльцев, и тихо, еле ксясь губми с рзных сторон, сдвив в груди ужс, тихонько целую, он смотрит и улыбется, кк стрший, умудренный сын нд нивной мтерью, нежно и снисходительно улыбется, потихоньку подергивет, стрясь высвободить, руку, и кк рз в эту минуту длеко впереди возникет, быстро рзрстясь, гром буферов, проктывется из конц в конец, доктившись до нс, преврщется в толчок. И вот тишин, з которой сейчс последует новый толчок провоз и должно нчться медленное, но уже неотвртимо ускоряющееся движение.

Все. Конец. Ндо прощться второпях.

Все спящие окзывются неспящими, открывют дверь, меня успокивют, подбдривют, торопят выходить. Локшин спрыгивет н землю, чтобы поддержть, когд я буду спускться:

- Вы не очень спешите, вы спокойно... он ведь помлу сперв потянет.

Мы опять прощемся, и почему-то это нм невыносимо тяжелее, чем в первый рз.

Я стою уже н пороге, готовясь сходить, прислушивясь. В поле мгл, ветер, посвистывя, метет снег по кочкм, з спиной - вгон, згроможденный брезентовыми тюкми, нше место у огня, где мы только что сидели с Борей, Локшин и другие ккие-то, уже будто не совсем чужие, и мне уходить отсюд точно из дому!

Мы все ждем нступления последнего мгновения, когд уже окончтельно "пор".

Тишин длится, тянется что-то слишком уж долго. С кждой минутой крепнет глупя, нелепя ндежд.

- Только попугл!

- Это чсто: потянут-потянут и бросят...

И тут, точно нбт, проносится новый тревожный, короткий перезвон буферов. Толчок - и вслед з ним зрождется медленно рзрстющийся гул движения поктившихся колес. "Вот и все, вот и все..." - стучт колес, Локшин протягивет мне снизу руки, Боря поддерживет сбоку. "Дль-няя доро-г!..", "Дль-няя доро-г!.." - меняя перестук, уже бодрее побежли колес, Локшин идет быстрым шгом, чтоб не отстть, я все стою н последнем крю, н пороге, и что-то во мне в испуге мечется из стороны в сторону, не нходя выход, и от этого я не могу ни двинуться, ни решиться, и чем меньше времени остется, чем больше ндо спешить, тем труднее решть, и вдруг я говорю:

- Д я, пожлуй, погожу сходить! - И мне делется спокойно.

Теперь уж Локшину протягивют руки, он не срзу понимет, что случилось, почти бежит, держсь з крй двери, нконец его почти втскивют, и он вылетет н середину вгон, споткнувшись н пороге от спешки и удивления.

- Что ты нделл? Куд же ты едешь? - ошеломленно теребит меня Боря. - Ты просто отчянный человек, мм!

- До ккой-нибудь остновки, велик вжность, тут же еще электрички ходят, кк-нибудь доберусь!

Колос стучт мерно, больше не угрожя, не торопя, мирно, успокоительно, н тесной печурке, прижвшись один к другому, греются котелки.

Пожилой солдт вдумчиво, неторопливо говорит:

- Это в действительности товрищ кпитн отметил. Нсчет истории...

- Д вы же все спли!

Локшин смеется:

- З эту дорогу мы з весь прошлый год отосплись. Спим в счет первого квртл будущего!

- Рзрешите поглядеть, - пожилой протягивет руку з книжкой, - г, дже с кртинкми... Это он и есть? Ай-ой! До чего богто крсуется поверх остльного человечеств! Поглядите-к! Блхон с кемкой, венок нхлобучил н лысину и н нрод глядит, кк с крыши н кких тркнов.

- Верно, чистый Нерон кк есть!

Однко Нерон и его смого не очень интересует - это только плвное вступление, чтоб рзговор стл общим.

Меня гостеприимно угощют гороховым концентртом, окзывется, его для меня и рзогревли, поят жидким, но слдчйшим чем и деликтно стрются не очень смотреть, кк я ем.

И в то же время тк, кк будто меня тут и нет вовсе, рсспршивют Борю обо мне: кк зовут, где рботю, сколько ребят, из ккой деревни и губернии в город явились, и я еще не покончил с чем, они уже до ббушк с дедушкой добрлись.

- Про дед я вм н свободе, после кк-нибудь рсскжу, кк он все не желл ни з что жениться до тех смых пор, пок вдруг не женился.

- Это в кком смысле, чтоб дед и вдруг женился? Это ему зчем же?

- Д ведь он сперв женился, дедом уж потом сделлся... Я вм потом рсскжу!

- Ты им что хочешь рсскзывть? Про пряники? Ты рзве см-то помнишь?

- Ну, м-м! Помнишь! Низусть зню. Это же нше родовое скзние. Одиссея... Только тут у меня ккой-то провл, или я что-то путю? Откуд-то кжется, что дед у нс был нищим? Нет?

- Вот уж првд путешь! Никогд в жизни. Дед Вся уж вот рботник был! Силч, н Волге когд мшинистом плвл, он с бурлкми бороться любил!.. Нищим!.. Это ты слышл, д не понял. Вы, молодые, и нищих-то не видли, нверное... Д, это было, когд мы в Питере... он несколько рз просил, протягивл руку, боялся, что я н улице змерзну, он уже почти слепой был... Это совсем другое дело, чем нищий. Нищий - это специльность, профессия был. Ты из головы выкинь про дед Всю - не было у нс нищих.

- А что с дедом потом было?

- Он ушел.

- Кк это? Куд?

- Меня пристроил и ушел. Куд. Некуд ему было идти. Некуд. Вот туд и ушел.

- И ты больше его никогд?

- И больше никогд.

Поезд идет все медленнее и остнвливется в глухом снежном лесу. К нм в дверь стучт, и нши приоткрывют щель.

- Не сошл? - с рдостным любопытством кричит солдт, зглядывя снизу в нш вгон. - Вот это д!.. Можно с вми посидеть? Отсунь-к дверь пошире!

Это соседи, прослышвшие про мое путешествие.

Дльше кк-то все сливется и смутно помнится, но все только хорошее: поезд мерно стучл, унося меня от дом в ночную дль, и от этого слегк змирло сердце, ветер свистел в трубе; кто-то привел з собой во время остновки бянист, и он, не поднимя глз и угрюмо хмурясь от стрния, слегк зпинясь, игрл "Синий плточек" и "Ктюшу"; лицо у меня горело от жр печурки, нплыввшего волнми. Борин больня рук лежл в моих лдонях, мы были вместе, и было все вокруг хорошо...

Потом были только письм. Много бодрых писем, и одно, очень бодрое, окзлось последним. В смом после той ночи первом он нписл, кк один из его сперов после долгого рздумья с глубоким чувством скзл, вспоминя меня: "Д... вот это зядля мм!"

Другие просто говорили: "Это т мм, что до сто шестого километр доехл!"

А в тот день, н позднем, печльном и дымном зимнем рссвете, у незнкомой стнции я стоял, их провожя, в снегу, среди подъездных путей и улыблсь, д, улыблсь, точно после ккой-то своей минутной победы нд непреклонностью военной судьбы, жестокой для нс, остющихся дом женщин: вечно ждть и ждть и провожть уходящие поезд, глядя вслед н вдруг опустевшие бесконечные рельсы, которые тк чсто ведут только в одну сторону.

Вгоны уходили в морозном тумне, и двери их были зкрыты. Все, кроме одной. Едв эшелон тронулся с мест, тм громко опять зигрл бян, тот же "Синий плточек", быстро зглушемый нрстющим стуком колес.

В рукх у меня сложення, зсунутя в перчтку спрвк, которую принес дежурный лейтеннт. См сочинил и носил н подпись: "Дно т.Вереницыной в том, что он действительно нпрвляется обртно по месту жительств в г.Москву после посещения с целью свидния с сыном, военнослужщим кпитном т.Вереницыным Б.В. Что и удостоверяется".

Бумжк, конечно, не сохрнилсь, сгорел, кжется. Но я помню ее. И этого лейтеннт. И Локшин. И всех. И все, что было в ту ночь, когд мы в последний рз были вместе. Этого больше нет. Но ведь это было! Было, знчит, случилось, действительно произошло, это не выдумк, првд, и, знчит, это у меня всегд есть. Это всегд будет со мной. Моя собственность. Единствення подлиння, неотъемлемя, несгоремя, дргоцення собственность, ккя есть у человек н свете.

- Тверскя! Никуд не уходить. Поедешь сопровождть. Ясно?

- Это куд? - спршивю я.

- Куд прикжут, туд и отпрвишься. Ну, в Хотуново.

В Хотуново - это знчит до ночи. По шоссе, кжется, километров шестьдесят. А мленькя Ктьк дом сидит одн, только соседки зглядывют н минутку. Првд, он уже и привыкл. Одн и одн, и днем больше спит, кк ночной ккой-нибудь кролик или другой зверек, зто когд я возврщюсь с дежурств, он вылезет из норки и нчинет игрть, рзговривть н своем языке и поет мне, дергет з ухо, чтоб слушл, если я нчиню зсыпть.

Артмкин ушел в свое помещение при клдовой, через которую идет ход в склд, где хрнятся госпитльные ценности: лекрств, гипс, бинты, спирт.

Хотя (или потому что) под комндой у него только снитры, шоферы, истопники и няни или ткие, вроде меня, сестры военного времени - не считя, конечно, бидонов со спиртом, придющих ему известный вес, - с нми он рзговривет, кк будто ведет со шпгой в руке штурмовую колонну н приступ вржеского бстион. Нстоящие офицеры-фронтовики выглядят рядом с ним плохо переодетыми шттскими.

Я возврщюсь по двору ншего госпитля с пустыми ведрми, когд он появляется снов и кричит мне вслед непреклонно-штурмовым голосом:

- Тверскя! Никуд не поедешь! Отствить. Евсеев поедет. Все.

Немного погодя меня вызывет к себе глвврч Николй Николич.

- Сейчс мшину мы посылем в Хотуново, тк не могли бы вы туд съездить?

- Сопровождть? А мне Артмкин скзл, что Евсеев поедет.

- Поедет, это ничего не знчит. И вы тоже съездите, я прошу вс, нйдете тм сестру Португлову, он в курсе дел. Что-то тм у них с одним неопозннным, он вм все скжет... У вс дети есть? В том смысле, что н фронте?

- Были. Трое.

- Ясно, но вы повидйтесь тм с Португловой. Тм есть ккой-то, фмилия, возможно, похож н вшу. Может быть, родич ккой-нибудь окжется.

- Родичей у меня никого нет. А у детей не моя фмилия. У нс рзные фмилии. Они все Вереницыны, не Тверские.

- Ах, тк? Ну, знчит, что-нибудь не то. Но я обещл, что вы зедете, д тут мшин кк рз. Д, првду скзть, вы сми знете - в Хотунове-то рдостного мло нйдешь.

- Д, рдостного мло. Хорошо, я поеду.

- Португлов - сестр, стршя, вы, знчит, к ней. Зпомнили фмилию?

- Стрння ткя, ее легко зпомнить.

- Отлично. Вы обедли?

- Двно. Уже позбыли.

- Позбыли?.. - Он удивился, потом улыбнулся. - Ах, д, д... верно... И скжите Артмкину, что я прикзл вс отпрвить н снитрной мшине. Обязтельно!

Я выхожу снов во двор, кк рз вовремя, чтобы увидеть, кк Артмкин выносится з ворот н новенькой снитрной мшине - куд-нибудь в город по своим делм, по учреждениям.

- Видл фрукт? - в кком-то злобном восхищении Евсеев рзводит рукми. - Видл ткого?.. Нчльник н третьем этже еще только здумл нм дть снитрную, этот тут во дворе своим крысячим носом уже учуял! Иди догони... Попремся теперь в пикпе.

- Перемерзнем, кк собки!

Стрый снитр Крюхин пинком открывет дверь с тугой пружиной и, придерживя ее ногой, протискивется с носилкми н крыльцо.

Осторожно, ступя боком, спускется по промерзшим потрескивющим ступенькм крыльц. Молодя неопытня снитрк Ндя идет сзди и по его знку неловко, чуть зпоздв опустить свою сторону, ствит носилки н землю.

Н носилкх - рненый, туго укутнный до подбородк в одеяло. Поверх бинтов н голову нхлобучен ушнк.

- А мшин где?

- Уктил. По своим делм. И почему тких вот н фронт не отпрвляют?

- А не дй бог. - Крюхин достет метллическую коробочку от нглийского шоколд НЗ, зщипывет мхорки, нсыпет в бумжный желобок и нчинет сворчивть козью ножку. - Н фронт!.. Подобных, ноборот, лучше держть где подльше. От них и тут нехорошо.

Мы одобрительно хмыкем. Крюхин ткое и в глз кому хочешь скжет. Он что-то вроде стрейшины госпитля.

Попл сюд с фронт с тяжелейшими рнениями, после оперции в полевых условиях, "в общих чертх тут его восстновили", кк он выржется, тут он и остлся по своей воле.

Евсеев пошл через двор в грж, поругться, чтоб скорей двли мшину, мы остлись у носилок.

Рненый лежит, не обрщя н нс внимния, и широко открытыми светлыми глзми удивленно, не отрывясь, смотрит в небо, рдуется, нверное, после низких потолков в рзных плтх глянуть в это высокое просторное небо.

- Вот ты новый человек, - попыхивя цигркой, Крюхин говорит Нде. Првильно я говорю?

- Это првильно, - с увжительной готовностью он кивет.

- Знчит, првильно... В тком случе ты посмотри н меня... Ну, чего не понял? Н внешность моего лиц. Посмотрел? Определи, сколько мне лет. По возрсту? Ну?..

- Вы пожилые...

- Зню, не молодые. Ты год определи, сколько дшь?

- Может, вм дже пятьдесят, или кжется только?

- Э-э, кжется!.. Не можешь ты ничего определить! - он недовольно отмхивется от нее и отворчивется.

Новенькя виновто моргет, косится н меня, не зня, кк лучше отвечть. Я-то зню кк и говорю:

- Ты ему отвечй по првде, чего ты теряешься? Ну, сколько ему н вид? З шестьдесят длеко, то и под семьдесят? - это уж я ему немножко льщу. Кк тебе видится, тк и говори.

- Вот. Он-то понимет, - со своей нсмешливой гордостью Крюхин приоснивется, делет пузу. - А между прочим, по годм мне, чтоб ты знл, знешь сколько? Сорок четыре. И когд ты что глзми видишь, имей привычку отвечй смело и ничего не бойся... Это у нс весь род ткой. Понял? Семейственность нш. Н изумление жилистый и выносливый род. Но строобрзный н лицо. Отец, дядья, все дже смолоду кк дубленые и мореные, вообще морщинистые. Это при обыкновенной жизни. Ясно? А при моей?.. Поствь сегодняшний день меня, ткого, кк я есть, и рядом поствь моего родного пожилого ппшу. И что?.. Д он передо мной еще жених!

Кто рзберет, прячет он горечь з пошучивнием, гордится ли впрвду или все это вместе, вперемешку? Может, он и см збыл, с чего нчлось, во что перешло; нверное, решил когд-то держться до конц вот тким молодцом. Д он и есть молодец, мы с ним дружим.

Подют пикп, не из грж, со склд. Место рядом с шофером знято ккими-то громдными бутылями в плетенкх, с зеленой жидкостью. Крюхин бодро приседет, чтоб ухвтиться з ручки носилок, - спин-то у него не гнется, тяжести носит, кжется, легко.

Шофер злобно, опсливо стрется отодвинуть от себя подльше громдную бутыль.

Крюхин ловко здвигет носилки в мшину, потом мы с Евсеевой, низко нгибя головы, влезем по очереди и усживемся н жесткую холодную боковую скмейку.

- Чего ты ее боишься? - спршивет Крюхин шофер, который все теснит в угол от себя бутыль.

- А черт знет, ккой они туд химии нсобчили. Н голове мне у себя их возить, идолов окянных? Еще лопнет по дороге, обольет!..

Конечно, он не упоминл идолов и прочего, тут в ходу совсем другие выржения, но они до того привычные, что их просто не змечешь.

Змечли обртное. Крюхин никогд мтерно не руглся, не зню почему.

- Лопнет, тебя же нсквозь обдезинфекцирует! - нсмешливо ободряет он шофер. - Ни одной воши к тебе пять лет не подступится!

Мы трогемся и н ходу стремся зстегнуть знвеску нд здней дверцей - ндо просунуть в веревочные петли вместо пуговиц продолговтые деревяшки, тогд не будет тк дуть. Мы долго возимся, но ничего не получется: петли оборвны, где сохрнилсь петля, нет деревяшки.

Мы прижимемся друг к другу, потом дже обнимемся для тепл, прячем руки.

Лежщий н носилкх, редко мигя, смотрит в потолок мшины все теми же широко, удивленно рскрытыми глзми.

- Вот кому горя мло, он и холод-то небось не чувствует!

Я толкю Евсееву боком:

- Ты все-тки потише!

- О-о? Д он глухой. Нчисто оглохший.

- Глухие все по губм могут понимть.

- Д что ты? Это которые нстоящие глухие. Которые с детств или вообще двно. А этот в голову контуженный. Он же недвний глухой... Ты рзве не видишь? Его же тут нет, с нми. Он тихий. Ему, может, ккя спокойня кртин сейчс чудится, что его ммк н рукх кчет. Вот увидишь, тк и будет лежть, не понимю, зчем еще тебя со мной послли? Ккое сообржение? Просто сдуру? Тебе кто ехть-то велел? Артмкин? Это сдуру.

- Нет, врч.

- А-... Ну, возможно, ккое сообржение... Ох и холодюг исподнизу здувет...

Мшин медленно бежит з городом, по обледенелому шоссе. Спрв и слев нечистый, кк будто прошлогодний, снег. Был грязня оттепель, потом рзом все схвтило морозом, обледенело, нового снег нет.

Нверное, и прежде много рз бывл ткя погод: небо, рзмытое мутными водянистыми подтекми н серых облкх, но сейчс мне кжется: вот именно ткя погод и должн быть, когд все идет и идет эт войн. Кк-то по всему окружющему видно. Все н месте, все изменилось: люди цепочкой шгют по обочине вдоль длинного зводского збор. Им скользко идти и холодно. Рньше тоже бывло скользко и мороз, и збор был тот же, но сейчс точно нписно н нем во всю длину: в-о-й-н-.

Поселок, бб несет через двор в тзу белье, я дже лиц ее не вижу, но уверен, он бы совсем не тк шл, если б не войн.

Потом нвстречу нм попдются ребятишки, идут из школы. Они вяло пробуют бловться, толкют друг друг, рсктывются по ледяной дорожке, но кк-то сковнно, не по-нстоящему у них получется, точно они и сми знют, что глвное войн, все остльное - это тк, по привычке делется, без нстоящей рдости...

Д тк и есть: я помню эти мест, когд деревья стояли зеленые, густые, теперь кк будто вся рдость опл с деревьев вместе с рзноцветными осенними листьями, всю ее выдуло нчисто, нчисто вымело с улиц и дворов этих поселков, изо всех уголков, тк что нигде не остлось ни листик ее, ни тоненького стебельк...

Когд мы, своротив с шоссе, колыхлись и перевливлись по дороге к Хотунову, нчло совсем уже темнеть.

Проехли под жидкой приветственной ркой бывшего дом отдых, мимо знесенных снегом кчелей, змерзшего пруд и тнцплощдки, утонувшей в сугробх.

Сдли рненого, и нш шофер поехл сдвть бутылки н склд и искть звхоз, который их должен принимть. А мы с Евсеевой отогревемся в уголке н кухне, пьем чй около кипятильник и греем руки о кружки. Собственно, не н кухне, в комнтке, где кипятильник, и мелкие дров для него сложены, и чйники, громдные, выстроенные н полке, шесть штук, смотрят н нс носми. Чйники вычищены и стоят нос в нос - одинково повернутые, - тут у них порядок, по всему видно.

- Сейчс нс отсюд шибнут, - говорит Евсеев, торопливо прихлебывя. - Нчльство ккое-то ужсное появилось.

Судомойки, которые нс сюд пустили, объясняют, кто мы ткие, с кем приехли, мы не слышим, что они объясняют, но все очень понятно, эт стоит не шелохнувшись и слушет. Кк непроницемый, беспристрстный судья перед вынесением приговор. Или кк недобря бб, небольшой и дже вот именно тем особенно и ядовитой, что небольшой влсти.

Хлт н ней - хоть н выствку хлтов, н судомойкх ткие, ккие и бывют, когд вымоешь по двести мисок, двести трелок в смену, д еще и полы в придчу.

- Все рвно посторонние не допускются.

- Слышим, слышим, - хотя говорится это не нм, очень громко отвечет Евсеев.

Мы встли, оствив недопитые кружки со слдким чем.

Все молчт и смотрят, пок мы проходим мимо, через кухню и выходим во двор.

Обходим по снегу вокруг дом, мшины еще нет, и входим снов с прдного подъезд, через террску, где прежде отдыхющие, нверное, игрли в домино или в шшки по вечерм.

- Могли в коридор выйти, ты срзу н мороз, н улицу... Ух, ккя... непокорення! - хмыкет Евсеев.

- Ты бы и пошл в коридор, не н мороз!

- А я хуже тебя?

Мы сидим у тепловтой бтреи отопления в вестибюле - от дверей дует вовсю. Рненых не видно. Они, кжется, все тут ткие, что не рзгуливют по коридорм.

Проходит ккя-то женщин в медицинском хлте. Вот ткой я почему-то и предствлял себе сестру по фмилии Португлов.

- Вы не Португлов? - спршивю я.

- Нет, - он остнвливется с удивлением. - Почему вы подумли? А вм нужн Португлов?

Я ей объясняю, что просил нш глвврч, он пожимет плечми:

- Понимете, вы поздно уж очень приехли, он ушл с дежурств.

- Когд же у вс дежурств кончются? Не с утр?

- Д, конечно. Дежурство у нее сегодня утром кончилось, ушл он совсем недвно, перед ужином, бывет всякое...

Он не уходит, хмурится, что-то неясно припоминя, неуверенно предлгет:

- Я не зню, прво, про кого тм рзговор был, и нсчет фмилии ничего не слышл. Если хотите, пойдемте со мной, я вм могу покзть.

- Иди, иди, - говорит Евсеев. - Рз он тебя просил. А мы подождем, я его не пущу, черт, без тебя уехть.

Мы поднимемся по лестницм, входим в ккой-то удивительно тихий и безлюдный, будто и, нежилой вовсе, коридор.

Пол блестит, пхнет дезинфекцией, тк вовсе не похоже н нш обыкновенный госпитль - двери зкрыты, никто не бродит по коридору, и очень уж тихо.

Входим в ккую-то комнтку, узенькую, в одно окно, вместо стен спрв и слев стеклянные перегородки в мелких переплетх, зкрытые одинковыми стрыми плктми, - видно, от дом отдых остлись: яркое солнце, пышня зелень, веселя девушк прыгет з мячом, смеется прень в мйке, и все повторяется, прыгет девушк з мячом, прень смеется, и опять все снчл.

Женщин отгибет угол одного плкт.

- Ну вот, поглядите н этого, у смой перегородки.

Через стекло я вижу койку, лежщего н спине человек.

- Плохо видно, темно.

- Сейчс зжгут. Вы не спешите... Вы волнуетесь?

- Нет, что вы, просто видно невжно... Я ничего не думю.

- Погодите. Вот ему несут ужин, сейчс увидите.

Я вижу, кк з стеклянной перегородкой зжигется новя лмпочк, входит няня с подносом, н котором только одн миск, одн кружк и хлеб.

Он присживется н крй постели, и когд сетк под ней прогибется, белое лицо лежщего, похожее мертвой неподвижностью н слепок, н мску, ккие снимют с великих людей н пмять, только стрнно видеть ткую мску, хмурую, курносую, с отсутствием осмысленного выржения, ккое дже у спящего не бывет, вдруг угрюмо оживляется: из-под одеял выползет худя рук.

Няня его нчинет кормить, он, кк мленький, который хочет и не умеет "см", цепляется з ее руку, когд он несет ложку ему ко рту, и зрнее широко открывет рот.

- Нет, - говорю я. - Нет! А что вы тк смотрите? Не видл я его, в жизни не видл.

- Я рзве смотрю? - удивляется сестр. - Хотя, может, првд. Вы думете, не бывет, что тк вот посмотрят и откзывются? Бывет.

- От своих?

- Бывет все н свете. У-у, кк еще бывет!

- Вот этого зню, - говорю я.

- О?

- Мы его к вм привезли сегодня! Вы только одеяло сменили, одеяло не нше.

- Д, это сегодняшний... Жлко, вы тк поздно приехли, про кого же это Ттьян звонил?

- Кто это Ттьян?

- Сестр Португлов, вы же ее спршивли.

Мы выходим в коридор, спускемся в вестибюль опять. Еще издли слышно, кк Евсеев ругется с ншим шофером, который рвется ехть домой. Окзывется, девушк, которую просили сходить з Португловой, не зстл ее дом, и теперь шофер бунтует, не желет больше ждть.

- Ах, дом ее нет? - удивляется сестр, которя водил меня нверх. Знчит, он и не уходил никуд. Где-нибудь здесь.

Вот отсюд, с этой минуты, я вдруг плохо помню, что было, то есть все помню, но путю, что после чего. Нверное, кто-то ншел Портутлову и это он меня повел, я опять шл, куд меня вели, и через перегородку с мелкими стеклми увидел, узнл н подушке лицо, родное лицо моего мльчик, постревшее для других, но для меня только устлое, змученное лицо мльчик, моего Вли, Вфельки.

Португлов стоит и ждет, я не зню, что скзть, он все ждет, пок я нконец нберу столько воздух, что смогу выговорить:

- Мой.

- Точно?.. Ну, вижу, вижу... Почему же вы, однко, скзли, что у вших детей другя фмилия?

- Это првд. Нверное, я с ум сошл... Зтмение. У него-то... У него же одного из всех фмилия моя... Тверской, д.

- Что же он, не родной? У вс что, не все родные?

- Все, и он родной, я же говорю, мой.

- У нс кое-ккие днные были: Тверской. А что ткое Тверской? Фмилия? Или тк кто-то вспомнил, что был тверской прень!..

Сиделк присживется к нему и нчинет кормить, но лицо у него остется неподвижным, змкнутым. Он привычно, ложкой слегк рзжимет ему зубы, и он слбо сопротивляется, с отврщением, нехотя проглтывет жидкую кшу и опять сжимет зубы, до следующей ложки.

Португлов ждет, потом смотрит мне в лицо и еще рз спршивет:

- Ну?

- Мой же, мой! - повторяю я. - Что вы еще спршивете? Можно мне к нему?

- Фмилия его, знчит, Тверской действительно? Спешить, к сожлению, вм нечего. Еще все увидите. Снчл пойдемте со мной.

Опять он меня куд-то ведет, приводит в комнту, зжигет нстольную лмпу.

- Вы писть сми сейчс сможете?

- Что писть?.. А что с ним?

- Вм все объяснит врч. Пишите, что опознли, и все его днные. Можете?

- Говорите. Я могу.

- Я только позвоню врчу. Знчит, фмилия? У нс кмень с души - ведь он неопозннный: мло их, рязнских, тверских и всяких...

- А он см не говорит?.. Он... - я все хотел, никк не могл здть этот вопрос. - Он... не слышит, глз?

- Контузия, д и потеря зрения в результте контузии... Нет, я не вм, Григорий Михйлович... Говорит Португлов, вы можете предствить, тут опознли ншего последнего, нсчет кого мы сегодня звонили, действительно Тверской, и отысклсь мть... Он тут у вшего кбинет сидит, пишет... Хорошо, конечно, подождет... - вешет трубку.

- Он просит подождть, сюд идет... А вы лист весь испортили, погодите, я вм другой дм. Вот. Вы же в госпитле рботете, пор привыкнуть. Глз у него целы, контузия, это чсто восстнвливется. Чстично или совсем... Но нше положение - лежит, не говорит, не слышит и слепой. Его вывезли н смолете из пртизнского рйон - с ним одн зписк был. Вообще немножко згдочный, потому что слух-то вроде у него есть, но слов до сознния не доходят, смысл... Что же вы с бумгой делете? Опять испортили, всю зкпли. Все-тки он живой, его лечить будут, вы подумйте, скольким хуже бывет?

- А потом мне его отддут?

- Подлечт же его у нс сперв. Вы его возьмете? Условия у вс есть?

- Ккие условия? Все есть... Чего еще?.. Конечно, хоть сейчс возьму. Кк отддут. Кровть есть, комнт. Чего еще?

- Прекртите это! - слышу я голос. - Я скзл!

Военврч входит стремительно, тк что рспхнутый хлт рзвевется н нем, кк плщ. Он тут ккой-то глвный, по голосу срзу слышно: покзлось, что он рявкнул н человек, который тк и отскочил обртно з дверь. А ведь он вполголос скзл. Дже тише, чем обычно рзговривют дв человек, сидя рядом з столом.

- Ну, что тут? - Он говорил все тк же влстно и быстро, вполголос.

- Вот он зявляет, что опознет. Что является мтерью этого...

- Зню которого. Тк это вы? Знчит, вы его видели?

- Через стекло только. А мне к нему вы рзрешите?

- Вы знете, что он не видит и не слышит?

- Скзли вот... А это... нвсегд?

- Мы же тут лечим, ничего не бывет нвсегд, кроме смерти.

- Но жить-то он будет?

- Д, отчего же ему не жить. Вполне.

- Слв богу... И тогд вы его мне отддите?

Врч оборчивется к Португловой:

- Зявляет, что является... Вы что, сми не видите, что мть? А не "является"...

- Строверцев тоже был мть, - обиженно, глядя в сторону, говорит Португлов.

- Стерв, не мть.

- Не одн он. А эт...

- Стерв, не жен!

- А можно мне сейчс к нему, , товрищ военврч?

- Сейчс мы пойдем вместе. Сперв только выслушйте, что я вм скжу... Бросьте вы эту писнину, вы меня слушйте. Его доствили после врии смолет в тком состоянии. Собственно, ккя тм врия, их сбили при перелете линии фронт, с ккого-то пртизнского пятчк летели. Нши дже видели, кк пдл и горел смолет. Но н нем ожоги несущественные были. Ему повезло... его нши подобрли - вот в тком состоянии. Больше никого.

В кком он состоянии был до врии? Он был збинтовн, зживющие рны, - знчит, его перепрвляли н Большую землю рненым. Легких не перепрвляют, кк вы понимете.

При нем ншли зписку крндшом: "Тверской, по предположению". Он кем был?

- Я нписл. Истребитель, летчик.

- Д, д... Весьм возможно. Тк вот что, идемте, если хотите, но не ждите ничего хорошего, вообще ничего не ждите, хорошо? Слуховой ппрт у него кк бы действует, то есть он может действовть, но в созннии он не облекется в определенную форму, слышит, но не понимет, что ли... Между сигнлом и созннием - зслонк, - это не то что просто весь ппрт сломн... Мы будем, конечно, принимть свои меры. Вы мою мысль понимете? Нпример, и с глзми - если их нет, то и суд нет. А когд они целы, но не видят, тут поле деятельности для нс не зкрыто...

Мы проходим через вестибюль, и Евсеев кидется мне нперерез. Не с рдостью, с ужсом.

- Ты что, неужели тут сын ншл? Ой, судьб ккя. Ккой, ккой он? Безндежный? Ой... Родной сын?

- Это еще кто? - быстро проходя мимо, отмхивется военврч. - Не мешйтесь... Ведите себя спокойно, я вм скжу, когд можно будет подойти.

Плт мленькя, н четыре койки, прохлдно, шипит в тишине отопление. Очень уж тихие все четверо, что тут лежт. З черными окнми н морозе голые сучья, освещенные лмпой из комнты.

Военврч, обе сестры и няня, собирвшя миски после ужин, рзговривют тк, будто никого, кроме них, в плте нет.

Португлов по знку врч откидывет одеяло, оголяет живот одному. Врч подсживется н койку. Нжимет рукой н живот, мнет потихоньку, сосредоточенно-вдумчиво глядя в сторону:

- Этого готовить н оперцию...

Лежит с зкрытыми глзми, морщится, слегк мычит, когд двят н живот, когд говорят про оперцию, это его кк будто не ксется. А вот когд его снов прикрыли, опять - ксется, это он чувствует.

Среди громких рзговоров, пок они переходят от одной койки к другой, я стою, смотрю в лицо сыну, моему последнему сыну, и все крепче зжимю рот лдонью. Лицо безжизненное, тупое, дже стршнее - отключенное от того, что здесь, вокруг него. Точно он в кком-то другом месте... Может быть, это теперь только я тк думю? Скорей всего, только теперь. Потому что тк оно и было н смом деле тогд - он и был в другом месте, совсем другом, ужсном, но узнл я это после.

Военврч подходит энергичной походкой, влстно берет Влю з руку, стоя слушет пульс, но его отзывют, он быстро отклдывет руку от себя, и он тк и остется, неудобно, нелепо повернутя лдонью вверх, лежть поперек груди, кк неживя.

- Ну что? Может, пойдемте отсюд?

Португлов трогет меня з локоть, я все жду, когд врч мне рзрешит подойти, все боюсь что-нибудь испортить, не зню что.

- Можно мне подойти ему руку попрвить? - спршивю я, еле рзжв лдонь н губх.

- Подойдите, подойдите, - говорит врч. - Я сейчс подойду тоже.

Рук, для меня неожиднно тепля, стршно худя, но тяжеля, я бережно поворчивю, клду ее лдонью книзу, прижимюсь к ней щекой и целую и, ств н колени у койки, глжу ее своей щекой, кжется, мокрой щекой.

- Ну вот, ншли... - говорит доктор очень неопределенным, совершенно неслужебным тоном и не торопит меня, хотя я мешю ему, не отпускю руку, которя ему нужн прощупть пульс.

- Ншл... Мне можно теперь к нему приходить?

И тут я слышу испугнный, торопливый голос, почти крик Португловой, он говорит что-то вроде: "Ой, товрищ доктор, что это ткое? Вы посмотрите. Лицо... лицо, поскорей!"

Я вскидывюсь, выпрямляюсь, и мы, нверное все, кто есть в комнте, смотрим ему в лицо, с которым происходит что-то пугющее. Если бы это неподвижное лицо было покрыто известью и вдруг зстывшя корк стл лопться у нс н глзх, рссыпясь в куски, - вот тк бы это выглядело.

Его глз слепы, но лицо - стло видеть, это невозможно по-другому скзть, все оно оживло у нс н глзх: лоб, зтрепетвшие веки невидящих глз, углы рт, склдки кожи, он глотл воздух, кк твердые комки, с нпряжением, с трудом, у него перектывлся кдык, он зкшлялся коротко, грубо, хрипло, промычл невнятно и вдруг легко и прерывисто, ясным детским голосом очень тонко выговорил: "М-м... м" - и протянутыми в воздух рукми потянулся, стл шрить и схвтился з меня...

- Мм, где я? - Он, вцепившись, не отпускет меня, кк будто боится, что я вырвусь, и повторяет: - Мм, мы где? Где я сейчс?

И тут я совсем ничего не могу вспоминть подряд. Уже не могу теперь не знть того, что узнл потом. Не могу вспомнить, что думл, кк было, когд я только без пмяти его обнимл, еще не зня. Ничего не зня, кк зню теперь. Все, что он рсскзл мне потом.

"...Все обыкновенно тк было н эродроме в тот день. Мы позвтркли, я вышел во двор покурить, воздух до того свежий, ясный, осень только нчинется - кое-где понемножку желтеет, тк все еще зелено.

Прохоров Женя мне говорит:

- Ккой воздух, чисто для згородных экскурсий! Прозрчность до чего!

- Д, - говорю, - очень подходящий для экскурсий. И особенно для прицельной бомбежки!

Смеется:

- Кто про что, зяц все про морковку. Н-к возьми пчку - попробуй сигреты трофейные, нм пехот прислл целый ящик. З нш подвиг.

- З ккой?

- А прошлую пятницу. Збыл? Им очень понрвилось, кк мы перехвтили тех... ну, которые их бомбить нчли. Пехот этого не любит.

Я попробовл сигрету, дже зкшлялся, очень пршивя.

- Нет, ты не бросй! - говорит Женя. - Сперв противно, немножко втянешься, терпеть можно.

Ну, я потянул, потянул и все-тки бросил:

- Пускй ее Гитлер курит!

Вот и все... Нет, еще подвльщиц ншей столовой Ндя, симптичня, выходит и мне говорит:

- Что ж вы поросенк н столе бросили? Не совестно? - и подет мне поросенк. Это он мне н счстье подрил, я его н столе збыл. Поросенок мягкий, втный, что ли, ткой розовый, с мизинец величиной. Я извинился и клду его в крмн. Ну и все. Еще в воздухе, когд мы круг делли, я глянул вниз: лес, желтеет, кое-где крсное рдеет, сверху крсиво.

И дльше все было одинково, кк всегд. Не тк все склдно и ловко, кк рисуется приезжему корреспонденту в штбе дивизии, ну и не тк ужсно и стршно, кк другим кжется. Все сколько рз уже бывло. Возврщлись домой, бомбрдировщики, которых мы прикрывли, и трое истребителей: Прохоров Женя, я и еще Прохоров Альберт, дв Прохоровых было, только они не бртья, не родственники, просто вместе летли, и вот мы видим: высккивют из облков истребители фшистские. Стрются к бомбрдировщикм добрться. Мы, конечно, ввязлись с ними в бой. Я одного выбрл, иду в лоб, однко он тоже в лоб и никк не думет отворчивть. Вот черт, упрямый. Я открыл огонь в подходящий момент, не поторопился, дже уверен, что хорошо, прямо чувствую, что не мимо. Все кк со мной уже бывло, и вдруг что-то ткое, чего никогд не было. Что ткое?.. Видимость пропл, и я будто нырнул куд-то. Ну, думю, все - сбили, вроде будто и нет. Но почему-то и видимости нет. Мотор рботет, и я, к удивлению, лечу! Со лб течет что-то, зливет глз. Аг, думю, это где-нибудь голову здело, злило глз. И вот перчткой протирю глз, протирю, ничего не понимю, все н месте, только мне кк-то немножко рвнодушно все, вроде сквозь сон. Но в общем-то понятно, что я ничего не вижу, лечу, куд см идет мшин. И дже не зню, в ккую сторону - к фронту, или вдоль линии, или вообще прямо в Гермнию. Длеко тк не долетишь, конечно. Потом и мотор нчинет двть перебои, и я нхожусь, может быть, нд облкми, и ндо мной сияет чистое небо, я может быть, уже иду н бреющем и сейчс в ккой-нибудь пригорок врежусь.

Сижу, сцепив зубы, и жду. Перебои все хуже. Нет, уж ккие тм облк, с ткими перебоями мы провливемся нчисто, сейчс все! Слышу ккой-то посвист, треск, толчок, удр! Мотор уже не слышно, меня нклонило н один бок, покчнуло н другой, и все. Это мы по верхушкм лес резнули. Я жду удр, нет удр. Зстряли мы где-то н деревьях. Ведь это ндо!

В голове у меня муть и глупя мысль: й д поросенок, все-тки помог, знчит! А больше ничего умного в голове нет, дже не помню - ремни я отстегивл или нет. Может, я вывлился из кбины, потому что чувствовл, кк лицу горячо делется, слышл, кк потрескивет огонь, мшин горит и ветки кругом горят, хвойный дым. Горелой хвоей пхнет, слышу, и больше ничего...

Меня вроде вовсе не было, и времени не было, ничего не было, и вот понемногу чувствую, что я где-то есть. Дышу, могу пльцми пошевелить, только ничего не вижу, и в голове гул ткой, будто в ней мощный мотор рботет, и дже голову трясет от его рботы.

Понемногу я сообржю дже, что сижу и меня под мышки поддерживют, чтоб я не свлился, и что-то мне н ухо кричт, спршивют, у меня мотор рботет, я плохо рзбирю, что мне говорят, и стрюсь, стрюсь рзобрть, потому что сообржю, что тут все решется - где я? Куд попл? Весь вопрос жизни, ну, это ясно кждому... И вдруг до меня доходит: русские! По-русски меня спршивют, вот ккое счстье! К своим попл.

Я шевелил губми, нверное, и слышу, тот же голос мне говорит: "Ну н, бери, пей! Ты что, окосел, не видишь?.. Я ж тебе дю!" Немного погодя, чувствую, мне тычут к губм ккую-то жестянку, я взял ее тогд в обо руки, одной мне не удержть было, отпил немного, и в это время тот же голос хмыкет и произносит по-немецки что-то коротко, что - я не понимю, д и не слышу почти, только что-то по-немецки. Доклдывет, и не доклдывет, просто, по всей дисциплине, коротко, четко, почтительно. И вот это передо мной кк н кртинке все нрисовли. Все мне стло ясно.

Я молчу, ничего не отвечю, нчинется допрос по всей форме: кто? ккой чсти? сколько мшин? где эродром? А я, идиот несчстный, чуть у них попить не просил, ? Это одно счстье, что они не зметили рньше, что я слепой! Это повезло.

Толкет меня, орет ккой-то дурк, думю: ты ори, ндрывйся, мне-то тебя еле слышно, во мне мотор стучит. Потом пистолетом в меня тыкли. Придвят к виску и держт, долго. До того, что ствол холодный дже согреется.

Сперв в животе что-то нпрягется, ждешь, вот сейчс бхнет, и все!.. А когд долго это потянулось, я потерял эту ндежду, думю, нет, не зстрелит меня, срзу бы могли, теперь что-нибудь другое будет, похуже.

Тк и вышло - этот рзговорщик-то русский н прощнье мне безо всякого смысл, просто от себя лично, со злости, кк дст по зубм, и тут же меня куд-то поволокли. Пускй тщт, думю, ногми я рди вс двигть не стну. Куд-то привезли, протщили через порог - в дом ккой-то, знчит, опять посдили н лвку и держт, чтоб я не свлился кк куль. Кто-то мне тут глз промыл. Рук грубя, но, чувствую, умеля, ккой-нибудь медик ихний.

Потом пльцми мне веки рстопырил, ощупл. Щелк! Зжиглкой у меня водит перед глзми - я тепло чувствую, и бензин горит - по зпху слышу.

Волосы н голове стли выстригть, ккой-то дезинфекцией промывть, потом чем-то острым ковыряли - боль ткя, мне кжется, дырк, нверное, у меня в полчереп, - и вдруг рзом потерял я сознние. Хотя это смое неподходящее к этому случю выржение: "потерял"! Будто держлся, держлся, х, д и выронил! А тут ноборот: избвился я от сознния, освободился, кк от проклятия, но, к сожлению, вернулось-тки оно ко мне, окянное, через сколько-то времени вернулось! И опять я с тоской сообржю, кто я и где я.

Кругом тишин, прелой сырой соломой пхнет, нвозом. Подо мной солом тепля, вокруг холодня, - знчит, я двно н ней уже вляюсь. Зпхи деревенские, но до того тишин! Не то что просто тишин, еще и воздух ночной, чувствуется - хорошей ночью пхнет. Клитк зскрипел, прошли невдлеке солдты, куд-то мимо, переговривются по-своему, по-немецки. По мягкому шги глухие, н кмнях, где змощено, слышно - солдтские подковнные споги. Пошркли, обтиря подошвы, звякнули - это втомты когд снимли, кольц н ремнях, нверное. Зговорили - один подвыпивши, болтет, другой н него вроде шикнет и см смеется. Зхлопнулсь дверь з ними. Опять тишин: от ветр сухя трв трется о стенку снружи чертополох ли, вообще бурьян ккой-то. Солом нчинет сильно шуршть, ко мне ккой-то человек подктывется, шрит рукой, прижимется ко мне, к смому уху дже, шепчет, дышит:

- А тебя они били? - Я молчу и молчу, он горячо тк шепчет: - А меня ух били! Д теперь тк и тк рсстрел, что тебе, что мне. А в погребе четверо нших зперты, до утр... Ты двигться можешь? Что молчишь-то, струсил?.. Ну молчи, черт с тобой, я один попробую...

Мне слышно, что он осторожно, быстро нчинет копть чем-то. Стенк деревяння подргивет, рзвороченным нвозом сильно потянуло, потом сырой землей. Копет не н шутку человек, по дыхнию слышно. Змрет, прислушется и опять берется з свое.

Пьяные голос зспорили недлеко, он все бросил, опять ко мне подктился, привлился.

- Пьянствуете, сволочи!.. Кбы все знли, что я зню, тк шнпс бы н землю вылили, дьяволы! Они знешь чего боятся? Нервничют, ожидют ншего нступления, и вот им прощупть до зрезу - н кком учстке что сосредоточивют и все ткое! Ого, д они, никк, тебе голову перевязли? Он, прищелкивя языком, ощупл меня... - Ц-ц-ц!.. Дело плохо - это они тебя берегут, ндеются из тебя что-нибудь выпытть!.. Тебя зпросто не рсстреляют, нет... Ты см покопть-то немножко не можешь? У меня руки устли... Доски тм подгнивши, вдруг д выберемся... коли подстрелят тк с ходу! Все-тки лучше... Ну лежи, не отвечй, я без тебя... Пес с тобой. Мы тких повидли: в строю - грудь колесом, от своих отбился - в одиночку и руки по швм... Вляйся тут...

И он опять копет, отчянно, слышу, с хрипом дже, я лежу, сердце колотится, думю, вдруг првд? А вдруг обмн?

Н дворе опять клитк проскрипел... туд... обртно, громко згорлнили, кто-то входил, и тут доск хрустнул, он удчно момент выбрл. Д, слышно, гниля доск, кк всегд в том месте, где он не н воздухе, не в земле, тк, присыпн землей н четверть.

- Протиснусь, пожлуй, - шепчет, - только отдышусь. Протиснусь, был не был! Я тут кругом все зню, мне бы только через огород, тм по ручью вброд и до смого лесу! А уж тм свое црство... Ф-фу, вот никк не отдышусь... Прощй, брток. Живи до утр. А мне до некоторой степени пожить тоже охот! Счстливо оствться...

Опять он копет, возится, ругется сквозь зубы, шепотом:

- Стн, и гвоздь откуд-то!.. Никк ведь не протиснешься!

Это я все слышу и думю: вдруг я это лежу тким подлецом, не помогю товрищу, он ндрывется, стремится вырвться? Нет у меня сил все лежть д прислушивться.

Я приподнялся и кое-кк пополз, пок прямо в него не ткнулся, и он вклдывет мне в руку обломок косы, и я рукой ощупывю подкопнный лз, сообржю, откуд лучше копнуть. Силы у меня в рукх совсем мло, но я нпрягюсь, выгребю землю.

- Потише ты, - он говорит, - вон уже фонрь во дворе видть, ндо выглянуть, что тм у них творится.

- А я не вижу ничего. Я, кжись, ослеп нчисто.

- Неужто совсем? Ну и ну!.. Кк же ты со мной пойдешь?

- Куд мне идти? Никуд не уйду. Это я тебе копл, иди см, - и отодвигюсь, дю ему место и слышу, кк он протискивется толчкми, с усилием, и никк не пролезет мимо меня в этот подкопнный лз, и уже спогми по земле скребет, оттлкивется, и я ему плечо подствляю для упор - и чувствую, весь он ушел нружу. Ухо мне ободрл кблуком, я лежу зтив дыхние и жду - уйдет ли, нет ли? Кждя минут проходит, и мне н сердце з него все легче, уже отполз, нверное... может, до огрды добрлся, и тк я з него рдуюсь: ох, думю, он, может, уже в огородх! И вдруг он снружи опять ко мне в срй головой просунулся: "Вылезй! шипит. - Вылезй, я тебя выведу. З руку поведу, вылезй живей, может, и уйдем!"

Вот ккой прень, обртно з мной возвртился, з слепым.

Вытиснулся я, куд - см не зню. Слышу: вствй! Я поднялся кое-кк н ноги - ничего, окзывется, стою. И он хвтет меня сейчс же з руку и тщит. То он шепнет, и мы к стенке прижмемся, змрем, дышть боимся, то он меня толкнет, и мы ничком н землю повлимся, то побежим вслепую, споткнемся д о рзгон сми попдем. И нконец я чувствую н ощупь, земля рыхля и пхнет ботвой кртофельной, укропом, - знчит, мы н огородх, до огородов добрлись.

Перешли речонку ккую-то вброд, держсь рук з руку, и по ровному полю шли долго, сворчивли туд-сюд, мелкие елочки стли веткми цепляться. И вот он идет все тише и остнвливется совсем: кжется, говорит, пришли... стой, то кк бы свои не пристрелили. Ночной птичкой подет условный сигнл - плчевным птичьим голоском посвистывет протяжно и тоненько. И мы стоим, ждем, ждем...

И нконец отвечет ткя же птичк издли.

Мой спситель дут перевел, будто из-под воды вынырнул.

- Фф-у... Нши. Теперь все в норме... Это уж пртизны, точно. - И првд, шуршт шги по трве, трещт по сухим веточкм.

- Кто ткие? - спршивют издли чисто по-русски.

- Свои, свои!

- Что з свои! Проль двй.

- Тгнк!

Слышу, подходят ближе.

- Д это Митьк Телягин, никк? Удрл?.. Ну... ну, молодец, с собой кого привел?

- Летчик, нш, он, понимешь, сейчс слепой вроде.

- А тебе кто скзл, что летчик?

- Тьфу ты... Смолет двеч в лес врезлся, не видли, что ли?

- А ты, знчит, его вытщил и к нм привел? А нм причудилось, будто того немцы тщили.

- Д... кжись, это он и должен быть. Д говорю, ведь он слепой.

- Видли мы и слепых, и косых. Рсшифровывли!.. А ты, дурень, в лес ведешь з руку, кого - не знешь! З это знешь что полгется?

- Д, бртцы, свой же прень, что вы... Ну, срзу же можно определить.

- Что он см-то молчит? По-русски плохо выучился? Ты погоди з него рзглгольствовть... Ну-к, летчик-пулеметчик, кто ты ткой есть? Только не крути кривду, рзом двй. У нс время н учете!

- Он все верно скзл, - отвечю.

- Проверим. Кк звть?

- Тверской.

- Ну, дльше, ккой чсти, кк комндир фмилия, мы проверим, не беспокойся.

Голос бсистый, злой, влстный. А с чего ему добрым быть - пртизны. Они живут кругом кртелями окружены, я все рдостно усмехюсь и отвечю ему терпеливо, мне дже его злоб приятн - тким, думю, тут им и ндо быть, тких голыми рукми не возьмут! Они переругивются с моим товрищем, тот меня зщищет, мне их обоих обнять хочется - свои же, свои, это понять ндо, и язык ткой хороший, хотя и со всякой ругнью, д это-то нплевть.

Однко болтть я с ними не стл, говорю, чтоб вели к комндиру ихнему, тм поговорим, не тут, н лесной опушке.

Они сперв поспорили, потом зшептлись, лдно, говорят, пошли, опять дют мне руку, идем, впрво, влево сворчивем, в смую чщобу, в глубь лес меня уводят и уже идут не тясь, - знчит, тут они полные хозяев. По дощтому мосточку через ручеек или речонку переходим, и привели. Мне слышно: кругом люди стоят, один шевельнулся, другой кшлянул в кулк, н меня уствились, нверное, и я предствляю себе - тут ккя-то лесня полян, землянки, знчит.

Руку мою бросили, и я стою и жду, когд позовут комндир и я ему все четко объясню.

Стою, будто н ккой-то вышке, очень высокой, с зкрытыми глзми, и дощечк подо мной узенькя, и меня уже поштывть нчинет, и именно тут слышу звук, ужснее ккого для меня в то время и быть не могло: зскрипел клитк, отворилсь, зскрипел, пристукнул, зтворилсь, и звук этот я ни с чем не спутю: я его будто целый год слыхл, пок влялся в сре н соломе. Н всю жизнь зпомнил. Привели меня в ккурт в тот двор, откуд вывели! Кругом, знчит, поводили и обртно привели.

- Ну вот, брток, - говорит мне мой сволочь-спситель, - ты н месте. Требовл комндир - комндир отряд перед тобой! Отвечй...

И тут от этой невыносимой подлости я сошел с ум: кинулся прямо н этот голос, схвтил кого-то и стл рвть его и душить, меня бьют, я всех рву, вслепую, кого могу достть. Безусловно, я тогд был бешеный, потому что был же я очень ослбевший, и все это вслепую, они-то видят, куд бить, но все рвно получилсь свлк - меня кто-то спогом, я в ногу вцепился и его к себе рву, и тот весь н меня рушится, и они никк меня из-под него не могут окончтельно достть, удивительно дже, сколько возились.

Потом меня одолели, и было все, кк бывет, - одинково: допршивли, повязку с головы сорвли, все вообще срывли и по голове били, сперв осторожно тыкли, боялись вовсе убить, потом рзошлись и потеряли всякую осторожность.

Я мертво молчу, но одного боюсь ужсно - вдруг, очутившись без пмяти, я что-нибудь проболтю в бреду. И вот, к примеру, они меня спршивют, сколько кких мшин, и я, предположим, зню: истребителей двдцть один, я себе внушю, что восемь, восемь, восемь, см себя путю. Когд прибыло пополнение? Я зню, что позвчер, себе твержу - весной, весной, предствляю себе весну. И зню рощу с овргми, где нши тнки сосредоточивются, и я ее стирю из пмяти - нету ткой рощи, хотя я ее с воздух видел. Нету! И он стрется, и делется пустое место, потом дже озеро зливет это место, и я говорю себе: д, озеро тм, озеро!.. И уже см путю, где првд...

Воскресю к жизни в полной тишине, ну и во тьме, конечно, добили они, что оглохнул нконец. Очень мне холодно, я трясусь от холод. Вляюсь я н мокром в одном белье, меня еще кто-то трясет и теребит, что с меня взять? Я не вш, я ушел...

Я и вспомнить не смогу, дже если зхочу теперь. А кто зхочет вспоминть? Одного рз хвтит, не то что опять вспоминть. Почему-то я не умер, похоже, меня куд-то тщили, переклдывли. Зубы рзжимли. Льют воду, глотю. Не я, горло глотет, чтоб не зхлебнуться. И это тк долго было...

И вот я покчивюсь где-то между небом и землей и вдруг с изумлением, кк сквозь сон, нчиню рсслышивть слбый звук, и он все громче, быстро нрстет, потом прямо гремит - непонятный своей громкостью, и долго спустя я сообржю, что это кпли, дождевые кпли кпют в воду, в лужицу, и после глухоты и тишины этот вернувшийся звук мне покзлся ткой, будто брбны бухют.

Потом я нормльно стл понимть все н слух. Но я уж нчл молчть, ни з что не покзывю, что слышу, они, эти, кто вокруг, не то верят, не то нет - свою тянут ккую-то линию. Я не рссуждл, что они тм зтеяли, мне сперв и думть-то связно не удвлось. Было во мне только одно: молчть. Молчть до смерти.

Кормит меня ккя-то, по голосу вроде струшк, ведьм слщвя, подколодня. В рот мне кшу сует и все приговривет, и все чисто по-русски, с фльшью, вроде бы бюкет. И между делом проклинет фшистов, совсем дже не к месту, среди рзных прискзок д причитний вствит. Язык-то русский, д я-то его хуже всех и боюсь. Молчу.

Ккие-то приходят, про меня все рсспршивют, не говорил ли чего? И фмилию мою знют. Откуд же? А тк, по рзговору, они вроде пртизнские дел обсуждют.

Я молчу.

Другой рз эти же приходят, слышу, кк дверь отворилсь и н меня морозным воздухом пхнуло, со снег, - знчит, уже крепкя зим.

И меня тк это добродушно, тк ловко рсспршивть стли. Рз уж зимой зпхло, меня сомнение берет - что же из меня они выпытть хотят? Кк будто все всякое знчение потеряло. А ведь что-нибудь, знчит, для ихней пользы нужно, рз они меня кормят. И струху ко мне подсдили.

Один присел и стл зкуривть. А втомт около меня прислонил, у смой моей руки. Я медленно, медленно, кк букшк ползет, пльцми повел потихонечку и ощупл. Точно. Автомт немецкий. И тут во мне тк и вспыхнуло: зкурил он с шиком от зжиглки. Не скручивя смокрутку, готовую сигрету, и зпх этой сигреты я зпомнил: немецкя сигрет, зню, пробовл.

Я и тк молчл. А тут уж я кк мертвую здвижку з собой здвинул. Нвсегд.

Я дже во сне молчл. Приснится мне, что я сейчс зговорю сонным рзговором, и я от стрх, от тревоги просыпюсь. Я во сне всегд помнил свое глвное: молчть. Тут уж не в военной тйне ккой-нибудь дело стло, тк: ответ з всю подлость, з все, з все, одно у меня оружие бороться молчть. Я никому, ни в чем ни н сколько не мог верить. Кк-то музыку потом услышл, я и музыке не верю - это он меня усыпить, успокоить хочет, сволочь, игрй, я тебя все рвно кк не слушю.

Потом мне стло кзться, что впрвду рзучился говорить, я стл вспоминть слов про себя... стл стрться думть по порядку - нпрвлять свою мысль, куд мне хочется, потому что без порядк с ум сойдешь. Кто я? Солдт, летчик. Тк. Но я списн, кк моя мшин, что сгорел в лесу. Но я дв с половиной смолет сбил - один вдвоем с Альбертом. Это точно... Нет, последний-то тоже не ушел, упрямый этот черт, который тк и не отвернул, одинково со мной упрямый!..

Это все тк, и теперь я кк в отпуске. В вечном отпуске, бессрочном. Молчу.

Кому я теперь нужен? Что мне остлось? Кто тут сейчс со мной? Кто со мной в темноте? Н чужой койке, среди вргов и всяких этих предтелей, кто со мной в постоянном ожиднии еще худшего? Ведь не зря меня держт. Нет. Что-то еще будет!

И вот я нчл рзбирться: кто я и что во мне есть. Ббку вспомнил. Не хочу ббку. Беспризорщину - не хочу, д и смзлось это все во мне, точно во сне снилось: чумзые ребят, одичлые, гремучие тормозные площдки и буфер, ккие-то подвлы, чужие огороды, сфльтовые котлы, вшивые вокзлы - не ндо мне этого.

И вот, стрнно кк-то, не подряд, скорее от конц к нчлу, стло мне вспоминться, кк это мы жили тк хорошо, семьей, Борю вдруг вспомню, кк он чертил и рзрисовывл, кк всегд, ккой-то невообрзимый будущий дом, где все будут жить среди ткой крсоты и удобств, что все будут счстливы и никто не будет ссориться. А когд он вышел из комнты, Ктя пририсовл чертенк н трубе, сидит, йогми болтет, и Боря возмутился, покрснел, и они передрлись н дивне, вернее, он ее здорово отшлепл, он оцрпл ему ухо и см рзревелсь, просто ужс, и Боря для ее утешения к своему дому пририсовл повсюду всяких чертенят и мртышек, уродцев - очень смешных, и они кк будто высовывются из окон, тнцуют н крыше и вообще по всему дому вляют дурк. И Боря подсовывл рисунок Кте под нос, он от обиды оттлкивет его, хлюпет рспухлым носом, мельком взглянет и уже рссмеивется, и опять отворчивется плкть, но кк следует уже не получется, и он см ужсется и смеется: "Идиотик, ты же теперь весь чертежик испортил!"

И я рдуюсь, что они помирились, но глвное - я их люблю обоих, я дже тогд знл, что люблю! И тут входит мм и просто зовет пить чй, и это почему-то до того хорошо! Мы сидим все з столом, слев Ктя, сбоку з углом стол Боря, у меня свое кресло, низенькое, продвленное - мое, потому что я смый здоровенный, Ктя сидит н Жюль Верне - толстом, с иллюстрциями, в обложке с крсными уголкми - стринное издние. И я долго это вспоминю - вижу не нгляжусь. О другом дже стрюсь в этот день не думть, то вдруг мло остнется н потом. А в другой рз опять припомню другое, и тк до смого нчл, до щенк Зевки, кк он вырос потом и сострился. С него ведь нчлось мое детство и вся остльня жизнь пошл... вот до этой темной койки...

И все я переношу уже без стрх. Опять у меня рзными голосми выпытывют, один успокивет, другой строгостью со мной стрется.

Рз дв меня куд-то перетскивли. Струх уже исчезл, другие ккие-то появились, потом стли все про смолет говорить и меня вроде в смолет втщили, я и в смолет не верю. Нет, потом чувствую, летит!.. Ну, знчит, в смую глубь меня решили отвезти, от России, нверно, з тысячу километров, это ведь все недлеко от фронт было все-тки, теперь, знчит, в лгерь или в гестпо, тк я жду.

И тут я чсто стл кк-то отходить в сторонку от сознния и стл путть - не то я опять н фронте куд-то лечу, не то меня в Берлин везут. Опомнишься, лежишь в тишине, кто-то около меня в тихое время, ночью, нверное, сопит, покзывет, будто спит.

Со мной и тут зговривть нчинют, но осторожно прощупывют. Ну, я понимю, все это цветочки, возьмутся з меня и по-нстоящему. Жду. Молчу.

Куд же это меня привезли? Все рвно в плену. Я молчу, вокруг тк мелькнет, будто нечянно: "В Москву бы ндо"... или "из Москвы сейчс привезли". Лдно, думю, в этой Москве я уже был, хотя тут рбот тонкя, сигрет не курят, и по-немецки никто не проболтется, и у девушки одной голос ткой приятный. У ткой стервы, служительницы тюремной, голос ткой - вот ее бы первую, именно з этот голос, по бшке бы кулком и трхнул... тк подумл, и смому смешно - в кулке у меня силы, кк у трехлетнего, и весь я высох, кк сушеный стл.

Немного у них времени н их эксперименты со мной остлось - оно и лучше, то другой рз от слбости жлко себя делется, д не того себя, ккой я тут лежу, в этой кмере зключения с решетчтыми окнми, в берлинском дворе, того, ккой я был когд-то с ребятми, с ммой... Д, того жлко, этот все рвно пропл.

Однжды лежу я в своем подземном гестпо, толкют мне кшу в рот, жую, глотю, д и кш-то не русскя - рисовя кш! Д и рис ккой-то не тот. Покормили.

Кругом ходят, говорят, я уже и не прислушивюсь, меня тут кк будто нет, только тоск ужсня, очень я устл последнее время, и кжется, все, что вспоминть мог, уже вспомнил, и ткое оцепенение нпдет, что мне уже все рвно, только бы кончилось поскорей.

И прорывются ко мне ккие-то звуки, что это - не пойму, только из другого мир, вдруг сквозь стены и все решетки моего подвл, сквозь подлюжные, проклятые голос - почему-то прорезывются. И я не понимю, что они знчт, хвтют меня прямо з живое сердце, и все во мне переворчивется, и кк будто гремит сигнл тревоги.

И вдруг кк чудо ккое... Голос мне говорит одно: "Ншл"... И еще что-то... Это невжно, я по одному голосу ее кк будто уже все зню! Стены вокруг меня рссыплись, мир зштлся, я кк из-под земли вырвлся, потянулся к ней, только спршивю: "Где я?", чтоб он мне еще скзл, хотя ведь уже зню по одному звуку ее голос, что я н Родине, рзве он могл бы тк говорить, если б мы не н Родине были. Мм-то?.. Я уже рзом, с первого звук все понял, только рстерялся, вцепился, испуглся, дурк: вдруг д он опять исчезнет..."

...Это все потом, потом он мне рсскзл, в ту минуту, когд мы схвтились друг з друг и он все повторял: "Где я?", потом: "Мм, где мы?", я всего этого не знл, но, кк мне кжется теперь, все глвное я срзу понял. Д нет, не кжется, понял, что с ним. Только не знл, кк и отчего. А вот теперь, вспоминя, уже путю, что знл и что узнл после этих первых минут встречи, когд я его только ншл.

Военврч, крепко потиря руки, нблюдл з нми и говорил кому-то, кжется вовсе не нм:

- Спокойно... Совершенно спокойно. Вполне зкономерно... - или что-то в тком роде.

Я тоже потом только понял, отчего встрепенулись, взволновлись дже сестры и нянечки, я ведь не знл, что он уже пятый месяц лежит, не рзжимя губ, и молчит, один в темноте лежит, в плену, в гестпо, среди предтелей, и нсмерть молчит, кк змолчл н первом допросе.

Он сжимл мои руки в своих, не выпускя, я ему кк скзку рсскзывл, глядя в его костлявое, со вплыми щекми и темными глзницми лицо, он и слушл кк волшебную скзку, когд я говорил слов: дом отдых... военврч... нянечк... столько-то километров по шоссе, тм Москв... з окном деревья в снегу, слев дв окн, нянечку, првд, зовут Фрося, вот он рядом стоит с пустыми мискми от рисовой кши, н тебя смотрит - это он тебя кормит.

- Д, зубищи кк стиснет, еле рзожмешь, ложку просунуть, кждый рз.

- Фрося?.. Я больше не стну.

- Ой, д ну уж лдно тебе!.. - Фрося кк будто с возмущением рвнул со стол поднос и, жлостно сморщсь, быстро пошл к двери, н ходу стрясь вытереть щеку о плечо.

Я все рсскзывю, и он меня не отпускет, я точно создю зново для него мир из пустоты, строю дом, нкрывю его крышей, сжю деревья, уже большие, белые от снег, нселяю мир людьми, рсскзывю комнту, потолок и дже койку, н которой он лежит, строю Москву неподлеку и поселяю тм себя и Ктьку-мленькую. О Боре и Кте я ничего не говорю - еще успеет он узнть, что никого у нс уже нет, - я думл в это время, что Боря убит, тк же кк про Влю думл. Но Боря был жив - он погиб горздо позже, но в тот день я думл, что его нет.

Потом ндо было прощться, уговривться, когд я опять приеду.

Португлов скзл, что я могу звонить ей по телефону, он будет передвть.

Ндо прощться, и мы прощемся успокоенные, шофер бесится, грозится уехть один, Евсеев тоже бесится и не дет ему уехть, и об грозят друг другу военным трибунлом и вечными мучениями совести н том свете.

Я спускюсь по той же лестнице, и вокруг меня, сзди и спереди, спускются ккие-то сочувствующие провожющие, изумляются: ткое происшествие - пять месяцев молчл, мог говорить, окзывется!

Шоферу меня убить хочется, но при военврче он еще держится. Я одевюсь, кто-то мне дже помогет, когд я не срзу попдю в рукв.

- Что ткое? - повелительно спршивет кого-то военврч. Сверху следом з нми спускется дежурня сестр и остнвливется, не дойдя пяти ступенек до низу. Стоит нд нми и ждет бесстрстно.

Врч с вопросительным видом поднимется н четыре ступеньки, они о чем-то очень тихо говорят.

- Отлично! - громко произносит он. - Отлично, что ж, вполне зкономерно... Пройдите с сестрой! Товрищ Тверскя!

Тут шофер нш просто взрывется. Бьет себя ушнкой по колену, дергется, бросется к двери.

Я ничего не успевю спросить, мы с сестрой рядом поднимемся по лестнице. Н площдке он остнвливется, чуть пожимет плечми и тихо говорит:

- Ничего не случилось. Просто он плчет.

Это, окзывется, првд. Успокоившись, он притягивет меня к себе и в смое ухо шепчет, еле слышно:

- Я испуглся опять без тебя!

Кк-то все устривется без меня. Я н всю ночь остюсь.

До утр мы рзговривем шепотом, вот тут, обрывкми, он мне уже кое-что рсскзывл, неохотно, и много еще времени пройдет, прежде чем узню побольше - ему все только слушть меня хочется. Под утро он зсыпет, и рук его во сне вздргивет.

А я смотрю, кк смутно проступют з окном веточки, н которые ложится тихий, успокоительный, ткой мирный, новый снежок, ткой чистый, молодой, кк будто детский, прздничный снег, укрывющий всю грязь, и лед, и копоть, и рны земли, будто говорит - все пройдет, все обойдется. И я его н весь остток жизни зпоминю, кк он шел и шел, неторопливо, умиротворенно, у меня в голове одн мысль: у меня будет сын! У меня сын! У меня опять есть сын. Бедный, слепой, но живой! Мой сын.

По чьему-то прикзнию мне Фрося приносит звтрк, и я ем, волнуясь, что опоздю и кк буду добирться до город.

К моему изумлению, мшин не ушл. Нчльник сговорился с ншим кого-то утром ндо отсюд отпрвлять в город.

Мы сидим рядом и ждем, когд нс отпрвят, всё смотрим н дверь кнцелярии: я, Евсеев и молодя женщин в черном лдном втнике и пуховом плтке, в хороших вленкх.

- Это, знете, мы вс здерживем! - дружелюбно извиняясь, зговривет он и улыбется мне. Он и вся дружелюбно-счстливя, очень чернобровя, темноглзя, с нежным округлым овлом щек, туго повязння плтком.

- Это вы поедете с нми?

- Д, это меня с мужем обещлись отпрвить н мшине. Нм бы только до город, до вокзл - мы уж сми. Тм сейчс документы н нс выпрвляют.

Он сдерживется и змолкет, но видно, до чего ей трудно сидеть молч и тк хочется поговорить, и я зствляю себя спросить, длеко ли им ехть, зствляю себя через силу.

Он быстро, рдостно поворчивется ко мне и, блестя глзми, сдерживя голос, чтоб не услышли з дверью, говорит, я слушю и не могу сообрзить. Оживленно, кк доброй соседке, без тени горечи, д нет, ккой тм горечи? - он чем-то хорошим, что у нее н душе, делится со мной, и я нконец нчиню вслушивться.

- ...и он обеих рук лишился, ну левя вот по сих пор у него все-тки сохрнилсь, спсибо врчм, спсли все-тки, хотя вот столечко... А остльное состояние здоровья у него хорошее... - И совсем просияв: - И вот везу его домой!

- Без рук? - пытется сочувственно ужснуться Евсеев и осекется. Что ж ты его увозишь? Подождть бы. Протезы бывют...

- Ну-у... Это еще все когд успеется, посмотрим... А сейчс мы домой... мы домой приедем! Мне все ббы ой звидовть будут до чего!.. Уж скольких в деревне поубивло нсмерть, ты, скжут мне, Лизк, ведьм! Своего зговорил от смерти, живого привезл!

- Протезы теперь делют, можно пльцми шевелить, - говорит Евсеев.

- Поглядим, тм видно будет... Сейчс не до того и всем нужно... А по мне... Я-то ведь помню его руки! Ккие у него были... Ох, эти руки!.. Вы не смотрите, что я веселя, я двно про руки зню по письму, сперв выл, его жлел, кк смого увидел! Что руки!.. Д я его и одену, и вымою, и нкормлю, д и водкой нпою... И обойму см.

Можно подумть, что он от рдости немножко пьян, и Евсееву это злит, рздржет почему-то. Он угрюмо нсмешничет:

- И ребятишек еще нродишь тоже см?

- А см! - Он зсмеялсь совсем беззвучно, озорно.

Отворяется дверь, ее зовут в кнцелярию, и скоро они оттуд выходят вдвоем с безруким солдтом, один рукв у него не совсем пустой, пониже плеч.

У него толстое, скулстое лицо, толстый нос, толстые губы, глзки мленькие, утопленные в выпуклых щекх. Рзбойничья ткя физиономия, ккие чсто достются очень добрым, безобидным людям.

Он зсовывет документы ему в крмн гимнстерки, зстегивет ему крмн, потом и шинель, он стоит и ждет, будто ему щекотно, он удерживется.

Потом что-то тихо спршивет, и он, вынув из крмн пчку ппирос, неумело зкуривет, пускя дым изо рт, рскуривет сыровтый тбк. Потом рдостно кк-то, вроде шутя, всовывет ппиросу ему в рот.

- Вот мы с ними и поедем! - говорит он. - Вот и мой муж.

- Будем знкомы, - спокойно говорит он, попыхивя ппиросой.

Мы довезли их до город, до смого вокзл, и едем к себе в госпитль.

- Нет, ты все-тки счстливя!.. - Евсеев трясется н скмеечке пикп рядом со мной. - Д, счстливя!.. Был бы у меня хоть ккой-нибудь д свой, я бы его хоть проклинл, что вот он, урод, мою жизнь згубил... Я бы хоть людям жловлсь, до чего я несчстня, вот терплю... Ух, я бы его, черт, укорял, проклинл...

- Н что он нужен для проклятий? Что тебе рдости проклинть?

- Кк н что?.. Д ведь я бы не все проклинл, я бы когд и прощл и миловл когд... Все жизнь ккя-нибудь.

- З что прощл-то?

- Откуд я зню, рз его у меня и нету?.. Что ты пристл?.. Вдруг пьянствовть бы стл? Почем я зню? Всякого прощть есть з что... Только мне некого. И войн кончится, мужик своего у меня не будет... Ну неоткуд же ему будет взяться.

- Вернутся с фронт, целые рмии по домм рзойдутся.

- Д-, кк рз... Армия!.. А для них целый фронт девчонок з этот срок подрос... А мой срок подошел перед войной, в войну весь вышел. И не спорь! Ты, со всем горем, все рвно еще счстливя... Это подло с моей стороны тк говорить, Сня, я понимю, ты не обижйся, все-тки првд.

Потом, ккое-то время спустя, я стою в ншей шумной кнцелярии, откуд мне рзрешют звонить, и, отвернувшись ото всех в угол, прикрывя трубку рукой, звоню, звоню в Хотуново, рзыскивю сестру Португлову, и вдруг нконец он подходит.

Мы уже не рз с ней переговривлись, и он срзу узнет мой голос.

- Слышу, слышу, что ты звонишь, - и почему-то у нее голос смеющийся. Знешь, нм твоего пришлось в другую плту перевести... то, что очень буйный стл... Д нет, он смирный, я шучу, только говорить стл много! Ты когд приедешь-то?.. Просит, если достнешь, ему покурить привози... Ждет тебя. У меня переночуешь!..

И когд после этого я, освободившись после дежурств, приезжю в госпитль, Португлов встречет меня, кк всегд, не то чтобы рдостно, но с удовольствием - мы нрвимся друг другу и есть у нс общее, хорошее - это Вля.

Он ведет меня по коридору и, нсмешливо-дружески поглядывя н меня, говорит:

- Это ты его от немоты вылечил, д тк, что уж вроде и чересчур. Ведь теперь его и молчть-то еле зствишь, все рсскзывет про семью вшу, про тебя!.. Хороший мужик... А ребятм нрвится, он чсто смешно рсскзывет.

Подходя к плте, мы слышим смех.

- Ну вот, орторствует, - Португлов понижет голос. - Послушй, если не слышл.

И мы стоим у рскрытой двери в коридоре, и я слушю сиповтый, глухой голос Вли. Рсскзывет он очень серьезно, дже кк-то жлостливо и с сочувствием, о своей ббке:

- Существовл когд-то ббк, мы с ней н селе жили. Что? Нет, про родителей он мне никогд ничего не говорил. Првд, он мне вообще-то мло что говорил. Рзве что: "Ну, погоди, стнёныш, вот я тебя достигну, ты узнешь!" И сейчс погонится з мной с чем попло - с помелом, с лоптой, хоть с топором - с чем попло, это ей все рвно!.. Живя ткя ббк!

А другой рз ничего, вдруг добря делется, нльет похлебки - сядет нпротив, глядит, кк я ем, и вздыхет: "Хлебй, хлебй, стнёныш, объедй струху!" - потянется, кк треснет по зтылку и опять сидит, вздыхет. Только он не очень чсто ткя добря бывл.

Кругом гржднскя войн туд-сюд перектывется, голод, у ббки огород посжен, он никк не дождется, когд что у нее тм поспеет. Пойдет, морковку выдернет из грядки, повертит-повертит перед носом, нет, мленькя, - он ее н место обртно в землю воткнет, пускй подрстет, знчит!.. Ничего был ббк, ну чудня.

Осенью нчлись з нше село бои. Я шкетик был еще совсем глупый, не пойму. Ну что хорошего в ншем селе, чтоб из-з него дрться? Хтки плохонькие, нрод порзбежлся, одни стрики д ббы или вроде меня ткие пцнят, ну чего сржться? Брл бы кому ндо н здоровье!..

Однко из пушки с двух сторон бьют, и мы, мльчишки, с колокольни любуемся: бхнет н пустом месте посреди площди у церкви, у пономря хт н все четыре стороны тк и рзвлилсь нрспшку, и струх, которя тм сто лет н печи лежит, не слезя, рот рзинул, озирется, куд это ее унесло, что н тком просторе вдруг посреди площди н своей печи очутилсь?

Потом все успокоилось, бой где-то вдли погромыхивет, жители повылезли из погребов, и мы, дурки мльчишки, с колокольни слезли. Везде вой и плч, причитния: кто по своей хте, кто по родственнику, кто по корове своей. У всех горе.

И нш хт звлилсь нбок, и ббку зсыпло, лежит, не ругется и дже не дышит. Нету ббки.

Знчит, приходится мне ее хоронить... Н подмогу позвть - рзве кто пойдет? Всем своего хвтет. К тому же ббк слбым вторитетом пользовлсь у соседей. Очень слбым. И время дикое. Никому ни до кого!

Стл я копть ббке могилу. Копл-копл, вспотел, еле дышу, посмотрел, ккя получилсь ямк, и руки опустились: хорошего кот если туд уложить, ему, может, мест и хвтит, д и то, пожлуй, мелковто будет! А то ббк! Тут копть не день, не дв ндо, просто сил у меня не хвтит: трв тм, корни.

Но ббку мне бросить совесть не позволяет.

В общем, я додумлся: н грядкх-то ведь земля вскопння, рыхля!

И отпрвилсь моя ббк, кк говорится, в последний путь тким мнером... подсунул я под нее половик и тщу вокруг дом по тропинке, и где он зстрянет, я тяну, дергю, еле сдвину, чуть см не брякнусь нвзничь.

Кк-никк доехли. Я грядку рскпывю, это дело привычное, полными лоптми землю тк и откидывю нзд. Немного погодя мне кто-то, прохожий, что ли, змечет, зчем я грядку порчу, и я не оборчивюсь: проходи-проходи, не твоя грядк, и знй швыряю дльше, тот, вроде пьяный, все н меня ворчит...

"Чего пристл, говорю, не видишь, ббку хороню", - см думю: вот кк получилось, в морковной грядке будет лежть моя ббк, д только не прорстет, и мне стло ее от этих мыслей жлко, и тут кто-то, слышно, плюется у меня з спиной, и голос доносится уже вполне явственно: "Ах ты, стн, грядки портить? Вот я сейчс тебя достигну!"

Ой, бтюшки, сидит н половике моя ббк, отплевывется и вот уже привстет и ко мне тянется!

Скорей всего, он очнулсь. Или опрвилсь от потрясения. Или очухлсь от облдения - я тогд этих медицинских понятий не знл, одно думл: ббк с того свету вернулсь. Черти ее к себе не впустили, отмежевлись от нее, и теперь-то уж он меня достигнет и, пожлуй, в эту ж морковную грядку смого уложит.

В общем, кинулся я бежть, весь день бежл, н ночь в оврге спрятлся, утром дльше побежл.

Может, через месяц я решился все-тки нведться в село. А тм ничего почти нету. Ну, пустя церковь, клдбище н пригорке, все черно от пожр, кое-где нвесы к уцелевшим стенкм прилеплены, н все село одн собчонк тявкет и кое-где дымок из труб, - знчит, все-тки люди. И я к дымку подбирюсь поближе, и тут взвивется в воздух полено, до меня чуток не долетев, по земле кувыркется, еще бы немножко, и меня бы под ноги подшибло. Это моя ббк под нвесом нд котлом хлопочет, меня увидел и окзывет мне ткой знк внимния.

Я полено схвтил, не отдю, он кричит: "Отдй мое полено", я отвечю: "Н-к, выкуси!" - в общем, рзговор прямо будто мы с ней и не рсствлись. Однко, гляжу, вдруг ббк моя н четвереньки и лезет под печь, шрит тм чего-то. Шрит и появляется обртно с громднейшим немецким пистолетищем!

Обеими рукми его держит и норовит н меня его длинный ствол нвести, и лицо у ней черней угля, но рдостное ткое, один глз сощурен, вот, думет, я его сейчс уж достигну!

Кк он сумел немецкий пистолет себе добыть - по тем временм это не очень удивительно, д вот, скжите, пожлуйст, где он прицеливться выучилсь?

Првд, он в меня не попл, промхнулсь. Д ведь с ткой пожилой женщины и спршивть нельзя, чтоб он по движущейся мишени с первого выстрел без промх бил, ведьм-ведьм, все-тки возрст себя дет знть! А то бы он мне влепил!

А второго выстрел я уж не дожидлся... Н этом нши родственные отношения кк-то оборвлись...

Потом нстл день, когд Влю отпустили со мной до вечер в город, уже шло к весне, он окреп, хорошо ходил, и я привезл его домой н побывку, под руку ввел в комнту, усдил рядом с Ктькой и ушл н кухню, оствил вдвоем, чтоб попривыкли.

Ктьк исподлобья, врждебно ндувшись, внимтельно следил з его рукми, которые потихоньку, еле ксясь кончикми пльцев, мшинльно все бродили по одеялу вокруг того мест, где он сидел.

Ткими я их зпомнил и потом, не в этот день, в ккой-то совсем другой. Помню их опять: Ктьк сидит у Вли н рукх и, высунув кончик язык, стртельно рстопыривет ему двумя пльцми веки и спршивет:

- А теперь лучше?.. А теперь лучше?.. Видно тебе что-нибудь?

Но в тот, первый рз он только все бдительно приглядывлсь и все время отодвигл от его рук подльше свои коробки, мтрешку и ктушки.

Это было время, когд нд Москвой слют взрывлся з слютом - войн шл к концу, и в этот день тоже объявлено было, что будет слют, и он упросил меня пойти н нбережную погулять. Я повел его под руку - он первый рз шел по улицм Москвы, и я говорил не перествя, кк переводчик с инострнного, со своего язык зрячих н его слепой, стрясь, чтоб он все время видел: вот слев от нс сд, тут решетк, дй сюд руку, дотронься, помнишь? А дльше откос и тм деревья, еще голые, тм все мокрое, дорожки в лужх, воронье кричит, слышишь? Это они н ночевку слетются.

- Ведь уже темно?

- Темно, фонри горят.

- Фонри ккие?

- Обыкновенные уличные фонри.

- Не синие?.. - Я вижу, кк он себе стрется предствить фонри, и неуверенно спршивет: - А окн?.. Еще мскировк?..

- Окн светлые, очень много окон освещено, н всех этжх. Лмпы видны, люди з окнми двигются. А мы поднимемся в горку - это мост, узнешь?

Мы остнвливемся н высоте мост, нд рекой, и он см мне нзывет все: "Кремль сзди, слев, д? А впереди, спрв, кино "Удрник", и темня вод под нми... Нроду много кругом. Слют ждут?"

Удряют пушки, трескются, опоясывя весь городской горизонт темных крыш, рзноцветные звездочки.

В волнении он нетерпеливо теребит меня з рукв, потихоньку торопливо спршивет:

- Мм, люди что? Им все видно? Они кк, рдуются? Д? Видно, что рдуются?

Цветные фонтны огней взлетют, рссыпются рз з рзом в небе и отржются в черной воде под мостом, я смотрю н его зпрокинутое к небу, сияющее рдостью, торжеством, ждно слушющее слепое лицо, по которому перебегют, скользят цветные тени отсветов ркет.

Мысли стрнные мне приходят: может быть, в этом хоть мленькя блестк опрвдния и моей, ткой несбывшейся и долгой жизни?

Потом был день - длеко от этого дня - они опять сидели друг против друг, - Ктьк и Вля, и он стукл его по руке пустой мтрешкой, комндовл:

- А ну, открывй! Я тебя выучу!.. Мло!.. Аг!

Это повторяется кждый день с тех пор, кк после двух оперций Влю отпустили ко мне совсем. Теперь он немного видит. У него слбое зрение, возможно, будет улучшться, но и сейчс он не слепой, и Ктьк убежден, что это он его вылечил, выучил широко рскрывть веки. И он терпеливо, д нет, с рдостью сносит ее уроки.

И вот приходит похороння в нш дом, где уже некого хоронить. Погиб Боря. У ккого-то городк в Приблтике, всего две недели нзд. А мы считли его погибшим больше полугод. Он был жив, я не знл, где-то что-то оборвлось, не дошло, спутлось... А теперь - все точно. Только для меня это тк, кк будто он погиб дв рз.

Я сижу кмення, молчу, Вля плчет и меня утешет и уговривет, глдит плечи и обнимет, успокивет, кк будто это у меня ручьем льются слезы, не у него.

- Я был тупой, мм. Я был из всех нс смый тупой, это првд. Когд ты меня взял в дети. Но я был кк губк, кк сухя ждня губк, все тянул в себя, впитывл...

И когд я молчл эти месяцы, все рвно что годы, я стл из себя выжимть, что у меня нкоплено внутри. Я сошел бы с ум, если бы у меня тм ничего не было дорогого, доброго. С ум бы сошел. Или зговорил, не зню. Но я стл вспоминть, и это меня все время спсло. Я уже знл, что не зговорю, потому что этим все предм - тебя, Ктю, Борю, Левушку, твой мечты, твою жизнь, доброту и весь нш мир.

Я все вспомнил с того момент, кк ты отдл нм в руки щенк, которого мы хотели зрезть... д не хотели, очень не хотели, все-тки могли...

А ты поверил, что мы не хотим, и отдл нм же, негодяям, в руки...

С этого нчлось: я впитл это и ждл, что будет дльше.

Он кк будто не к месту, все про себя, говорит, говорит, до тех пор, пок во мне что-то не рстворилось и я см не зревел:

- Одни мы с тобой теперь остлись.

- Д никогд! Кк ты скзть могл! Ведь мы их любим одинково, Ктю, и Леву, и Борю - всех, это слово прошедшего времени не имеет. И они не имеют для нс прошедшего времени. Это у людей от их рссеянности или еще от чего бывет, у нс нет. Они остнутся с нми, слышишь? Всегд будут с нми, я теперь зню, кк ндо думть, думть молч, в темноте, и если ты хорошо нучился думть, ты этим кк будто держишь зкрытой дверь, не отпускешь ручку, и тогд они остются с тобой, кого ты любишь, ндо только не отпускть ручку, и они не уйдут, те, кого ты любишь... Нет никкого прошедшего времени для этого. Я ручку не отпущу, я зню. Умею уже. Нучился.

Было, нверное, очень стрнно, что это Вля тк говорил. Не зню, кто кого нучил больше - я его или он меня, но, кжется, мы очень похоже думли.

Сейчс мй, сейчс утро. Опять ккой-то мй и еще одно утро, и невдлеке з соснми мирно, широко и неумолчно шумит море - я по утрм выхожу н него посмотреть. Стою и смотрю, но совсем недолго. Вот, знчит, ккое оно бывет - море. Я прекрсно понимю, что есть и другие моря, и это смое море не всегд ткое смирное. Но вот мне достлось ткое - без ревущих пенистых влов и свист ургн.

Мне оно дже нрвится, и мне уже вовсе не хотелось бы н его месте вдруг увидеть фиолетовые волны под синими небесми, омывющие подножия гор, поросших олендром, и желтые кмни рзвлин древних хрмов... Все новое, что я могу еще увидеть, тк мло трогет меня, тк бледно рядом с тем, что уже живет во мне, тем, что тк неточно нзывется воспоминниями, рядом с тем, что есть моя сложившяся, прожитя, свершившяся жизнь.

Когд вокруг меня не очень шумят, не сумтошт, не отвлекют, все оживет во мне. Теперь я рд, что все тк устроилось: приехл слишком рно и вот уже целую неделю живу тут, среди полупустых дч в соснх, где в глубине сдиков, з кустми, по вечерм зжигются редкие окн, просвечивя сквозь зелень кустов.

Двно я не чувствовл себя ткой неодинокой, кк тут, одн, в прохлдной комнтке, в созннии своей полной силы: все помнить и возврщть пмятью сердц - что будет всегд моим, нет, не моим, мной смой, пок жив.

Но вот и нстл день, рди которого я приехл, хотя не день мне вжен, двным-двно я все собирюсь, вернее, просто думю, что хорошо бы съездить, поглядеть, тут все тк совпло, что и день нзнчен. И дже з кефиром мне стло не нужно ходить, не нужно готовить для Кти. Отклдывть уже стло не из-з чего!

Мой приятель, глвный дворник всего квртл, Влдис нрочно рди меня еще рз ходил в исполком и тм все выяснил: ничего больше отклдывть не будут - открытие состоится в эту субботу в 12 чсов. Теперь уж это точно.

- Это я теперь не у кого-нибудь, это я у смого зместителя председтеля выяснил! Я больше не стл спршивть у этих девчонок - знете, секретрши тм сидят з глдкими, кк зеркло, столми и целый день только обдергивют юбчонки н голых коленкх... И ты входишь, они тебя не видят. А почему - вы меня спросите? А потому, что вся жизнь у них ушл в телефонную трубку. Д, точно! Схвтится з трубку и вдруг вся дже зсияет. Или бросит, точно змея укусил, другой рз зрумянится, зщебечет, будто они с этой трубкой одни в комнте, тк что постороннему человеку неудобно тм нходиться, честное слово!..

Я уже зню, что с зместителем они когд-то вместо рыли колодцы, ствили нсосы. "Это было, когд он не был зместитель, я не был дворник. И он был мой подручный. Теперь я дворник, он зместитель, но что было, то было. Его звли Юрк, меня Влдис. Теперь мы тоже тк друг друг зовем. А кк же еще? Нс ведь не переименовли, ?"

Он советует мне выехть порньше, - в втобусх будет тесно, ехть больше трех чсов. От исполком пойдет специльный втобус, но это только для приглшенных и учстников церемонии. А вы ведь просто посмотреть? - это Влдис спршивет вскользь, озбоченно при этом постукивя, кк древком копья, по тротуру ручкой метлы, будто бы проверяя, хорошо ли он нсжен.

- Д, конечно, посмотреть.

Д, это првд, я действительно еду посмотреть. Что мне еще ндо?

Всю ночь шелестел дождь, и мне его было слышно сквозь сон, он кк будто стрлся никого не рзбудить, только все шуршл тихонько по листьям, шептлся с деревьями, с трвой и веткми: тихо, тише, тихо... я зню, что делю!

Я с этими словми в мыслях и проснулсь, оттого что дождик перестл, з окном очень рно просветлело, потеплело, все зблестело от воды.

Все дни было холодно. Сирени двно пор было рсцвесть, тысячи ее бутончиков двно усеивли ветки, но, видно, стрлись ни з что не рсцвесть в холод, крепились изо всех сил, сжимя белые и розовые мленькие кулчки готовых рзвернуться бутонов, и вот сегодня их прорвло, они дождлись этого теплого, тихого дождя, в одну ночь дли себе волю и пошли рспускться.

Стрые люди рдуются, когд ночь уже позди и нчинется утро. Моя хозяйк устерегл мой неслышный рнний уход, обрдоввшись, что