/ Language: Русский / Genre:sci_history

Рюриковичи или семисотлетие «вечных» вопросов

Фаина Гримберг

Книга Фаины Гримберг «Рюриковичи или семисотлетие «вечных» вопросов» предназначена для широкого круга читателей и одновременно является необходимым пособием для преподавателей, студентов и старших школьников, которые хотят мыслить самостоятельно и нетривиально. Что такое аристократия? Как развивалось в Древней Руси военное дело? Кто такие Борис и Глеб? Когда было написано «Слово о полку Игореве» — в XII или в XVIII веке? Как рационально объяснить характер и действия Ивана Грозного? Вот лишь краткий перечень вопросов, поставленных на страницах этой книги.

Фаина Леонтьевна Гримберг

Рюриковичи или семисотлетие «вечных» вопросов

Андрею Ивановичу Артемьеву

Не стоит село без праведника

«Союз рыжих» или кое-что о Маниных беспокойствах

Примерно со второй половины IX по начало XVII века русскими землями правила династия Рюриковичей. Правильнее даже было бы назвать Рюриковичей своеобразным династическим гнездом, то есть правил один разветвившийся род. На подчиненных им землях Рюриковичи фактически не имели соперников, не имели противников, которые могли бы равняться с ними «родом», знатностью, родовитостью. Рюриковичи никогда не забывали своего родства и в своих владениях соперничали лишь друг с другом. Подобная ситуация достаточно необычна и, в сущности, даже беспрецедентна. К сожалению, наша историческая наука зачастую рассматривает Рюриковичей в качестве всего лишь неких «предшественников династии Романовых», при этом выделяется династическая линия Александровичей (потомков Александра Невского), великих князей Московских. А между тем правление Рюриковичей — одна из интереснейших страниц европейской истории. Рюриковичи интересны именно «сами по себе», со своим началом и концом, расцветом и закатом… И задача данной работы — попытаться наметить основные концептуальные положения для рассмотрения, изучения семисот летнего правления Рюриковичей не как «веков, предшествующих Романовым», и не исходя из некоей «запрограммированно позитивной» оценки возвышения Московского княжества; нет, наша цель сейчас — увидеть Рюриковичей «как таковых», «самих по себе»…

Что ж, на самый первый взгляд, кажется, начать совсем не трудно. Тем более, существует ведь и своеобразное «каноническое начало» — русский летописный свод «Повесть временных лет» рассказывает о том, как северные славяне и угро-финны были данниками варягов, затем освободились от этой зависимости и начался период междуусобных конфликтов, затем были посланы послы (опять же к варягам) и на призыв «прийти и владеть» откликнулись три брата — Рюрик, Трувор и Синеус… Так, стало быть, все ясно? Но нет, покамест ясно только одно, а именно: не ясно ничего. Ну, будем прояснять. Возможно ли «призвание на княжение»? Позднейшие примеры как будто говорят «да». Так, во второй половине XIX века на престолах «возрожденного» болгарского царства и новообразованного греческого королевства очутились представители немецких династических семейств, соответственно — Саксен-Кобурги и Глюксбурги. Но не забудем, что под это «призвание» подводилось серьезное обоснование: уже давно не существовало ни болгарской, ни греческой аристократии, «знати», одни погибли или бежали, не желая уступать власть османам, другие позднее растворились в османском «управленческом аппарате». Увы, для того, чтобы быть царем, князем, королем, надобно все же быть, в первую очередь, не «лучшим», а «законным», то есть иметь соответственное происхождение… Но во второй половине IX века на интересующих нас территориях, которые мы пока назовем будущей Русью Рюриковичей, имелись (о чем, хотя и скупо, но говорят летописные источники) «свои» князья, «своя» местная знать. И, как мы увидим далее, знать эта боролась с «пришельцами», и борьба эта, естественно, протекала трагически… Но тогда… тогда, вероятнее всего, «призвание на княжение» — в данном случае всего лишь миф, архаическая мифологема, встречающаяся в исторических легендарных известиях достаточно часто (можно это назвать «державными мифологемами») и призванная подтвердить «право на власть». В данном случае подчеркивается принципиальное «отсутствие» местной, «своей» знати и, соответственно, вытекающая из этого «отсутствия» невозможность упорядочить социальное бытие (классическая цитата: «Земля наша велика и обильна, а наряда (то есть «порядка») в ней нет»). С такой же известной и «частой в употреблении» мифологемой о трех братьях-правителях мы еще встретимся. Русское летописание говорит о приходе братьев «с роды своими» и называет места их правления — для Рюрика это Новгород, для Синеуса — Белоозеро, для Трувора — Изборск. Однако историки и лингвисты уже довольно давно утвердились в мнении, что у Рюрика не было братьев; во всяком случае таких, которые носили бы имена Трувор и Синеус. Просто летописец, писавший уже по-славянски (возможно, это был позднейший переписчик), позабыл (или уже не знал) смысла скандинавской, древнешведской формулы: «сине хус трувор», то есть «с домом (с людьми «своего рода») и с дружиной». Рюрик сине хус трувор…

Стало быть, происхождение Рюриковичей — скандинавское… Ну что ж, вот сейчас проясним, кто такие (или что такое) эти самые «варяги», и все у нас будет хорошо…

Но нет, нет, нет… Сразу приходится делать предупреждение — не будет у нас все «просто, правильно и логично», то есть «логично»-то и «правильно» мы постараемся, а «просто» оно — нет, не будет… Но почему? А потому, что вопросы о варягах и русской древности обретаются, в определенном смысле, не столько в ведении историков, сколько входят в компетенцию политологов… И не будем ханжами: политологический анализ насущно необходим при рассмотрении любых версий о «древней истории»; о ком бы ни шла речь: о русских, о французах и англичанах, о греках и иудеях и т. д. И снова — сакраментальное — а почему?.. Вероятнее всего, потому, что историческая наука все еще продолжает рассматривать то, что можно называть «историческим процессом», именно в качестве некоей истории достаточно новых по сути дела «национальных образований». Подобный концептуальный подход, разумеется, влечет за собою целый ряд мифов. В первую очередь, это миф «о древности происхождения» данного национального образования, миф «об исконных землях обитания», миф «о предках», миф «о врагах и завоевателях и об отстаивании независимости»… В итоге мы получаем некую мифологизированную историю современных государственных и национальных образований. История колонизированных римлянами европейских территорий рассматривается в качестве (уже!) некоей истории Франции, Германии, Великобритании; история возникновения и бытования определенной конфессии — иудаизма — преображается в абсурдную историю мифического «еврейского народа»… И т. д… Естественно, при такого рода концептуальном подходе вопрос «о древности корней» приобретает едва ли не кардинальное значение. В любой современной государственной идеологии удельный вес подобного компонента «древности» очень и очень значителен, то есть, совсем уж просто говоря, выстраивается некая система «доказательств» того, что «русские», например, или «французы» существовали «очень давно», «почти всегда»; и в этом мифическом пространстве «почти всегда» имели «исконные земли, которые обороняли от врагов»; и — самое важное — «очень давно», «с древних времен» существовало, в сущности, такое же «национальное самосознание», как то, что на самом деле, реально сформировалось лишь к концу XVII столетия, когда, собственно, и начался интенсивный процесс оформления национальных образований. Но… несмотря на абсурдность концептуальных построений «о древних корнях, исконных землях и борьбе за свободу», историки фактически вынуждены работать именно в рамках этих построений. Историк, решившийся написать вместо «истории Франции» или «истории Великобритании» и т. д. «историю заселения данной территории», например, или историю возникновения и бытования «данной конфессии», должен почувствовать себя, скажем прямо, не очень уютно… Итак, пусть не вводят нас в заблуждение пресловутые шляпы, очки и галстуки; на самом деле (увы!) историческая наука имеет свою четко определенную, заданную роль; историка обязывают действовать подобно старенькой бандитке Маньке, героине мифической Одессы Бабеля. Манька любила очень пронзительно свистеть и очень громко стрелять из пистолета; однажды ее молодой коллега Беня Крик сказал ей следующее: «Маня, вы не на работе, холоднокровней, Маня…» Но применительно к исторической науке подобные замечания не пройдут, потому что Маня-ученый именно «на работе», служит идеологиям самого примитивного толка; и служба эта, как мы увидим далее, заключается именно в самом пронзительном свисте и в беспрерывной пальбе (желательно из двух пистолетов зараз)…

Итак, в свете вышесказанного: больной вопрос о варягах и русской древности… Прежде всего — казалось бы, совершенно безнадежная лингвистическая путаница, бесконечный «сад корней», из которого не видно выхода. Первая причина произрастания подобного «сада»: необходимо доказать, что летописный Рюрик славянин; вторая причина: необходимость доказательства древности не просто этнонима «русский», но именно национального образования, тождественного современному «носителю» этнонима… Причины весьма и весьма «идеологически традиционные». Что же они дают в данном случае?..

«…можно предположить, что немецкое «рерик» — обработка какого-то славянского слова на немецкий лад… соответственно славянское «рароги» («рараги») должно по законам немецкой фонетики произноситься как «ререги». Слово «ререги-рароги» может быть объяснено только с помощью славянской лексики: Рарог — это славянское божество, западнославянский диалектный вариант более знакомого нам восточнославянского «священного» имени Сварог. Сварог же, по свидетельству летописной традиции восточных славян, — верховный бог всего пантеона славянских языческих богов…» (Е. В. Кузнецов)… Очень хорошо! А почему и вправду нельзя объяснять именно таким образом? Разве «Рюрик» и вправду не похоже на «рерик», а последнее разве не похоже на «рарог», а «рарог» ведь и вправду похоже на «сварог»… Сюда еще можно прибавить, например: река Рось, слово «роса», романо-германское «росс» — «рыжий», «красный» (очень соблазнительно подумать, например, что это ритуальный цвет одежды военного вождя); и еще прибавим: «этруски», латино-итальянское «рустико» — «сельский», «деревенский», «неотесанный» (нет, это тогда не будем прибавлять); а прибавим-ка лучше наименования племенных или военных союзов, рассыпанные по различным пересказам пересказов средневековых летописей и хроник, прибавим: «склавины», «ободриты», «росомоны»… Сюда же добавим (на всякий случай) распространенный в индийской литературе псевдоним «Русва» (первая половина XX века), это самое «Русва» означает «опозоренный» (равнозначно европейскому «проклятый поэт»)… Ну вот, как говорила детская поэтесса Токмакова: «На свете всё на всё похоже»… Кажется, уже можно начинать эпическое повествование о «древнейших корнях»; не забудем только вставлять время от времени: «Лиудпранд сказал», «Фредегарий объясняет», «по свидетельству Иордана»… Ну не знаем мы этих Лиудпрандов, Иорданов и Фредегариев, не читывали мы ихних латинских путанных повествований, ну и что!.. Эпические истории «древнейшего происхождения народа» оказывается возможно самые разные писать: от «научно-популярных» до совсем уж «художественных». Практика показывает, что лучше всего усваивается нечто среднее между «наукой» и «литературой». Вот примеры из одной такой истории, написанной В. Щербатовым, публикаторы именуют писание Щербатова «документальным повествованием», и называется это «документальное повествование» — «Встречи с Богоматерью»… Итак: «В языке хаттов, населявших Малую Азию пять-шесть тысяч лет назад, можно найти корень «рас» или «раш» в слове «леопард». Этруски же называли себя расенами… Эпизод незабываем. Под правой рукой великой богини Исиды-Богоматери возник образ девушки несказанной красоты. Жанна (это именно с ней интенсивно общается «Исида-Богоматерь» — Ф.Г.) буквально раскрыла рот. В жизни она никогда не видела таких. Поразительно милое лицо у нее. Глаза ясные, голубые, волосы светло-золотистые, длинные. Она крупная, рослая, статная, у нее неповторимая фигура — выпуклая, соразмерная, и это ощущалось явственно, когда она стояла под рукой богини в длинном платье, очень похожем на русский сарафан с вышивкой на груди, рукавах и подоле. Жанна заметила красные фигурки птиц на вышивке — средние птицы смотрели друг на друга, крайние нет, они отвернулись в другую сторону. Был еще красный орнамент.

Сарафан Сунильды слегка притален, на лбу её — тонкая ленточка, почти алая, цвет платья-сарафана желтокремовый… Такова подлинная история. Быть может, ученые это поймут… Итак, прообразом Черномора был действительно Германарих, вождь готов. Сунильда из племени росомонов стала Людмилой в сказке Александра Пушкина «Руслан и Людмила», записанной со слов Арины Родионовны. Более пятнадцати столетий эту историю рассказывали русы-росомоны. И только великий поэт и пророк ее записал — в то время, когда господа и дамы в салонах не только не замечали традиций своего народа, но на разные лады грассировали на языке другого народа (наверное, по-французски. — Ф.Г.), которого тоже не понимали и не знали…»

Смешной, конечно, текст, но очень-очень характерный. Автор, впрочем, рассчитывает на понимание не одних лишь «ученых» — «я рассчитываю и на понимание со стороны простого читателя»… И вот именно «простой читатель» и вправе задать вопросы: а почему это, собственно говоря, Сунильда — не Людмила, почему Германарих — не Черномор; почему вообще концептуальное утверждение «древности происхождения» кого бы то ни было — неверно по сути?.. А кстати, напрасно упрекает автор «Встреч с Богоматерью» «господ и дам», современников Пушкина, в пренебрежении традициями «своего народа»; вот подойдем к истории «Слова о полку Игореве» и увидим, что «господа и дамы» из этих самых «салонов» умели «мифологизировать» куда более «интеллектуально и художественно», нежели Щербатов и прочие… Но почему же все-таки нельзя взращивать этот необъятный и причудливый «сад всевозможных корней и похожестей», почему нельзя защищать «древность своего народа» средствами понятными, как пронзительный свист и стрельба из двух пистолетов зараз старенькой бандитки Мани; почему, почему?..

Скучная цитата из С. А. Иванова, скучно окончившего отделение древних языков филологического факультета МГУ, автора более пятидесяти работ по историй и культуре Византии, древней Болгарии, ранних славян… С. А. Иванов разбирает этимологию средневекового греческого слова «салос». Вот так это выглядит: «…ясно одно: слово «салос» — восточного происхождения… При этом по историко-лингвистическим соображениям должны быть отвергнуты кажущиеся на первый взгляд весьма заманчивыми сближения «салос» с бурятским «шали» — «болтать вздор, задираться, хулиганить» (И. А. Хелимский. Устное сообщение). Равным образом невозможно и родство со славянским «шалый», литовским «selytis» — «разыгрывать дурака» и т. п. — эти корни восходят к индоевропейскому корню «qhel», который в греческом дал «халис» — «буйный»… или «хилео» — «околдовывать»…, но никак не «салос»…

Из этого некороткого (а еще я сократила ссылки на опубликованные исследования) разбора мы можем кое-что очень ценное и важное почерпнуть и для себя, а именно: оказывается, нет, «не все на все похоже», существуют различные языковые семейства, различные фонетические, морфологические, синтаксические системы, и «по историко-лингвистическим соображениям» вполне могут быть «отвергнуты кажущиеся на первый взгляд весьма заманчивыми сближения»… Нельзя, стало быть, взращивать необъятный сад «подобных друг другу слов» и не рекомендуется гулять в этом садике, весело и пронзительно посвистывая и постреливая из двух пистолетов зараз…

И, значит, самое время обратиться к источнику наиболее серьезному на сегодняшний день. Это фундаментальный «Этимологический словарь русского языка» Макса Фасмера. Читать эти толстые тома, конечно, не так занимательно, как писания Щербатова и ему подобных, но зато куда более полезно… В частности, из «Этимологического словаря русского языка» мы узнаем, например, о том, как Р. Якобсон отстаивал этимологию «славян» от «слова» (мы еще к этому вернемся), и о том, что возведение «славян» к «слову» и «славе» — позднейшая этимология. Узнаем и о том, что «варяги» — не этноним, а наименование членов-участников воинских корпоративных объединений… «Русый» — «рудый» — «красный» — «рыжий»… Средневековое греческое «русалиа» — «троица», латинское «росалиа» — «праздник роз», русское «русалка»… Еруслан — герой ставшей популярной в России византийской литературной сказки, возникшей в результате контакта средневековых греков с арабами и тюрками, сказки совершенно обрусевшей; Пушкин придумал форму «Руслан» (сближая с «Русью», «Руслан» — «русский богатырь»); однако происходит «Еруслан» не от «Руси», а от арабского тюркизированного «ар(ы)слан» — «лев»… Так… А еще?.. «Рось — правый приток Днепра»; Потебня ошибочно сближает «Рось» с «Русью» (впрочем, еще Ломоносов пытался сблизить «Рось» и «Русь» и доказать, что «Пруссия» — это такая «Поруссия»; но Ломоносову простительно, учитывая современный ему уровень развития лингвистики)… И еще — «Рось», вероятно, родственна «руслу», а не «росе»…

Так, а «Русь»?.. Среднегреческое «и Рос» — «норманы», арабское «Рюс» — норманы на территориях, где ныне Испания и Франция; Константин Багрянородный, перечисляя Днепровские пороги, называет их славянские имена, но их называли еще и «росисти» (буквально — «по русски»), и названия «росисти» были скандинавские… По договорам 911 и 944 годов, приведенным в «Повести временных лет», скандинавские имена имеют те, что «отъ рода русьска посъели»… В финском и прибалтийских языках корни «рютс», «руте», «руотс» означают «швед», «шведское»… Далее… У Лиудпранда Кремонского и в Вертинских анналах «русы» это «нордманны»… Фасмер этимологически возводит «русов» к древнеисландскому понятию «гребцы», «участники морских походов», «мореходы»… Вероятнее всего, «русы-нордманны» все же завоеватели «славян», которых все средневековые хронисты и летописцы отличают от «русов». Завоеватели-русы дали имя одному из самых своеобразных народов Европы — русским… Впрочем, этот случай вовсе не является исключительным. Фасмер указывает на аналогичные примеры: от завоевателей-франков пошло «французы», греки и до сих пор имеют самоназвание «ромеи» (то есть по имени своих покорителей римлян); до нас не дошло ни одно из названий славянских племен на Балканском полуострове, большая их часть приняла имя покорившего их этноса — болгар… Интересно отметить, что «пришельцы, дающие свое имя покоренным» приносят прежде всего «новую организацию военных действий и воинского сословия»; но об этом нам еще придется говорить… А пока отметим, что Фасмер отвергает этимологическое «произведение» «Руси» от древнего исландского «хродр» — «слава» и древнего же исландского «дротт» — «отряд», а также — от Ра, «роса» и «русло»…

Кстати, из словаря Фасмера мы узнаем, что «Россия» не связана с «рыжим россом» — впервые «Россия» употреблено в Московской грамоте 1517 года, также — у Ивана Грозного. «У» перешло в «о» в патриаршей канцелярии в Константинополе, там родилась «Россия», перешедшая оттуда на Русь…

Имена первых Рюриковичей также неславянские. Рогволодъ (Повесть временных лет, 980 г.) — родственно западноевропейскому Рейнальд, Роналд, Реджинальд, по происхождению — древнее скандинавское; имело статус «титульного имени» правителя; происходит, вероятно, от корней, означающих «решение» и «властвовать», «имеющий право властвовать, господствовать». («Титульное имя», то есть то, которое употреблялось в значении, близком титулованию уже нового времени; имя, означающее «функции общественные» его носителя, в данном случае — правителя. Те же лица имели и «домашние имена», употреблявшиеся в кругу близких, родных; эти имена, разумеется, до нас не дошли, будучи, возможно, табуированными, или же просто неуместными в официальных писаниях, каковыми являлись летописи, хроники, договорные грамоты. Забегая вперед, отметим, что так называемая языческая номинация очень отличается от христианского «называния». «Язычник» имел несколько совершенно различных имен — детское, подростковое; имя, полученное после инициации — «посвящения во взрослые», имя, означающее «место в обществе»; «домашнее» имя взрослого. Некоторые из этих имен позднее приобрели статус «прозвищ», как бы прилагавшихся к именам христианским. В настоящее время восстановить «полный цикл» языческих имен «отдельно взятого славянина», например, нет возможности. Имя же христианское дается при крещении на всю дальнейшую жизнь, это имя «святого покровителя» данного лица. Но любопытно, что целый ряд «домашних» производных христианских имен, образованных по законам того или иного языка, мы знаем только благодаря художественной литературе нового времени с ее пристальным вниманием к бытописанию и описанию нравов, и с отпочковавшимися от нее эпистолярным и дневниковым жанрами; вот откуда нам известно, что греческий Апостолис — дома Лакис, а русский Андрей — Дрюшка…)… Однако поскорее вернемся к именам первых Рюриковичей, которые суть их титулы.

Итак… Рюрикъ (Повесть временных лет, 862 г.) — по Фасмеру — из древнескандинавского Хрорекр, соответствующего нововерхненемецкому Родерих, от древнеисландского хродр — слава, рикр — правитель, «король».

Свеналд, Свенелд (Повесть временных лет, 944) — возможно, связано с древнескандинавским «свайн», «свен» — «молодой человек» (означение функции «меньшого» в иерархии правления?)…

Эти три имени на Руси «не глянулись», не привились, так же, как и скандинавские Асколд и Дир. Больше повезло трем другим именам первых Рюриковичей-«скандинавов»…

Олегъ (Повесть временных лет) — из древнескандинавского Хельги. Позднее нововерхненемецкое «хайлиг» означает «святой». Первичное значение Хельги — вероятно, «находящийся под покровительством божества», «осуществляющий жреческие функции». Видимо, вовсе неслучайна летописная история гибели Олега. Фактически это рассказ о «конфликте» «пришлого волшебника» Хельги-Олега с кем-то из местных «жрецов», «волхвов». Любопытно, что в итоге побеждает «местный», сбывается именно его предсказание-заклятие, Хельги-Олег не сумел это заклятие «избыть». Как всякий язычник, Хельги-Олег относится к «чужому жрецу» с определенным «уважением»; «заговоренный конь» также «священное животное» (вспомним лингвистическое сближение понятий «конь» и «князь»)… Но — далее…

Игорь — (от древнескандинавского Ингварр — «тот, которого хранит бог богатства, изобилия Ингвио»; корень «варр» и означает «хранить», «охранять»)…

Судьба этих двух мужских имен на Руси и в России любопытна по-своему. Фактически забытые, они входят в употребление лишь в первом десятилетии XX уже века, в аристократических семьях. Парадоксально, что именно эти очень даже «германские» имена становятся в семьях некоторых российских аристократов неким символом «национальной русской ориентации». Историческим лингвистическим парадоксом выглядит и то, что начало популярности этих «древнерусских имен» в России связано с нараставшим политическим противостоянием Россия — Германия… После революции эти «аристократические» имена все более и более переходят «в общее пользование», делаются «стабильно бытующими»…

Гораздо больше повезло Ольге-Хельге (Повесть временных лет, 945–957). Летопись указывает на то, что Ольга была «родственна» Олегу. То есть (судя по «титульному имени») имела право осуществлять жреческие функции, происходила из рода, имевшего право на осуществление подобных функций? Вероятно, да. Именно Олег вступает в контакт с местным жрецом. Именно Ольга отправляется в Константинополь, где принимает крещение, «новую веру». В качестве «жрецов» или «происходящих из жреческого рода» они оба имели право на подобные «вероисповеднические контакты». (Далее, когда речь пойдет о Борисе и Глебе, мы еще будем говорить о подобных «функциях и контактах».) Современник, Константин Багрянородный, именует нашу Ольгу — Эльга. Свое христианское имя она получила не только по своей святой покровительнице, византийской правительнице, способствовавшей укоренению христианства на Балканах; сыграло свою роль и некоторое «созвучие» имен: Эльга — Елена. Княгиня Ольга активно почиталась русской православной церковью, хотя долгое время не была официально канонизирована. Уже в качестве полностью русского имени Ольга начинает свое триумфальное шествие по Европе в эпоху антинаполеоновских войн. А после женитьбы в 1867 году первого греческого короля Георга на великой княжне Ольге Константиновне, племяннице Александра II, имя «Ольга» триумфирует на Балканах; появляются производные — Ольгица, Ольгаки; в греческом языке появляется устойчивое сочетание «Ольга-королева»… Так-то! О том, что Ольга «по происхождению Хельга», помнят сегодня только лингвисты. Можно, можно быть не таким уж «древним» и все равно победителем…

Итак, от первых Рюриковичей остались, в сущности, три обрусевших имени и… многочисленные данные археологии, подтверждающие приход и расселение скандинавов — «русов». Но хотя Якобсон вероятнее всего не прав, производя «славян» от «слово»; однако получается, что именно «словом»; не оружием, а «культурно-языковым пространством» славяне одолели, что называется, своих «покорителей», растворили их в «славянском море», дали им свой язык, взяв взамен один этноним и три имени…

«Ну, — спросит «простой читатель», — а почему это я должен верить, доверять Фасмеру, Иванову и прочим книжным червям? А если я не хочу!»… Ну не хотите — не надо. А все же стоит им верить и доверять хотя бы потому, что именно их «историко-лингвистическими соображениями» наиболее, серьезно и основательно проверяются все эти соблазнительные, «кажущиеся на первый взгляд весьма заманчивыми сближения»…

Так что же теперь, все в порядке, все хорошо, договорились? Как бы не так!..

«…русы. Под этим этнонимом скрывается одно из славянских племен. По мнению историка В. В. Седова (см. его кн. «Восточные славяне в VI–XIII веках», М., 1982), это племя — скифо-сарматского, иранского происхождения. Велесова книга подтверждает этот вывод, основанный на исторических и топонимических исследованиях. Таким образом, полностью опровергается норманнская версия о происхождении этнонима «русы», берущая начало в ПВЛ (Повесть временных лет. — Ф.Г.) («…идоша за море къ варягомъ, к руси… и от этих варягъ прозвалася Русская земля»). По всей видимости, Нестор, выполнявший заказ великих князей Рюриковичей, потомков варяга — Рюрика, был вынужден вставить эту сентенцию, которую к тому же неверно поняли, — поскольку Рюрик был варягом-бодричем, но не норманном…» и т. д. Это цитата из книги, изданной в Москве в 1992 г. «Русские веды. Песни птицы-Гамаюн. Влесова книга». Реставрация, перевод и комментарии Буса Кресеня (А. И. Асова)… Итак, проблема доказательства того, что «русы» — древнее славянское племя и сам Рюрик — славянин, все еще «на повестке дня». Но оказывается, для «решения» этой проблемы все-таки мало еще: погипнотизировать «простого читателя» красивыми определениями «иранский», «скифо-сарматский», «топонимический»… Мало, не владея, разумеется, никакими «древними» языками, сопоставить по-детски корни самых разных слов, нахватанные из самых разных научных и научно-популярных трудов «по-быстрому», и мало убедиться радостно и наивно в действенности детского стишка: «На свете все на все похоже. Змея — на ремешок из кожи…» и т. д. Но нет, мало, мало, мало… Необходимым оказывается привлечение фальсификатов, призванных имитировать «произведения древнейшей ведической культуры». Именно таким фальсификатом и является «Влесова книга» (о которой мы еще будем говорить). Лингвисту или серьезному историку, взявшемуся за анализ подобных текстов, придется заниматься именно феноменом возникновения и развития псевдонаучного «текстового пространства», возникновение и развитие которого обусловлены прежде всего интенсивным процессом популяризации научных знаний, когда постепенно «популяризируясь», становясь все более «доступными» и одновременно теряя научную достоверность, материалы сугубо научных, «академических» сообщений, публикаций, перекочевывая во все более и более «популярные» формы изложения, обретают определенные весомость и даже «категоричность» и порождают в итоге пассажи, подобные, например, следующему: «В середине второго тысячелетия до. н. э. в Сирии жили так называемые «митаннийские арии», которые имели много общих черт в религии и в культуре с ариями ведийскими, появившимися затем в Индии. Главой пантеона митаннийских ариев был Индра. У их соседей — иранцев, судя по всему, Индра был демоном. Арии появлялись в Сирии и позже — в VIII веке до н. э. Тогда они пришли сюда из северного Причерноморья, куда их вытеснили саки и массагеты из Средней Азии. Таким образом, эта дощечка повествует одновременно о нескольких волнах миграции древних ариев». Это все тот же Бус Кресень «комментирует» главу 2 все той же «Влесовой книги», носящую симптоматичное название: «Русичи в Сирии и Египте»… Кстати, кинувшись безоглядно в ежовые объятия красивых теорий «о древнейшем арийском происхождении», можно и «по шее схлопотать». Например, от небезызвестного А. Гитлера, который в «Моей борьбе» уведомляет вот о чем: «Организация русского государственного здания не была результатом государственно-политического творчества славянского элемента в России. Она скорее является удивительным примером государственно-творческой работы германского элемента над низшей расой…» Вот так вот, дорогие Бусы Кресени; одни «арии», стало быть, «равнее» других… Но одно ясно и даже и несомненно: всякий раз, когда является очередная теория «очень древнего» и очень цельного, «беспримесного», происхождения кого бы то ни было из числа современных национальных и этнических образований и общностей (будь то русские, евреи, греки или чеченцы), немедленно следует призвать политолога (как хирурга призывают при остром воспалении червеобразного отростка слепой кишки). Серьезный лингвист, серьезный историк здесь ничем не помогут, их серьезные и по-настоящему научно обоснованные доводы просто не будут восприняты. Только политолог может объяснить, каким образом всевозможные «влесовы книги» и мифические «документы на языке идиш» формируют именно то самое, что и возможно назвать «идеологией шовинизма»…

Но следует сказать и о том, что на сегодняшний день попытка педалирования «древнего и цельного» происхождения русского народа — это попытка защиты от агрессивных, очень и очень нападательных тенденций, вызывающих как реакцию настоящий «идеологический невроз». Надо честно признаться: пресловутая «русофобия» — не измышление Шафаревича, а явление, существующее реально. Еще возможно понять мотивы какого-нибудь М. Аджи, яростно объявляющего русских в своей «Полыни половецкого поля» всего лишь… «этническим недоразумением»! М. Аджи и ему подобным «потомкам половцев» «необходимо» хоть как-то «обосновывать» свои территориальные претензии, свое «право» на разрушение России. Допустим! Но посмотрите, какой зоологической, страшной злобой пышут строки писателей-эмигрантов, живущих ныне в Германии… Однако не надо голословных утверждений, читайте сами!..

«…доморощенные русские мистики объявляют Россию и самих себя, русофилов, ЖЕРТВАМИ! До этого надо додуматься: громадная страна-завоевательница объявляет себя, а не завоеванные меньшинства, жертвой своего собственного развития.

Она оплакивает в пьяном угаре развал своей империи, но ищет ошибок не у себя, а у других. И как может быть виновата такая пьяная рать в распаде великой империи?..» Что это? Попробовал бы такое написать о евреях пресловутый «Наш современник» — то-то крику поднялось бы! А вот Борису Альтшулеру в книге «Последняя тайна России» можно писать о русских именно так. А если воспоследуют робкие возражения, Б. Альтшулер немедленно ответит вот так: «Чтобы упрочить свое будущее, русские должны критически относиться к своей истории, отчетливо сознавать, что их представление о себе, как об «избранниках», коим предстоит утвердить «Третий Рим» и осчастливить человечество, — заблуждение. Такое прозрение дается нелегко, ведь русский национализм взращивался целое тысячелетие. Русские, с готовностью поучающие мир, становятся чувствительными, как мимоза, когда речь заходит об анализе их национального характера, психологии, культуры; они нетерпимы и обидчивы к критике. Культура России носит сильный отпечаток менталитета грубой силы…»

Стало быть, русские нетерпимы, как мимоза, и относятся к собственной истории очень «некритически». А кто же тут у нас терпим и внимателен, кто не любит «поучать», кто не претендует на очередное «осчастливливание» человечества? Уж не евреи ли в лице Б. Альтшулера? Послушаем его снова: «Как спасти великую Россию? Уже за московской кольцевой дорогой исчезает потихоньку мир православия и кириллицы. И чем дальше на восток, тем больше тюрков и «тюркского мира».

Да и так уж ли они различны, тюркский и славянский миры? Сегодняшние ученые России видят европейское население, состоящее из казачьего этноса, угро-финнов и поморов. Поморы — потомки варягов, а угро-финны и казаки, как мы знаем, потомки хазар и тюрков. Да, русские тоже несут в себе значительную часть тюркской крови, ведь они не чужие в Великой степи.

Но есть чудесный медиум — русский язык, на котором говорят в Приморье, Чечне, Прибалтике. Этот медиум соединяет, а не разъединяет народы. И народы Степи хотят видеть свою жизнь полной смысла и счастья. Такой, какой ее видели рахдониты и хазары. Они были капиталистами и хотели прибыли, но в переметных сумах их лошадей и верблюдов лежали священные книги — Тора и Талмуд, а с ними этика торговли, судопроизводства, общественных отношений. Важнейшая деталь — этика, которую, похоже, забыли при поспешной демократизации России и внедрении рыночной экономики.

Конечно, спасут Россию не русофилы. Если они придут к власти, то еще больше разрушат Россию…»

Впрочем, кажется, из Альтшулера процитировано достаточно. Итак, ясно: Альтшулер не любит «поучать», русские в России — все-таки «не чужие»; и «русофилы» (то есть в буквальном переводе «любящие Россию») не спасут Россию. А кто же спасет? Уж не альтшулеры ли, вооруженные «Торой и Талмудом»?.. Но вот оказывается, невозможно жить, существовать без русской культуры, как без сердца невозможно; и не помогут здесь «Тора и Талмуд».

Эх, господин Альтшулер, не пытайтесь вы сидеть на двух стульях сразу, не выдумывайте вы этакую «новую Россию», без русских, без православия, но «с сохранением» русского языка, «витающего в пространстве Великой степи». Бросьте вы «Тору и Талмуд», они-то вам и есть чужие, чуждые, от осознания этой чуждости вы и рветесь в Россию, к России… Только не надо «спасать» Россию; а лучше не будьте вы «нетерпимыми, как мимоза»; любите Россию просто, по-христиански; вам же этого хочется на самом-то деле, ну вот и любите, не смущаясь и не соблазняясь торами и талмудами…

Но не будем «соблазняться» и «поучать». А лучше приведем еще цитаты, из еще одного «германского эмигранта», Фридриха Горенштейна…

«…Русское пьянство, возникшее как болезнь социальная, давно уже стало болезнью душевной, имеющей определенное отношение к половым извращениям… мелеет и иссякает русская жизнь, русский национальный характер…» и т. д.

Когда любишь, не смотришь с такой злобой…

Горенштейн — писатель, прозаик; был включен в число соискателей престижной премии Букера — за «лучший роман года», кажется… За лучший русский роман… Или (в данном конкретном случае) — «антирусский»?..

Да, нельзя «вычеркнуть из истории» Российскую империю, нельзя «отнять у русских» Толстого, Достоевского, Чехова… Но оказалось, возможно пытаться доказать, что русские, творцы и носители русской культуры, русского языка, щедро наделившие культурой и языком «бессловесных и неимущих», уже «лишние» для русской культуры, для русского языка… Но если заявлять, что от русских должен остаться только русский язык «в пространстве Великой степи», на подобные заявления неминуемо последует «ответ» в форме реанимации и развития, и появления новых и новых «теорий о древнем и цельном происхождении»… Впрочем, то, что делает Альтшулер, это уже даже и не разбойный свист и не пальба из двух пистолетов зараз, а уж попросту: «битье», то бишь «нанесение побоев»… Можно еще добавить, что сочинение Б. Альтшулера «Последняя тайна России» издано на русском языке в московском издательстве «Ной» Вардвана Варжапетяна…

Но, несмотря на все «усилия», русские существуют и являются русскими, а не «казаками и тюрками, происходящими от хазар и угро-финнов»…

А «теории древнего происхождения», между тем, нарождаются и внедряются в это могучее и таинственное «массовое сознание»… Вот уже Фоменко и Носовский спешат «исправить хронологию», воспользовавшись реанимированной «теорией» Николая Морозова (мы еще и об этом будем говорить). «Дурные примеры» заразительны, и вот уже еще одна пара — Валянский и Калюжный — торопится со своей «стрельбой по хронологии». Следом спешит Ананьев с увесистой пистолетной книгой «об очень-очень древней русской державе»… (Любопытно, что во всех этих сочинениях «очень-очень древние державы» наделяются признаками-принадлежностями современных государственных структур: здесь и «флот», и «города», и даже… «демократическое устройство общества…»).

Но, как мы уже говорили, здесь нужен политолог, потому что все эти «теории» порождаются современными им политическими ситуациями. И вот несколько примеров…

Вот книга Егора Классена «Новые материалы для древнейшей истории славян вообще и славяно-руссов до рюриковского времени в особенности с легким очерком истории руссов до Рождества Христова». Время издания — пятидесятые годы прошлого века. Слабеет Османский султанат, близится время окончательного его «дележа» между Россией и западноевропейскими государствами, и естественно назревает острейшая необходимость окончательного оформления панславистской доктрины… В книге Классена, сделавшего весьма причудливую карьеру (он оканчивает Архитектурное училище Экспедиции кремлевского строения, затем преподает гражданское право в Московской практической коммерческой академии, затем входит в Комиссию по коронации Николая I, затем посвящает себя сочинению ряда «легких очерков» и «материалов», посвященных древнейшей истории славян, за что и удостаивается правительственных наград); так вот у Классена интересна даже и не попытка углядеть в любой древнегреческой надписи чистейшую кириллицу «задолго до возникновения» последней; и даже и не стоит упрекать Классена в несообразностях и наивных толкованиях; дилетантство его не вызывает сомнений, а потому и упреков; интересно здесь другое, а именно то, с какою наивною точностью Классен формулирует свои задачи. Вот: «…благодаря усердным разысканиям некоторых отечественных тружеников на поприще истории открыто уже много древней славы Руси Славянской и есть надежда, что скоро воссияет дохристианская Русь в славе Троян, Гетов-Русских (ошибочно названных Этрусками) и Македонцев — в славе наставницы древних Греков и Римлян и перестанет слыть отчим наследием Скандинавов!

Настанет время, когда потрясут в основании гнилые столпы, поставленные для славянорусской истории на скандинавском болоте, и укажут их место на огромном материке от Арала до Адриатики, от Каспия до Балтийского прибрежья и от Черного моря до Мурманского! Там колыбель этого великого, доисторического народа, названного, как бы в насмешку, племечком скандинавским! — Там положим и мы свой камень к общему основанию истории древних Славяноруссов!»…

Увы, «камень», заложенный «в основание» национальной доктрины, оказался и одним из первых «камней», готовивших гибель династии Романовых, несчастная династия постепенно оказалась «чуждой» и «ненужной», как «у себя дома», так и во всем мире. Но это уже тема для другого разговора…

Но это что же, только в России возможно подобное «теоретизирование на политическом фундаменте»? Конечно, нет!.. Сколько сил продолжают тратить греческие историки на «доказательства» того, что живущие на пограничных территориях современного греческого государства болгары — это… «такие греки»!.. Кстати, подобные «доказательства» постоянно «провоцирует» внутриполитическая ориентация на «моноэтническое и моноконфессиональное государство»; у нас мало кому известно, что в Греции фактически «под запретом» все конфессии, кроме «греко-восточной ортодоксии», т. е. православия, и все «национальности», кроме «греков»…

Не менее интересен в нашем случае и очень фундаментальный труд покойного Иммануила Великовского (США), трактующий историю с точки зрения теории Великовского. Он теорию разработал, теорию «планетарных столкновений». А собственно, зачем?.. А вот видите ли, результаты археологических раскопок начали серьезно «грозить» утверждению о «древности» иудаизма. Пришлось немножко пострелять по хронологии, изобрести теорию «планетарных столкновений»; и тотчас хронология немножко перевернулась «с ног на голову»; и, например, Угаритская цивилизация со своей религиозной системой, из которой явно многое заимствовано иудаизмом, возникшим позднее, вдруг благополучно «уехала далеко в хвостик»…

А как они занимательно пишут, эти созидатели сногсшибательных и головокружительных теорий; как интересно, как занятно читать об «этногенезе и биосфере», о «пассионарности» и «планетарных столкновениях»… Классический уже Морозов, Гумилев, Великовский — их писания — ведь это настоящие романы; и даже Фоменко и Носовский — «рангом пониже», но все равно — что-то наподобие Пикуля… Право, читать настоящие научные труды, исследования, сообщения — вовсе не так весело и занятно…

Но в чем же причины живучести всех этих «сказочных» теорий, почему они создаются и делаются популярными? О причинах политических мы уже говорили. Но есть и еще причины, и есть они во всех странах, и одна из этих причин: особенности школьного образования, особенности преподавания истории… Невольно вспоминается мне эпизод из романа болгарского писателя Бояна Болгара «Близнецы», рассказывающего о жизни в Болгарии в конце сороковых — начале пятидесятых годов, — отец укоряет мальчика за то, что тот получил плохую оценку по истории, и недоумевает, как можно иметь плохие оценки по такому предмету, «похожему на сказку»… К сожалению, преподавание истории слишком редко предусматривает, например, занятия по сравнительному анализу различных летописных и документальных источников; школьные учителя по большей части предпочитают «методику» заучивания готовых, предложенных учебниками формулировок. Но школа формирует представление об истории не только как о предмете, «предназначенном для заучивания наизусть», но и как о предмете, «призванном» доказывать «величие данной нации». Не случайно с особенным триумфом выступают «сказочные» теории и концепции в периоды идеологических кризисов, кризисных внутриполитических ситуаций. Подобные концепции и теории хорошо «ложатся», что называется, на усиленно внедряемые в массовое сознание посредством школьного образования стереотипные понятия «о величии нации, народа, родины; о борьбе с врагами» и т. д. Зачастую авторы подобных концепций и теорий носят маску «гонимых разоблачителей лжи». Вот, например, один из таких «историков» — француз Робер Амбелен, специалист по «раскрытию» всевозможных «тайн и секретов» французской истории, он «не боится скандалов, он не боится шока, какими уже не раз сопровождалось появление его книг-расследований». Но согласитесь, было бы очень странно, если бы подобный автор «боялся скандалов»; он ими просто-напросто живет, именно «скандалы» — залог его популярности, интереса к его писаниям широкого круга читателей…

Ох уж этот «широкий круг»! Разумеется, головокружительные теории о «планетарных столкновениях» и «пассионарности» рассчитаны на «массовое сознание» со всеми его свойствами и особенностями. Опровержения здесь очень затруднены; во-первых, потому что выдвигаемые авторами утверждения, как правило, настолько нелепы, что вызывают поначалу лишь недоуменную улыбку. В самом деле, казалось бы, зачем опровергать утверждения Фоменко и Носовского о существовании огромной казачьей империи, возглавлявшейся батькой Батыем, или о том, что Борис Годунов — сын Федора Иоанновича, сына Ивана Грозного, который… и т. д. Но оставим смех и попытаемся все-таки объяснить всерьез, почему анализ исторических письменных и археологических материалов не подтверждает и т. д. Напрасный труд! Авторы просто не воспримут «нормальных» научных доводов; просто заявят с непосредственностью дикого мальчика Маугли и не менее дикого поэта Никифора Ляписа, персонажа «Двенадцати стульев», и вот заявят наши авторы с легкостью, что, мол, источники все — неправильные; и вообще — они, авторы, — «лучше знают», потому, что «проверили все» методами точнейших наук, физики и математики… Здесь необходимо коснуться еще и «технократического мифа», владеющего «человеком массового сознания»; характерное для второй половины нашего века преклонение перед точными науками порою формирует представление о том, что вот можно взять какой бы то ни было материал, «засунуть в компьютер», «подвергнуть радиоуглеродному анализу» и сразу получишь «на-гора» этакий «неоспоримый объективный результат»… Увы, нет, в исторической науке результаты достигаются посредством кропотливого, порою мучительного анализа, посредством тщательного сравнения и сопоставления; невозможно решать исторические проблемы посредством простых (или даже сложных) математических подсчетов, пусть даже и компьютерных; и следует примириться с тем, что в исторической науке порою поставить, сформулировать вопрос — важнее, нежели непременно ответить; и многие вопросы не имеют ответов и, быть может, никогда и не будут иметь…

— Маня, пожалуйста, не стреляй и не свисти так громко!..

Одинокий голос человека…

А впрочем, нам пора вернуться непосредственно к нашей теме: к Рюриковичам. Как мы уже увидели, проблемы, «вечные проклятые вопросы», «смертные схватки» сторонников разных версий встают девятым валом уже в самом начале. Поэтому остро поднимается вопрос и об источниках. И сразу хочется ответить противникам подлинности русской летописной традиции. Нет, не следует «сбрасывать» русские летописи «с парохода современности», потому что именно русские летописи остаются нашим главным источником, который мы поверяем западноевропейскими письменными источниками: хрониками, свидетельствами. Пренебрегать европейскими и восточными (в частности, арабскими) источниками также нет никакого смысла, нет никакого смысла принижать их значение. Русь Рюриковичей (даже в самые свои «изолятные» периоды) была открыта контактам, ее хорошо знали…

Мы не вводим читателя в заблуждение и сразу говорим, каким изданием русских летописей мы воспользуемся. Это Полное собрание русских летописей (ПСРЛ), издание, начатое еще в начале нашего века Императорским археографическим обществом. Помимо ПСРЛ, мы пользуемся и русскими родословиями — Бархатной Книгой, родословиями, составленными Долгоруковым, Головиным… Да, при использовании летописного материала возникает достаточное количество проблем. Летописи, хроники много раз переписывались, сокращались, редактировались; многое и многое из написанного просто не дошло до наших дней. Возникают трудности и в летоисчислении; датировки одного и того же события порою разнятся, древнерусские летописцы считали «от сотворения мира» и, следовательно, приходится пересчитывать на современное (принятое в России с XVIII века) летоисчисление «от Рождества Христова». Трудности работы с летописным материалом, надо сказать, известны историкам довольно давно; так, на этих трудностях подробно останавливается Н. Лихачев в своей рецензии 1897 г. на фундаментальный труд А. В. Экземплярского «Великие и удельные князья северной Руси в татарский период» (Спб., 1889–1891). Вот, в частности, что пишет Н. Лихачев по поводу Никоновской летописи: «Никоновская летопись есть официальная компиляция, совершенная приблизительно в шестидесятых годах XVI века». Известно и то, что датировка описываемых в летописях событий «от сотворения мира» была сделана приблизительно в XII веке, когда был создан русский летописный, свод «Повесть временных лет»… Но несмотря на все трудности, естественно возникающие при работе с материалами, созданными очень и очень давно, повторим еще раз: русские летописи остаются нашим основным источником и нет никаких оснований объявлять их «поддельными», «неправильными» и «неправильно прочитанными». Естественно, не минуем мы и трудов отечественных историков: Карамзина, Ключевского, Соловьева, а также ученых, живших в отличавшийся своими особенностями и трудностями советский период развития исторической науки, — от «официальных» Грекова, Скрынникова и т. д. — до проявлявших определенную самостоятельность научного мышления А. Зимина и Б. Кобрина…

«Попытка обзора» или по страницам старых источников

Итак, в путь! Но прежде чем начать анализировать происшедшие события, пытаясь разобраться в их причинах и следствиях, попытаемся для начала просто увидеть наших героев, персонажей нашего повествования. Как они выглядели, какую одежду и украшения носили, что ели, какими болезнями болели, как развлекались… Но сразу предупреждаю вас, читатели, никакого вранья, будто вот все, все-все мы сейчас объясним и проясним, не будет; и многие, очень многие вопросы останутся безответными…

«Насельники и пришельцы»… от Черного моря до Белого, от Волги-Ра-Идыл до Борисфена-Днепра… Сначала — кое-что по данным археологии… Западноевропейские и арабские «самовидцы» (те, что видели, непосредственно наблюдали) называют русов и славян людьми высокого роста. По современным меркам сохранившиеся костяки — это останки людей невысоких, но жители Западной Европы и арабского востока были еще ниже. Стало быть, по тогдашним представлениям, русы и славяне — высокорослые. О чем это свидетельствует? Как ни странно, о том, что для них нехарактерными были земледелие и скотоводство. Славяне занимались, вероятно, охотой, рыбной ловлей; русы — нордманны — «северные люди» — мореходством, работорговлей… Интенсивные, регулярные занятия скотоводством и земледелием продуцируют, прямо скажем, не очень красивую внешность: невысокий рост, приземистость, плотность телосложения, отсутствие талии у женщин. И то, человеку высокого роста довольно трудно ездить на «земледельческой», то есть низкорослой лошади, нелегко полоть, сажать и сеять, обходиться с любыми разновидностями сохи. Распространение пашенного («оседлого») земледелия продуцирует понижение роста… Впрочем, сведения о домашнем скоте, о коровах, овцах и свиньях, очень и очень скупые. Трудно представить себе отсутствие «кормилицы-коровы», но, кажется, так оно и было, фактически нет сведений и об одомашнивании кур, гусей, уток. Например, из текста ибн-Фадлана не вполне ясно, о каких птицах и животных идет речь, о диких или уже о домашних, о привезенных «русами» с собой или о купленных у волжских болгар… Кроме того, «в поле зрения» в основном оказывались мужчины и женщины, представлявшие, что называется «корпоративное воинское сословие» — дружинников, их жен и наложниц. Это действительно должны были быть высокие, стройные люди, «не маравшие рук» земледелием и скотоводством… Впрочем, нам эти люди по сохранившимся их погребениям могут показаться скорее хрупкими и даже болезненными. Естественная продолжительность их жизни была невысока, да они и не умирали, они по большей части погибали во всевозможных захватнических походах и «экспедициях» по добыче рабов. Способы лечения ран были крайне несовершенны, чаще всего ранение означало смерть, да они, должно быть, и не были настроены жить долго. Из древнескандинавских письменных источников известно, что смерть от болезни, от старости, смерть «на соломе» почиталась для северного воина, «морского человека» («викинга», «нордманна», «варяга», «руса») позорной смертью. Воин должен был погибать в бою, с оружием в руках…

А кстати, что это за оружие? Вопрос непраздный. Ведь и сам князь Рюрикович — это прежде всего полководец, глава дружины, и главная фигура на Руси Рюриковичей — оружный человек, воин… Так какими же они были, эти воины? Обратимся к новым, публиковавшимся в 1993 г., материалам, исследованиям и реконструкциям, выполненным М. Гореликом. По сути, он выделяет три основных типа воинов — княжеских дружинников: 1) конец IX — первая половина X вв. — «меч, топор и защитное вооружение северо-западного типа; колчан, налучье и пояса — юговосточного степного типа», 2) середина X в. — комплекс вооружения степного типа, 3) конец X — начало XI века — комплект вооружения уже собственно русского (славянорусского) типа. По свидетельствам арабских и византийских источников, славяне первоначально использовали дротики, большие тяжелые щиты; шлемов, панцирей и мечей не имели. Отмечалось характерное для многих ранневоинских культур использование небольших луков с отравленными стрелами. Впрочем, археологические раскопки обнаружили и более совершенное оружие и защитные средства, заимствованные из арсенала аварских воинов. «…это заимствование не случайно: целый ряд славянских племен находился в вассальном подчинении у аварских ханов, поставлял многочисленную пехоту в их войско, где сами авары служили в легкой или тяжелой коннице». Далее: «Комплекс же собственно древнерусского вооружения сложился в конце IX–X вв. — период формирования, расширения и культурного расцвета Киевской державы — многоплеменной империи Рюриковичей. Становление раннесредневекового государства всегда сопровождалось активной военной деятельностью — покорением родственных, но отчаянно сопротивлявшихся племен, подавлением сепаратистских сил внутри самого «домена» (собственно княжеских владений. — Ф.Г.), дальними походами, направленными не только на получение дани-выкупа, но и имевшими далеко идущие стратегические цели. Разумеется, при этом следовало учитывать вооружение противника, соответствующим образом трансформируя свое. Принимая во внимание специфическое положение Руси на стыке Европы и Азии, Запада и Востока, наличие многих и разных культурных традиций в эпоху становления древнерусской культуры, многие исследователи допустили серьезную ошибку при оценке раннесредневекового вооружения — коль скоро Русь на северо-западе имела тяжеловооруженного противника, а на юго-востоке — маневренных легких бездоспешных всадников, то и был выработан у нас некий средний, универсальный вариант доспеха: полегче западного и потяжелее восточного, притом выгодно отличавшийся от того и другого. Однако здесь следует учитывать не обобщенного, а каждого конкретного противника. С одной стороны — это бездоспешные, снабженные только щитами, в основном пешие отряды балтийских, северо-восточных славянских племен, которые использовали копья, топоры, реже мечи и большие боевые ножи; отряды скандинавов, приходивших с севера; племенные ополчения волжско-окских финнов, чьи земли служили основным объектом колонизации. С другой — это тяжелая латная конница в многоплеменном войске хазарского каганата, защищенная шлемами, кольчугами, ламеллярными (пластинчатыми. — Ф.Г.) панцирями (подчас обоими доспехами одновременно), поножами, наплечниками, копьями и саблями, действующая вместе с массами легковооруженных лучников. Не забудем и дружины мадьярских племенных предводителей и, наконец, все мыслимое многообразие родов войск и комплексов вооружения византийских армий. При этом из представителей части упомянутых народов — славян, восточноевропейских финнов, скандинавов — состояло само киевское войско. Степняки: хазары, болгары, мадьяры были не только постоянными соседями, многие из них просто жили в Киеве, о чем свидетельствует раскопанный там (но пока не опубликованный) могильник «салтовского типа» (то есть погребение представителей «салтовской культуры» — культуры Хазарского каганата).

Именно на основе этого многообразия наступательного и оборонительного оружия потенциальных противников и союзников, под влиянием самых разных культурных традиций, а вовсе не в связи с абстрактным геополитическим положением Киевской державы складывался оригинальный древнерусский комплекс вооружения.

Набор вооружения киевского воина включал в качестве наступательного оружия меч, саблю, боевой топор, кистень, копье, дротик, лук и стрелы, защитным вооружением служили шлем, щит, панцирь из металлических колец или пластинок.

Меч был главным и самым почетным оружием профессионального воина. Древнерусские мечи широко известны и по находкам и по письменным источникам… Очень долгим был спор о месте производства мечей — то их считали скандинавскими, то русскими. Только тщательное исследование выявило подлинную картину, весьма сложную. Во-первых, были расчищены клинки многих сотен мечей, хранящихся в некоторых европейских собраниях и в наших музеях. Выяснилось, что подавляющее их большинство выковано в нескольких мастерских, расположенных на Рейне, во Франкской державе. Рукояти же и ножны обычно изготовлялись на «месте употребления», в соответствии с местными вкусами. Многие древнерусские мечи имеют рукояти, сделанные скандинавскими мастерами или в скандинавском стиле. Но вот меч, имеющий самую типичную скандинавскую рукоять, снабжен клинком, на котором обнаружено имя русского кузнеца. Это подтверждает мысль о том, что клинки «франкского» типа могли ковать и на местах. А меч из погребения дружинника на Владимирской улице в Киеве, будучи, казалось, классически европейским, имеет на ручке серебряную обкладку с типично мадьярской степной орнаментацией. В этом же погребении найдены славянский боевой топор, чисто скандинавская богато декорированная фибула — застежка для плаща и богатый набор гравированных серебряных блях, то ли от пояса, то ли от нагрудника, явно мадьярского происхождения.

Сабля, заимствованная (вместе с названием) из хазаро-мадьярского арсенала, начала применяться только с последней трети X в. Она являлась оружием всадника. Ранние образцы, использовавшиеся на Руси, обычно очень богато украшены — это говорит о том, что их владельцы были представителями высшего дружинного слоя. Декор в технике чеканки, резьбы и позолоты по серебру, гравировки и золочения по стали выполнен в степном мадьярском стиле или же развивает традиции, сложившиеся к этому времени в Киеве и Чернигове… (Далее М. Горелик выделяет три основных типа боевых топоров: «скандинавский тип», «универсальный» — распространенный по всей Центральней и Восточной Европе; и топорики всадников, «имевшие степное алано-хазаро-мадьярское происхождение». Использовались также разнородные копья, дротики, луки и стрелы…). Из арсенала хазарских конников были заимствованы и кистени — металлические или роговые гирьки, соединенные ремешком с длинной деревянной рукоятью…

Ранние шлемы на Руси существенно различались в деталях… В Гнездовском могильнике под Смоленском были найдены два совершенно разных шлема… Все аналоги первого — изобразительные и вещественные — происходят из Центральной и Западной Европы, где они датируются VII–IX вв… По форме и характеру декора второй шлем ближе всего к центральноазиатским образцам VIII–IX вв., хотя мог быть изготовлен и в местах более близких к Гнездову… В Киеве был найден крупный фрагмент полумаски с золоченым узором — часть типично скандинавского шлема. Ко второму гнездовскому близки великолепные шлемы из Чернигова, относящиеся к последней четверти X в. О происхождении черниговских шлемов издавна шли споры, так как аналоги им найдены в Польше, Венгрии и Восточной Пруссии (Самбии). А. Д. Кирпичников справедливо усмотрел их истоки в Центральной Азии. Более того, схожие образцы есть и в Корее, и в Бохае (Китай). Но все же самые близкие аналоги найдены в кочевнических погребениях Приуралья и Ближнего Поднепровья, связанных с мадьярским этносом. Мадьярская струя вообще сильно чувствуется в черниговских древностях, так что шлемы могли быть и местными изделиями.

Основным видом древнерусского панциря времен Киевской Руси была кольчуга. До сих пор существует заблуждение, что кольчуга — старинное восточное (иранское или даже ассирийское) изобретение, бытовавшее на Руси с IX в. и только в XI веке попавшее на Запад. На самом деле она была изобретена в IV в. до н. э. кельтами, и к середине I тыс. н. э. была распространена от Британии и Скандинавии до Аравии и Тянь-Шаня. Причем именно в Европе она была излюбленным и в IX–XII вв. практически единственным видом металлической брони. Видимо, на Руси ее изготовлением овладели не позднее X в. Наряду с кольчугой на Руси применялся и перешедший из хазаро-мадьярского арсенала ламеллярный доспех… Можно не сомневаться в том, что отборные конники княжеской дружины могли по хазаро-мадьярской традиции носить два панциря одновременно: кольчугу и поверх нее — пластинчатый доспех…

Щиты были круглыми, диаметром 70–90 см. Делали их из дощечек толщиной до 1 см. Дерево могло обтягиваться толстой кожей… Рукоять была северо-западного типа — в виде деревянного бруса или железной пластины… либо юго-восточного — в виде двух мягких петель, которые держали кистью руки. Византийским заимствованием были распространившиеся на Руси с XI в. каплевидные щиты… Рисуя облик древнерусских воинов IX — начала XI вв., нельзя не упомянуть украшений — гривн, браслетов, фибул скандинавского и восточноевропейского типов, застежек кафтанов и поясов с металлическим узорным набором степного происхождения, которые завершали столь разнохарактерные, но этнически выразительные образы…

Христианизация Руси повлекла за собой мощное византийское культурное влияние. Византийская орнаментика, наложившись на существовавшие уже на Руси орнаментальные системы скандинавского и степного происхождения, способствовала появлению оригинальной, неповторимой системы древнерусского декора».

Приведенные фрагменты публикации М. Горелика в российском военно-историческом журнале «Цейхгауз» (1993 г.) представляют собой образец научного стиля, для которого характерны прежде всего корректная полемичность и отсутствие «головокружительных открытий» и «полных переворотов в науке»… Мы получили представление о периоде формирования на Руси дружинного, воинского сословия. Особая роль в этот период принадлежит влиянию уже сформировавшихся подобных сословных систем — скандинавской, византийской, степной…

Но весь этот металл, носимый на себе и зачастую в холодную сырую погоду, вызывал естественным образом костные заболевания. Обнаруженные костяки — почти всегда останки людей, страдавших при жизни артритом или ревматизмом. Продолжительность жизни детей и женщин была ниже мужской, женщины погибали, вероятно, от несовершенства помощи при родах, часто в захоронениях женщин обнаруживают останки костные утробных плодов. Гуммозные образования на костях многие антропологи полагают сифилитическими бляшками. Но, вероятно, эта форма сифилиса, распространенная в Европе и Азии, не походила по своим «разрушительным последствиям» на ту, что была завезена в Европу из Латинской Америки матросами Колумба, вызвала пандемию и была столь красочно описана в поэме Джироламо Фракасторо, измыслившего и название — «сифилис»…

Надо заметить, что Европа и Азия рассматриваемого нами периода не отличалась густонаселенностью, вовсе не способствовали росту населения низкая продолжительность жизни и высокая смертность. Как правило, приводя цифры и числа, письменные источники следуют культурной традиции употребления значимых, «магических» чисел и цифр; «тысячи» и «сотни» византийских, арабских, древнерусских и западноевропейских хронистов — числа символические, а не отражающие реальность. Надо помнить, что раннесредневековый «город», средневековое «войско» не соответствовали современному содержанию подобных понятий. Так же и средневековые красавицы — без талии и с признаками перенесенного в детстве рахита — едва ли привели бы нас в восторг. И богатыри и рыцари показались бы нам сегодня очень и очень непропорционально сложенными…

Мало распространено было и гигиеническое мытье, которое не следует путать и отождествлять с омовениями ритуальными. На реках мы бы не встретили купальщиков. Предполагалось, что в реке, в ручье, в любом водоеме — свои «хозяева» — сверхъестественные водяные существа; и не следовало дразнить их, вторгаясь лишний раз в их владения. Любопытно, что не встретили бы вы купальщиков даже в мягком климате античной Греции. Особенно запретной почиталась вода для женщин, даже жены и дочери рыбаков и мореходов не умели плавать.

Об одежде и прическах судить очень трудно. Рисунки средневековых рукописных книг лишены этнографизма, персонажи этих рисунков, кем бы они ни были, одеты по византийским стандартам. Но возможно предположить, что раннесредневековая одежда прежде всего как бы заменяла «удостоверение личности», то есть декларировала принадлежность данного человека к тому или иному племенному, родовому образованию; показывала, имеет ли женщина мужа и т. д. Об одежде столь значимого и интенсивно складывающегося воинского сословия мы уже сказали… Средневековая одежда призвана была скрывать тело, была по преимуществу просторной. У мужчин это были куртки, безрукавные и с рукавами, широкие штаны, плащи; у женщин — платья типа рубах, надевавшиеся одно на другое — несколько. Собственно белья не носили, носили нижнее платье. Головы покрывали головными уборами. Обнажение головы, половых органов, мужских сосков вне «разрешенных» ситуаций было табуированным, запретным и потому непристойным…

Жилища строились земляные, деревянные. Возводить каменные постройки нет еще ни умения, ни «идеологических и бытовых оснований» (в «свейских землях», например, каменные дома появятся только в XIV веке). Долговечные, прочные бытовые постройки возникают лишь с введением определенного порядка наследования, с упрочением института частной собственности. Первыми каменными постройками на Руси станут ритуальные здания — церкви…

Несколько слов надо сказать и о еде. Ни садоводства, ни огородничества в Европе еще нет. Яблоки — маленькие, зеленые, дикие. Люди едят много диких разновидностей чеснока и лука, это предохраняет их от цинги и многих воспалительных процессов. Едят много грубо приготовленного мяса диких животных, иные из них давно уже не встречаются (знаменитые «туры» русских летописей). Много витаминов дает мед и всевозможные напитки на меду. Пчел постепенно «одомашнивают». Хлеб ржаной. Княжеский стол отличается употреблением привозных пряностей. Хмельных напитков, вызывающих собственно «алкогольный синдром», алкоголизацию, не существует, они явятся лишь вместе с «пришельцами» — монголами. Становление воинского, дружинного сословия продуцирует особую форму ритуализованного времяпрепровождения — дружинный пир с такими его признаками, как питье хмельного напитка из особой ритуальной посуды, ритуальное кормление князем-полководцем дружинников — вкладывание в рот определенных кусков… Едят руками, индивидуальной посуды еще нет…

Человека средних веков, воина, трудно представить себе без его верного спутника — коня. Но и здесь нас ожидают некоторые разочарования. В XI–XII веках небольшую, так называемую «лесную» лошадь еще только начинают систематически применять на сельскохозяйственных работах. Постепенно выводятся более крупные, верховые породы, но до настоящего коневодства еще очень и очень далеко. Кинематограф приучил нас к прекрасным лошадям, скачущим «лавиной». На самом деле лошадь — животное очень хрупкое, уязвимое, невыносливое. Применение кавалерии в боевых действиях крайне ограничено. Для того, чтобы пустить «лавину», необходимо предварительно выровнять местность, иначе лошади рискуют сломать ноги. Впрочем, средневековые боевые действия представляют собой цепочку поединков, о настоящих тактических и стратегических приемах еще речи нет…

Рассматривая «свидетельства современников» — западноевропейские, арабские, византийские — можно отметить любопытную динамику: первоначально собственно славяноязычное население именуют «славянами» («склавины» и прочие произносительные варианты), «антами», «тавроскифами»; «русами» явно именуют скандинавов; постепенно происходит следующий процесс: «русы» растворяются в славянской среде, «отавроскифиваются», само «русы» начинает означать славян Киевской Руси…

В VI веке византиец Прокопий уже отличает гуннов и готов от говорящих на «одном наречии» антов и склавин. Все это для него дикие «варварские» племена, хаотически, «дико» нападающие на Византию. Для Фотия, автора жития Георгия Амастридского; для автора «Записки готского топарха» «русы» — воинственные и «кочевые» — также отличаются от «славян». Константин Багрянородный и Лев Диакон (Х в.) также отличают «русов»-скандинавов от славян, «скифов» и «тавроскифов». Интересно описание Львом Диаконом Святослава, одного из первых Рюриковичей, которого византийский хронист наделяет характерными внешними признаками раннесредневекового евроазиатского воина, сменившего воина античного и наследовавшего античному византийского. У Святослава серьга в ухе и характерная воинская прическа — разновидность косы. Эту «косу» («прядку», «косицу на маковке выбритой головы», две косы) имели буквально все «новые» воины Европы и Азии — воины первых болгарских ханов, дружинники Хлодвига и т. д. В Болгарии эта мужская прическа, утратив свой «смысл принадлежности к воинскому сословию», просуществовала до начала XX века…

Вертинские летописи (или анналы), относящиеся к IX в., и Лиудпранд Кремонский еще идентифицируют «русов» с «нордманнами». Но это еще IX–X века. В начале XI в. Титмар, епископ Мерзебургский, именует Владимира Святославича «королем русов», уже явно подразумевая подвластные Владимиру славянские земли. Исландские саги (самая ранняя — Сага о Вёлсунгах — создана не ранее середины XIII в.) уже различают «Гардарики» — северные укрепленные крепости — Новгород и Псков — и южную «Руссию» — Киевскую Русь. Зачастую саги рассказывают о «давних временах»; так, в Саге о Хальвдане Эйстейнссоне читаем: «…ко двору конунга Эйстейна пришли два человека. Они оба были высокого роста, но плохо одеты; никто ясно не видел их лиц, так как они скрывались за глубоко надвинутыми капюшонами. Они подошли к конунгу и говорили с ним с уважением… Он спросил их, кто они. Они рассказали, что их обоих зовут Грим, родом они из Русии…» Далее пришельцы оказываются не теми, за кого они себя выдают, но любопытно, что никого не удивляет их характерное средневековое скандинавское имя… Исследователи выделяют более поздние «викингские» и более ранние «королевские» саги; в последних также различаются северная и южная Русь и содержится много сведений об интенсивных контактах Киевской и Новгородской Руси со скандинавским миром…

Очень интересные, колоритные описания русов, изобилующие яркими этнографическими деталями, оставил Ахмед ибн-Фадлан, возглавлявший посольство от халифа аль-Муктадира, везшее волжским болгарам ислам. Русов-корабельщиков встретил он на Волге (на реке Атиль). По описаниям ибн-Фадлана это воинственные работорговцы. Любопытно, что всех обитателей «севера» Ибн-Фадлан называет «сакалиба» («славяне»), даже явно тюрские племена. Его путешествие на Волгу происходило приблизительно в 921–922 годах. Значит, оно приходится на княжение Игоря-Ингварра. В сущности, не совсем ясно (или вернее, совсем неясно), кого описывает ученый араб — «русов»-«нордманнов» или уже славянизированных «русов». По мотивам описаний ибн-Фадлана написана картина известного русского художника Семирадского «Похороны руса». Многие эпизоды из «Книги» ибн-Фадлана вошли в роман современного шведского писателя Артура Лундквиста «Рабы для халифата» — о походах викингов… Описанные ибн-Фадланом похороны знатного «руса» представляют собой… свадьбу. Умершего сжигают вместе с одной из его рабынь. Любопытны подробности внешнего вида фадлановых «русов». В частности, он сообщает, что «от края ногтей до шеи» кожа их покрыта татуировкой. Татуировка эта, по всей видимости, представляла собой систему родовых, племенных знаков, означала принадлежность субъекта к тому или иному родовому, племенному образованию, общности. Женщины «русов» носят на груди нож, активно участвуют в языческом обряде «похоронной свадьбы». Отмечается, что поверх платья груди прикрыты «чашечками», деревянными, серебряными или золотыми. Вспомним легенду об амазонках, выжигавших одну молочную железу, чтобы легче было стрелять из лука. «Чашечки» — рудимент того времени, когда женщины принимали участие в военных действиях?..

В заключение, вот любопытный диалог, происшедший между арабом-мосульманином и «русом» после сожжения знатного покойника на сооружении наподобие корабля, «рус» противопоставляет сожжение закапыванию в землю… «Потом подул ветер, большой, ужасающий, и усилилось пламя огня, и разгорелось его пылание. Был рядом со мной некий муж из русов. И вот я услышал, что он разговаривает с бывшим со мной переводчиком. Я спросил его о том, что он ему сказал. Он сказал: «Право же, он говорит: «Вы, арабы, глупы». Я же спросил его об этом. Он сказал: «Действительно, вы берете самого любимого вами из людей и самого уважаемого вами и оставляете его в прахе, и едят его насекомые и черви, а мы сжигаем его во мгновение ока, так что он немедленно и тотчас входит в рай» Потом он засмеялся чрезмерным смехом. Я же спросил об этом, а он сказал: «По любви господа его к нему, (вот) он послал ветер, так что он (ветер) возьмет его в течение часа». И в самом деле, не прошло и часа, как корабль и дрова, и девушка, и господин превратились в золу…»

Первые рюриковичи

Итак, мы переходим к первым Рюриковичам, еще язычникам, еще сохраняющим свое «нордманнство». Сведения о них носят легендарный и полулегендарный характер. Это IX–X века. Сведения, сообщаемые западноевропейскими хронистами, создателями саг и древнерусскими летописцами, как правило, несовременны происходившим событиям. Наиболее объективны, поскольку наиболее близки к написанию «собственно истории», византийские историки, унаследовавшие стиль и методологию историков Рима, поздней античности. Саги, западноевропейские хроники, древнерусские летописи еще не вполне дифференцируют «собственно историю, изложение событий» и легенду…

Наиболее легендарной личностью является сам Рюрик, о котором нам фактически неизвестно ничего, кроме самого факта его появления, прихода, «с дружиной и родом», и княжения на северных землях (вероятнее всего, Старая Ладога). Историки и до сих пор не оставляют попыток идентифицировать Рюрика с кем-либо из Хродриков, Родериков, Рориков скандинавской и западноевропейской средневековой письменной традиции. Но едва ли подобные попытки могут увенчаться успехом. Дело в том, что основным критерием идентификации здесь является имя. А это весьма специфическое «имя». В сущности, это вовсе и не «имя собственное», а «титульное прозвание» — «хродр рикр» — «славный правитель». Пытаться отыскать, руководствуясь этим «именем», какую-либо конкретную личность, все равно что идентифицировать какого-либо позднейшего короля по обращению «Ваше величество». Возможно также, что будучи «простым» предводителем воинского союза (дружинной корпорации), Рюрик имел другое «прозвание», а титуловаться «славным правителем» начал лишь, закрепившись на княжении. Любопытно, что среди раннесредневековых Хродриков, Родериков, Рориков и датский Рорик, отец известного принца Гамлета, об этом читаем в «Деяниях датчан» Саксона Грамматика, о которых еще будем говорить. Но покамест пусть нас не соблазняют эти соблазнительные идентификации; пока еще «славный правитель» — это и есть славный, прославленный правитель; «обыкновенным именем частного лица» это титульное прозвание сделается много, много позднее… Мы можем предположить, что «славным», «прославленным» правителем титулует себя правитель, ведущий победоносные завоевательные войны. Собственно говоря, правитель времени раннего средневековья — это прежде всего полководец, в состоянии войны он обретается постоянно. Почему же наш Рюрик титуловался «Рюриком», «славным правителем»? Потому что подчинил своей власти земли славянского севера? Никоновская летопись, год 866 (в пересчете на летоисчисление от Рождества Христова; будем помнить, что древнерусские летописцы считали «от сотворения мира»): «…того же лета оскорбишася Новгородцы, глаголюще, яко быти нам рабом и много зла всячески пострадати от Рюрика и от раба его. Того же лета уби Рюрик Вадима Храброго и иных многих изби Новгородцев советников его». По предположениям Татищева, не подтвержденным никакими подлинными письменными свидетельствами, сочиняется целая легендарная история о Вадиме, старшем родиче Рюрика, потому имевшем «больше прав на престол». Надо сказать, что вымыслы В. Н. Татищева в обеих редакциях его «Истории Российской», над которой он работал, вероятно, около пяти лет (с 1745 по 1750), до своей смерти; являются весьма любопытной иллюстрацией к «становлению государственной идеологии» во второй половине XVIII века. Разумеется, никаких «древних источников», подтвердивших бы утверждения Татищева, не существует. Современные историки, анализирующие труды Татищева, тоскливо вопрошают: «Ну хорошо, а зачем ему было лгать?» Но ведь это вторая половина XVIII века, время становления «национальностей» как таковых, в современном смысле; время интенсивного поиска «дохристианских корней», охватившего Европу (и Россию в том числе) и закономерно приведшего к «массовому производству» фальшивых «грамот», «летописей», «хроник» и «поэм о языческих божествах». Впрочем, об этом мы будем говорить подробнее в связи со «Словом о полку Игореве»… Надо заметить, что измышления Татищева по-своему милы наивностью, ярка на них печать столетия восемнадцатого. Так, например, Рюрика он наделяет славянизированными родственниками — Гостомыслом и Умилой, одной из жен Владимира Святославича придумывает имя — Милолика. Все это характерные «именные конструкции», характерные именно для второй половины века XVIII с его стремлениями отыскать «достойные дохристианские корни», измыслить «красивую и величавую» древность… Более логично предположение С. М. Соловьева о том, что рассказ о Вадиме — вымысел, позднейшая вставка, долженствовавшая как бы «обосновать» недовольство новгородцев варягами, приглашенными Ярославом Владимировичем Мудрым… Стоит, кстати, заметить, что для русской литературы легендарный Вадим Новгородский стал символом свободолюбия, борьбы против тирании… Так, но все же, был или не был? И если был, то что же он был?.. Древнерусский глагол «вадити» означает «сеять смуту», стало быть, и «Вадим» не имя в том смысле, в каком мы это понимаем, не имя собственное; но «прозвание». Стало быть, один титуловался «славным правителем», а другой — «храбрым смутьяном». И если «славный правитель» — явный скандинав, то его противник, «храбрый смутьян» — столь же явный славянин…

Попробуем, опираясь на эти два «имени», немного заняться реконструкцией событий. Но сразу оговоримся, это всего лишь возможность «построения версии». Итак, Рюрику не было «просто» укорениться на «русском севере», пришлось бороться с местной славянской знатью. Возможно, именно в этой борьбе он наделяет себя правом называться «славным правителем», то есть победителем. Любопытно здесь то, что первоначально укоренившись на славянском севере, Рюриковичи уже при преемнике легендарного Рюрика, Олеге, двинулись на юг, на славянский юг. Почему? Не были ли они все же вытеснены? Почему в дальнейшем мы видим север фактически свободным от власти Рюриковичей? Новгородцы нанимают князя-Рюриковича с дружиной именно в качестве наемного полководца, подписывают с ним «ряд» — договор, воспрещающий ему вмешиваться в дела правления. Система вечевого правления, то есть когда вече (аналог — скандинавский тинг) — мужское племенное собрание — избирает «выборный управленческий аппарат», оказалась на севере продуктивной и надолго вытеснила Рюриковичей. Окончательно сломать север удалось даже не Ивану III, но лишь его внуку, Ивану Грозному. А впрочем, восстания в Новгороде и Пскове мы видим даже и при первых Романовых…

Олег, один из приближенных Рюрика, двинулся на славянский юг, далее совершенно естественно определилась политическая, «устремительная» направленность будущей Руси — на Балканский полуостров, откуда естественно проистекают походы Олега на Византию. (Интересно, что территории Балканского полуострова вошли в сферу влияния СССР как модифицированной имперской модели только… в 1944 году!)… Первые Рюриковичи, как и все «нордманны», — «люди дружины», «люди» корпоративного воинского союза, объединения; завоевание — их «работа»… Но что же такое эта самая «дружина»? Как ни странно (или и вовсе не странно), но элементы «дружинной», воинской корпоративной организации сохранились и в наше время; элементы эти легко вычленяются при анализе структуры любого криминального объединения. Это «прием в члены» после инициации («испытания») новичков, эти «испытания» носят болезненный и унизительный характер (впрочем, рудимент болезненной и унизительной инициации мы находим и по сей день в религиозных структурах иудаизма и мусульманства; это обрезание; и, вероятно, не случайно у мусульман мальчика после обрезания начинают звать «воином Пророка»; любопытно, что унизительные и порою болезненные испытания сопутствуют своеобразному «ритуалу» приема в современные мальчишечьи и даже и девчоночьи группы, «компании»), кроме инициации следует указать «сферы влияния», «корпоративную замкнутость», порождающую особый язык общения, следует указать и татуировку как «признак принадлежности»… В сущности, эти элементы заимствованы еще из родоплеменной структуры. Но воинские корпорации отличались тем, что их членом мог сделаться фактически «каждый», «любой», «человек со стороны», прошедший необходимые «испытания» (вспомним позднейшую архаически организованную воинскую корпорацию — Запорожскую Сечь). Воин, дружинник — уже не был «человеком своего рода, племени», он становился «человеком своего полководца, своей дружины». Воинская корпорация становилась важнейшим элементом структуры общества, хотя «основной единицей» общества оставался род-клан. Но уже из рода-клана возможно было «уйти в дружинники»; вот, кстати, одна из причин быстрого растворения «варягов» в славянской среде. Осталась, закрепилась воинская корпорация как институт, а скандинавский язык, обычаи, верования постепенно уходили.

Роль воинской корпорации как бы суммирует в легендарной форме ибн-Фадлан, честно оговариваясь, впрочем, что рассказывает с чужих слов; запомним также и то, что приводимые числа являются «эпическими», традиционными для восточной письменной традиции…

«Он сказал: Один из обычаев царя русов тот, что вместе с ним в его очень высоком дворце постоянно находятся четыреста мужей из числа богатырей, его сподвижников, причем находящиеся у него надежные люди из их числа умирают при его смерти и бывают убиты из-за него (вероятно, имеется в виду обычай ритуального убийства и самоубийства для погребения приближенных вместе с умершим вождем-полководцем — Ф.Г.). С каждым из них имеется девушка, которая служит ему, моет ему голову и приготовляет ему то, что он ест и пьет, и другая девушка, которой он пользуется как наложницей в присутствии царя. Эти четыреста мужей сидят, а ночью спят у подножия его ложа. А ложе его огромно и инкрустировано драгоценными самоцветами. И с ним сидят на этом ложе сорок девушек для его постели. Иногда он пользуется как наложницей одной из них в присутствии своих сподвижников, о которых мы выше упоминали. И этот поступок они не считают постыдным. Он не спускается со своего ложа, так что если он захочет удовлетворить некую потребность, то удовлетворяет ее в таз, а если он захочет поехать верхом, то он подведет свою лошадь к ложу таким образом, что сядет на нее верхом с него… И он не имеет никакого другого дела, кроме как сочетаться с девушками, пить и предаваться развлечениям…». Описание очень колоритное, интересно, что далее Ибн-Фадлан устами своего информатора утверждает, что функции полководца и собственно правителя выполняет не сам «царь», а его «заместитель». К Рюриковичам это едва ли было применимо; по свидетельствам добросовестных византийских историков, Рюриковичи сами исполняли полководческие функции, а также и собственно управленческие (сбор дани, например)… Но симптоматично то, что правителя окружают не родичи его, а именно «приближенные богатыри» — «дружина». Интересно, что еще нет речи и о супруге правителя, о его «парной ему правительнице»; правитель является в окружении многих женщин, количество женщин и воинов-приближенных, богатство убранства призваны символизировать прочность и силу власти…

И прежде чем продолжить рассказ о первых Рюриковичах, нам стоит прояснить, уточнить смысл, значение некоторых важных для нас в дальнейшем понятий.

Каким было воспитание Рюриковичей и что оно продуцировало, какие социальные отношения, какую психологию? Из летописных источников явствует, что поворотным моментом в жизни мальчика являлся особый обряд — «постриг»; сохранявшийся и после принятия христианства. Постриг справлялся, когда ребенку исполнялось три-четыре года, и включал ритуальное сажание на коня и воинскую прическу — «косицу», «прядку». В поэме Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» отец сажает «на Бурушку» маленькую девочку, «и вывел из младенчества по пятому годку». Идет ли речь о рудименте приема в воинскую корпорацию, переосмысленном и сохранившемся в самое позднее время?.. Возможно, символическое сажание маленького княжича на коня и наделение прической воина должны были обозначать как бы некую «изначальную», почти «наследственную» принадлежность маленького Рюриковича воинскому объединению и освобождали мальчика от «настоящих», болезненных и унизительных испытаний, сопровождавших «прием в дружину». После пострига мальчик переходил из женских рук в руки воспитателей-мужчин. Симптоматично, что даже поздние русские летописи отнюдь не всегда указывают мать княжича, чаще всего ограничиваются указанием отца-князя. Мать называлась лишь в случае своей особой значимости; такими «случаями» безусловно являлись династические браки, означавшие военно-дипломатические союзы правителей. Вероятно, только в подобных случаях князь как-то контактировал со своим «материнским родом». Так известно, что после гибели отца и безуспешных попыток закрепиться на одном из русских княжений Георгий Андреевич отправляется в царство Картли (территории современной Грузии) и поступает на службу к царю Давиду, впоследствии даже вступив в брак с его дочерью Тамар (известной «царицей Тамарой»). Но при дворе Давида уже служили половцы, вероятнее всего, родичи бабки Георгия Андреевича; ведь отец его, Андрей Боголюбский, приходился сыном дочери половецкого правителя, именуемого в русских летописях Аэпой. Можно предположить, что в судьбе Георгия Андреевича сыграло роль это самое «материнское родство»; в данном случае, даже «бабкин род»…

Особая роль в воспитании маленького княжича принадлежала «пестуну». Такими «пестунами» были упоминаемый в связи с Александром Невским Яким и, вероятно, боярин Мирослав, спутник маленького Даниила Галицкого. Едва ли «пестун» аналогичен античному рабу-«педагогу». Вероятнее всего, речь идет о свободном и даже знатного происхождения человеке. Возможно также, что «пестун» исполнял при маленьком княжиче функции воеводы, воинского предводителя, а также и функции формального правителя. Поскольку, согласно летописным свидетельствам, совсем маленьких Рюриковичей отцы отправляли в походы и «сажали на княжение». Вот что, в частности, говорит об этом А. В. Экземплярский в своем труде «Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период» (Спб., 1889): «В древней Руси, за отсутствием теоретического воспитания, княжичей весьма рано старались направить на путь практической деятельности. На это указывает, между прочим, и только что помянутый обряд постриг, после которого княжич считался как бы уже принадлежащим к семье ратных людей. Княжичей, когда они были еще отроками, посылали нд княжение, брали в походы и т. д., но в этих случаях к ним назначались руководители из бояр». Так, Ярослав Всеволодович, внук Юрия Долгорукого, начал свою «военно-политическую деятельность» пяти лет, а его сын, известный Александр Невский, — восьми… В этом контексте достаточно беспрецедентным представляется «матриархальное» правление Ольги, мотивированное в летописной традиции тем, что сын ее — «детеск», малолетний. В сущности, Ольга осуществляла при малолетнем сыне функции полководца и формального правителя. Не вследствие ли ее «жреческого» происхождения (о котором мы уже упомянули выше) и сделался возможным подобный «матриархат»?..

Повторим еще раз, что «основной единицей общества» в средние века являлась не «личность» и не «семья», а «род-клан». На «роды» членились славянские племена южной Руси. Вероятнее всего, упоминаемые в русской летописной традиции поляне, древляне, вятичи, кривичи, радимичи и проч. — это все же племенные или родовые самоназвания. Как же протекала жизнь подобных образований? Наверное, для понимания подобного образа жизни полезны книги, аналогичные книге Этторе Биокка «Яноама» — о жизни индейского племенного объединения Яноама в бассейне Амазонки. Итак… Племенное объединение членится и дробится на родовые объединения; только началось формирование вокруг «вождя» корпоративного воинского сословия; не сформировался еще и институт частной собственности; земледелие — общинное, подсечное и залежное, то есть выжигают травы и корчуют деревья для «освобождения» земли, землю рыхлят, еще не пашут, почва быстро истощается, нет системы отдыха поля «под паром»; вследствие истощения почвы «род» переходит, «перекочевывает» на другое место; жизнь весьма «немирная», протекает в постоянных спорах и вооруженных столкновениях разных «родов», в которых принимают участие и женщины и дети; жизнь не отрегулирована правом и законами; в сущности, господствует «право силы» в наичистейшем виде… Какие же изменения вносят в подобную жизнь «пришельцы», имеющие уже сформированное воинское сословие? Устанавливается, пусть и грубоватое, но «право». Корпоративное воинство, дружина, «смиряет» родовых вождей, прекращает хаотические стычки и столкновения; устанавливается нечто вроде налогообложения — «сбор дани»; «род» более или менее защищен от «бесконтрольного грабежа» (но, впрочем, и лишен возможности пограбить самому)… Средневековые «пришельцы» — болгары, норманны — «покоряют» не каким-то «культурным превосходством», не наличием у них каких-то «государственных институтов», а именно наличием воинского сословия, «дружины», стимулирующей дальнейшее развитие и преобразование общества. В дальнейшем роль, аналогичную роли первых Рюриковичей, сыграют монголы на Руси и сельджуки на Балканском полуострове, принеся на место «дружинных корпораций» прототип регулярной армии…

В русской летописной традиции часто употребляется понятие «город». Так, Олег, захватив Киев, начинает «ставить города». Но что же такое «город» раннего средневековья? Прежде всего, это укрепленное поселение. Центром его, судя по всему, является своеобразный «жреческий комплекс» и жилище правителя; правитель может совмещать функции правителя и жреца (вероятно, так обстоит дело в случаях Олега и Ольги). Жилище правителя и есть «высокий дворец», о котором говорил информатор ибн-Фадлана. «Высота», вероятно, достигалась за счет «терема», которым (по Н. Воронину, например): «…называли шатровую гранную или округлую коническую сень, поставленную над чем-либо; теремом называли также лестничную башню для входа на хоры… также, возможно, крытые первоначально остроконечной кровлей. По всей вероятности, сени (или лестничная клетка, вводившая на них) увенчивались особой вышкой с шатровым верхом, выделявшим центральную часть дворцового ансамбля…» Высокий теремной верх, вероятно, окрашивался ярко, золотился или серебрился. По всей вероятности, и в «городе» сохранялась «родо-клановая» структура общества — «роды» имели фиксированные места поселения, выделялся «дом главы» и вокруг — «дома» — жилища «подсемейств» рода. Вокруг «жреческого комплекса», возможно, группировались «безродные», «сироты», оставшиеся без рода, лишенные рода, впоследствии они группируются вокруг церковных и монастырских комплексов. В сущности, город должен быть центром торговли и развития ремесел. Но даже в XIII веке Киевская Русь представляется Рубруквису «неторговой землей». В IX–X веках торговля преимущественно меновая. Основная функция «города» — защита и обслуживание правителя (именно вследствие этой «обслуживательной» функции и развиваются в «городах» ремесла).

В рамках «рода» оформлялись полигамные брачные союзы. Полигамной была и княжеская семья. Христианство не в состоянии оказалось «совершенно» ликвидировать полигамию. Разновидность своеобразной «субполигамии», наличие двух, трех «жен» (причем, речь идет именно об упорядоченном, а не о «блудном», беспорядочном сожительстве) зафиксировал Григорий Котошихин, описывающий уже Московскую Русь в царствование… Алексея Михайловича… В больших княжеских семьях мальчики рано входили в дружинные корпорации, отсылались «на княжения» и в походы. Братья вполне могли даже и плохо знать друг друга. Это, впрочем, вполне естественное положение и для скандинавских земель и для Западной Европы. Церковь ограничила число браков, уже нельзя было заключить одному лицу несколько брачных союзов; причем было ограничено число браков даже в случае смерти одного из супругов. Потомство от четвертого (вариант: от третьего) брака уже полагалось незаконным. Но в народном сознании «полигамные принципы», как мы уже заметили, сохранялись очень долго. Например, так называемый Лжедмитрий являлся в глазах церкви совершенно незаконным претендентом на престол, ведь он был рожден от какого-то там послепятого брака Ивана Грозного. Но в глазах народа это был совершенно законный претендент, рожденный от «объявленного» брака своего отца…

Мы так и не рассказали почти ничего о развлечениях Рюриковичей (а собирались). По логике, князья должны были содержать всевозможных танцоров, жонглеров и певцов — слагальщиков хвалебных песен. Но во всем русском летописном своде подобный певец упоминается более или менее подробно всего один раз. Это «славутный певец» Митуса из Галицко-Волынской летописи, он был наказан за отказ служить князю Даниилу Романовичу. Приведем также несколько примеров из добросовестного труда А. С. Фаминцына (вторая половина XIX века) «Скоморохи на Руси»: летописец Переяславль-Суздальский говорит об особом «скоморошьем платье»; вероятно, это короткая верхняя одежда и узкие штаны, потому что сказано, что «латины» одеваются «аки скомраси», это XIII век; а вот что сказано о Святополке в Повести временных лет: «Люто бо граду тому и земли той, въ немъ же князь юнъ, любяй вино пити съ гуслми», это 1015 год. Не забудем о том, что древнерусская письменная традиция — христианская, и относится резко негативно к языческим «увеселениям». Но, впрочем, именно этой традиции мы обязаны наличием хоть малых сведений о подобных увеселениях, о русских певцах и потешниках. В житии преподобного Феодосия, игумена Печерского, говорится о палатах князя Святослава Ярославича (также XI век), где игумен видел «многих играющихъ передъ нимъ: оныхъ гуслныя гласы испускающихъ, иныхъ органьныя писки гласящих, иныхъ же мусикийския (по другим спискам: «замърныя»), и тако всех веселящихся, яко же обычай есть предъ княземъ». Естественно, в этом тексте не названы подлинные названия древнерусских музыкальных инструментов… Известна фреска с изображением музыкантов в Софийском соборе в Киеве. Изображены флейтисты, трубачи, музыканты, играющие на инструментах наподобие арфы, гитары и тарелок. Некоторые из музыкантов изображены танцующими. Фреску эту относят к концу XI века. Но трудно сказать, насколько это изображение соответственно реалиям древнерусской жизни, музыканты изображены по византийским канонам…

В слове «О неделе» епископа Евсевия (XIII век) говорится осудительно о народном развлечении, «когда одни играют, другие танцуют:»… и «обрящете ту овы гудущи, овы пляшущи»… В текстах XVI века упоминаются «скакание и плясание», «игры в бубны, сопели и струны», «игры гудцов и скоморохов». Сохранились сведения о скоморохах, входивших в «дворовый штат» бояр и князей при последних Рюриковичах. Много свидетельств о «наемных», «платных» певцах и музыкантах в царствование Ивана Грозного. Так Даниил фон Бухау, посол императора Максимилиана III, пишет о том, что юношам и девушкам не дозволялось танцевать на свадьбах, «…одни только гистрионы, выгоды ради, исполняли публично некоторые пляски с нелепыми телодвижениями». Самого царя, впрочем, упрекали в том, что он танцует вместе со скоморохами в масках; это, вероятно, считалось ярким признаком безнравственности…

Возможно сделать осторожный вывод о том, что вследствие церковных гонений на народную светскую культуру культура эта развилась в формы низовые, табуированные, обсценные (т. е. «непристойные»)…

Не так-то просто говорить о древнерусском язычестве. Первые «русы» — «пришельцы» — принесли свои скандинавские культы; в захоронениях найдены, например, амулеты, имеющие отношение к почитанию бога-громовержца, «молоточки Тора». Впрочем, у скандинавского Тора был аналог — древнерусский Перун. Ибн-Фадлан рассказывает о том, как «русы» поклоняются деревянным столбикам (вероятно, наподобие античных «герм»), символизирующим богов. Древнерусская летописная традиция зачастую смешивает славянских и угро-финских жрецов языческих божеств, и те и другие именуются «волхвами». Никаких подробных описаний древнерусских языческих божеств и их культов мы не имеем; и это понятно, летописцу-христианину было бы недостойно, непристойно и даже и мучительно о подобном писать. А вот что пишет Н. И. Толстой в предисловии к энциклопедическому словарю «Славянская мифология»: «Собственно славянские мифологические тексты не сохранились: религиозно-мифологическая целостность «язычества» была разрушена в период христианизации славян. Возможна лишь реконструкция основных элементов славянской мифологии на базе вторичных письменных, фольклорных и вещественных источников». До нас дошли имена некоторых божеств: Перун, Велес, Дажьбог и т. д. Можно предположить, что они имели достаточно развившиеся культы. Известно свидетельство Повести временных лет о брошенном в волны Днепра при крещении киевлян «идоле» Перуна; вероятно, это была большая деревянная скульптура с элементами золочения, серебрения; брошенная в воду она плыла…

И, говоря о древнерусской мифологической системе, о возможности ее реконструкции и изучения, нельзя не упомянуть о труде Андрея Сергеевича Кайсарова «Славянская и российская мифология». А. С. Кайсаров — один из первых серьезных и добросовестных исследователей «русского язычества». Он получил образование в Германии, преподавал в университете в Дерпте. «Славянская и российская мифология» написана на немецком языке, впервые книга была издана в 1804 году в Геттингене. На русском языке была издана в 1807 и 1810 годах (перевод Андрея Аллера). Автору было чуть более двадцати лет. Небольшое его сочинение представляет собой попытку энциклопедического словаря с добросовестно написанной вступительной частью. А. С. Кайсаров участвовал в войне с Наполеоном и погиб в 1813 году близ немецкого городка Гайнау в возрасте тридцати лет.

Для того чтобы оценить труд Кайсарова, нужно, конечно, сравнить то, что пишет он, с писаниями современных ученых. Вот, например: «Конечно, встречаются нам инде немногие и притом весьма рассеянные известия, которые однакож сообщают то одни только имена, то недостаточные и темные повествования. Тут нужен дух опытного критика, чтобы из этого хаоса образовать нечто целое». Это написано юношей в начале XIX века! Но ведь, в сущности, то же самое пишет опытный ученый Н. И. Толстой в конце века двадцатого… Или вот о Бабе Яге: «Древнейшие русские повести (сказки? — Ф.Г.) описывают нам ее гнусною, сухощавою старухою, высокого росту, с костяными ногами, и пр., и пр., и пр.! Экипаж ее совершенно соответствовал красотке, которая в нем ездила: это была ступа, которую богиня погоняла пестом железным, находившимся у ней в руках.

В тех же сказках замечательны еще следующие стишки:

Баба Яга,
Костяная нога,
В ступе едет,
Пестом погоняет,
След помелом заметает…».

С тех пор прошло почти двести лет; изменилась методология, сформировался семиотический подход к изучению фольклора; но нельзя сказать, что о той же Бабе Яге с тех пор собрано намного больше сведений; нет, невзирая на все фактические погрешности и неточности, работа молодого Кайсарова интересна и сегодня…

Здесь стоит отметить, что на формирование у Кайсарова интереса к «дохристианским национальным корням», настоящего научного интереса, несомненно оказало влияние современное его учению в Геттингене движение общественно-политическое за объединение немецких княжеств в «единую Германию»; этому движению человечество обязано многими и многими интересными культурными явлениями: от возникновения самого понятия «фольклор» и начала фольклористических исследований до немецкого национал-социализма включительно; впрочем, мы об этом еще будем говорить в связи со «Словом о полку Игореве»…

Итак, мы теперь примерно представляем себе наших персонажей. Вернемся же непосредственно к истории правления первых Рюриковичей. Полулегендарного Рюрика сменил Олег-Хельги, которому удалось захватить южнославянский город Киев, провозглашенный «матерью городов русских». Вероятно, «русы» для Хельги еще были «нордманнами», но впоследствии это выражение «матерь городов русских» применительно к Киеву обрело настоящий древнерусский смысл.

Сам Киев («Кияба» арабских источников) очень интересен и во многом загадочен. Так, согласно Повести временных лет, Олегу-Хельги пришлось бороться за Киев со своими же «коллегами» — варягами Асколдом и Диром, которые также принадлежали к дружинной корпорации Рюрика и правили Киевом. Сведения об Асколде и Дире противоречивы; их поход на Константинополь, убийство их Олегом, хитростью заманившим их на корабль, — все это, возможно, уже фольклорное, легендарное переосмысление каких-то реально происходивших событий. Но, вероятно, достоверным следует считать то, что Киев в качестве довольно обширного по тем временам укрепленного славянского поселения существовал «до прихода варягов». Повесть временных лет содержит характерный легендарный мотив о трех братьях — основателях города-государства и их сестре. В этой мифологеме, то есть в древнерусском ее варианте, явно «выпал» еще один, «четвертый» персонаж — божество или герой, с которым «сестра» сочетается ритуальным браком. Патриархальный свадебный обряд, вероятнее всего, возник из обряда «посвящения в правители»; отсюда — сохранившиеся надолго «ролевые» обозначения молодых супругов как «царя и царицы», «короля и королевы»; украшения наподобие венцов на их головах и т. д.; на одном из своих этапов подобная обрядность предусматривала роли «сестры-невесты» и «братьев» — охранителей ее девственности… К сожалению, в загадочном «киевском варианте» многое, вероятно, не будет разгадано никогда; и прежде всего, имена персонажей. Так, неясно происхождение имени Щек, не прояснено, что же такое «Хорив». Лучше обстоят дела с именем «самого главного брата». «Кий» — славянское «молот», «дубина». Что же касается их сестры по имени Лыбедь, то здесь возможно признать достоверным только то, что имя явно славянское, но не имеет ничего общего с известной красивой птицей… Повесть временных лет говорит о том, что Кия называли «перевозчиком через реку»; и сообщив это, летописатель возражает, что «перевозчик» не может быть правителем. Подобное возражение — явное доказательство отдаленности во времени «первого, славянского Киева» от начала древнерусского летописания. О чем, в сущности, может свидетельствовать наименование Кия «перевозчиком»? Именно о том, что он был правителем. В сущности, «держать перевоз» и есть одна из первичных функций «князя», «вождя». Именно при переправе через водную артерию, на воде, люди особенно беззащитны; здесь легко осуществить нападение с берегов и из засады; та же Повесть временных лет сообщает об «умыкании» женщин именно «у воды». «Держать перевоз», «быть перевозчиком через реку» — и означало контролировать переправу, обеспечивать безопасность судам, исключать нападения. За это обеспечение безопасности взимались те или иные разновидности пошлины (древнерусское «мыт»)…

Таким образом, можно считать достоверным, что «варягам» пришлось бороться и друг с другом, и (как на севере, так и на юге) с местными славянскими правителями, уже существовавшими в условиях «раннегородской» цивилизации, фактом подобной борьбы является и конфликт Ольги-Хельги, жены Игоря, с древлянским правителем Малом. Но прежде чем говорить об этом конфликте, надо сказать и об Игоре-Ингварре, наследовавшем Олегу. Нам фактически ничего не известно о его правлении, летопись упоминает лишь его походы все на ту же Византию в середине X века. Походы эти были удачными; вероятно, захвачено было много добычи, что, возможно, и побудило правителя-полководца титуловаться Ингварром, то есть «находящимся под покровительством Ингвио, божества богатства и изобилия». Один из этих походов привел к заключению договорных отношений с Константинополем. Судя по именам, приведенным в византийских источниках, среди приближенных Игоря еще преобладают «лица скандинавского происхождения». Каким образом Игорь был связан с Рюриком? В сущности, уже невозможно это установить; но версия о том, что он мог быть сыном Рюрика — явно позднего происхождения, она как бы выпрямляет генеалогическое древо Рюриковичей. А вот с Олегом Игорь, вероятно, связан через свою супругу Ольгу-Хельгу. Она и Олег — одного происхождения, Олег устраивает брак Игоря.

Ольга — первая женская личность в династии Рюриковичей. Следует отметить известия о том, что она «дочь перевозчика из Пскова» и даже и сама «перевозчица». Чья же она дочь? Варяжского правителя в Пскове, на славянском севере? «Жреческое происхождение», о котором мы уже писали, предоставляло ей некие «права» на осуществление функций правителя, вождя дружины? Вероятно, так оно и есть…

Не останавливаясь на подробностях правления Игоря, летописание достаточно внимательно к его гибели. Гибель эта связана с одним из интереснейших раннефеодальных явлений, а именно, с комплексом полюдья. Ибн-Фадлану жизнь «царя русов» представлялась «сплошным праздником». Однако ритуализованное «представительство» на красивом тронном помосте было лишь одной из деталей этой жизни. Гораздо больше времени «ранний» Рюрикович проводил в пути, вместе со своей дружиной, приближенными и женщинами. Выработался настоящий «дорожный образ жизни», казавшийся, например, тому же Константину Багрянородному весьма суровым. В процессе полюдья вождь-правитель объезжал подвластные территории, собирая дань и получая разного рода подтверждения своей власти. Полюдье сопровождалось ритуализованными действиями — пирами, охотой, торжественными клятвами в верности и т. д. Наличие полюдья означает наличие недостаточно упрочившихся вассальных отношений. В первый период своего владычества нечто наподобие полюдья будут осуществлять на Руси монгольские ханы, не разъезжая, впрочем, сами, а посылая ближайших родичей… Наиболее удобным временем для древнерусского полюдья было холодное, зимнее время, именно тогда пути были лучше, ехать было легче…

Древнерусское полюдье описано все тем же Константином Багрянородным и Львом Диаконом, которые, впрочем, сами полюдья не видели, не участвовали в подобных поездках, а писали по рассказам информаторов.

Полюдье было связано и с вывозом сырья на Балканский полуостров, вывозили мед, воск, кожи, меха. Однако приблизительно к XII веку полюдье постепенно сходит на нет, на смену доходам «от сбора дани» пришли доходы от «домена» — собственно княжеского хозяйства, установилась система взимания различного рода пошлин — подобие первичной системы налогообложения. Преобладание славянского элемента свело на нет и скандинавские традиции дружинного, воинского судоходства, «морского, речного похода» с целью вывоза сырья и ввоза преимущественно предметов роскоши. Тип подобного воина постепенно заменяется типом «мирного купца» — «торгового гостя». Приток древнерусского пушного сырья в западную Европу и на Восток не прекращался…

С древнерусским полюдьем связано одно занятное недоразумение. Имеются свидетельства о ввозе на арабский восток «франкских мечей». Древнерусская летописная традиция сообщает предание о дани «мечами», данной хазарам. И наконец Константин Багрянородный сообщает о вывозе «мечей» из «скифских земель». Но мы уже знаем, что «франкские мечи» деланы в Западной Европе. Вывозить мечи из Киевской Руси, казалось бы, не имело смысла, хотя бы по той простой причине, что оружия там изготовлялось мало, «оружейницей» Европы и Востока Киевская Русь явно не могла быть. Но тогда почему же Константин Багрянородный говорит о вывозе «мечей»? И что это была за «дань мечами»?.. В греческом языке существует слово «σπαθη» существует также менее употребительное «ξιφος»; оба эти слова означают и меч, и саблю, и рапиру, и шпагу, и шашку… Но тогда, быть может Константин Багрянородный имел в виду именно сабли? Может быть, именно хазаро-мадьярские сабли везли в Константинополь дружины мореходов? Нет, оказывается, Константин Багрянородный употребил совсем другое слово. Слово это — «σπανινεος»; означает оно — «прекрасный, исключительной красоты юноша». Стало быть, речь идет вовсе не о торговле оружием, а о торговле рабами, теми самыми «северными», «славянскими» невольниками, светлокожими и высокорослыми. Этих юношей получали в «составе дани» во время полюдья. Но древнерусский «меч» нам здесь еще пригодится. «Взять дань мечами» означало… взять дань молодыми людьми. Вот откуда путаница! «Меч» означало «мужскую единицу» рода, человека, мужчину, могущего носить оружие. Впоследствии образовались древнерусские, уже собственно именные прозвания: Меч(а), Мяч(а), Мечник, Мечк(а)(о) и т. д. Первые «русы» принесли свое обозначение меча — «шверд», с этим словом связалось в древнерусском языке табуированное, «непристойное» обозначение мужского полового органа, откуда загадочное «старый хрен», то есть — первоначально — еще пригодный для ношения оружия…

Однако вернемся к полюдью Игоря, имевшему для него трагические последствия. На территории племенного объединения древлян он, судя но всему, превысил свои «полюдные» полномочия и, согласно Льву Диакону, привязан к двум деревьям и разорван на части. В Повести временных лет древлянские послы объясняют Ольге: «… мужа твоего убихомъ, бяше бо мужъ твой аки волкъ восхищая и грабя». Эта казнь Игоря произошла по инициативе древлянского правителя Мала. «Мал» — славянское слово, но в тексте летописи оно наверняка означает не собственное «именное прозвание» правителя древлян; то есть не он себя так называл, а его противники Рюриковичи. «Мал» — это «мелкий скот», «мелкая скотинка», «овца»; то есть «Мал» было уничижительным прозванием. Однако древлянский князь предложил Ольге брачный союз, на что она ответила вооруженным нападением, разорив древлянские земли, но затем установив «уроки» — устойчивые размеры дани. Интересно, что брачный союз Ольге предлагал и византийский император. Что же, она была так замечательно хороша собой? Это, конечно, неизвестно, но брачный союз означает в данном случае союз военно-дипломатический. Ни на одно подобное предложение Ольга не ответила согласием. Вероятно, ее «право власти» было все же ограничено; приближенные, возможно, полагали ее кем-то вроде «регента» при Святославе; возможно, вокруг будущего правителя Святослава уже создавалась «своя партия», ограничивающая «права» Ольги; не забудем и о том, что «права» эти были архаическими, матриархальными.

Мы уже сказали о том, что Ольга первой из Рюриковичей (если не считать легендарных Асколда и Дира) приняла христианство. Но, судя по всему, побудили ее к этому не «идейные соображения», а политический расчет. Необходимо было наладить отношения с Византией, она представлялась Рюриковне Ольге стабильным, сильным государственным образованием, на поддержку которого возможно было опереться в борьбе против «непосредственных соседей»: кочевников, Волжской Болгарии и Хазарского каганата. Император (все тот же Константин Багрянородный) принял Ольгу с почетом. У него имелись свои соображения о расширении сфер влияния империи. Любопытно, что Ольгу сопровождала женская свита. Время ее правления было и временем «русских амазонок»?..

Но после краткого матриархального правления патриархат с новыми силами вступил в свои права в лице сына Ольги. Это, пожалуй, самый яркий из первых Рюриковичей. Полководец, завоеватель, «автор» замечательного клича «Иду на вы!», своеобразный «древнерусский Александр Македонский»… В летописи проскальзывают робкие обвинения в адрес этого воинственного правителя, его обвиняют в том, что он бросал Киев «на произвол судьбы». Впрочем, он отправлялся в походы столь часто вовсе не из «пристрастия к войне». Дело в том, что в решающую фазу вступила борьба Рюриковичей с «соперниками», с теми самыми соседями, о которых мы сказали выше. Что же являлось предметом этой борьбы? Разумеется, власть над славянскими племенными образованиями, не обладавшими воинской организаций; Святослав и его соперники видели в них те самые «народы», которые возможно «резать или стричь»…

Святослав представлял собою явление достаточно оригинальнее. Он был первым Рюриковичем, носившим уже славянское титульное прозвание. Разумеется, он не получил это имя при рождении, а стал титуловаться им впоследствии. Что означало «Святослав»? «Правитель колдовской славы»? (Не забудем, что Святослав — язычник и потому корень «свят» здесь не может иметь привычного нам значения). Или же все-таки — «человек, прославленный на весь мир»? Второе — вероятнее. Можно предположить, что титульные прозвания славянских правителей и полководцев были калькированы, «переложены» из скандинавских, собственно германских и греческого языков; там подобные «княжие имена» были первичны. Постепенно славянские княжие имена в сочетании с христианскими греческими вытеснили именные прозвания скандинавского происхождения; Рюрики, Олеги, Игори — исчезли…

Сам факт того, что сын Ольги титуловался по-славянски, очень значим. Это означало его привычку к славянской уже среде, признание себя именно славянским вождем. Правление Святослава — наивысшая точка развития дружинного «полководчества». Его дружинное войско, вероятно, уже почти славянское по составу, еще сохраняет боевой дух «нордманнов». Кстати, одной из причин постоянных походов является и то, что подобное войско не должно, что называется, простаивать, и постоянно должно быть награждаемо, «стимулируемо», должно получать то, что именуется поэтически «богатой добычей». В дальнейшем в Древней Руси «далекие героические» и, в частности, «водные» походы пойдут на спад. Окончательно сформируется древнерусская народность и придет время феодальной городской цивилизации. «Задержится» дружинное полководчество, например, в Свейских землях; поэтому, когда уже во второй половине XIII века князь Андрей Ярославич попадет к свейскому правителю ярлу Биргеру, он окажется в государственном образовании, значительно отставшем в культурном и бытовом отношении от его родной Руси…

Современники воспринимали Святослава как воплощение архетипического образа полководца, для которого его войско и есть «народ», таким был Александр Македонский, такими были вожди норманнских дружин, таким явится впоследствии на Балканский полуостров основатель великой империй османов — Осман-гази… Подобный полководец открыто является своим воинам, ест и пьет вместе с ними, одевается так же, как они… Об Османе-гази автор хроники «Зерцало истины» Мехмед Нешри напишет, что после смерти великого полководца осталось из имущества — хорошее оружие, пара стоптанных сапог да одежда из простой, грубой и прочной ткани. Также и Святослав — «.. воз по себе не возяше, ни котла; ни мяс варя, но потонку на углех испек ядаше; ни шатра имяше, но подклад послав и седло в головах; тако же и прочие вой его вси деяху…» Для подобного правителя-полководца на пике развития системы дружинного полководчества действительно «народом» являются его дружинники, которых он должен постоянно водить в походы на как бы «узаконенные» для «добычи» территории; поскольку дружинный воин при своей выносливости и неприхотливости в походе обходился на деле очень недешево: дорого стоили вооружение, лошади, одежда дружинника, зачастую дружинники возили в походы за собою своих женщин, в короткие периоды своей «мирной» жизни даже самый незначительный член дружинной корпорации, простой «старый хрен», и тот стремился окружить себя, своих женщин и детей «добытой» роскошью…

Но на каких же территориях возможно «добывать», что называется, «законно»? Здесь не существовало общих правил. Так, на ранних этапах христианизации часто возникали конфликты в среде скандинавских дружиноводителей (на скандинавских территориях); вопрос ставился так: могут ли христиане убивать и грабить христиан? В конце концов решили, что да, могут… В сущности, круг был довольно замкнутый: «присоединив», обложив данью то или иное племенное образование, правитель лишался некоего неписаного права «добычи» на уже подвластной территории; так, например, произошло со Святославом, когда он захватил земли вятичей, заставив их платить дань не хазарам, а ему… Большая, «героическая» дружина захватывала все новые и новые земли, одновременно требуя для своего полноценного содержания все новой и новой «добычи»…

Походы Святослава безусловно сыграли исторически позитивную роль, «разметив», что называется, границы будущей Руси. Однако с оценкой этих походов, в частности, советской исторической наукой, возникали определенные трудности. Согласно господствовавшим в советской исторической науке концептуальным принципам, существуют завоевательные — «плохие» войны и «освободительные» — «хорошие». Отсюда миф о Святославе — «освободителе» балканских болгар от «византийского ига» и «защитнике» Киевской Руси от «набегов кочевников». Слабость «оценочных» исторических концепций нам уже известна. Попробуем показать несостоятельность попытки «расставлять оценки» и в случае Святослава.

К концу десятого века Византия находится фактически в оборонительной позиции. Наследница развитых государственных институтов Древнего Рима (таких, как налогообложение, система судопроизводства, законодательная система и т. д.), Византия слабеет. Но почему? Ведь уже спустя несколько столетий начнется триумфальное развитие в Европе (а в дальнейшем и в России) именно такой модели государства с преобладающей ролью городской цивилизации, но государственные образования Балканского полуострова вступят в эту модель полноценно едва ли не в конце первой половины уже XIX века. В чем же причина подобного парадокса? В несоответствии уровня развития государственной модели и уровня развития «воинского обслуживания» этой модели. И Древний Рим и Византия «обслуживались» «армией платного солдата»… Здесь все не так-то просто… Дальнейшая практика показала, что для государственной модели «Римского типа» (а именно эта модель является доминирующей и оптимальной и в наши дни), итак, для государственной модели Римского типа после «первичного» периода «армии платного солдата» должен вступить в свои права период «армии дешевого пехотинца», основанной на системе «набора-призыва», армии, в которой главная сила — пехота и пушки. Затем армия «контрактного», «платного» солдата возвращается вновь, что связано с повышением уровня технической оснащенности; «профессионалы» становятся «выгоднее» большого числа «дешевых» новобранцев… В процессе развития армии возникают, складываются любопытные явления. Например, регионы «поставки платных солдат» (Швейцария); архаические воинские структуры, сохранявшиеся длительное время (Запорожская Сечь); кантонистское (компактные военизированные поселения — стрелецкие слободы) стрелецкое войско поздней Московской уже Руси, войско, где «военное дело» становилось наследственным ремеслом — от отца к сыну, и главной «единицей» оказывался не отдельно взятый солдат, и даже не семья стрельца, а род-клан опять же. К числу интересных для анализа и закономерных явлений следует отнести и задержку армейской модели «бесчисленных дешевых пехотинцев» в СССР… Однако вернемся к десятому веку, к трагедии Византии. Разумеется, оборонительная позиция вступает в свои печальные права тогда, когда государство… само не в состоянии нападать. Парадоксальная сила осаждавших Византию противников заключается именно в этом равновесном соответствии уровня развития государственной модели уровню развития ее воинского обслуживания. Киевскую Русь десятого века не сравнишь с византийской городской цивилизацией, но одно преимущество есть и у Киевской Руси и у Дунайской Болгарии — раннефеодальная модель государства вполне соответствует системе дружинного полководчества. В то время как Византия переживает трагическое противоречие, унаследованное от древнего Рима: высокий уровень развития государственности, законодательных, правовых институтов трагически опередил развитие «обслуживающей» государство армии… Парадоксально то, что в будущем «армия платного солдата» докажет свои преимущества, но тогда время будет совсем другое, а покамест подобная армия на ее «византийском» этапе пасует перед системой архаического корпоративного дружинного полководчества… Любопытно и то, что «дружинник» или «платный солдат» не бывают «трусами», хотя и не отличаются истерической самопожертвенностью, их «уверенная храбрость» — «профессиональное свойство». Понятия «трусость», «дезертирство» являются вместе с развитием системы принудительной военной службы с ее насильственным «набором-призывом» в армию…

Все труднее становится для Византии одерживать победы на поле боя. Но ведь существуют сферы, в которых Византия неминуемо должна сделаться для южно- и восточноевропейских «варваров» примером для подражания, образцом. Сферы эти — религия, просвещение, социально-бытовое устройство. И Византия становится таким «примером и образцом»; она распространит «греко-восточную ортодоксию» — православие — на дунайских болгар и Киевскую Русь, вместе с православием явится созданная на основе греческого алфавита кириллица и образцы византийской письменной традиции. Византийцы преподадут своим соседям уроки дипломатии… Однако любопытно, что именно утонченность византийской культуры породит «соседское» ненавистническое мнение о мифических «изнеженности и коварстве» ромеев, «наследников древнего Рима»… Все завершится приходом мигрантов — монголов — на Русь и сельджуков — на Балканы; единственное их преимущество будет состоять в наличии «прототипной», первичной воинской системы «дешевого пехотинца». И в итоге создадутся имперские образования, сыгравшие важнейшую роль в истории: Османская империя (султанат) и Российская империя (в дальнейшем Модифицированная в качестве СССР)… Дурную трагическую шутку сыграл… алфавит… Наиболее легкой для изучения, наиболее пригодной для создания «массовой», секулярной, «мирской», «светской» письменной культуры оказалась созданная на основе все того же греческого алфавита латиница. «Центры» развития мировой культуры все более перемещались на Запад, в Западную Европу. «Греко-кириллические» регионы оказались изолятными, все более доминировала здесь церковная, недоступная «массам» письменная культура, что, в свою очередь, продуцировало членение внутреннее культуры на находящуюся под сильным церковным влиянием и контролем «культуру высших сословий» и «языческую» культуру «низших», в которую легко интегрировались мигранты — носители «модели дешевого пехотинца» (вспомним целые пласты тюркской лексики в русском языке и в языках Балканского полуострова, а ведь каждое слово обозначает предмет, действие, понятие)…

Вот, стало быть, с каким противником имел дело Святослав в лице Византии. Посмотрим все же, возможно ли «расставить оценки» Святославу с его дружинным войском, византийцам и дунайским болгарам.

В царстве дунайских болгар после смерти сильного правителя Симеона происходит естественная династическая смута, завершившаяся воцарением Петра. Ему удалось заручиться поддержкой мадьяр. Византия в который раз оказалась в опасном положении. Далее интересна удивительная дальновидность византийцев. Император Никифор II Фока решает попытаться столкнуть две системы дружинного полководчества: дунайско-болгарскую и киевско-русскую. Фактически ясно заранее, что победа будет за Святославом; ведь именно его дружинное войско — еще войско языческое, еще не утратило «нордманнский» дух, еще должно быть причастно культу воинских языческих божеств. Дунайские же болгары уже христиане; и даже самая формальная христианизация неминуемо вступит в противоречие с самой сутью «дружинной корпорации». Посол императора Калокир легко склонил Святослава к походу на дунайских болгар. Довольно было предметов византийской «роскоши», подаренных от имени императора самому князю и полигамному его семейству, а также обещаний классической «богатой добычи»… Итак, покамест все «участники» действуют совершенно логично и нам не за что объявлять кого бы то ни было из них «коварным», «захватчиком» и т. д. Дружинное войско Святослава начало побеждать во владениях царя дунайских болгар. Разумеется, можно было позволить киевскому князю побеждать «до известных пределов». Император поспешил заключить официальный мирный договор с Петром. Теперь оставалось решить одну не очень легкую задачу: выставить Святослава и его дружинное войско с Балканского полуострова. Однако и эта задача была временно решена, вероятно, силами объединенной византийско-болгарской дипломатии. Святослав получил известие об осаде Киева кочевниками (печенегами)… Кочевники были достаточно серьезным противником. Эти противники русских князей, известные под именами «половцев», «печенегов», «баджанаков» и др., представляли собой вариант «народа-войска», первичный вариант «армии дешевого пехотинца». Слабым их местом безусловно являлось отсутствие объединительной идеологической доктринальной системы. Ведь в будущем победы мигрантов на Руси и на Балканах обеспечат не только «дешевые пехотинцы», но и специально разработанные для «народа-войска» объединительные доктрины — известная «Яса» Чингис-хана и модифицированное мусульманство Османа-гази… Надо сказать, что «народу-войску» продвижение по территориям, «дозволенным для добычи», не менее необходимо, нежели дружинным корпорациям — походы… Каким «дипломатическим» образом можно было двинуть кочевников на Киев? Разумеется, обещанием пресловутой «богатой добычи» в отсутствие князя с дружиной, которого обещано было «задержать» на Балканах. Задерживать Святослава, конечно, не стали, а очень охотно «позволила» ему вернуться в Киев. Там он, впрочем, управился быстро и поспешил вернуться со своими дружинниками в эту замечательную «кормушку» болгарских территорий. Со своей точки зрения он поступил абсолютно правильно и логично. Разумеется, присоединить царство дунайских болгар непосредственно к своим владениям не было возможности (эта возможность не появилась даже в 1944 году!), но не использовать представившуюся возможность «насыщения» дружинного своего воинства «богатой добычей» было бы очень нелепо, неразумно… Между тем, Петр умирает. Он оставил двух сыновей, уже немолодых, почти сорокалетних, Бориса и Романа; по матери они приходились внуками византийскому императору Роману Лакапину, воспитаны были в византийских традициях, часто бывали в Константинополе. Роман был оскоплен, вероятно, еще в детстве, при дворе отца; архаические традиции предусматривали резкое «усечение» права на власть в случае ослепления и оскопления; зачастую эти увечья наносились «по закону», для подчеркивания «права» одного из наследников, «основного наследника»… Согласно мирному договору между Петром и Никифором Фокой, Борис и Роман должны были уехать в Константинополь в качестве заложников. Любопытно, что Борис, «основной наследник», носил староболгарское тюркское языческое прозвание, означавшее «посвященного», «жреца» священного зверя, небесного Бара… После смерти Петра началась смута, причиной которой явились претензии на престол сыновей комита (правителя одной из областей царства) Николы. С этими Византии было бы гораздо труднее «поладить», нежели с Борисом. Борис был срочно возвращен в Болгарию и стал царем — Борисом II. Однако остановить Святослава никак не удавалось. Он разорил болгарскую столицу Плиску-Преслав… Теперь все участники «конфликта» закономерно преследовали свои, вполне естественные и логичные цели. Сыновья Николы желали захватить престол, Борис желал удержать престол; Святослав желал ублаготворять своих дружинников, плюс еще и Борис и византийцы и сыновья Николы баловали его предложениями поддержать именно их претензии; то есть его дружина могла обрести статус наемного войска. Пожалуй, самой справедливой с точки зрения современных стандартов могла показаться позиция Византии: ей надо было во что бы то ни стало погасить огонь под этим кипящим котлом, пламя это уже серьезно угрожало византийскому государству… Лев Диакон писал, что «болгары распалились гневом против ромеев, которые были причиной нашествия скифов на болгарские земли». Гнев против византийцев, конечно, очень мало помогал гнать из Болгарии «скифов» Святослава. Наконец новому императору Иоанну Цимисхию удалось объединить силы болгар и византийцев. Святослав, конечно, не был ни дипломатом, ни тактиком и стратегом. Он был именно дружинным полководцем. И он не рассчитал своих сил. Болгарская «кормушка» превратилась в ловушку. Грабить было уже нечего, двигаться дальше не было возможности. Дружинное войско теряло силы. Наконец Святославу с остатками дружины удалось уйти… Прежде чем обратиться к его дальнейшей судьбе, скажем несколько слов о его болгарских и византийских противниках. Иоанн Цимисхий объявил себя «освободителем Болгарского царства». Борис II был доставлен в Константинополь в качестве «почетного пленника». Болгарское царство фактически вошло в состав Византийской империи. Однако уже через год (в 971 г.), когда умер Иоанн Цимисхий, сыновья Николы, уже известные нам, попытались вновь захватить власть над прежними землями Болгарского царства. Борис понял, что и ему — пора! И бежал в сопровождении брата, Романа. Возможно, не без косвенного участия последнего Борис был убит болгарами. Скопцу Роману удалось договориться с Самуилом, одним из сыновей Николы.

Самуил признал права Романа и получил статус его наследника. Таким образом Самуил как бы подчеркнул некую свою «принадлежность» к «законной» и «старой» династии (вспомним, как Романовы будут подчеркивать свое родство с Рюриковичами через Анастасию, первую, самую законную в глазах церкви, супругу Ивана Грозного). Однако в Константинополе тоже имелись соблюдатели законов, полагавшие, что скопец Роман не может иметь никаких прав. Тем не менее Роману удалось пробыть на престоле почти четырнадцать лет, значительным его деянием было основание монастыря Святого Георгия Быстрого. Византийскому императору Василию II удалось похитить Романа, который был привезен в Константинополь, где умер спустя шесть лет, в тюрьме. Однако византийским «блюстителям» законов престолонаследия это мало помогло. Самуил уселся прочно. Сам он правил до 1014 года — двадцать три года. Основанная им династия продержалась до 1041 года… Судите сами, возможно ли здесь применять «оценочный критерий» и говорить о «правоте» и «виновности»…

Но вернемся к Святославу. Он вел измученную, обескровленную дружину. Без добычи, без «славы», то есть без «морального подъема», вызывавшегося осознанием своей победоносности… И вот здесь-то выявилось коренное отличие капризничающей дружинной корпорации от позднейшей регулярной армии «дешевых пехотинцев», «законы существования» которой предусматривают покорное загнивание в окопах всяких там Андреев Ивановичей, Гансов и Джимов; а если кто осмелится не покушать кашу с червяками или потребовать новые портянки, так пойдет под трибунал… Но дружинники знали свои права. Старые и молодые «шверды», «хрычи», «хрены» и «мечи» закапризничали. Что это был за конфликт? Несомненно взыграл боевой «нордманнский» дух, припомнились традиции давних-давних тингов дружинных, где правителя-полководца избирали. И сейчас всем очень захотелось дать понять князю-полководцу, что «еще неизвестно, кто здесь командует: ты или мы!» Судя по всему, в дружинном войске произошел раскол. Что это был за раскол? Источники говорят намеками и путано. Но раскол был, это ясно. Гумилев, например, утверждает, что это был конфликт между дружинниками-христианами и дружинниками-язычниками и что христиан поддерживал сын Святослава Ярополк. С подобной версией очень трудно согласиться. Христианство еще не было распространено в Киевской Руси, даже после официального крещения оно распространялось медленно. Довольно абсурдно полагать, будто в сильную дружинную корпорацию с ее «идеологией» поклонения воинским божествам наподобие Вода-Вотана могло входить много воинов-христиан. Вероятно, в дружинном войске Святослава христиан не было вовсе. Что же касается сыновей Святослава, то, скорее всего, он имел при полигамном составе своего семейства большое потомство, из которого еще при своей жизни выделил трех сыновей, которых и наделил правами на княжение-полководчество. Это были Олег, Ярополк и Владимир. Ко времени возвратного пути Святослава из Византии они были еще молоды, едва ли не подростки. Ни Олег, ни Ярополк не были христианами. Владимир, как известно, принял христианство уже не в молодые годы и получил христианское имя Василий. Разумеется, «имена» Олег, Ярополк, Владимир — титульные прозвания… Если принять «версию» Гумилева, получится, что «партию» киевских христиан возглавлял юный язычник Ярополк, ведь именно он был оставлен отцом на киевском княжении, «столе», на время византийского похода Святослава..

Судя по задействованным именам, конфликт в дружинном войске разгорелся между «собственно славянским составом» и «хранителями нордманнского духа боевого». Погиб Улеб (вероятно, брат Святослава, сын Игоря от другого, менее значимого брачного союза, нежели союз его с Ольгой). Имя «Улеб» — явно скандинавского происхождения, варианты его: «Улев» «Олав», «Олай» и др. Отсюда же — современные английские: Олаф и Оливер. Первичное, древнескандинавское Anleifr означало «предок возрожден», «предок остается». Значит, это было не титульное прозвание, а данное, вероятно, отцом при рождении, означающее выраженную связь с «отцовскими корнями». Такое имя должен был получить первенец, перворожденный… Этот человек, вероятно, водитель одной из войсковых дружин, был убит. Другой дружиноводитель, Свенелд (Свеналд) направился в Киев; возможно, предполагая подготовить «замену» Святослава его молодым и потому еще «послушным» сыном Ярополком (то есть могущим быть послушным водителям дружины)… Со Святославом могли остаться верные ему славянские воины. Пошли на Киев. Тут как раз печенеги подоспели, Святослав был убит, а из его черепа сделали красивую чашку… Или не сделали… Это византийцы, люди государственные, цивилизованные христиане, любили обвинять своих противников-«варваров» в подобной негуманности. Так, один из византийских источников, «Манассиева хроника», рассказывает о том, как болгарский правитель Крум, обезглавив в 811 году захваченного в плен императора ромеев Никифора I, насадил его голову на кол, затем, оковав череп серебром, получил таким образом сосуд для питья…

Любопытно, что после смерти Святослава происходит настоящий «нордманнский ренессанс». Ярополк княжил в Киеве, Олег владел древлянскими землями, Владимир был наемным князем-полководцем у новгородцев, на севере. Сначала Ярополку удалось управиться с Олегом (любопытно, что по отцовскому еще распоряжению Олег получил древлянские земли, которые в свое время окончательно прибрала к рукам его бабка Ольга. Судя по имени, он как-то был связан с ее «родом»). Владимир бежал на Скандинавский полуостров. Ярополк остался правителем Руси, ненадолго, однако. Владимир явился с «новейшей» дружиной «варягов». Явился также некий Рогволд (Рогволод), значительное лицо знатного происхождения… Возможно, «новые» нордманны желали вытеснить «старых» нордманнов, Рюриковичей, воспользовавшись смутой… Далее в Повести временных лет излагается легенда о том, как дочь Рогволда Рогнеда (древнескандинавское Рагнхилд — «советница в битве») стала в закрепление военного союза «новых нордманнов» и Рюриковичей женой Ярополка. Якобы она презрела сватовство Владимира, назвав его «сыном рабыни», «робичечем»… Остановимся на этом утверждении. Сага об Олаве Трюгвассоне называет мать конунга Вальдамара «пророчицей», то есть «принадлежащей к жреческому сословию», что уже свидетельствовало о ее высоком «роде». Повесть временных лет называет ее лицом, приближенным к Ольге, доверенным лицом, «ключницей», ведающей какими-то ценностями, находящимися «под ключом» (значение слова «ключник» как «человек, ведающий продовольственными запасами» сформировалось позднее). Ее сын входит в число сыновей, которым Святослав передает права на княжение. Ее брат Добрыня — влиятельное лицо, один из воевод-полководцев, дружиноводителей Владимира. Нам известно имя ее отца — Малко-любчанин (от Любеча в Черниговских землях) и ее имя — Малуша. Вероятно, оба эти именные прозвания представляли собой устойчивые наименования представителей покоренных правителей и членов их «родов» (вспомним древлянского Мала), выдвинувшийся при Владимире Добрыня уже носит совсем иное прозвание — «мудрый советник-воевода»… Стало быть, конечно, Владимир, внук покоренного славянского правителя, не годился дочери Рогволода, для знатной нордманнки он был этакий «варвар», «сын рабыни»… А Ярополк? Значит, имел более «чистое» скандинавское происхождение?.. Владимир, однако, сумел победить. Ярополк и Рогволод погибли. Рогнеда стала одной из жен Владимира, от нее он имел сына Изяслава. Получив желанную власть, Владимир покончил с капризными и опасными скандинавскими «возрожденцами» и «повернулся лицом» к Византии… Сам император Василий II отдал ему в супруги свою сестру Анну… В дальнейшем и скандинавы уже не были такими гордыми в отношении потомков Владимира и охотно отдавали им своих дочерей…

Но вот история гибели Святослава все же содержит нечто смущающее, что-то смущает в ее путаности. Поэтому вот, на всякий случай, версия, основанная именно на именах. Но это — всего лишь версия. Как все было на самом деле, мы никогда не узнаем… И, стало быть… Святослав бесславно возвращается из Византии… Возможно, что «Улеб» — «возрожденный предок» — было его самое первое, ритуальное прозвание, данное еще его отцом. «Святослав» же было титульное прозвание, принятое им уже впоследствии, самостоятельно… И вот возвращается Улеб-Святослав. Дружинное его воинство — в беспокойстве, назревает «скандинавский ренессанс»… Но кто же мог это «возрождение» поддержать и возглавить? Быть может, те, что и поддерживали его в дальнейшем, сыновья Святослава?… Святослав и его славянские дружинники входят в союз с печенегами… Свенелд — «младший в иерархии правления», «юноша-правитель»… Могло это быть скандинавское прозвание Ярополка, «заменявшего» отца в Киеве… Свенелд-Ярополк разбивает войска отца и печенегов. Святослав убит. В битве или по распоряжению сына… Возможно также, что Святослав не возвращался в Киев с болгарских земель, для того, чтобы снять осаду печенегами Киева. Возможно, он сам осаждал со своими печенежскими союзниками Киев, и было всего одно возвращение его из Византии… Вот тогда-то его и победил Свенелд-Ярополк, не желавший отдавать ему власть… Но в любом случае, «скандинавский ренессанс» оказался недолговечным. И вовсе не случайно столь важную роль при Владимире играет сын славянского правителя, Добрыня, «мудрый советник»… Все более и более с понятием «русы» ассоциируется именно «славянское начало»…

Но, пожалуй, нельзя закончить рассказ о первых Рюриковичах, не остановившись на войнах с государством Волжских (Идылских) болгар и с Хазарским каганатом… Как ни странно (то есть совсем и не странно), но эти «дела давно минувших дней» все еще значимы для политической жизни «века нынешнего»…

Начнем с болгар. Интерес к «болгарским проблемам», в сущности, пробуждался в русской политической и культурной жизни дважды. Первая вспышка активного интереса приходится, естественно, на период войны 1877–1878 годов. Эта война, называемая «русско-турецкой», являлась, по сути, борьбой за возможность закрепления Российской империи на Балканском полуострове, который Бисмарк так медицински назвал «мягким подбрюшьем Европы». Такая возможность была. Османский султанат доживал последние десятилетия. Однако закрепиться на Балканах удалось лишь в… 1944 году. А покамест новорожденные балканские государства, воспользовавшись военной силой Российской империи, нагло повернулись к России задом, а к Западной Европе — передом… Но мы сейчас не об этом, а о болгарах. Вроде все шло хорошо, вспомнили концептуально Святослава, давнего «защитника и освободителя» болгар, «предшественника», так сказать… И вдруг Западная Европа поднимает со свойственным ей коварством скандал; вот, мол, Россия заявляет, что она имеет право освобождать болгар, а как же ее собственные болгары, так ведь и сидят неосвобожденные… — То есть это какие болгары, — несется в ответ, — нет у нас никаких болгар! У нас только татары — потомки нехороших завоевателей… И Достоевский в известном «Дневнике писателя» резюмирует: «У татар казанских ни пяди своей земли нет»… Тут как раз все кончается, возрожденное Болгарское царство поворачивается задом и передом, и «страсти по болгарам» утихают. Один лишь самоотверженный и «реакционный» Иловайский продолжал сражаться — «Первая полемика по болгарскому вопросу», «Вторая…». И еще дополнения, и еще уточнения… Между тем, так называемые казанские татары продолжали помнить, что они — болгары, и Иван Грозный покорил Болгарское царство, а не Казанское ханство; и движения разные общественно-политические «за возврат этнонима» поднимались, и даже нынешняя гостиница «Татарстан» обретается почти на том самом месте, где (еще в XX веке) располагались «Болгарские номера»… Но, в сущности, одинокий Иловайский делал важное дело; уже в сороковые годы, когда нужно было возродить элементы панславистской доктрины, выяснилось, что он заложил немало краеугольных камней, за что ему, впрочем, не сказали «спасибо», и даже названая внучка его, Марина Цветаева, покончила с собой в сорока километрах от развалин великого Болгара, первой столицы волжской Болгарии. Примерно с конца сороковых годов, советская историческая наука окончательно вырабатывает свои болгарские концепции, согласно которым: волжские болгары не имеют ничего общего с дунайскими, волжские болгары более не существуют; и — наконец: да, на территории СССР обитают далекие потомки волжских болгар, званием «заслуженных бывших болгар СССР» были «пожалованы» безобидные «маленькие» этнические образования — чуваши и мало кому известные бессермяне… К концу сороковых годов доминирует взгляд на Святослава как на «защитника и освободителя» болгар «от греческого ига», подобный взгляд импонировал и антигреческим (вследствие многовековых спорных территорий) взглядам болгарских ученых. Советской же исторической науке импонировало описанное в Повести временных лет желание Святослава закрепиться на Балканском полуострове, причем именно на территории современного болгарского государства…

Какое же здесь возможно «на самом деле»? Советская историческая наука часто противопоставляет волжских и дунайских болгар по принципу… двух гласных… То есть волжских болгар она именует «булгарами», а дунайских — «болгарами». Сами болгары, и волжские, и дунайские, произносят очень краткий звук, нечто среднее между «о» и «э»; «болгары» — русское произношение-правописание, «булгары» — западноевропейское. «Казанские татары» — даже и не «потомки волжских болгар», они — «просто» волжские болгары. Государства волжских и дунайских болгар образовалась в результате распада раннефеодального государственного имперского образования — Великой Болгарии. Дунайские болгары, как известно, христиане, волжские — мусульмане с первых десятилетий X века. Изначальный, общеболгарский язык — тюркский. Волжские болгары интегрировали в составе своего государства «местные» племенные образования, преимущественно угро-финнов и тюрок; то же произошло с племенными славянскими образованиями у дунайских болгар. Войны Святослава с волжскими болгарами представляли собой, в сущности, борьбу за владение территориями, прилегающими к обширной водной артерии; также это была борьба за полюдье, то есть за территории «сбора дани». В основе своей государство волжских болгар представляло собой достаточно развитую феодальную цивилизационную модель с наличием каменного зодчества, письменной культуры, развитых городских структур. Но были у него два существенных «минуса», сильно «мешавших» его существованию. В него было интегрировано большое количество «местных» родовых и племенных укладов разного уровня развития, в основном кочевых и полукочевых; таким образом возникли существенные «ножницы» между государственным «ядром» и «окраинами», существенные различия социальные, бытовые, психологические; вечный, впрочем, бич имперских образований. Второй болгарский «минус» нам уже знаком; речь по-прежнему идет о несоответствии «государственной модели» ее «военному обслуживанию». Воинская система волжских болгар представляла собой соединение дружинного полководчества с элементами «наемного войска»; фактически воинская система болгар носила оборонительный характер; не вследствие, разумеется, их какого-то «мирного характера», а именно вследствие того самого несоответствия государственной модели воинскому обслуживанию этой модели. Киевская Русь, как мы уже говорили, подобного несоответствия не имела, воинские действия киевских князей были нападательные, экспансионистские. Но надо отметить, что болгары сопротивлялись «киевской экспансии» довольно успешно.

Совершенно то же самое, что и волжская Болгария, представлял собой в отношении военного, государственного, социального устройства и Хазарский каганат. Хазары и болгары были ближайшими соседями и, естественно, соперничали в «борьбе за территории», довольно, впрочем, вяло в сравнении с «киевским экспансионизмом». Здесь следует отметить, что государственное устройство Хазарского каганата было все же «менее развитым», более архаичным, нежели устройство государства болгар; «центр» слабо контролировал недостаточно интегрированные в «государственный организм» кочевые и полукочевые разноплеменные образования, письменная культура фактически не была развита…

Первые Рюриковичи были язычниками и, следовательно, обладали специфической «языческой толерантностью», согласно принципам которой, богов много, богов и жрецов противника следует потому почитать также, как и «своих», не надо «обижать и сердить» богов противника, хотя можно пытаться пересилить их «честным образом», то есть заклиная собственных богов. В конфликтах Рюриковичей с византийцами, волжскими болгарами, хазарами «элемент противостояния религиозных идеологий» не играл никакой роли для Рюриковичей. Иначе обстояло дело с их противниками. Византийцы были христианами, волжские болгары — мусульманами, за преобладающее положение в Хазарии боролись две религиозные системы: мусульманство и иудаизм. Таким образом противостояние религий приобретало для них для всех роль весьма значительную, поскольку каждая религиозная система полагала именно себя «истинной». Киевскую Русь все они полагали языческой территорией, которую следует «обратить в истинную веру»; то есть все противники Рюриковичей практиковали прозелитизм; откуда и русские летописные свидетельства о греческих, хазарских и волжских болгарских посольствах в Киев с предложением «своей веры»… В сущности, любой военный конфликт является противостоянием не уровней «храбрости», не религиозных систем, но систем «военного устройства». Другой вопрос, что и военное устройство имеет свое «идеологическое обслуживание». Вероятно, дружинному полководчеству и «наемной армии» на всех этапах ее развития вполне достаточны языческая и — много позднее — сознательно практикуемая государственной идеологией толерантность. «Армии дешевого пехотинца» требуется жесткая идеология, формирующая «образ врага» и «ненависть к врагу»; в подобной идеологической «роли» может выступать как монотеистическая религиозная система, настаивающая на собственной «истинности», так и внерелигиозная идеологическая система, основанная на абсолютизации «вождя» (на его «культе»), и на абсолютизации принадлежности к системе «народа-войска», когда идеология подчеркивает, педалирует, например, «необходимость защиты от врагов», в сущности, в то время, как проводится экспансионистская политика; в армии служит практически каждый мужчина, идеалом мужчины является для женщины воин, солдат; ребенок — будущий солдат, девушка должна сражаться «наравне» с юношами, женщина должна рожать и воспитывать воинов… Все эти принципы мы находим уже в «Ясе» Чингис-хана. А насколько они соотносятся с идеологией, которой была вооружена советская армия, судите сами…

Воинские системы византийцев, волжских болгар, хазар имели жесткую монотеистическую идеологию, но… они не имели той самой «армии дешевого пехотинца», и потому и идеологии их оказались в столкновениях с первыми Рюриковичами пустыми погремушками; должно быть, ничего не стоит в военном противостоянии идеология, не обеспеченная соответственной воинской системой. Преимуществом же Рюриковичей являлась, как мы уже сказали, своеобразная гармония: государственное устройство соответствовало устройству воинской системы, воинская система обслуживалась соответственной идеологией. И вот эта гармония и обеспечивала победы…

О хазарах нам мало что известно. Столицей их был город Итиль (Идыл) в устье Волги… Анализ, даже самый приблизительный и поверхностный, результатов археологических находок рисует очень пеструю картину самых разных бытовых и социальных укладов, совмещавшихся в одном государственном образовании типа раннефеодальной империи в форме недостаточной интеграции, можно это назвать «субинтеграцией». Учитывая все вышесказанное о хазарах, учитывая внутреннее, внутригосударственное противостояние двух монотеистических религиозных систем — иудаизма и мусульманства, не так трудно понять, что подобное государственное образование, как и все раннефеодальные империи, в структуре которых система государственного устройства так или иначе «опережает» в своем развитии «систему воинского обслуживания», не имело никаких шансов «сохраниться». Византийские свидетельства о хазарах также достаточно скупы и противоречивы. Они были тюрками, до нас дошли их «исконные», домусульманские и доиудейские именные прозвания, например, женское — Чичак — «цветок»… Путевые заметки арабских авторов о хазарах также путанные и неясные, зачастую арабские авторы смешивают в своих описаниях тюркские, славянские и угро-финские племенные образования, путают их самоназвания и т. д. В сущности, единственным источником о хазарах считается так называемая «Еврейско-хазарская переписка», которую современные историки знают по диссертации П. К. Коковцева «Еврейско-хазарская переписка в X в.», (JI., 1932). Переписка эта состоит из двух писем. Письма Хасдая-ибн-Шафрута, советника кордовских халифов к хазарскому царю Иосифу и ответного письма Шафруту. Первое известие об этой переписке содержится у Иегуды бен Барзилая, барселонского иудаиста конца XII — начала XIII века. Полный текст впервые опубликован в 1572 году в Истанбуле. Эта переписка (если она не является фальсификатом) могла произойти в конце пятидесятых годов X века… Вероятно, не следует употреблять определение «еврейско-хазарская», поскольку оно относится к определениям, подменяющим изучение развития и бытования иудаизма как религиозной системы несостоятельными «попытками изучения» несуществующего «еврейского народа». Какую из разновидностей иудаизма исповедовали хазары, установить, разумеется, невозможно. Любопытно, что Хасдай узнает о хазарском царстве совершенно случайно, что, впрочем, естественно, поскольку контакты между иудаистами различных этнических образований всегда были слабыми… Следовало бы именовать эти два письма «испанско-хазарской иудейской перепиской»…

Вопрос о хазарах и их военных конфликтах с первыми Рюриковичами широко трактуется в книгах известного Л. Гумилева, реанимировавшего тенденции позднего (конец 30-х — 40-е годы) евразийства, близкого концептуально к итальянскому фашизму и германскому национал-социализму. Совсем неслучайно главка, рассказывающая в книге «От Руси к России» о разрушении хазарского царства, носит название «Триумф Святослава». Стоит привести из этой главки характерную цитату: «Изучать волжские протоки еврейским купцам и их родственникам смысла не было: они для того и создавали свою монополию внешней торговли и ростовщичества, чтобы жить в комфорте искусственного ландшафта — города. Евреи были чужды коренному населению — хазарам, которых они эксплуатировали. Естествено, что хазары своих правителей, мягко говоря, недолюбливали и спасать их не собирались. В осажденном городе евреям бежать было некуда, потому они вышли сражаться со Святославом и были разбиты наголову…» и т. д. в том же духе. Перед нами достаточно банальная и, как все подобные «анти» и «фобии», не вызывающая, «мягко говоря», уважения, «мифологемная дьяволизация иудаизма». Налицо все ругательные определения: «эксплуататоры», «ростовщики», «монополисты»… Но зачем эти «торговцы и их родственники» сражаются с дружинным войском Святослава (ведь если «наголову разбиты», стало быть, и вправду «вышли сражаться»)… Но с торговцами, «купцами и их родственниками», совершенно ни к чему «сражаться», их можно просто перебить. Или у этих самых «купцов и их родственников» была особая воинская организация? Но тогда, когда же они «торговали»? В свободное время? Все-таки X век — не XX, нельзя отслужить положенный срок, а потом устроиться на работу в магазин «Детский мир»… И наконец, кто они, эти «евреи», противопоставленные «настоящим хазарам», эти «торговцы и их родственники»? Уже известный нам Альтшулер, возражая Гумилеву и превознося другого историка хазар, М. Артамонова, объявляет этих «евреев» и «купцов» высоконравственными людьми, способствующими процветанию государства… Естественно, Гумилев обвиняет своих «евреев» в том, что они «дешево скупали невольников»; естественно, Альтшулер отвечает обвинением в адрес своих «русских», зачем они невольников «грубо захватывали и дорого продавали»! Хотя работорговля была очень заурядным явлением, дань при полюдье выплачивалась «частично» молодыми членами племенных образований: юношами, девушками, подростками. В полюдье ходили и хазарские цари, и киевские князья… Но все же, кто такие эти «евреи», о которых Альтшулер спорит с Гумилевым?.. В известной уже нам «переписке» говорится о прибытии проповедников иудаизма, хотя не прояснено, откуда они прибыли. Были это иудаисты Европы или иудаисты Азии? Неизвестно. Во всяком случае Хазарский каганат уже клонится к закату, а Хасдай только-только о нем узнал… Вероятно, около 846 г. Ибн-Хордабех, по происхождению перс, служивший в должности «начальника почты» Арабского халифата, написал свою «Книгу путей и провинций», в которой содержатся кроме данных по халифату краткие сведения о территориях Кавказа и Средней Азии. В частности, Хордабех упоминает о «рахдонитах» (по-персидски — «лоцман», «проводник»); Хордабех пишет, что «иудеи и мусульмане берут себе проводников из местных жителей». Гумилев назвал «рахдонитами» созданных его воображением «еврейских купцов», захвативших «власть» в Хазарии. На что Альтшулер ответил уже известным нам утверждением об их высочайшей нравственности… Поистине у обоих очень острое зрение, совсем как у девочки Алисы, которая, по утверждению шахматного короля, даже «никого» могла разглядеть вдали… Таким образом, «мифологемной дьяволизации», практиковавшейся Гумилевым, Альтшулер противопоставляет «мифологемную апологетику»… Что же «на самом деле»?.. Естественно предположить наличие в Итиле некоей «прослойки» «первоначальных проповедников иудаизма», аналогичной греческому духовенству после принятия Киевом крещения. Но кто были проповедники иудаизма в Хазарии — иудаисты-европейцы или иудаисты-азиаты, невозможно установить по источникам… И можно было бы завершить рассказ о первых Рюриковичах, закончить на очень мажорной ноте «полемической интерпретации славяно-хазарских отношений»; но хочется сказать еще об одной личности, очень важной, как мне представляется, для формирования той самой «парадигмы всемирной отзывчивости», которой отличается русская культура…

Житие этого святого написано в X веке; оно анонимное, как многие произведения христианской письменной традиции. Житие это похоже на какой-то странный чудесный роман о мучениях обыденной жизни, о возвышении духа, о страсти одного человека к этому духовному возвышению… Речь идет о житии святого, Христа ради юродивого Андрея Царьградского (Константинопольского)…

Анонимный автор называет своего героя «скифом», который был привезен в Константинополь, там продан, и хозяином крещен и обучен грамоте… Всего вероятнее, это был юноша, подросток, во время полюдья отданный в составе дани из одного из славянских племенных образований. Говорится о его очень юном возрасте, значит, он не мог быть воином, попавшим в плен… Хозяин хорошо отнесся к молодому рабу, получившему при крещении имя «Андрей». Юноша служил своему господину преданно и верно, мог бы сделаться его близким, доверенным лицом и получить с течением времени свободу и даже приобрести «положение в обществе». Но Андрей предпочел иной путь, приведший его к более полному освобождению… Он притворился безумным и получил полную свободу «от всего мирского». Всю свою долгую жизнь он провел на улицах Константинополя, безропотно снося насмешки и издевательства; ему ниспослан был свыше дар ясновидения, он увидел покров, простертый Богоматерью над людьми… И по сей день это один из самых известных и, что называется, народных святых в Греции и в России. Впервые на русский язык житие его было переведено в XI веке. Тогда же был установлен и праздник Покрова, чисто русский праздник, в греческой церковной традиции такого праздника нет, хотя святой Андрей очень почитаем… Вот так, чисто русским праздником Покрова вернулся на родину некогда безвестный славянский юноша, и в то же время жизнь его сделалась достоянием не только греческой, русской, общеправославной, но и всемирной культуры… Но кто же мог увидеть Покров? Наверное, человек, который с детства запомнил снегопад русской зимы…

Крещение. Курс на северо-восток. Странное убийство. Загадочные братья. Таинственное «слово»

Правление сына Святослава, Владимира, было отмечено введением христианства на Руси, «крещением Руси». Называется точная дата — 988 год. Разумеется, эта дата соответствует официальному провозглашению христианства «государственной религией». Процесс христианизации начался гораздо раньше.

«Перемена веры» киевским князем и провозглашение христианства «официальной религией» должно было входить в условия военного и дипломатического союза с византийским императором Василием II. Этот союз скреплен был браком Владимира с Анной, сестрой императора. Для Византии провозглашение христианства единственно истинной религией Киевской Руси было крупным дипломатическим успехом. Какое-то время христианство воспринималось на Руси как «греческая вера». Первыми представителями духовенства также явились выходцы из Византии. Однако долговременные союзнические отношения и возможность для Византии «контролировать» Русь так и не осуществились. Рюриковичи вообще фактически не оказывали никакой помощи своей «первой учительнице» Византии, хотя после ее окончательного падения и провозгласили себя преемниками ромейских императоров, «Третьим Римом». Кажется, «хороший» предок или предшественник — это для преемников «мертвый» предок или предшественник…

Но и для Рюриковичей крупным успехом был династический союз с Византией. «Знатность» византийских императоров в Европе «уважали», было честью — породниться с ними. Кроме того, провозглашение владений Рюриковичей «христианской державой» открывало им и другие возможности династических браков, а следовательно и военно-дипломатических союзов. Так, уже внук Владимира, Изяслав Ярославич, женат был на Гертруде, дочери польского короля Мешко II; правнук Владимира, Святополк Изяславич, женат был на принцессе из династии Комнинов. Известный Владимир Мономах был сыном Всеволода Ярославича от брака с дочерью византийского императора Константина Мономаха, и сам женат был на Гите, дочери Гаральда, последнего короля из династии англосаксов, сменившейся норманнскими династиями. Классическими стали известия о браках дочерей Ярослава Владимировича, Анна сделалась супругой Генриха французского, Елизавета стала женой Гаральда норвежского, Анастасия (известия неточны) польской или венгерской королевой…

Вместе с христианством к Рюриковичам пришли и закрепились христианские имена; греческие, латинские и иудейские по происхождению. Эти имена давались при крещении на всю жизнь, и означали, что данному лицу покровительствует тот или иной святой. Однако надолго сохранились ритуальные княжие прозвания; например, тот же Всеволод Большое Гнездо имел христианское имя «Димитрий», то есть «Всеволод» было титульным прозванием. Князь мог быть известен в летописной традиции более под «княжим» или под христианским именем. Например, среди братьев Александра Невского находим «Ярослава» и «Афанасия». И только тщательное сопоставление летописных текстов убеждает в том, что «мелькнувший» Афанасий и Ярослав Тверской — процентов на восемьдесят — одно и то же лицо… В летописной традиции фигурируют языческие прозвания многих лиц — бояр, посадников; позднее — даже представителей низших сословий; поскольку языческая номинация (называние) являлась сложным процессом и одно лицо имело одновременно и сменяло на протяжении своей жизни даже и довольно много прозваний, имевших смысл социальной и бытовой идентификации и дифференциации, то на сегодняшний день уже трудно понять, почему именно это прозвание данного лица попало в летописание, закрепилось в нем… Сам Владимир получил христианское имя «Василий», означающее по-гречески «царь», «правитель». Любопытно, что это не только имя его крестного отца, византийского императора, но это имя и как бы «калькирует» «переводит» смысл, вложенный в титульное прозвание «Владимир» — «владеющий миром». Интересно и то, что провозглашенный святым, князь этот почитается под своим языческим «именем»; таким образом языческое титульное прозвание вошло в русский христианский именник в качестве уже «имени святого покровителя», под своими языческими именами почитаются уже известная нам Ольга (Елена) и Борис и Глеб (Роман и Давыд), о которых мы еще будем говорить…

Однако попробуем взглянуть на крещение Руси в свете уже известного нам короткого «скандинавского ренессанса» и последующего курса Владимира на славянизацию… Повесть временных лет утверждает, что крещению предшествовала попытка создать «упорядоченный культ языческих богов». Было создано нечто вроде храма, украшенного деревянными скульптурами этих богов. Это были изображения именно славянских божеств. Повесть временных лет утверждает также, что советник и родич Владимира по матери, уже известный нам Добрыня, силой насаждал поклонение богу-громовержцу Перуну. Вероятнее всего, он просто осуществлял жреческие функции… Но откуда в Повести временных лет это утверждение о насилии? Здесь возможны два варианта. Или перед нами всего лишь «общее место», традиционное для письменных традиций монотеистических систем, когда говорится о «жестокости язычников»… Или же… речь идет о борьбе Владимира с усилившимися культами скандинавских божеств, что, впрочем, для правителя-язычника было бы достаточно беспрецедентным, ведь «чужие боги» так же сильны, как и «свои», они могут «отомстить», «покарать»… Но не здесь ли — одна из причин провозглашения Владимиром христианства «официальной религией»? Да, он жертвовал своим «славянским пантеоном», но одновременно получал возможность покончить с культовой основой «скандинавского ренессанса», монотеистические системы жестки, признают «истинными» только самих себя, все остальные религиозные системы объявляются «ложными», а следовательно, уже и неопасными в смысле «мести и кары»…

То, что Владимир — активный «религиозный реформатор», уже само по себе показывает его «права на религиозное реформатство», на действия в культовой, «вероисповеднической» сфере. Но кто мог обладать подобными правами? Конечно, правитель, принадлежащий к жреческому сословию (часто функции правителя и жреца совмещались)… Вспомним, что скандинавская сага называет мать Владимира «пророчицей», «предсказательницей». Представительницей «жреческого сословия», имевшей «права», была и его бабка по отцу, Ольга-Елена…

После крещения, то есть после провозглашения христианства единственно истинной и «официально государственной» верой можно заметить по источникам «спад» дружинного полководчества и дружинного судоходства. Вероятно, на примере раскола в дружинном войске Святослава стало ясно, что дружины очень сильные представляют собой угрозу княжеской власти, власти Рюриковичей. Вероятно, дружинное войско очень уменьшается численно, чему могло способствовать урезание прав «дружинного сословия», «дружинной корпорации». А вместе с «институтом» могучего дружинного войска сходит на нет и дружинное судоходство. Резко сужается и «пространство походов». Теперь размножившиеся Рюриковичи сталкиваются по большей части друг с другом, осуществляя дележ и передел владений, отстаивая «права» на власть. Одновременно продолжается борьба с волжскими болгарами. Постепенно все четче очерчивается противостояние Киевской Руси, где Рюриковичи правят, и Русского Севера — Новгорода и Пскова, где Рюриковичей лишь терпят в качестве наемных полководцев… Урезанию прав дружинных корпораций способствовало и «новое правовое обустройство» владений Рюриковичей. Византийцы вместе со «своей верой» принесли Рюриковичам и свои принципы государственного устройства. Эти принципы, уже несколько переосмысленные и «приспособленные», были зафиксированы в документальном своде, получившем у историков наименование «Русской правды». «Русская правда» представляет собой явление очень сложное. По степени значимости в русской истории и в истории Рюриковичей, в частности, «Русскую правду» можно поставить в одном ряду, например, с началом каменного зодчества на Руси Рюриковичей после принятия христианства. В текстах «Русской правды» мы находим такие важные положения «государственного обустройства», как становление собственно княжеского владения, «домена»; первичные формы административного деления, постепенную замену полюдья первичной «системой налогообложения» (и, стало быть, кризис рабовладения и работорговли, ведь именно полюдье было основным «источником» получения рабов, молодые люди, подростки входили в состав «дани», теперь же «собственно рабство» начинает постепенно сменяться «крепостной феодальной уже зависимостью крестьянства»), важным моментом является и редукция прав рода-клана, например «право родовой («кровной») мести» заменяется штрафом, «вирой», причем размеры штрафа в разных случаях не произвольны, но «установлены законодательно»…

В настоящее время имеется более ста списков «Русской правды». Принято делить их на три группы, или редакции, — Краткую, Пространную и Сокращенную, причем, в сущности, это тексты, хотя и связанные друг с другом, но созданные в разное время.

Первичным текстом является, вероятно, Краткая Правда, хотя, например, лингвисты Соболевский и Обнорский полагали, что первична как раз Пространная Правда. Мы имеем два списка Краткой Правды, оба относятся к XV веку, условные их наименования в науке — Академический список и Археографический список. Краткая Правда включена в состав Новгородской Первой летописи, сведения о ней относятся примерно к 1016 году; говорится о борьбе Ярослава Владимировича с его двоюродным братом Святополком Ярополчичем за киевское княжение и о победе Ярослава (эти князья более известны нам по своим «собственно прозвищам»: Свято-полк именуется традиционно «Окаянным», Ярослава же Мудрым назвали не современники, а… Карамзин). По летописи Ярослав дал новгородцам «правду и устав списав глаголав тако: по сей грамоте ходите, яко же писах вам, такоже держите». Это не означает, во-первых, что Ярослав «писал» или «составлял» самолично, европейская средневековая знать (а Рюриковичи, особенно в домонгольский свой период, это именно европейская средневековая знать) мало ценила и даже и несколько презирала умение читать и писать, приличествующее монахам, а не знатному полководцу-правителю; но мы еще об этом будем говорить; интересно, что даже в византийских династиях такие личности, как Анна Комнина с ее самолично написанной «Алексиадой» — жизнеописанием ее отца — были не правилом, а исключением. И — второе: «Правда» дана новгородцам; следовательно, речь должна идти о некоей регламентации отношений князя-полководца Рюриковича и новгородских «властей». Можно полагать (и так и полагают), что значительная часть Краткой Правды создана уже при преемниках Ярослава… Но в древнем Синодальном списке Новгородской летописи XIV века вообще нет Краткой Правды; значит, она не входила первоначально в состав Новгородской летописи… Краткую Правду условно разделяют также на две части: Древнейшую Правду (или Правду Ярослава) и — Правду Ярославичей…

Начинается Краткая Правда словами: «Правда роськая». Далее идет ограничение «кровной мести»; если некому «мстить», то взимается «штраф». Интересны «категории» населения, перечисляемые при этом: «муж» (в смысле «мужчина», «человек»), «брат», «сын», «отец», «чадо брата», «сестрин сын», «русин», «гридин», «купчина», «ябетник», «мечник», «изгой», «Словении»… В одном ряду названия «членов рода», племенные названия, «социально-функциональные» названия. За убийство кого-либо из вышеперечисленных полагается довольно высокий «штраф»: сорок гривен…

«Правда роськая» внезапно прерывается и затем следует новый заголовок: «Правда уставлена Руськой земли». Идет ли речь уже о новом «правовом» тексте?.. Мнение о том, что самый первый текст фиксирует «докняжескую Русь» — несостоятельно. Ведь «гридины», «ябетники» — категории дружинников… Высказывается предположение о том, что Древнейшая Правда все же имеет отношение именно к Новгороду и могла возникнуть в первой половине XI века… «Правда Руськой земли» в начале текста перечисляет следующих лиц — князей: Изяслава, Всеволода, Святослава, это преемники Ярослава; далее — известные по летописным упоминаниям и неизвестные «представители княжеского управленческого аппарата»: Коснячко (воевода, 1068 год), Мыкыфор Киянин, Чюдин… Возможно, речь идет о княжеском «съезде» преемников Ярослава в 1072 году, «формальным» поводом послужило перенесение мощей Бориса и Глеба. Подобные феодальные «родственные» съезды-собрания, сопровождавшиеся ритуализованными пирами и охотами и «улаживанием законодательных положений», традиционны и для западной Европы… Основной акцент в «Правде Руськой земли» делается на «штрафы» за убийство людей из «княжеского аппарата»: огнищан (управителей вотчин), тиунов, конюхов, княжеских старост, сельских и ратных…

В конце Краткой Правды заголовок: «А се покон (по другому списку — «поклон») вирный». Здесь речь идет о сборщиках «штрафов» и прочих «поборов», фактически о некоем прообразе налогообложения, любопытно упоминание о «поборах» в постные и скоромные дни, заявлена «землевладельческая» роль церкви…

Любопытно противопоставление «словен» — насельников Севера (Новгорода) «русинам» Киевской Руси Рюриковичей… Составление Краткой Правды может быть продлено до 1136 года примерно, до княжения Всеволода. Мстиславича, внука уже Владимира Мономаха, включительно…

Пространная Русская Правда дошла до наших дней более чем в ста списках, с конца XIII по XVIII век. Списки эти разделяются на две ветви, первая из которых помещается в так называемых Кормчих и Мериле Праведном.

Кормчая, или «Номоканон» представляет собой заимствованное из Византии руководство для церковных и гражданских судей. «Номоканон» означает «собрание законов и правил». «Кормчая» же значит «руководящая», «ориентирующая»… В Кормчих от XV до XVII вв. помещено большинство списков Русской Правды.

Примерно к концу XIII века Пространная Русская Правда была внесена в русский законодательный сборник Мерило Праведное. Списки Кормчих и Мерила Праведного были очень распространены на Руси, имелись фактически в каждом монастыре.

Вторая ветвь Пространной Правды входит в особый сборник, включающий увещание к судьям, Русскую Правду, «Закон судным людом», так называемый устав Ярослава «о мостех». Пространная Правда в своем тексте приписана Ярославу, хотя речь идет о его преемниках; в частности, о Владимире Мономахе. Интересны статьи о штрафах за убийства, о «групповой» ответственности «верви» — общинного объединения родов, о штрафе за ложное обвинение… Регламентируются торговля, степени «зависимости» закупов и холопов. Регламентация «наследства» фактически представляет собой варианты «наделения имуществом»; наделяет, осуществляет «дележ и передел» община и князь; о наследовании майоратного типа — от отца к сыну — речь не идет…

Вопрос о соотношении Краткой и Пространной Правд совсем не так прост. Являются ли они разными вариантами одного и того же текста? По какому принципу обрабатывались тексты при их соединении? И т. д…

Интересны в Русской Правде регламентации торговых операций, фиксируется появление «собственно купцов»; прежде торговые операции осуществлялись, вероятно, представителями дружинных корпораций, об этом пишет, например, все тот же ибн-Фадлан. В Пространной Правде находим регламентации, касающиеся сельского хозяйства: штрафы за нарушение межевого деления, упоминание о развитии скотоводства. Полюдье заменяется сбором «резов», взиманием определенных «процентных норм» от посевов ржи и проч., которыми занимаются особые княжеские сборщики…

Исследованием Русской Правды занимались практически все известные русские историки: Татищев, Шлецер, Карамзин; следует назвать также Тобина, Эверса, Калачова, Мрочек-Дроздовского, Сергеевича, Гетца; в советский период — Грекова, Яковлева, Черепнина…

К Русской Правде примыкает так называемое «Митрополичье правосудие», составленное в XIII–XV веках на основании более ранних источников. В сферу церковной юрисдикции было передано, в частности, семейное право, в котором остро столкнулись традиционная полигамия и насаждаемое церковью единобрачие. Вопрос это был не праздный, а очень практический. Какие браки возможно признать «законными» в глазах церкви, ограничение числа браков для одного лица в случаях смерти одного из врачующихся — здесь остро вставал вопрос о возможности для церкви получения «имущественных поступлений»; например, при резком сужении «брачных возможностей» увеличивалась, естественно, возможность подобных «имущественных поступлений» для церкви (больше, например, шансов, что вдовец умрет бездетным, если не вступит во второй или в третий брак); ту же цель преследовало запрещение родственных браков. Любопытно княжеское обещание не вмешиваться в церковные дела. Это обещание, конечно, не исполнялось, интересы церкви в качестве крупного феодала и интересы правителя Рюриковича постоянно сталкивались. Летописные записи пестрят упоминаниями о подобных конфликтах; судя по этим записям, Рюриковичи отстаивали не только свое «право» распоряжаться имуществом подданных, но и свои «династические права»: например, объявлять полноправными наследниками детей от неузаконенных церковью браков, вступать в родственные браки (уж без этого «права» им было бы попросту трудно «выжить в качестве династии»)…

Следует упомянуть и древнейшие письменные государственные акты. Прежде всего это договоры с византийцами, записанные в летописи. Вероятно, текст их переведен с греческого и прежде всего регламентирует «дружинную торговлю» при Олеге и Игоре… К XII веку относятся две подлинные грамоты. Грамота Мстислава Владимировича и его сына Всеволода дана Юрьеву монастырю в Новгороде около 1130 года. Это четырехугольный кусок пергамента, к которому привешены две позолоченные печати, сделанные из серебра, внешний вид грамоты дублирует аналогичные византийские документы. В грамоте определяются феодальные права монастыря; в частности, право взимания все тех же «штрафов»… К XII веку относится и Вкладная Варлаама Хутынского, принявшего монашество и ставшего настоятелем основанного им монастыря новгородского боярина Олексы Михайловича. Варлаам делает монастырю крупное земельное «дарение». Следует, впрочем, упомянуть и о том, что С. Н. Валк подозревал эту грамоту в подложности и относил к концу XIV века… Вопрос об отношениях Севера (особенно первоначальных) с византийской церковностью непрост. Являлись ли церковники на Севере «ставленниками» киевских Рюриковичей, «помогавшими» последним «овладеть Севером»?..

К XII веку относится дошедшая в копии грамота Всеволода Мстиславича, она дана церкви Иоанна Предтечи на Опоках и фактически предоставляет церкви право контроля над торговлей воском…

Имеется также определенное число фальсификатов — неподлинных документов, выдаваемых, естественно, за подлинные…

Скажем несколько слов и о «Поучении Владимира Мономаха». По мнению исследователей, оно составлено по образцу аналогичных англосаксонских текстов (вспомним брак Мономаха и Гиты, дочери последнего англосаксонского короля Гаральда). Но если это так, то в основе «Поучения» — латинские письменные традиции (вспомним хотя бы жизнеописание Марка Аврелия). Но в средние века подобные «автобиографии» писались уже не самолично и, вероятно, даже и не «под диктовку», а записывались доверенным лицом из духовенства после нескольких бесед «с целью получения информации», которая обрабатывалась и пополнялась «наставлениями» в духе византийского христианства и византийской государственности (это уже для Владимира Мономаха). Впрочем, в его «Поучении» интересны именно «подробности информации», рисующие жизнь феодального правителя, полную воинскими походами, междоусобицами (Владимир Мономах «пережил и провел» чуть ли не сотню подобных военных конфликтов). Характерно активное участие Рюриковичей в политической жизни Западной Европы, впрочем, об этом говорит уже и брак Владимира. В сущности, Киевская Русь представляет собой, с одной стороны, единое «военно-политическое пространство» с территориями Западной Европы; с другой же стороны, — с Поволжьем…

Христианство приносит с собою институт паломничества. На Руси составлялись «дружины калик перехожих» — паломников — духовных лиц. Письменными памятниками паломничества явились аналогичные византийским и западноевропейским подобным описаниям «Хождения» Даниила (по-видимому, игумена монастыря в Черниговских землях) и новгородского архиепископа Антония; памятники эти относятся соответственно к XII и XIII векам…

Скажем и о «Слове Климента Смолятича», избранного в конце первой половины XII века собором русских епископов в митрополиты без официального константинопольского утверждения. «Слово» представляет собой апологию независимости русской церкви от константинопольского патриархата. Другое сочинение, приписываемое Клименту, — ответное послание константинопольскому пресвитеру Фоме (стало быть, это перевод с греческого?). Послание интересно упоминанием об упреках Фомы Клименту, который цитирует в своих сочинениях «язычников»: Гомера, Аристотеля и Платона…

Но, как мы можем убедиться даже при самом кратком ознакомлении, идентификация, датировка и вообще анализ древних письменных источников — очень и очень нелегкое дело… Анализ письменных источников не проясняет, к сожалению, одной очень важной проблемы. Как собственно осуществлялось наследование «права на власть» внутри самой династии Рюриковичей? Мы видим, как ветвится, умножается «род Рюриковичей» и соответственно дробятся владения и умножаются междоусобицы. Процесс вполне естественный. Но вернемся назад, к самым первым Рюриковичам, чтобы проследить, как они «справлялись» с этой проблемой.

После полулегендарного Рюрика власть сумел захватить Хельги-Олег; возможно, пользуясь своими «жреческими правами». Можно предположить, что он был «жрецом», давшим «обет безбрачия», возможно, также, что имело место ритуальное оскопление. Возможно и то, что правитель-полководец еще был «выборным лицом», избираемым на «дружинном тинге»; при этом, вероятно, «можно» было, «полагалось» избирать только «представителей одного какого-то рода»… Олег передал права на власть своим ставленникам, Игорю и Ольге. В сущности, это были некие «права» не столько на реальную власть, сколько на возможность ее «добычи» посредством завоевания все новых и новых территорий. Далее мы видим уже «собственно династическую» систему наследования. Судя по всему, Ольга-Хельга обладала расширенными правами на власть (следствие ее «жречества») и потому власть наследует именно ее сын, хотя вернее всего, «семья» Игоря была полигамной. Можно предположить, что братья Святослава были убиты до своего совершеннолетия, чтобы не представляли угрозу «основному престолонаследнику» (подобное практикуется в раннефеодальных государственных системах). Не будет излишним отметить и то, что правом на власть распоряжалась влиятельная Ольга, уже после смерти Игоря…

Далее мы видим, что из своего потомства Святослав выделяет трех сыновей, причем Киев — «главное княжение» — достается Ярополку, которого отец «ставит» своим наместником на время длительных походов… Вероятно, «дружинное выбирание» еще играет какую-то роль… Во всяком случае, вопрос о реальной власти решается воинскими силами, то есть власть получает тот, кто сумел ее захватить, завоевать. Но не лишне отметить, что Владимир Святославич проявил себя и отличным по тому времени «дипломатом», сумев разыграть последовательно «скандинавскую», «славянскую» и «византийскую» «карты». Но интересно, что в том вербальном (словесном) пространстве, что именуется «народной памятью», Владимир остался именно славянским князем, «Красным Солнышком», окружившим себя славянскими богатырями и мудрыми славянскими советниками, успешно противостоящими своим «восточным» (волжским) противникам…

В глазах летописной традиции Владимир — «самый законный» правитель, уже по одному тому, что он сделал христианство «единственной» религией Руси. Описана «дохристианская» жизнь Владимира, имевшего, многих жен и наложниц. Вероятно, он имел их не более, нежели его отец и братья, просто пассаж о его «языческой распущенности»» является традиционным «общим местом» описания жизни «язычника до обращения». Таким же «общим», но интересным в определенном смысле «местом» является и упоминание о двенадцати сыновьях Владимира. Это приписывание Владимиру именно двенадцати сыновей говорит о том, что в глазах духовенства — «носителей и творителей» русской летописной традиции, именно он — «родоначальник» династии, именно его потомки имеют преимущество. Здесь явная параллель с библейским Иаковом, родоначальником «двенадцати колен Израилевых». Впрочем, реально мы знаем шестерых «наследников» Владимира — это Изяслав, Мстислав, Ярослав, Борис, Глеб и Святослав. Список жен Владимира, предлагаемый Татищевым — обычная «татищевская» мифология. В сущности, в глазах церкви Владимир-Василий имел одну лишь законную супругу — византийскую принцессу Анну. Но, вероятно, именно от нее он не имел сыновей. Во всяком случае церковь, вероятно, «официально» признала «наследниками» сыновей Владимира, родившихся до его крещения, от «беззаконных сожительств». После смерти Владимира начинается традиционная «борьба за власть», за «киевский стол», в сущности. Но какими «правилами» эта борьба могла регламентироваться? А ведь она безусловно не была хаотической «свалкой»; все ее участники оперировали некими «теоретическими правами». Какими?.. Наследники Владимира могли оперировать тем, что в глазах церкви именно они являлись «законными». «Внутренние» противоречия Ярослава, Мстислава и Изяслава отступали, что называется, на второй план перед конфликтами с основными «сторонними соперниками»: Ярополчичами и Ольговичами, то есть потомками братьев Владимира, Ярополка и Олега. Святополк, сын Ярополка мог обосновывать свои «права» «формальным старшинством», ведь именно его отец был посажен некогда Святославом на киевский престол. Потомки Олега могли обосновывать свои права «стародавними», жреческими еще преимуществами. Впрочем, это последнее предположение должно быть самым сомнительным. Или нет, если вспомнить, например, интенсификацию языческих верований уже при наследниках Ярослава Мудрого… Впрочем, тогда, кажется, речь шла именно об угро-финских «жрецах», «волхвах». Здесь стоит, пожалуй, прояснить одно из «темных мест» Гумилева: «Вспышка языческого фанатизма отмечена летописью в 1071 г. В Ростовской земле объявились волхвы, которые в пору неурожая успешно находили «виновных» в голоде. Жертвами волхвов обычно становились женщины, очевидно, зажиточные крестьянки. Доставая у несчастных из-за спины зерно, волхвы убеждали волнующийся народ, что «бабы прячут жито». Женщины погибали, а движение волхвов, фанатиков-изуверов, захватывало все новые области». Абзацем ранее Гумилев говорит о «простоте» и «близости к природе» языческих верований… Но дело в том, что языческие религиозные системы вовсе не «просты», отличаются очень сложной обрядностью. В частности, П. И. Мельников (Андрей Печерский), известный прозаик, а также один из первых исследователей мордовского быта, описывает в своих «Очерках», изданных в конце первой половины XIX века, сложный обряд сбора припасов для торжественного языческого «молебна», назначавшегося в особых случаях (конечно, неурожай причисляется к таким «случаям»): женщина подходила, повернувшись спиной к сборщику, на спине ее был надет мешочек на лямках, сборщик слегка колол ножом обнаженные плечи, затем перерезал лямки и клал мешочек в особую кадку. По этому поводу автор «Очерков» замечает: «Волхвы, пришедшие из Ярославля в Ростовскую область и на Белоозеро, принадлежали, конечно, к финскому, или чудскому племени… Мордовский обряд обрезывания тесемок на голых женских плечах, конечно, перешедший из глубокой древности, не объясняет ли темное место летописца о вырезывании волхвами у женщин из плеч хлеба и разных съестных припасов?»…

Конечно, летописец-христианин должен был выставить «язычников» именно убийцами и грабителями. Но сам факт появления волхвов и борьбы с ними церкви говорит о еще достаточном влиянии языческих верований… Так, может быть, потомки Олега Святославича все же могли претендовать на власть, исходя из своего «жреческого происхождения»?..

В «смуту», наступившую после смерти Владимира, вмешалось и много «третьих лиц», не принадлежащих к династии Рюриковичей. Это, в частности, тесть Свято-полка Ярополчича, польский правитель Болеслав; приглашенные Ярославом скандинавы (еще один краткий «скандинавский ренессанс»); и наконец — Борис и Глеб, о которых мы скажем позднее…

В итоге «главный» киевский стол остался за Ярославом Владимировичем. Однако распри, вызванные спорами о правах на власть, не прекращались ни при его жизни, ни после его смерти; и вообще — эти распри — основное содержание жизни Рюриковичей. «Абсолютными правителями» (и то с оговорками) Рюриковичи, как мы увидим, пробыли совсем недолго. Они ведь были сугубо феодальными правителями, большим «родом-кланом». В сущности, «поздние» Рюриковичи сами «извели» свою «главную ветвь» — потомков Владимира Святославича. Но как это случилось и почему это было закономерно, мы расскажем в соответствующей главе этой книги…

А покамест попробуем все-таки понять, каким закономерностям подчинялась вся эта, внешне столь хаотическая борьба за власть. (Вспоминаются слова одного театрального режиссера: «Суматоха на сцене должна быть хорошо организована».)… И потому обратимся к съезду Рюриковичей, собранному в 1097 году в Любече. Собрались потомки всех трех сыновей Святослава, среди которых выделялся внук Ярослава Святославича, Владимир Мономах, занявший впоследствии киевский стол. Кроме него, съехались: Давыд Игоревич и Василько Ростиславич, также потомки Владимира (в дальнейшем, в споре за Теребовльское княжение Василько был подвергнут традиционной феодальной расправе, долженствующей лишить его права на престол, он был ослеплен Святополком Изяславичем при поддержке Давыда Игоревича. Впрочем, Владимир Мономах, заинтересованный в княжении «не предъявлявшего претензий» Василька, вернул ему владения. При этом не исключено, что «права» Василька после увечья были лишь «формальностью», и фактически правил и даже и представительствовал сам Мономах через наместника). Святополк Изяславич также был потомком Владимира Святославича… Возможно, присутствовал на съезде и еще один потомок Владимира, беспокойный Олег Святославич, он вел постоянную и упорную борьбу с дядьями и братьями, несколько раз вступал в союз с половецкими князьями, пытался найти поддержку в Византии, в борьбе с Олегом Святославичем был убит Изяслав, один из сыновей Владимира Мономаха… Остальные лица были не столь значимы…

Ко времени Любечского съезда Рюриковичи следовали сложной системе наследования, исходящей из того, что основной единицей общества является не семья, а род. Главной целью всех Рюриковичей был «великий» киевский стол (вспомним, как еще Олег-Хельги провозгласил Киев главным городом, центром владений Рюриковичей). После смерти старшего брата престол должен был перейти не к сыну его, а к младшему брату, затем к другому брату, и лишь после смерти всех «братьев отца» наступала очередь «старшего сына старшего брата». Владения должны были распределяться по степени значимости и богатства. Если князю так и не удавалось посидеть на киевском столе, его сыновья также теряли право занять этот «главный престол» Руси. Причем имелось в виду не фактическое старшинство, а формальное, фактически дядя мог быть моложе племянника, но все равно считался «старшим»… Эта путанная и конфликтная система «родового права» заимствована была Рюриковичами, вероятно, уже при внуках Святослава, из славянского быта, то есть это было, в сущности, народное право, такая система наследования принята была «в народе». Сам факт того, что Рюриковичи (хотя и формально), но восприняли эту систему, говорит об их прогрессирующей славянизации. Однако подобная система наследования, архаическая, в сущности, соответствующая поздним этапам первобытнообщинного строя, уже не годилась феодалам Рюриковичам. Поэтому Любечский съезд является важной вехой в упорядочении престолонаследия на Руси. В Любече был провозглашен так называемый «отчинный принцип» наследования владений. Отчиной (вотчиной) назывались наследственные владения различных ветвей рода Рюриковичей. С точки зрения упорядочения наследования, это принцип более, что называется, «прогрессивный», хотя и «внутри» вотчинного наследования должны были возникать (и возникали) конфликты, вспыхивали и межвотчинные конфликты…

Историки обычно пишут, что Любечский съезд положил начало феодальной раздробленности Руси, и тотчас начинают об утраченной «цельности» сожалеть и толковать о том, почему эти «политически неграмотные» Рюриковичи допустили феодальную раздробленность; между тем, распад «целостных» государственных образований на «феодально раздробленные» характерен и для Западной Европы; и там вызывает сожаления историков… Хотя, в сущности, должно быть ясно, что «родовые» системы наследования должны сменяться «вотчинными», «гнездовыми», а те, в свою очередь, должны уступать место «семейному наследованию» с «майоратным правом», то есть четкими правами наследования внутри одной династической семьи с преимущественным правом старшего сына (или просто старшего потомка, это могла быть и дочь), вступает в свои права институт «семейного права», и начинается «объединение» прежде «раздробленных» владений. Однако для того, чтобы это произошло, необходимо, чтобы сформировался сам «институт семьи». «Почти семьей» были уже первые Романовы, но сформировался институт семьи только при Петре I. И лишь при Павле I упорядочено было престолонаследие, окончательно закрепился институт семейного наследования с майоратным правом. Но… слишком поздно. Конец «родового права», означавшего фактически «право силы», привел к концу и русскую аристократию… Интересно отметить загадочное для историков «местничество» — сложную систему наследования внутри родов-кланов даже и не земельных владений и имущества, а… государственных должностей. Подобная система наследования (уже в Московской Руси) действительно уникальна для столь позднего времени — XV–XVI века. Но если вспомнить, что род-клан все еще являлся основной единицей общества, то, пожалуй, ничего уникального в местничестве и нет. Решительную борьбу с местничеством повели уже первые Романовы (вспомним указ Федора Алексеевича о сожжении разрядных книг), но для Романовых это, в сущности, было борьбой с превосходившими их по знатности (и очень-очень превосходившими) Рюриковичами и Гедиминовичами…

Конечно, встает мучительный вопрос: почему так поздно сформировался на Руси институт собственно семьи? Чем это было вызвано? Вопрос непростой; возможно, причиной подобной задержки послужила «изолятность» (о которой мы еще скажем), и которая продуцировала приход и закрепление азиатских мигрантов на Руси, а затем формирование специфической государственной модели…

Следует отметить, что внутри вотчинного наследования продолжало действовать родовое право; кроме того, киевское, а затем владимирское княжения имели статус «великих столов». Забегая вперед, вспомним для примера, что после смерти Ярослава Всеволодовича VI великое княжение владимирское получил его брат Святослав-Гавриил, который, согласно летописным свидетельствам, наделил племянников, якобы в соответствии с волей их отца; однако после этого раздела начался конфликт сыновей Ярослава, известных Александра Невского и Андрея Ярославича…

Отсутствие майоратного права серьезно влияло на культурно-бытовое развитие. Выходило так, что князья фактически боролись за власть, а не за владения. Один и тот же Рюрикович сменял в течении своей жизни ряд «столов». Вот, например, внук Владимира Мономаха, Изяслав Мстиславич (конец XI — первая половина XII века), княжил в Курске, Минске, Владимире-Волынском, Переяславле Русском; затем отнял киевский стол у Игоря Ольговича и оставался великим киевским князем почти десять лет, до самой смерти, отбивая попытки Юрия Долгорукого овладеть Киевом… Князь не имел своего «владения», которое он мог бы на законных основаниях оставить сыну, подобная ситуация не стимулировала развития бытовой культуры. Не развивалась «гражданская» архитектура, князья жили в деревянных домах, не имело смысла возводить каменные жилища, все равно такой дворец нельзя оставить ни сыну, ни внуку, да и сам неизвестно где окажешься завтра. Развивалась фактически только церковная архитектура. Правитель с «абсолютистскими наклонностями» проявляет себя, как правило, и в качестве «строителя». Так, уникальным явлением остались каменные палаты, возведенные Андреем Боголюбским, так называемый Боголюбовский замок. Правитель, не желающий оставлять свое владение, должен укрепить его, это естественно. Но «Боголюбовский замок» был не правилом, а исключением… Фактически русский аристократ почувствовал себя настоящим хозяином, имеющим все права на свое владение, только при… Александре I; тогда-то и начался период массового строительства и украшения каменных усадеб — «дворянских гнезд»…

В этом смысле любопытно «Сказание о Святом Андрее, князе Смоленском, Переяславском Чудотворце», содержащееся в житии преподобного Даниила, Переяславского чудотворца (XVI век). В «Сказании» говорится о правителе, который не желает отстаивать свои права с оружием в руках, «зависть и крамолы» родичей вынуждают его покинуть княжение и тайно уйти в монастырь в Переяславле-Залесском, где после его смерти нашли на теле его знаки княжеской власти: золотую цепь и перстень, а также — тяжелые железные вериги — знак подвижничества, при нем оказалась и «малая хартия», гласившая: «Аз есмь Андрей, един от Смоленских князей, зависти ради и крамолы от братий моих оставих княжение мое и дом и прочее», впоследствии явлены были нетленные мощи князя… Ему посвящена красивая и малоизвестная поэма Бестужева-Марлинского — Сказание относит жизнь Андрея Переяславского к XIV веку. Однако, проанализировав сведения о домонгольских Рюриковичах, возможно идентифицировать эту легендарную личность, почитаемую церковью, скорее с младшим сыном Владимира Мономаха, Андреем Владимировичем (первая половина XII века), имевшим прозвание Добрый. Он княжил первоначально во Владимире-Волынском, затем получил от великого киевского князя Ярополка Владимировича княжение в Переяславле Южном. Занявший киевский стол Всеволод Ольгович попытался «перевести» Андрея Владимировича на княжение в Курск. Андрей осветил отказом, заявив, что лучше погибнет с дружинной, нежели оставит «наследственную», «дедовскую и отцовскую» землю. Летопись отмечает необычность подобного заявления. Андрей Владимирович так и не оставил переяславский стол… Его необычные по тем временам слова были своеобразно переосмыслены впоследствии: желание иметь и отстаивать свое, «семейное», наследственное владение преобразилось в подвижнический подвиг нежелания отстаивать свои права посредством обыкновенных «крамол»…

Между тем, с первой половины XII века определяется сыгравший столь важную роль в становлении русской государственности «курс на северо-восток»… Что побудило Рюриковичей-Мономашичей к этому движению? Что называется, «на поверхности лежит» самое простое объяснение: Рюриковичи множились и, следовательно, имевшаяся система наследования владений (вотчинно-родовое право) не в состоянии была «обеспечить владениями» все новых и новых представителей «рода Рюриковичей». По-прежнему «престижным центром», «сердцем» их владений оставалась Южная Русь, Киев; вовсе не случайно один из первых «освоителей» северо-востока, известный Юрий Долгорукий, все свои помыслы и действия направлял на то, чтобы из дальних Ростова и Суздаля добраться до великого киевского стола. В конце концов ему это удалось и пробыл он на киевском княжении два года (примерно 1155–1157), до своей смерти… Кстати, оказался он на «окраинном» Ростово-Суздальском княжении именно потому, что был одним из младших сыновей Мономаха… Юрия Долгорукого считают основателем Москвы, хотя это поселение явно существовало задолго до него; скорее Юрий Долгорукий был первым Рюриковичем, подчинившим Москву, но об этом мы поговорим чуть позднее. А покамест отметим, что хотя Рюриковичи еще два или три поколения будут разрываться между естественным желанием закрепить свою власть на севе-ро-востоке и жаждой сесть на «престижный» киевский стол; однако движение идет. На северо-восток Рюриковичи «переносят» названия городов «престижного юга»; так появляются: в параллель Владимиру-Волынскому — Владимир-на-Клязьме, в параллель Переяславлю Южному — Переяславль-Залесский…

Выдающиеся заслуги в освоении северо-востока принадлежат старшему сыну Юрия Долгорукого, Андрею Юрьевичу, прозвание которого было — Боголюбский. На этой личности следует остановиться подробнее, поскольку известная во многих подробностях жизнь Андрея Боголюбского отражает многие особенности существования Рюриковичей и их владений.

Этим князем мы можем даже и полюбоваться. Обнаружено захоронение, и найденный скелет считается именно его скелетом. Этот скелет был исследован патологоанатомом Д. Г. Рохлиным и принадлежит человеку, убитому посредством нанесения множества ран. Андрей Боголюбский страдал костным заболеванием каким-то, вследствие чего голова его постоянно была как бы задрана, что производило на современников впечатление «гордости». Антрополог М. М. Герасимов, известный своими «реконструкциями по костным останкам», «реконструировал» и скульптурный портрет Андрея Боголюбского. Получился старый человек, глядящий злобно и вместе с тем пытливо, в лице его явственно выражены монголоидные черты, что, впрочем, наверное, не так удивительно, ведь Андрей Боголюбский был сыном Юрия Долгорукого от брака с дочерью половецкого хана, называемого в русских летописях Аэпой. В своих беспрерывных военных конфликтах Андрей Боголюбский несколько раз опирался на половецкую помощь; вероятно, «бабкин род» оказал поддержку и его сыну Юрию (Георгию) Андреевичу…

Вся жизнь Андрея Боголюбского прошла в войнах, длительное время он был помощником своего отца. Даже самое первое упоминание об Андрее Юрьевиче в летописи связано с борьбой за киевский стол Юрия Долгорукого и его племянника Изяслава Мстиславича, нарушившего «лествичное» (родовое) право и занявшего престол в Киеве, когда были живы еще дядья, Юрий и Вячеслав; интересно, что по возрасту Изяслав был старше Юрия. Помимо войн за киевский стол и военных конфликтов, в процессе которых Андрею Боголюбскому удалось подчинить себе рязанских, смоленских, полоцких Рюриковичей; он с переменным успехом вел войны с волжскими болгарами, продолжая «борьбу Рюриковичей» за Волгу-Идыл. Несмотря на то, что Андрей Юрьевич ходил походами на Киев и разорил город, но киевский стол не имел для него такой притягательной силы, как, например, для его отца. Кто знает, какой переворот произошел в сознании этого человека (то есть Андрея, а не его отца); быть может, какую-то роль здесь сыграла и его связь с «материнским родом»; во всяком случае на юге он явно чувствует себя чужим; летопись сохранила его слова, обращенные к отцу: «…нам нечего делать в Русской земле…». Интересно, что «Русская земля» — это именно юг… Андрей решил создать свою «Русскую землю», не южную, а северо-восточную, не Киевско-Черниговскую, а Владимиро-Суздальскую. Он делает Владимир своим стольным городом, своим владением, которое он не намеревается покидать, переменять, уступать кому бы то ни было. Он закономерно становится «строителем и украшателем» своего города, призывая для этого южнорусских мастеров. В дошедших до нас сведениях об «устроении» Андреем Владимира явно видно его намерение противопоставить свою новую столицу Владимир «старому» великому столу, Киеву. Андрей желал, чтобы Владимир приобрел все внешние признаки стольного города, по его приказу был фактически создан детинец (кремль) Владимира, то есть город укрепился в качестве крепости; так же, как и в Киеве, во Владимире было построено двое ворот — «золотые» и «серебряные». В параллель Софии Киевской заложена была церковь Успения Богородицы, богато украшенный центральный, «столичный» храм, духовенству которого Андрей пожаловал земельные наделы и часть доходов со своих владений… Впрочем, с духовенством у него были сложные отношения; разумеется, он мечтал о «собственном», подчиненном духовенстве, об особой Владимирской митрополии; но духовенство, охотно принимавшее его милости, вовсе не желало находиться у него в подчинении. Православное духовенство, православная церковь все еще чувствовала себя на Руси независимым институтом, фактически свободным от института княжеской власти, власти Рюриковичей. Отсюда, например, конфликт Андрея Боголюбского с епископом Леонтием, которого он изгнал… Еще раз повторим, ведь это важно: Андрей Юрьевич желал создать совсем новое государство, новую Русь; в сущности, его политика закладывала основы создания и развития того русского народа, той русской национальности, которую мы имеем и ныне. Новое государство с новым великим столом должно было обретаться под особым божественным покровительством, отсюда легенда об иконе Богоматери древнего письма (якобы написанной «с натуры» евангелистом Лукой), которая сама сошла с церковной стены в Вышгороде (княжеской резиденции под Киевом), когда Андрей решил идти на северо-восток. Конь, на котором везли икону, остановился в одиннадцати верстах от Владимира, именно на этом месте князь приказал строить свою резиденцию — Боголюбово. Икона эта существует и ныне, известна под именем «Владимирской» и является одной из важнейших русских святынь… Предание о ее «желании» идти с юга на северо-восток было, по всей вероятности, написано духовными лицами по непосредственному «заказу» князя и затем распространилось в народе…

Однако в «своем» городе князь, похоже, не чувствовал себя в безопасности и предпочитал жить в укрепленном Боголюбовском замке. Там он и был убит…

Казалось бы, ничего удивительного нет в том, что феодальный правитель, претендовавший на абсолютизм власти, убит заговорщиками. Но именно в контексте истории Рюриковичей это убийство производит довольно странное впечатление. Такое впечатление чего-то из ряда вон выходящего оно произвело и на современников. Ослепление Василька Теребовльского было описано особо. Смерти Владимирского князя была посвящена «Повесть об убиении Андрея Боголюбского», прекрасное произведение древнерусской письменности, написанное живо, ярко, точными словами и выражениями, и содержащее множество ярких живых подробностей; так, например, описана внешность князя, и совершенно ясно, что это не калькированная с византийских описаний внешность, «приличествующая правителю», а живое описание реального лица. Андрей был приземистый и сильный (степняк, в материнский род пошел), волосы у него были рыжие и кудрявые… Мы узнаем, как происходило убийство, каковы были имена заговорщиков, непонятным остается лишь одно: зачем был убит Андрей Юрьевич, кому это было выгодно, причем, кажется, менее всего смерть его была выгодна его убийцам… Но кто же они были?..

Рюриковичи, невзирая на все свои распри и конфликты, кажется, все же ощущали себя единым, «избранным» родом; имели своеобразный «кодекс чести», согласно которому, например, убийство одного родича другим на поле битвы можно было и простить, а вот посадить в заточение уже было нехорошо. Рюриковичи (несмотря на «родовое право») были своеобразными «феодальными демократами», то есть в определенном смысле они все были равны между собой, «великий князь» было чем-то вроде почетного звания, право на которое легко захватывалось, но и легко утрачивалось. Стремление Андрея к абсолютной власти не могло нравиться, оно даже отмечается особо, как нечто не вполне обычное: «хотя самодержец быти»… Но все же явно не родичи-Рюриковичи убили Андрея, подобное убийство все же не было в традициях Рюриковичей… История с Васильком Теребовльским — едва ли «простое» проявление жестокости; скорее возможно вести речь о некоей «попытке возврата к древнему праву», согласно которому «младшие» должны быть подвергнуты ослеплению или оскоплению, эти увечья традиционно должны служить гарантом прекращения «излишних», «незаконных» претензий… «На новом витке», что называется, убийства, увечья, заточения ближайших родичей интенсифицируются «на пиках» абсолютистских устремлений Рюриковичей-Мономашичей: при Александре Невском и при последних Рюриковичах — от Василия Темного до Ивана Грозного. И сразу следует отметить, что и это — вовсе не какие-то «произвольные проявления жестокости», но закономерная практика всех правителей — «начинающих абсолютистов»; во всем мире, в Европе и на Востоке, они вынуждены прежде всего расправляться со своими ближайшими родичами, которые, согласно архаическим по отношению к абсолютистской форме правления системам наследования, увы, «имеют права»!.. Но в случае Андрея Юрьевича, о «подлинном», «зрелом» устремлении к абсолютизму говорить еще рановато; «феодальная демократия» Рюриковичей еще достаточно крепка… Нет, не Рюриковичи были убийцами Андрея Боголюбского, не по их инициативе был организован заговор…

Но погодите, для чего, в сущности, мы ищем убийц? Они же названы в «Повести об убиении». Кто же они? Это, что называется, «коренные местные жители», представители одного рода-клана Кучковичей: Яким (организатор, глава заговора), Петр, муж его сестры; ключник Анбал Ясин, Ефрем Моизич и другие. Но зачем они убили князя, какая им была от этого убийства «польза»? «Повесть» называет непосредственной причиной убийства желание мести. Андрей Юрьевич приказал казнить брата Якима Кучковича… Кстати, не совсем ясно, кто такой Петр — муж дочери Якима, или муж одной из его сестер? Дело в том, что на одной из сестер Якима женат… сам Андрей Юрьевич… Сколько сестер было у Якима? Была ли одна из них венчанной, «законной» супругой Андрея Юрьевича? Мог ли он ее «отпустить», «отдать» своему приближенному, Петру? Если не было венчания, то мог. Но пока оставим этот крайне проблематичный союз Рюриковича-христианина с язычницей. Мы еще к жене Андрея Юрьевича вернемся. А пока объяснимся относительно двух других участников заговора. Это Анбал Ясин и Ефрем Моизич, приближенные Андрея; по родству, вероятно, не принадлежавшие клану Кучковичей… Здесь необходимо снова немного отвлечься и сказать об институте «княжих милостников», то есть людей, находящихся при князе, людей, которых он приблизил к себе и которые живут его «милостями»; то есть перед нами некий отдаленный прообраз будущей (едва ли не времени Петра I!) служилой «прослойки». Для любого правителя-«абсолютиста» характерна неприязнь к знати его владений (особенно к собственным ближайшим родичам) и стремление окружить себя людьми незнатными, которые будут «во всем обязаны» ему; отсюда, кстати, впечатление странное «демократизма» правителей-«абсолютистов». Тот же Андрей Юрьевич имел нескольких сыновей, он пережил их всех, кроме Георгия (Юрия); и нет ощущения, чтобы он кого-нибудь из них особо приближал и готовил себе в преемники. Нет, под конец своей жизни (ему было лет пятьдесят пять — шестьдесят, по тем временам возраст преклонный) Андрей Юрьевич представлял собой классический тип «одинокою волка», старого «тирана», запершегося в своем логовище и совершенно справедливо не доверяющего никому и так и ждущего всевозможных козней и заговоров… Но кого-то он все же должен был приближать к себе, на кого-то ему необходимо было надеяться. Кроме Анбала Ясина и Ефрема Моизича, мы знаем еще двух его «милостников» — Прокопа и человека по прозванию Кузмище Киянин; этот последний — явно выходец с юга («киянин» — «киевлянин»); из южной Руси явно происходил и Ефрем Моизич, бывший, вероятно, знатного происхождения (он имеет «родовое», «отчее» прозвание — «с — ичем», лица незнатные не могли иметь подобного прозвания; «Моиз», «Моизий» — южнославянская форма общехристианского «Моисей», на северо-востоке — «Мосей»). Интереснее дело обстоит с Анбалом Ясином. В «Повести» Кузмище обзывает его «жидом» и пеняет ему на то, что тот явился ко двору князя в плохом платье, а ныне милостями князя носит дорогую одежду. Щекотливое «жид» в данном контексте означает, судя но всему, бранное слово, имеющее тот же смысл, что и в наши дни: «неправильный», «плохой», «человек неправой веры»; лицо иудейского вероисповедания не могло находиться при князе Рюриковиче в качестве ближнего, доверенного лица. Стало быть «жидом» Кузмище Анбала просто ругает, желая оскорбить. Указание на то, что Анбал некогда пришел в плохом платье, означает его незнатное происхождение. В отличие от Ефрема Моизича, и Анбал, и Прокоп, и сам Кузмище — «классические», что называется, милостники, обязанные своим «положением в обществе» и «имением» именно своей княжеской службе; все они — незнатного происхождения, не имеют «отчих», «родовых» прозваний… Самое время теперь вспомнить, что древнерусские тексты писались, что называется, «сплошняком», прописные и строчные буквы не различались в написании; таким образом, прозвания и имена собственные не выделялись на письме написанием с прописной буквы. Тогда что же такое «Анбал» и «Ясин»? Антропонимы, этнонимы? На что они указывают?.. Слово «анбал» очень нам знакомо в произносительном варианте «амбал» Из турецкого языка оно проникло в говор черноморских городов и означает в русском языке: «грузчик», «носильщик», «грубый здоровяк»… Но это значения поздние. В «Повести» слово «анбал» идет следом за словом «ключник», как бы дублируя его, или уточняя его смысл… Турецкий «амбаладжи», наш «амбал» и «анбал» «Повести» происходят от греческого «амбаларо» (αμπαλλαρω) — «укладывать», «упаковывать». Таким образом, «анбал» в тексте повести — не имя собственное, не прозвание, но название должности. (Вспомним русское «укладка» — небольшой сундук.) Очевидно данному лицу поручалось ведать ценным имуществом (возможно даже, некими материальными знаками власти типа шапки, жезла, особых ювелирных украшений), находящимся под ключом. Наверное, подобное, очень доверенное лицо должно иметь и очень веские основания для измены своему господину, должно быть прельщено надеждами на некое еще более значительное положение свое в «аппарате власти». И, конечно, именно подобное лицо должно быть привлечено заговорщиками, особенно если их интересуют эти самые «материальные знаки власти»… Труднее разобраться с таинственным «ясин», тем более, что в «Повести» имеется глухое упоминание о том, что жена Андрея Юрьевича была «родом из яз». Некоторые историки (например, Ю. А. Лимонов в книге «Владимиро-Суздальская Русь. Очерки социально-политической истории»), полагают, что речь идет об «уроженцах Северного Кавказа» и даже точнее — об «осетинах»… Что же такое «ясин»? Попробуем предложить свою версию (консультация И. Ю. Марциной). Современное финское «ясен» — «член», «участник». Зырянское «iez» — «конечность», «член тела». Это «iez» («ез», «эз») родственно мордовскому «эрзя»… Вспомним — «родом из яз»…

Ведь северо-восток, куда устремляются Рюриковичи, поскольку им уже «тесно» на юге; вовсе не «пустынные земли». Так называемое «освоение заволжских земель» — это подчинение местных насельников, угро-финских племенных образований. Рюриковичи постоянно сталкиваются с мордовскими племенами и в своих походах на волжских болгар. Но мордовские племена — отнюдь не периферия владений «новых Рюриковичей»; даже вокруг Владимира, столицы Андрея Боголюбского, и в наши дни — целое гнездо угро-финских топонимов и гидронимов: Москва, Талдом, Яхрома, Протва, Икша, Яуза, Клязьма, Кучино… (Обратим внимание на корни «ма» и «ва», означающие «вода»)… По сути шло образование нового этноса, и в этом образовании значительную роль сыграли угро-финноязычные насельники северо-востока, впоследствии растворившиеся в среде «мигрантов» с южной Руси, преимуществом которых было явное превосходство в культурно-бытовой и военной организации…

В сфере «собственно государственной организации» «южнорусские мигранты» также превосходили угро-финнов, находившихся, судя по древнерусским источникам, на стадии только еще формирования института дружинного воинства с князем-полководцем во главе. Тем не менее, определенные отношения с местными правителями у Рюриковичей завязались. Один из них, принявший христианство и получивший имя Стефан, и владел укрепленным поселением Москва. Вероятно, в начале тридцатых годов отношения между ним и Юрием Долгоруким были союзнические, этот союз был скреплен, как положено, «династическим» в своем роде браком Андрея, старшего сына Юрия Долгорукого, и Улиты, дочери местного князька, резиденция которого (или одна из резиденций) находилась в уже упомянутой Москве. «Повесть» приписывает Андрею Юрьевичу еще одну, безымянную, супругу, ту самую, «родом из яз», поясняя, что она принимала участие в заговоре. Но учитывая все, о чем мы уже сказали, а также и то, о чем еще будем говорить, мы можем довольно смело предположить, что Улита и жена «родом из яз» — одно и то же лицо; то есть у Андрея Юрьевича была одна венчанная жена, и участие ее в заговоре вполне естественно: она принадлежала к роду-клану Кучковичей (но были ли сыновья Андрея ее детьми, мы знать не можем, они вполне могли быть сыновьями других его жен, невенчанных, но «по народному праву» вполне «законных»).

Отец Улиты и ее братьев носил прозвание Кучки. Что это за прозвание? На русский лад оно звучало как Кучк/о/а/. Означало же это прозвание тотемного зверя, мифического покровителя и родоначальника, священное животное. Сравним венгерское «Kutya», что и поныне означает «пес», «собака» (не в уничижительном и бранном смысле). А вот карельское «qutsu» — «щенок собаки»… А вот слова славянских языков, интенсивно контактировавших с угро-финскими диалектами: болгарское «куче», русское диалектное «кучко», известное разговорное — «кутенок»… Значит новокрещеный Стефан сохранял тотемное прозвание, указывающее на его «высокое происхождение» — «от священного зверя-прародителя»…

Примерно к 1147 году относится известное летописное известие о том, как «Гюрги» (Юрий Долгорукий) пригласил в Москву, на «обед силен», черниговского Святослава Ольговича. Исходя из этого известия, полагают Юрия Долгорукого «основателем Москвы». Можно предположить, что к этому времени Кучка уже «нейтрализован» посредством уничтожения, а Москва таким образом перешла во владение Юрия Владимировича.

Андрей Юрьевич интенсифицировал курс на «обособление» северо-востока и, значит, еще более нуждался в том, чтобы опираться на «местное население». Во всяком случае мы видим при нем сыновей того же Кучки. Одного из них он казнит. И вот тогда-то и происходит известный заговор…

Можем осторожно предположить, что Кучковичи не только не оставили надежд на возвращение себе власти, но даже (не соблазняясь «милостями» Андрея Юрьевича) предполагали эту власть расширить, «унаследовав» после убийства князя завоеванные Андреем территории. Вероятно Кучковичи намеревались править, «освоив институты государственности» Рюриковичей (служба при Юрии и Андрее, Мономашичах, не прошла даром, «кое-чему научились»); именно поэтому могло быть важно участие в заговоре ключника-анбала, хранителя «державных реалий», важно было и участие в заговоре Моизича, представителя южнорусской знати. Не случайно от имени заговорщиков, согласно «Повести», объявлено было владимирской знати, что «с нами были и из ваших»… Жена Андрея Боголюбского была, как всякая средневековая женщина (а в данном случае скорее представительница первобытнообщинного, нежели феодального уклада), более «человеком своего рода-клана», чем «женой своего мужа». В частности, для нее смерть брата от руки ее мужа означала полный разрыв с мужем (вспомним, как рассуждает Авдотья-Рязаночка, героиня русской былины, прикидывая, кого из родных выкупить из плена: мужа я могу иметь другого и тогда рожу другого сына, а вот другого брата у меня не будет, потому что родители мои умерли. И она выбирает брата. Также и Амалтея, героиня античного мифа, узнав о том, что ее сын убил ее брата, обрекает сына на смерть. Любопытно, что даже Авдотья Лопухина, первая супруга Петра I, в конфликте его с ее братьями приняла их сторону)… Андрей Юрьевич не доверял жене и был прав; возможно, он уже фактически разошелся с ней и фактическим ее мужем был этот самый Петр, «человек из клана Кучковичей»; впрочем, это очень спорное предположение… Вероятно, Улита Кучковна может считаться одним из воплощений характерного для династии Рюриковичей архетипического образа «демонической иноземки». Пожалуй, первым подобного рода воплощением можно предположить Ингигерду, дочь Олава, правителя свейского, супругу Ярослава Мудрого. Ее первым женихом был Олав Норвежский, однако отец ее предпочел союз с Ярославом. Впоследствии конунг Олав, потерявший власть над Норегом (Норвегией), жил какое-то время при дворе Ярослава, и тогда Ингигерд и Олав «любили друг друга тайною любовью», как об этом говорится в нескольких скандинавских источниках; в частности, в «Пряди об Эймунде Хрингссоне»… В дальнейшем в роли «демонической иноземки» для Рюриковичей будут представать: Софья Витовтовна, Зоя-Софья Палеолог, мать Ивана Грозного Елена Глинская и его бабка по матери Анна; Марья Темрюковна, одна из жен того же Ивана Грозного, дочь кавказского (кабардинского) правителя… Эту «роль демонической иноземки» восприняли от Рюриковичей Романовы, фактически именно в подобной роли выступают отчасти: вторая жена Петра I (в дальнейшем Екатерина I); Екатерина II; и — в самом конце — Александра Федоровна, злосчастная супруга Николая II… Отчасти подобное «ролевое» восприятие формировалось позицией православной церкви, крайне опасавшейся возможности католического, «латинского» влияния, отсюда, например, традиционные обвинения в «чародействе и волшбе» в адрес Зои-Софьи, Анны, Марьи Темрюковны; то есть обвинение в действиях, несовместимых с христианской верой…

Однако нам самое время вернуться в Боголюбово, где Андрей Боголюбский уже убит заговорщиками. Владимирские бояре в большинстве своем не поддержали их, однако никаких действий против них не предпринимают. Возможно, Владимир находился как бы в осаде некоего «войска», то есть сторонников Кучковичей. Эти сторонники беспрепятственно грабили Боголюбово, убивали выходцев с южной Руси, в частности, храмовых строителей…

Затем Владимир, вероятно, пошел на соглашение с Кучковичами. Тело Андрея Боголюбского было погребено в Успенском соборе… Как разворачивались события дальше?.. Здесь очень важна была бы хронологическая точность, а она, к сожалению, невозможна… Известно, что Георгий (Юрий) Андреевич был «посажен» отцом в Новгороде и после гибели Андрея тотчас оттуда изгнан. Неясно, добрался ли он до Владимира и «согласился» ли с Кучковичами… Последних, вероятно, поддержали Глеб Ростиславич Рязанский и Мстислав Ростиславич, князь суздальский, и Ярополк Ростиславич, князь ростовский, племянники Андрея, то мирившиеся с ним, то враждовавшие. В конце концов известному Всеволоду Большое Гнездо, младшему брату Андрея, удалось окончательно победить и закрепиться на владимирском княжении. Характерно, что, захватив в плен Мстислава и Ярополка, он приказал ослепить их. Именно Всеволоду Большое Гнездо приписывается расправа с Кучковичами, которых он якобы велел живыми уложить в гробы («короба») и бросить эти «короба» в озеро рядом с Владимиром (так называемое Плавучее озеро). Почему описан именно такой способ казни — неясно… Короба по преданию периодически всплывали и оттуда слышались стоны… Повторяю, что использование в данном контексте мифологемы о заживо погребенных мне неясно…

Всеволод, прозванный Большим Гнездом, имел христианское имя Димитрий (в честь его крещения, то есть духовного рождения, был заложен по приказанию Юрия Долгорукого город Дмитров). Можно предположить, что дочь половецкого хана, мать Андрея Боголюбского, не была венчанной женой Юрия (подобное обстоятельство, как мы уже знаем, не могло помешать князю объявить своих сыновей от «незаконного брака» «законными наследниками»; возможно, сам факт рождения от разных матерей еще более разделял Рюриковичей и формально способствовал конфликтам при «отстаивании права на власть»). Но Юрий имел и законную венчанную супругу, причем весьма престижного происхождения: дочь византийского императора Иоанна Комнина, она приходилась сестрой и «следующему» в династии Комнинов, Мануилу. Из сыновей Юрия Долгорукого Михаил и Димитрий, вероятно, ее сыновья. Согласно летописи, вскоре после смерти отца Андрей Юрьевич изгнал мачеху и ее сыновей. Они уехали в Константинополь, но какую роль там играли и почему вернулись, неизвестно. Однако спустя десять приблизительно лет после своего отъезда Михаил и Димитрий вернулись. Примерно в 1169 году Димитрий-Всеволод участвовал в походе Андрея на Киев. Все-вол од-Димитрий, заняв Владимирский стол, явно чувствовал себя уже северо-восточным правителем. Вел войны с волжской Болгарией и угро-финскими племенными союзами (мордвой), конфликтовал с черниговскими и рязанскими Рюриковичами; использовал наемные половецкие дружины в борьбе с южнорусскими Рюриковичами… Прозвание Большое Гнездо Всеволод получил за большое число сыновей. По одним источникам их было восемь, по другим — десять. Известны наиболее: Феодор-Ярослав, Юрий и Константин. Из жен Всеволода-Димитрия известна по имени одна лишь Мария, но кто она была, неясно. Правление Всеволода продлилось более тридцати лет, он умер в 1212 году…

Однако о его потомках мы скажем в следующей главе, а пока вернемся к смерти Андрея Боголюбского. Андрей был признан церковью святым и сделался третьим по счету «святым мучеником власти» в уже начавшем свое существование пантеоне русских святых. Согласно «Повести», князь задал своим убийцам достаточно риторический вопрос: какое зло я вам сотворил? Ну, допустим, никакого, кроме казни их брата, человека из их рода… Но здесь не следует рассуждать, исходя из понятий «справедливости и права» нового времени. Приказав казнить непокорного ему подданного, Андрей был «в своем праве». А вот убийцы Андрея совершали грешное деяние уже одним фактом своего покушения на жизнь законного правителя… «Законность» Андрея в качестве правителя основывалась, по всей вероятности, на совершенных над ним неких обрядах (типа более позднего «помазания на царство») и также на том, что в его владении находились некие «материальные реалии власти» (вот почему заговорщикам так нужен был хранитель подобных реалий — тот самый «амбал»)… Надо заметить, что подобные формальные основания «законности» имели большое значение и в более позднее время. Известная Марина Мнишек продолжала борьбу за престол, поскольку, будучи «помазана», справедливо полагала себя законной царицей, супругой законного Рюриковича Дмитрия (вот еще одна «демоническая иноземка»). А вот более раннего времени пример, в котором фигурирует более архаическое основание «законности» — «материальная реалия власти»: в 1433 году на свадьбе своего сына Василия княгиня Софья Витовтовна (ага, еще одна «демоническая иноземка», вот кто у нас то и дело катализирует, что называется, процесс борьбы за власть), так вот, Софья Витовтовна сорвала пояс, и не простой, а золотой, с одного из почетных гостей, с княжича Василия Юрьевича. Это оскорбительное действие повлекло за собой воистину шекспировский размах страстей и, в частности, ослепление сына Софьи Витовтовны, но об этом нам еще предстоит говорить… А золотой пояс, он и был той самой «материальной реалией власти»; и вероятно, довольно давнего происхождения реалией, этот пояс дал в придание за своей дочерью Евдокией суздальский князь Дмитрий Константинович, отдавая ее в жены Дмитрию Ивановичу (известному Дмитрию Донскому), пояс символизировал «право» на великое княжение владимирское (возможно, это был старой работы пояс и когда-то его ношение означало еще права на великий киевский стол). Софья Витовтовна публично обвинила Василия Юрьевича в незаконном владении поясом…

Стало быть (возвращаясь назад во времени), Андрей Боголюбский был канонизирован в качестве законного (от Бога) правителя, убитого «беззаконниками», но, вероятно, причина его канонизации была и довольно практическая в своем роде: его преемники нуждались в «собственном северо-восточном» святом князе-покровителе. У Южной, Киевской Руси подобные покровители были, святые князья Борис и Глеб. Канонизация их была необходима Ярославу Владимировичу, она стала как бы финальным аккордом в его борьбе за великий киевский стол. И вовсе не случайно Андрей Боголюбский в «Повести», обращаясь к своим убийцам, сравнивает их с убийцей Глеба…

Но кто же такие Борис и Глеб? Очень, на первый взгляд, нелепый вопрос. Разве мы не имеем о них внятных свидетельств в летописной традиции и в известном «Сказании о Борисе и Глебе»? Вот даже очень красочный портрет Бориса, в котором «канонические» византийские черты «портрета молодого правителя», вероятно, сочетаются с какими-то реально имевшимися чертами внешности и характера: «Телом бяше красен и высок, лицом смугл, плеча высоце, в чреслах тонок, очима добр и весел; брада мала и ус, млад бо бе еще… на ратех храбор, в советах мудр, и благодать Божия цветяше на нем…»

И все же все не так просто…

Приведу фрагмент из моей работы «Болгары и мир»:

«…Судя по всему, этноним «болгар» крайне стар, древен. Значит, скорее всего он должен впрямую соотноситься с религиозным сознанием его древних носителей, с сакральной символикой. Престижность такого этнонима заключалась в том, что он выводил своих носителей от зооморфного сакрального предка, посредника между отцом-небом и матерью-землей. Итак, сакральный зверь, но какой? Неверно было бы упрощать сознание древних. Наивно предполагать, что они обожествляли некоего конкретного зверя, реальную «зоологическую единицу» — тигра или волка. Напротив, первично сакральное животное, сказочный «небесный» зверь, и от него уже происходят наименования конкретных животных, их разновидностей, пород.

Фасмер подчеркивает, что в разных тюркских языках слово «барс» означает тигра, пантеру, барса, рысь, гиену, волка. Собаку и волка называет в качестве тотемных животных болгар П. Юхас (венгерский историк-болгарист). Бар (монгольск.) — тигр, барс. Бури (казахск.) — волк. В. Бешевлиев в книге «Първобългарите. Бит и култура» (София, 1981) в качестве тотемных животных болгар приводит собаку, коня, оленя… Изображения тигра-барса-волка встречаем и на Волге и на Дунае. Иногда верхом на сакральном звере — женщина-прародительница, с которой он вступает в священный брак. (Вспомним Елену Прекрасную русских сказок, и ее волк везет на себе). Вероятно, впоследствии культ коня подменяет собой культ верхового «дикого» сакрального зверя. Но нас в данном случае интересует даже не столько сам этот культ сакрального зверя-прародителя, общий для всего человечества, сколько «фонетическое оформление» наименования «небесного зверя» в данном конкретном случае, то есть у болгар… В «Древнетюркском словаре» (Л.,1969) находим — bars — тигр; barsjil — год тигра (не отсюда имена собственные дунайских болгар — Борил, Барсил?); этнонимы bars и barsgan, а также — «barak» — «лохматая сильная охотничья собака». В словаре Найдена Герова и в «Речник на редки, остарели и диалектни думи в литературата от XIX и XX век» под ред. С. Илчева (София, 1977) также находим «барак» в значении «космат», «рошав» — «лохматый», «косматый». Отсюда и прилагательное «барачест»… В «Китайско-русском словаре» Палладия Кафарова (Пекин, 1888) находим понятия, тюркские по происхождению: «бао» — барс, «бао ань» — прекрасный… Понятием «бао» обозначается и шаманизм, иероглифом «бао» болгары означаются в современном китайском языке.

Сакральному зверю, фонетически означаемому «б-р», поклонялись не только болгары. Но они сохранили и удержали древний этноним. Мы можем предположить, что за этим стояли особые посвятительные обряды. О религиозных верованиях болгар в период их «неразделенности» на волжских и дунайских известно мало. Возможно, сакральный зверь-прародитель рассматривался как некий посредник между Отцом-небом и человеком. Посвятительные обряды как бы придавали человеку свойства сакрального зверя и таким образом приближали к священному небу. В известном «Синодике царя Борила» упоминалось, что богомилы считают, будто дьявол создал мир и людей как бы с дозволения Бога. Не отголосок ли это культа сакрального зверя? Интересно, что в библейском предании об Исаве и Иакове первородство и благословение принадлежат первоначально косматому («барак»!) Исаву. Их надо выкупить, накормив его ритуальной пищей…

«Ба/а/о/р/ы/и/с» (оно же — «Бао ань» — «Баян») было одним из династических болгарских (общеболгарских) языческих имен (вспомним все, что мы уже знаем о «языческой номинации»). Но главное значение этого имени, по-видимому, заключалось в том, что оно было сакральным, маркировало посвященность.

Как оно произносилось? На этот вопрос мы, наверное, никогда не ответим. Но сохранилось много вариантов его написанная. Вероятно, одним из них являлось «Булгар». Так именуют Аспаруха, основателя государства дунайских болгар, Михаил Сирийский, Лев Диакон, Иосиф Генезий. Мавро Орбини и поздние болгарские хронисты на Балканах вслед за ним называют первым болгарским правителем Бурича (Burisc) (Мавро Орбини. «Книга историография початия имене славы и расширения народа славянского». М., 1722). Вероятно, болгарский правитель всегда и был «баром» — посвященным, то есть, как это бывало фактически во всем мире, во всех первоначальных «системах власти», соединял в своей личности функции правителя и жреца (вспомним Олега, Ольгу, Кучку)…

К «Сказанию о зачатии царства Казанского» Ф. Т. Васильева (Казань, 1902) приложено «Родословие» правивших в Казани ханов (1224–1552). Среди собственно мусульманских имен сохранены и старые болгарские (общеболгарские) династические, и среди них: Беркай, Баракчин, Барту, Баян, Балынь, Барак, Балбарс, Биряк и т. д. (имена даются в русском написании).

Современные казанские имена — Барий, Барс, Барис, Болгар. У Недялки Ивановой и Пенки Радевой («От «а» до «я». Имената на българите». София, 1985) находим имена «Балас» и «Балам». У Н. П. Ковачева («Честотно-тълковен речник на личните имена у българите». София, 1987) — имена женские: «Бара» и «Бария».

Фасмер производит «Борис» от монгольского «богори» — «маленький», разделяя точку зрения Томашека и Паули. Он же приводит версию Томашека и Маретича, производящих «Борис» от «Борислав». Впрочем, С. Илчев («Речник на личните и фамилии имена у българите») полагает, что «Борислав» придумано писателем Иваном Вазовым (драма «Борислав», 1893). У Илчева мы находим и женские формы: Бориса, Бориска, Бара, Бария…

На примере рассмотрения истории Бориса и Глеба, сыновей князя Владимира Святославича (первое двадцатилетие XI века) мы все же попытаемся развить нашу версию, пользуясь как приемом разработанной нами системой так называемого «целостного рассмотрения истории болгар».

Основными первоисточниками сведений о Борисе и Глебе являются: древний русский летописный свод «Повесть временных лет», «Сказание о Борисе и Глебе», «Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им». «Сказание» и «Повесть» называют их матерью одну из многочисленных жен Владимира, «болгарыню». Созданная в период интенсивных контактов волжских и дунайских болгар, «Повесть» фактически не дифференцирует их (только «пунктирно», что называется, — по вероисповеданию), так что мы но можем определить, на какой «болгарыне» был женат Владимир, волжской или дунайской (если он вообще был женат на какой бы то ни было болгарке). Древнерусские источники подчеркивают разноплеменность жен Владимира. Трудно понять, является ли это отражением истинного положения вещей, или просто — определенным аналогом библейской «модели» — гарем «увлеченного» язычеством Соломона. Ведь многоженство демонстрируется как проявление Владимирова язычества. По-видимому, так никогда и невозможно будет установить, сколько раз и на ком женат был Владимир и сколько у него было детей. К «этническому» и «именному» списку жен Владимира, приводимому Татищевым, следует отнестись с осторожностью, поскольку подлинники, на которые опирается Татищев, нам неизвестны, они погибли во время пожара… Например, «греческой жене» Владимира Татищев дает имя Предлава; а на «чехине» Владимир, если исходить из хронологии его жизни, женился в Скандинавии… Но нас сейчас интересуют два имени из Татищевского списка. Это фигурирующие рядом: болгарка Милолика и «чехиня» Адиль. О «Милолике» мы уже упоминали, это типичное «искусственно сконструированное», характерное для русской литературы второй половины XVIII века «древнее славянское имя». Разумеется, это имя не зафиксировано ни в одном именнике реально существовавших и бытовавших славянских имен. Не встретим мы у чехов и ничего похожего на «Адиль». Зато «Адыл», «Итыл» — болгаро-хазарское название Волги, и до сих пор находим мы у балкарцев (кавказских болгар) имя Адиль (мужское), а у волжских (казанских) болгар — мужскую форму Адель и женские — Аделя, Аделе. Возможно, в некоем первоисточнике, которым воспользовался Татищев, «Адиль» относилось именно к болгарке, но Татищеву показалось «более соответствующим» чешке. Возможно, перед нами не собственно имя, а просто указание на происхождение этой женщины — «с реки Адыл». Но тогда она — волжская болгарка… Впрочем, зная вольное обращение Татищева с источниками, возможно предположить, что никакой «женщины с реки Адиль» не было вовсе, а речь шла просто о знатных заложниках, живших при дворе киевского князя, как это обычно практиковалось в средние века.

Подобными заложниками «с реки Адиль» могли быть Борис и Глеб. Ведь если бы они родились в Киеве, то, вероятно, известны были бы нам под характерными славянскими прозваниями, как другие сыновья Владимира… Но являлись ли они именно сыновьями Владимира? Версия о том, что они могли быть сыновьями его единственной законной, «венчанной» супруги, византийской принцессы Анны, никак, что называется, «не проходит»; возникает явное хронологическое несоответствие, то есть они были бы совсем маленькими мальчиками; и кроме того, неясно, почему они тогда получили такие странные имена, явно негреческого и неславянского (и, вероятно, и не скандинавского) происхождения. И слишком ясна была бы в этой версии идеологическая подоплека: доказать, что первые русские святые рождены матерью-христианкой и сами отчасти (уступка византийскому духовенству) византийского происхождения… Любопытно, что из всех сыновей Владимира именно Борис и Глеб выступают в качестве «братьев»; что называется, «в паре». Это невольно наводит на мысль о символической античной «парности» братьев и «названых братьев» — Кастор и Поллукс, Ахиллес и Патрокл… «Небесные близнецы» античного «пантеона созвездий»…

Смутны летописные известия о получении в 987–989 годах Борисом и Глебом уделов. Борис получил то ли Ростовское княжение, то ли Вышгород (под Киевом); Глеб — Муромское княжение. В «Сказании» Святополк упрекает Владимира за то, что тот постоянно держит Бориса при себе. В 1015 году Борис и Глеб были убиты своим братом Святополком (то ли одним из сыновей Владимира, то ли сыном Ярополка, воспитанным при дворе Владимира; Святополк мог попасть к Владимиру, как еще при жизни Ярополка, в качестве заложника; так и после победы Владимира над Ярополком; то есть и Святополк и Борис и Глеб не были Владимиру «настоящими сыновьями» и это могло влиять на их положение в иерархии «наследников»). После смерти Владимира между его наследниками начались династические распри. Причиной устранения Бориса и Глеба могло послужить, допустим, то, что они в борьбе за Киев могли рассчитывать на помощь и поддержку как волжских, так и дунайских болгар. О чем свидетельствует, например, предсмертный поход Бориса, который отправился «на печенегов», а их почему-то «не оказалось на месте», а Борис «стал на Альте» — довольно удобно, если он собирался к Дунаю или ждал подкрепления… В дунайской Болгарии в это время происходят конфликтные отношения царей из династии «сыновей Николы», Гавриила Радомира и Ивана Владислава, завершившиеся воцарением последнего. Иван Владислав завязывает сношения с печенегами и посылает к ним своего воеводу (одного из «водителей дружин»). Однако византийский император Василий II сумел не допустить «окончательного» союза болгар и печенегов… Василий II — родной брат Анны, единственной законной супруги Владимира… Что в этом контексте означает поход Бориса? Куда он шел? Может быть, именно к печенегам?.. Трудно ответить… Что стоит за скупыми сведениями?..

Христианские имена Бориса и Глеба — Роман и Давыд — упомянуты в «Сказании». Борис и Глеб, как мы убедимся чуть позднее, имена парные, Роман и Давыд — нет… Христианские, «крестильные» имена братьев фактически забыты. Были ли братья на самом деле крещены, или христианские имена им дали после смерти, когда понадобилось их канонизировать?..

«Повесть временных лет» свидетельствует о более или менее активных контактах Владимира о болгарами. Был ли он женат на болгарке, имел ли от нее сыновей, неизвестно. Но при нем находились два «бара», которые пользовались его милостями, он был к ним привязан. Однако вскоре после смерти Владимира чужаки были уничтожены. Почему «чужаки»? Но о «чуждости» Бориса и Глеба красноречиво свидетельствуют титульные прозвания остальных наследников Владимира: Вышеслав, Изяслав, Святополк, Мстислав, Ярослав, Всеволод. В этом «саду славянских корней» истинными чужаками выглядят «Борис и Глеб». Повесть временных лет рассказывает, в частности, о походе Владимира и уже известного нам Добрыни на болгар (вероятно, все же на волжских). В качестве союзников Владимира и Добрыню сопровождали «торки» — этническая группировка, выступающая в летописной традиции то в качестве союзников, то в качестве противников Рюриковичей… Увидев, что пленные болгарские воины обуты в кожаные сапоги, а не в обувь, плетенную из лыка («лапти»), Владимир поспешил заключить с болгарами мир, полагая, что, имея такое богатство (обувая воинов в сапоги) и соответственно силу, болгары не станут его данниками. Мир был заключен на длительное время, «пока камень не поплывет, а хмель не потонет», то есть так называемый «вечный мир». Не тогда ли Борис и Глеб попали к Владимиру в качестве знатных заложников?.. Из Повести временных лет также известно, что болгары-мусульмане предлагали Владимиру «свою веру» (то есть волжские болгары)…

В сущности, мы не можем точно определить, располагали ли Борис и Глеб уделами, или находились при Владимире. Во всяком случае они пользовались правами «сыновей», как и Святополк. (В сущности, по средневековому феодальному «праву» понятия «сын», «отец», «мать», «внук», «племянник» означают скорее некие социальные функции, нежели категории родства). Сообщения о княжении Бориса в Ростове — явно позднейшие приписки, сделанные после канонизации. Но сообщение в «Житии Константина Муромского» о том, что муромчане не пустили на княжение Глеба, А. А. Шахматов в «Разысканиях о древнейших русских летописных сводах» (СПб, 1908) не полагает позднейшей вставкой… Почему муромчане «не пустили» Глеба? «Житие Константина Муромского» видит причину в том, что Глеб был христианином, а муромчане — язычниками… Но не была ли причиной все же «чуждость» Глеба, то, что он все же лишь «косвенно» принадлежал к Рюриковичам?..

В «Сказании» Борис с ужасом встречает известие о смерти Владимира как весть и о своей неминуемой гибели… Фактически после смерти Владимира Борис и Глеб остаются одни, могут полагаться лишь друг на друга… Цитата для примера: «В древности юноши-заложники, дети подвластных князей, назывались внуками, племянниками…» (А. Вельтман. «Маги и мидийские каганы XIII столетия». М., 1860)… Во всяком случае, для Бориса в «Сказании» Владимир — отец-господин («…уви мне отче господине мои…»). Любопытно, что на современный русский язык это «отец господин» переведено как «отец и господин»…

А, собственно, когда были убиты братья? Борьба за киевский престол после смерти Владимира приходится примерно на 1015–1019 годы… Древнерусская традиция называет Бориса и Глеба младшими сыновьями, словно бы педалируя ассоциацию с библейской «моделью»: двенадцать сыновей патриарха Иакова, из них младшие — любимые — Иосиф и Вениамин…

Интересно, что по ибн-Фадлану, в 921 году при дворе Багдадского халифа ал-Муктадира находились два «бара»: Барыс — «гулом» — «отрок», то есть доверенное лицо, доверенный слуга; и Тегин (титульное имя, означающее младшего в иерархии наследования)… Барыс и Тегин проявляют именно «вероисповедническую активность» При них прибыл посол царя волжских болгар Алмуша; они способствовали тому, что халиф принял его и отправил на Волгу посольство (в составе которого и находился ибн-Фадлан). Барыс и Тегин также входили в это посольство… А спустя несколько десятилетий волжские болгары уже предлагали Владимиру принять ислам… Любопытно, что при принятии христианства дунайскими болгарами (примерно 865 год) активную роль также принимает на себя «бар» — Борис I. При крещении он получил имя Михаил. Вероятно, не только потому, что византийский император был его крестным, но и потому, что Михаил — имя архангела, полководца небесного воинства. Интересно, что в земле волжских болгар ибн-Фадлан видел северное сияние, которое ему объяснили, интерпретировали как битву небесных воинов, олицетворяющих силы добра и зла. Удивительно, как пропущено это важное свидетельство существования общеболгарского фольклора. Богомилам не нужно было заимствовать дуализм, он уже давно был у болгар, свой собственный… Преемниками принявшего ислам Алмуша были Микаил и Ахмед. «Микаил» — имя достаточно мало распространенное среди мусульман. Являлся ли болгарский Микаил также «баром»? Или его имя — следствие контактов волжских и дунайских болгар, контактов активных, несмотря на различие принятых вероисповеданий? Быть «баром» было первоначально важнее, нежели христианином или мусульманином?

«Можно предполагать, — пишет Ковалевский, — что это имя Барыс (речь идет о Барысе при багдадском халифе — Ф.Г.) тождественно с именем южно-болгарского царя Бориса, принявшего крещение около 864 года, от которого пошли соответствующие христианские имена у славян. Славянская форма имени Борис вполне закономерно происходила бы от Барыс. Однако в данном случае на берегах Волги это имя не могло быть уже славянским». Оно было, судя по всему, общеболгарским титульным прозванием. А на Руси Рюриковичей распространилось вследствие канонизации его носителя; всего вероятнее, волжского болгарина. А например, в сербский именник имя попало уже от болгар дунайских…

Что могло привлекать Владимира и Муктадира в «барах»? По сохранившимся довольно многочисленным свидетельствам, ал-Муктадир испытывал жадное любопытство в отношении всевозможных «диковинок». А уж кто-кто, а болгары могли показать интересные «диковинные чудеса». Владимир же был совсем «начинающим» христианином и попросту еще не избавился от чувства страха и почитания жрецов «чужих богов»; возможно, ему еще не доставало силы воли, чтобы окончательно признать языческих богов неистинными… Возможно, киевский Борис начал «творить чудеса» еще до того, как превратился в мощи, еще при жизни… Лиудпранд Кремонский (о нем нам еще придется говорить) сообщает в своем «Антаподосисе» о сыне царя дунайских болгар Симеона; этот юноша носил имя Б/а/о/ян (фонетический вариант имени Б/а/о/рис) и «умел превращаться в зверя»… Что это было? Пожалуй, на подобный вопрос отвечает одно из настенных (в стиле «граффити») изображений в древней болгарской столице Плиске-Преславе. Изображен человек с головою зверя (наподобие тигриной) и с бубном в руке. То есть речь может идти все о том же культе «священного зверя», причем в варианте наподобие шаманского камлания (сеанса гипнотического воздействия), описанного позднее, например Таном-Богоразом, наблюдавшим народности севера Российской империи. Здесь и зрительное воздействие — маска зверя, и звуковое воздействие — ритмические удары в бубен. И, вероятно, характерные движения — «танец»… Это первые десятилетия X века. Боян — внук Бориса-Михаила. Известны два старших брата Бояна — Михаил и Петр. Известно и христианское имя Бояна — Вениамин, маркирующее младшего представителя династической иерархии; возможно предположить, что само сочетание Боян-Вениамин указывает на юниоратную систему наследования, при которой младший наследует именно жреческие функции. Подобный юниорат хорошо нам знаком по… европейской сказочной традиции, когда младший брат (сестра) традиционно получает помощь/власть, олицетворенную в обличье «колдовского», тотемного животного — кота, коровы и даже… щуки; в более поздних вариантах (сказки о Золушке, например) животное уступает место антропоморфному «волшебнику»… Вероятно, именно болгарские «посвященные» («бары») считались сильными, владели разнообразными приемами камлания — гипнотического воздействия… Попруженко в своем исследовании о Бориловом «Синодике» (этот «Синодик», составленный при царе Бориле, в начале XIII века, представляет собой сочинение, направленное против богомильства, очень значимого в европейской истории болгарского еретического движения, оказавшего определенное влияние и на русские и в особенности на западноевропейские религиозные тенденции); так вот Попруженко в своем исследовании пишет о рукописи из собрания Григоровича, в которой говорится, что «Болгарская земля» — седалище ведьм и колдунов, особенно славящихся своим умением предсказывать будущее. Не это ли искусство «мантии» — гадания — привлекало в равной степени к «барам» и мусульманина ал-Муктадира и христианина Владимира?..

Брат Бориса Глеб и в «Сказании» и в Повести временных лет — как бы «на втором месте»… Фасмер производит имя «Глеб» от древнескандинавского «gudleifr» («отданный под защиту божества»). Он же приводит и русскую народную этимологию, основанную «на созвучии» — на общности звучания слов: «Глеб — хлеб». Брат Бориса в русской народно-религиозной традиции почитался как покровитель хлебных злаков. Илчев в своем словаре приводит имена дунайских болгар: Голуб, Голюб, Гълъб. Он полагает смысловое значение подобного имени пожелательным — «чтобы был как голубь». Но, учитывая все, что мы выяснили относительно «Бориса», можно рискнуть предположить иное значение этого имени — «победитель» (сравним турецкое «галип», «галиб»). Ведь древний общеболгарский язык относился к тюркским языкам… Дунайский болгарский голубь на поверку оказывается весьма странной птицей. В уже упоминавшемся нами словарике болгарских имен, составленном Н. Ивановой и П. Радеевой в период интенсификации «идеологических гонений» на «тюркские корни», читаем: «Мужское личное имя Гылыб приобрело популярность, потому что так прозвали известного Христо Данова Сариева, родившегося в 1835 году в городе Калофере. Он был тайным курьером революционного комитета. Прозван «Гылыб-воевода» за свой героический поступок: он ворвался, «как голубь», в султанский дворец и предъявил султану ультиматум повстанцев»… Очень героической птицей оказывается символ кротости — голубь! Но если попробовать написать: «его прозвали Победителем», «он Победителем ворвался»… Кажется, текст приобретет более естественное звучание… Итак, возможно предположить, что по крайней мере во второй половине XIX века имя употреблялось совершенно адекватно в смысловом отношении. То есть употреблявшие это имя знали его значение и едва ли полагали голубя такой уж воинственной птицей… Древнерусская форма «Глеб» могла оформиться под влиянием уже существовавшего «Улеб» По поводу половца, фигурирующего в Повести временных лет под именем «Глеб», Д. С. Лихачев замечает: «Здесь интересно то, что какой-то знатный половец носит русское имя «Глеб». В своих комментариях к Повести временных лет Лихачев полагает подобное имя половца следствием русского влияния. Но возможно предположить и то, что нет ничего удивительного в подобном имени «знатного половца» — «Победитель», равно как и в том, что в Повести это имя писалось уже на русский лад. Ведь имена «Борис» и «Глеб», сделавшись именами русских святых, закрепились на Руси. Лица, находившиеся при Владимире, были всего лишь первыми носителями этих имен. Но сохранение ими болгарских династических, маркирующих «посвященность» имен говорит о многом. Например, о том, что они должны были восприниматься (или во всяком случае сами себя мыслили) в качестве некоей «пары». Их имена легко складываются в единую конструкцию: Барис-Галиб — священный зверь — победитель… Вспомним еще раз Олега, Ольгу, дунайского болгарского Бориса-Михаила, Владимира Святославича и его мать, пророчицу Малушу… Для того, чтобы так или иначе распоряжаться «вероисповедническим процессом», в частности, «принимать новую веру», надо было изначально принадлежать к «жреческому сословию»… Судя по именам, Борис и Глеб и принадлежали «к жреческому сословию». И, как мы уже сказали, могли сделаться популярны в качестве «творителей чудес» еще при жизни…

Однако закончить историю Бориса и Глеба на подобном утверждении, значит, еще многого не сказать. Потому что далее следует вопрос: как произошло их убийство?.. А вот возможный ответ на этот вопрос непосредственно затрагивает непростую и даже и болезненную проблему использования сведений, содержащихся в зарубежных источниках… Ведь история Рюриковичей — давняя история, сведения о них зачастую противоречат одно другому даже и в нашем основном источнике, в русской летописной традиции… Было бы наивно и в принципе неверно утверждать, будто именно древнерусские, или именно современные им западноевропейские источники «говорят правду». Вероятно, эпизоды, подобные истории Бориса и Глеба, должны в интерпретации историка принципиально представлять собой не категорическое утверждение одной какой-либо «истины», но именно обзор и сопоставление имеющихся версий… Каноническая версия о убиении Бориса и Глеба Святополком нам хорошо известна. Однако в 1833 году была опубликована одна из исландских саг — «Прядь об Эймунде Хрингссоне». Уже в следующем году это произведение под именем «Эймундовой саги» появилось на русском языке. Перевод был выполнен О. И. Сенковским, историком и филологом, также издававшим популярный журнал «Библиотека для чтения», Сенковский выступал и как прозаик, под псевдонимом «барон Брамбеус»… Публикация «Эймундовой саги» вызвала конфликт, Сенковского упрекали в том, что он пытается подорвать авторитет Повести временных лет, лежащей в основе русской истории. Впрочем, на стороне Сенковского, доверявшего скандинавскому источнику, выступил, например, М. П. Погодин… И до сих пор «Сага об Эймунде» остается объектом дискуссионных суждений…

Но каковы же сведения, содержащиеся в этом источнике?

Прежде всего, в саге содержатся сведения о своего рода «втором норманнском ренессансе», когда для борьбы с братьями после смерти отца Ярослав Владимирович использовал наемные дружины норманнов. Этот факт подтверждается и другими источниками, и связан и с женитьбой Ярослава на Ингигерд и с пребыванием в Киеве Олава Норвежского (сага даже утверждает, что Олав и Ингигерд, в русском крещении Ирина, едва ли не правили вместо Ярослава, то есть как бы с его согласия)… Эймунд и Рагнар были предводителями наемных варяжских дружин. Идентифицировать персонажей саги с персонажами Повести временных лет не составляет труда. Вальдамар — это Владимир Святославич, Виссавальд — Вышеслав, Ярислейф — Ярослав, Вартилаф — Брячислав, внук Владимира… Сомнение вызывают два лица — Бурислейф и Бурицлав. Впрочем, сага их различает. Бурицлав — это хорошо известный скандинавам польский правитель Болеслав Храбрый, тесть Святополка и союзник. А Бурислейф — известный нам Борис. Любопытно, что «Эймундова сага» — единственный источник, где Борис носит имя, похожее на «Борислав». Впрочем, вполне логично, что создатели саги «добавили» к имени «Борис» титульное княжеское «слав». Не исключено, что и сам Борис так называл себя, на славянский, княжеский лад, подчеркивая тем самым свои претензии… Ни Святополк, ни Глеб в саге не упоминаются; говорится о борьбе Ярослава и Бориса за Киев. Причем, Борис оказывается тесно связанным с «Туркландией» — тюркоязычными народностями; он ведет на Киев, где находится Ярослав со своими норманнами, тюркоязычную «рать». Ярославу удается одолеть Бориса хитростью, подослав Эймунда и Рагнара, которые тайно пробираются в шатер Бориса и убивают его… Кто же убийца Глеба? Где находится Святополк? На эти вопросы сага не дает ответа…

Впрочем, существует еще одна причина, вследствие которой может быть понятна ненависть православной церкви именно к Святополку и объявление именно его убийцей Бориса и Глеба. Кстати, язычником Святополк быть не мог, тогда король-христианин Болеслав не отдал бы за него дочь. Но какого же рода христианином был Святополк? Кое-что проясняет «Хроника» Титмара Мерзебургского, в которой говорится о заточении Владимиром Святополка вместе с его женой и ее духовником… Прибавим сюда то обстоятельство, что Владимир получил христианство из Константинополя, Болеслав же был христианином «на римский манер»… Можно сказать, что Византия дважды выиграла в борьбе с Римом: первый раз — христианизировав «по константинопольскому подобию» дунайских болгар; и второй раз — то же самое проделав с Киевской Русью… Однако надо сказать, что в плане внешней политики это мало помогло Константинополю…

Итак, на примере истории Бориса и Глеба, мы можем понять прежде всего, как трудно «изучать и писать историю»; какая это непростая работа: сформулировать, составить, сопоставляя данные источников, ту или иную версию. И следует примириться с тем, что возможно существование нескольких версий одного и того же события. Но и это еще не все. Обратим внимание на то, что добродетели Бориса и Глеба и их убиение описаны в «Сказании» по определенному канону; в данном случае, по византийскому житийному канону. По определенному канону описано и убийство Бориса в Эймундовой саге; но здесь задействованы модели построения фольклорные, модели сказки, легенды… Дело в том, что любой текст имеет свою структуру, состоит из определенных «канонических моментов». Собственно информация в любом тексте подается посредством использования определенных моделей построения текста. Это совсем не означает, что тексты лгут; нет, просто надо уметь прочитать текст; надо уметь учитывать, в какое время жил создатель текста, какого был вероисповедания, каковы были его политические убеждения, у кого на службе он находился или мог находиться… Например, ясно, что Повесть временных лет ориентирована на византийские письменные традиции. Женитьба Владимира Мономаха на дочери англосаксонского правителя показывает его «англосаксонские связи», объясняющие, в свою очередь, использование «англосаксонской модели» в «Поучении». Трудно понять «Войну и мир», не разобравшись в том, как использует Толстой «модели», задействованные в «Пармской обители» Стендаля или в «Юлии или новой Элоизе» Руссо. И невозможно ориентироваться в литературной жизни Европы XX века, не понимая мощного влияния именно русских «литературных моделей»… Итак, будем учиться уважать текст; будем учиться видеть в создателе текста, даже если мы не знаем его, все равно будем учиться видеть в нем сложную личность, имеющую свои убеждения, свою ориентацию на определенные образцы…

И, конечно, очень-очень важно понять, что вовсе не непременно мы получим ответы на все интересующие нас вопросы; даже если будем работать много и плодотворно… Зачастую важным достижением является уже сама возможность сформулировать, задать вопрос; «поставить вопрос, что называется…»

Что же касается Бориса и Глеба, то, конечно, не стоит забывать о том, какое место занимают они в русской культуре; они — русские святые, этого у них не отнимешь, несмотря на все версии, их происхождения и жизни и смерти…

И вот теперь-то, кажется, самое время перейти еще к одной тайне Руси Рюриковичей, к таинственному тексту, который мы знаем под условным названием: «Слово о полку Игореве»…

Но прежде поговорим об образованности как таковой, образованности аристократов, в частности; и, разумеется, об образованности Рюриковичей… Все мы (я имею в виду читателей этой книги и себя) воспитаны, пожалуй, в буржуазно-интеллигентских традициях. Пожалуй, четко укоренены в нашем сознании представления о престижности учения, образованности, о том, что «надо учиться», «надо получить образование»… Согласно этим представлениям, отсутствие «условий», отсутствие «средств» (денег, попросту говоря) может помешать «получить образование»… Понятие «образованности» мы включаем как один из «составных компонентов» в наше понятие об «аристократизме»… Согласно очень народным представлениям, «барин» может целыми днями ничего не делать, утопать в пуховиках и гонять чаи с сахарной головой вприкуску. Согласно нашим, в сущности, буржуазно-интеллигентским представлениям, тот же полумифический «барин» счастлив тем, что «может нанять» своим детям любых учителей и гувернанток и гувернеров, и таким образом «дать им самое лучшее образование»…

Но… обратимся к более позднему времени… Что сделали, например, Жюльен Сорель и Растиньяк, до безумия жаждавшие «сделаться своими» в самых «сливках» аристократического общества? Может быть, уселись за книги и принялись учиться, учиться, учиться? Нет, как ни странно (то есть совсем и не странно), вовсе забросили учение. Да постойте, мы ведь, кажется, знаем, что аристократу учиться — «непрестижно». Ну да, у Грибоедова — с насмешкой — «он химик, он ботаник… князь Федор, мой племянник…» И правда, зачем князю быть «химиком»?.. Ему вообще не нужно учиться, ему даже литератором, поэтом быть стыдно… Вот и аристократ Чарский, герой пушкинских «Египетских ночей» едва ли не ужасается тому обстоятельству, что безродный итальянец-импровизатор — в сущности, коллега, «собрат по перу», и чей, его, его собрат, его, русского аристократа!.. «Нынче все учатся…» — констатирует о барских детях крепостная нянька Авдотьюшка в повести С. Н. Терпигорева «Марфинькино счастье». «Нынче» — это именно в конце первой половины XIX века, в начале либеральных реформ Александра II… А «прежде», стало быть, не было так уж «обязательно» и «престижно» учиться?.. Да, вероятно; потому и пожилой помещик в романе И. Кущевского «Николай Негорев» удивляется, почему его сын предпочитает военной карьере обучение в университете; но это все то же время Александровских реформ, резко встряхнувших общество, резко и словно бы внезапно поднявших престиж образованности, поставивших образованность едва ли не выше «благородного происхождения»… Но, может быть, и «нынче» учатся «не все»?.. Да, так оно и есть… В своих «Записках фрейлины», оконченных в 1899 году (нам еще придется к этим «Запискам» обращаться), А. А. Толстая, наблюдавшая, даже можно сказать, вырастившая не одно поколение Романовых, задается вопросом: «Почему все они или почти все ненавидят свои классные комнаты?». (Речь идет о великих князьях). И сама же отвечает: «Да потому что они видят в гимнастике ума невыносимое ярмо, давящее на них, тогда как они отнюдь не убеждены в его необходимости и стараются не утруждать себя понапрасну». Прислушаемся к словам этой явно умной женщины. Скорее невольно, нежели сознательно она в своих рассуждениях рисует некий архетипический образ аристократа, знатного человека. (Кстати, сама она вынуждена была «учиться и работать», служить при дворе, отец ее был беден, за ней не было приданого и она осталась незамужней)… Итак, послушаем Александру Андреевну: «В России Великие князья играют исключительно важную роль, как нигде в мире. Появление любого члена Царской семьи, особенно в провинции, вызывает в народе всплеск радости и энтузиазма, отражающий его любовь к своему Государю…» Стал о быть, в обществе, где сохранились элементы архаической структурированности, престиж аристократии, «знати» исключительно высок. Один только их вид уже «вызывает всплеск энтузиазма»… И это естественно. Ведь не случайно «профессия» правителя соединялась с «профессией» жреца; власть, «знатное происхождение» — от Бога… Тут опять и Олег и Ольга вспоминаются, и прочие… А вчитаемся в произведения Льва Николаевича, гениального племянника Александры Андреевны… Вот ему-то все довелось испытать: и общение неприятное с какими-то «образованными» разночинцами, и приучение себя, аристократа, к «упорному труду»… Так вот, мы замечаем, что в произведениях Льва Николаевича «люди из народа» (крестьяне, слуги) испытывают «всплеск радости и энтузиазма», когда их баре, «господа», много едят и пьют, бросают деньги на ветер, шумно веселятся… И даже и некоторое презрение испытывает «народ» ко всевозможным «князьям-ботаникам», этаким маргиналам… «Андрей Николаич», потративший кучу денег на обновление своего гардероба и устраивающий шумные пиры, вполне достоин уважения и «всплеска радости и энтузиазма» своего камердинера. Но тот же «Андрей Николаич», усевшийся на жесткую университетскую скамью рядышком с каким-то бывшим семинаристом или сыном аптекаря-немца, достоин только сожаления и презрения. И будьте покойны, это сожаление и презрение испытали на собственной шкуре и Андрей Сергеевич Кайсаров, и Андрей Иванович Тургенев, и Александр Сергеевич Пушкин, и Лев Николаевич Толстой…

Так что же, народ глуп, народ неразвит, что называется, у народа та самая «рабская психология»?.. О нет! Психология вовсе не «рабская», она просто очень архаическая; и с точки зрения архаически устроенного общества это очень даже и «правильная» психология… Да, в сущности, в «низах» русского общества длительное время сохранялась совершенно верная оценка «функциональной роли» аристократа. В его, аристократические, «обязанности» именно входит своеобразная «презентация» уровня богатства, то есть «хорошей устроенности» данного общества; презентируемое, «выставляемое напоказ» богатство знати является показателем того, что данное общество сильно, жизнеспособно… Вспомним, как описывает тот же ибн-Фадлан «царя русов», сидящего «у всех на виду» на помосте, украшенном драгоценностями… В более позднее время; даже в наши дни; например, в Англии, наличие аристократии как бы презентирует престижную «давность» данного государственного образования, общественного сложения… Но даже при самом плавном развитии общественных институтов и сословной унификации аристократия в определенный момент начинает ощущать некую свою «ненужность». Вспомним, как педалирует это ощущение, например, Чехов в «Вишневом саде». В Российской империи конца XIX века ситуация складывалась более чем трагическая. Привилегированное положение аристократии в системе общественного устройства сохранялось и вызывало естественное раздражение, особенно в среде молодой буржуазии и складывающейся прослойки внесословных интеллектуалов. Оформиться в декоративный ретроинститут, презентирующий престижную «давность», российская аристократия так и не успела; конец ее, как известно, был трагический… И действительно, ведь существует некая закономерность общественного развития, в процессе которого сама функция «знати» как некоего «показателя» общественного «богатства», начинает оцениваться негативно; то есть общественному осуждению подвергаются дворцы, пиры и т. д. В наши дни принято даже подчеркивать (Испания, Норвегия, Швеция) скромность монархов в быту и их образованность… Но об аристократической образованности мы еще поговорим. А пока остановимся на одной очень важной функции «знати» — это военное дело. В сущности, аристократия оформляется в дружинной корпорации, возглавляемой правителем-полководцем. Именно в дружинной корпорации оформляется некая замкнутая «верхушка» — далекий прообраз «сливок общества»… Любопытно, что эта тенденция к формированию «сливок» — замкнутой «верхушечной прослойки» — будет скалькирована в средние века в ремесленных корпоративных объединениях, а в новое время — в среде так называемой «интеллектуальной элиты»… Дружинная корпорация играет важнейшую роль в общественном устройстве; ведь института «регулярной армии» еще не существует; еще не существует понятия о военной службе как о «непременной государственной повинности, обязанности». Дружинная корпорация — неотъемлемый компонент института власти как такового; дружинная корпорация упорядочивает общественные отношения, прекращает хаотические «первобытнообщинные» конфликты… Быть храбрым и победительным воином — такая же значимая функция «знати», как и презентация «общественного богатства». Летописная традиция ценит Рюриковичей не как тактиков и стратегов, умеющих, что называется, «организовать битву»; но ценит именно проявления личной храбрости; и это вполне естественно, поскольку военные действия еще представляют собой по сути некий «конгломерат отдельных поединков»… Аристократа могут осудить за недостаточный «показ» своего «богатства» (за «скупость»); но осудят и за трусость, за невоинственность. Наоборот, храбрость и воинственность расцениваются еще с далеких времен дружинных корпораций как самые аристократические свойства… Эти свойства вызывают восхищение даже в том случае, если не служат к победе, не принесут в итоге «богатой добычи», бессмысленны и неверны с точки зрения тактики и стратегии. Важна сама аристократическая презентация этих свойств. Поэтому восхищения удостаиваются не только богатые пиры Владимира Красное Солнышко, но и совершенно «непрактичные» действия Андрея Боголюбского, который один кидается в гущу противника и едва вырывается, раненный. Единственный смысл этого поступка — «презентирующий», потому он и удостаивается «всплеска радости и энтузиазма»; дружинники восхищаются князем: «зане мужьскы створи, паче бывших всих ту.» Эту аристократичность, любопытно, что понимают и сегодня. Определенный «всплеск радости и энтузиазма» вызвал в английском обществе героизм, проявленный в Фолклендской войне герцогом Йоркским, вторым сыном королевы Елизаветы; действия его могли расцениваться как «презентирующие»… В сущности, любое проявление «воинского героизма» как бы аристократизирует, «облагораживает»; подобное восприятие сохранилось и до сих пор. Титулы — от древности до наших дней — «добываются на полях сражений»… Воинственность и храбрость как проявление «аристократического благородства» восприняли от Рюриковичей и их «преемники» Романовы… Снова послушаем двоюродную тетушку Льва Николаевича: «Среди Великих князей, которых мне доводилось знать, почти все были наделены исключительными характерами. Рожденные на троне или рядом с ним, они получили в наследство врожденное чувство благородства, и, когда это было нужно, они бросались в огонь, как простые солдаты, — но часто ли они одерживали победы над своими страстями и своими фантазиями? Отдавали они себе когда-нибудь отчет, что пуля, которая могла их убить, была менее опасна, чем влияние одного их падения на общество, которое у нас полностью копирует образ жизни с членов Царской семьи?..»

И далее: «Боязнь скуки преследует кошмаром наших Великих князей, и эта боязнь идет за ними из детства в юность и к зрелому возрасту становится обычной подругой их жизни…

Словом, нельзя упрекнуть кого-либо персонально за сложившийся порядок вещей. Такова судьба великих мира сего, они ведут совершенно ненормальнее существование, и нужно быть гением или ангелом, чтобы суметь противостоять ему».

Как точно выражена в этих простых фразах, написанных в самом конце XIX столетия, суть кризиса аристократии в Европе Нового времени и в особенности в Российской империи… Конечно, Андрею Боголюбскому было куда легче; он по крайней мере знал, что «бросаться в огонь» — его непосредственная обязанность; никто не предъявлял к нему буржуазного требования обуздывать «свои страсти и свои фантазии»; общество, в котором он занимал доминантное положение, было структурировано достаточно строго, и никто не посмел бы «копировать образ жизни» с князя Андрея Юрьевича; и наконец, ему, конечно же, была неведома «боязнь скуки»; он вел «нормальное» и очень активное существование в качестве война-полководца, ведущего постоянные войны и лично в них участвующего, и в качестве предводителя дружинных пиров; еще не существовало сложного управленческого аппарата, когда в условиях монархии, уже и непонятно, кто правит, кто управляет: «аппарат» управляет государем или все-таки государь — аппаратом?.. Нет, Андрею Юрьевичу было хорошо…

Однако, из всего вышесказанного, кажется, уже очень ясно, что именно образованность, умение читать, писать, «многие знания» вовсе не являются традиционными добродетелями и похвальными свойствами аристократии… Даже в XIX веке, в период расцвета в России «дворянской культуры», мы наблюдаем интересную закономерность: «в свете» ценят не «по способностям», а по степени знатности происхождения; дворяне-литераторы — представители, как правило, менее знатных родов (кто знает, какую роль сыграло в «уходе» Пушкина «в литературу» то, что ему частенько указывали на его происхождение от «купленного арапа»); дворян-художников и дворян-музыкантов фактически нет (во второй половине XIX века появятся дворяне-композиторы, но не музыканты-исполнители)… Жившая в 70-х годах XIX века во Франции Мария Башкирцева переживает настоящую драму: девушка хочет получить «систематическое образование», начинает серьезно учиться живописи; в семье, в «кругу», ее полагают «белой вороной», а занявшись серьезно живописью, русская аристократка оказывается вынужденно в «космополитическом», «внесословном» кругу художников… К двадцатому уже веку ситуация складывается своеобразная и трагическая. «Верхушка», «сливки» общества совершенно отдалены от интеллектуальных исканий даже в тех случаях, когда пытаются заниматься интеллектуальной, творческой деятельностью (трудно поверить, что стихи К.Р., Великого князя Константина Константиновича Романова, современны творчеству Блока и Андрея Белого). Такое же ощущение полнейшей удаленности от современного живого литературного процесса, помню, возникло у меня при чтении стихов Николая Зубова (тоже, кстати, Рюриковича), молодого послереволюционого эмигранта, умершего в Болгарии; воспитывался он до эмиграции в известном Пажеском корпусе и был в самом буквальном смысле этого слова изолирован от «жизни действительной», самым «крамольным» поэтом представлялся ему прочитанный тайком Лермонтов…

В силу многих причин, в России Романовых фактическая нивелировка сословий проходила замедленными темпами. Также в силу причин, о которых мы еще скажем, этот процесс сословной нивелировки калькировался с аналогичного процесса в государствах Западной Европы. При этом такой «продукт» сословной нивелировки как желательное для всех сословий систематическое образование прививался в России достаточно медленно… Фактически «русская дворянская культура» начинает свое постепенное развитие с известных указов Анны Иоанновны и Петра III; указ Анны Иоанновны ограничивал для дворян военную службу двадцатью пятью годами и позволял записывать мальчиков в военную службу; то есть маленький дворянин рос, а служба шла сама собой, своим чередом шло производство в чины, и когда мальчик дорастал до «настоящего» возраста, какой-то период многолетней службы оказывался уже «автоматически» пройденным; это было важно, поскольку уже давало важнейшее условие развития культуры: свободное время, время для этих самых занятий «культурой». Еще более важен в этом смысле был указ Петра III, тот самый, «о вольности дворянства», позволявший дворянам выходить по желанию в отставку, фактически освобождавший их от обязательной государственной службы. Однако решающим «двигателем» в развитии дворянской культуры явились два фактора: либеральные реформы Александра I, пошатнувшие для дворянства престижность традиционной военной службы, и антинаполеоновские войны, открывшие русскому дворянству западноевропейскую культуру… Однако «высшее», университетское образование по-прежнему не считается обязательным… По-прежнему дворянская образованность заключалась в домашнем обучении, когда учитель-иностранец обучал разговорному французскому (позднее французский заменился английским); грамотно писать как по-французски, так и по-русски многие так и не научались; в систему домашнего образования входило также обучение игре на фортепиано, но ни в коем случае не для «исполнительства» профессионального. Далее следовало в лучшем случае трех-пяти-летнее пребывание в закрытом учебном заведении: кадетском корпусе, пансионе гимназическом; после чего юноша обычно поступал все на ту же военную службу, а девушка выходила замуж или оставалась в семье родителей. В огромном государстве было несколько закрытых привилегированных учебных заведений типа Пажеского корпуса, Смольного института, Царскосельского лицея, рассчитанных на очень ограниченный контингент… А с шестидесятых годов XIX века грянула «эпоха великих реформ» Александра II. Несмотря на все преграды, выражавшиеся в достаточно архаическом государственном устройстве и социально привилегированном положении аристократии, рванулись вперед развитие буржуазии, нивелировка сословий, становление внесословного интеллектуализма… «Золотой век» русской дворянской культуры фактически завершился… Недолго же он продлился…

Итак, в свете вышесказанного, можно говорить о том, что образованность как таковая (в частности, вообще умение читать, писать) не являлась (и даже и не является) престижной и похвальной для аристократов. Таким образом, в сущности, вопрос об образованности Рюриковичей снимается вовсе. Однако, поскольку пресловутая средневековая образованность, «любовь к чтению», постоянно муссируются историками, особенно авторами популярных книг, нам все же придется заняться этим вопросом; тем более, что он имеет непосредственное отношение к таинственному «Слову»…

Как же обстоят дела с образованием в современной домонгольским Рюриковичам Европе?

Латиница уже заявила себя как наиболее универсальный для создания и развития «массовой» культуры, «мирской», «светской» культуры алфавит. Но, сразу подчеркнем, Русь Рюриковичей не контактирует именно с теми европейскими регионами, где уже начал формироваться на основе интенсивного развития «светской» письменной культуры будущий «западноевропейский» менталитет; то самое будущее «общекультурное пространство», которое впоследствии (очень скоро) не даст интегрироваться в него азиатским мигрантам («выходцам из ада» — «тартарам»). В этом «общекультурном пространстве» не будет «свободных» от влияния мирской письменной культуры «провалов», заполненных культурой устной, языческой, толерантной по-язычески и потому сравнительно легко приемлющей, интегрирующей мигрантов; но пока сложение «монголизированной» Руси и «османизированного» Балканского полуострова — еще впереди. Пока мы лишь подчеркнем, что Русь Рюриковичей не контактирует с наиболее значимыми для развития будущего «общеевропейского культурного менталитета» регионами, то есть с итальянскими северными городами-коммунами и с югом Франции, с Провансом… В чем причины отсутствия подобных контактов? Здесь, вероятно, действует не только фактор географической удаленности, но и то, что «на страже» невозникновения подобных контактов бдительно стоит Византия с ее политиками и духовенством. Византия всячески стремится удержать в сфере своего влияния славяноязычные территории. В ход идет даже любопытный филологический казус: разработка особого алфавита на основе греческой алфавитной системы и попытка как бы наложить на славянские языки некую «сетку» грамматики средневекового греческого литературного языка. В полной мере эта «операция» удалась лишь на Руси Рюриковичей. Византии удалось изолировать Русь Рюриковичей от «латинских влияний» не только посредством внедрения «константинопольского христианства», но и посредством особого, «изолятного» алфавита, о чем мы еще будем говорить…

В отношении образованности сама Византия, сумевшая навязать себя Рюриковичам в качестве «образца», в качестве некой «модели культурного развития», представляет собой явно кризисный регион. Античные традиции «всеобщей мирской грамотности» постепенно затухали на Балканском полуострове, «передвигаясь» на юг Европы и далее в Европу. «Императорский интеллектуал» наподобие Анны Комнины, делался фигурой все более нехарактерной. Затухали традиции «светской литературы». Чтение и письмо все более сосредотачивались в руках духовенства, уходили в монастыри; «прикладная чиновническая грамотность» оставалась уделом сравнительно небольшой прослойки…

В «доступных» для Рюриковичей европейских регионах, на «собственно Западе и севере Европы», письменная культура — еще в начале своего развития; «скальдическая», «пиршественная» поэзия устного бытования еще только начинает вытесняться сочинениями «ученых хронистов» (но именно благодаря их «ученым записям», уцелеют многие проявления «народной» устной традиции). Многие сочинения еще пишутся на латыни, многие европейские языки еще не обрели «своего письма» на латинице… Но благодаря большей светскости, «обмирщенности» даже этих начальных письменных форм, до нас дошли достаточно значительные фрагменты устных европейских эпосов… На Руси Рюриковичей картина складывалась совершенно иная. Византийское духовенство и воспитанное им собственно русское духовенство относилось к «мирским» устным жанрам крайне нетерпимо, что, впрочем, вполне логично: ведь это были не просто «песни и сказки», но «проводники» ненавистной языческой идеологии… На Русь Рюриковичей попало именно «константинопольское», так называемое греко-восточное христианство, по своей «идеологической наполненности» близкое воззрениям позднеантичных иудейских сект; то есть ко всем проявлениям «мирской», «тварной» жизни относившееся нетерпимо и с презрением (отсюда и негативное отношение к женщине, к «мирской любви», разумеется, мало способствующее развитию «светской литературы»)… Поэтому мы не имеем ранних записей образцов древнерусского фольклора. Фактически возможно говорить об элементах фольклора лишь в сочинениях XVII–XVIII веков… Но работа русских фольклористов второй половины XIX уже века выявляет любопытную картину интенсивного влияния на русские фольклорные жанры гонимых и «полуподпольных» в самой Византии таких жанров «светской литературы», как «народный роман», в основе которого — традиции позднеантичной греческой и латинской прозы. Например, в известном собрании сказок, собранных и обработанных Афанасьевым, элементы собственно славянского фольклора вытеснены и потеснены многочисленными элементами «народной подпольной византийской литературы». Например, можно заметить элементы «Повести об Исминии и Исмине», «Повести о Дросилле и Харикле», хотя ранние переводы этих произведений на древнерусский язык неизвестны, да и греческих оригиналов мало сохранилось. Сильно ощущается влияние зафиксированного в средневековом переводе «романа» (имеются разные его греческие варианты) о богатыре Василисе Дигенисе Акрите — «Девгениево деяние»… Из собственно славянских фольклорных персонажей, пожалуй, действует в русских сказках одна лишь Баба Яга. Все персонажи сказок носят греческие имена. Интересно, например, что греческое «красавица-царица» — ομορφοβασιλισσα («оморфовасилиса») превратилось в записанных поздних текстах русских сказок в известную Василису Прекрасную… Конечно, это все давнее, еще от Руси Рюриковичей идущее… Но как же сильно должна была быть проникнута Русь Рюриковичей «греческими элементами», если в русских сказках удержалось даже то, что и в самой Византии подвергалось гонениям… Трагическая «византийская нота» русской истории… От византийцев — религия, вера, и трагическая мечта о воплощении «нового Рима», и трагическая же обреченность воплощать этот желанный, чаемый «новый Рим» в форме «азиатской империи»…

Но… вернемся к нашим проблемам образования. Итак, мы видим, что Русь Рюриковичей — не в самом лучшем положении. С одной стороны — византийская опека, с другой — северная Европа, сама еще только начавшая свое «письменное развитие»… И, надо сразу отметить, что в этих, «доступных» Рюриковичам регионах чтение и письмо фактически целиком и полностью в руках духовенства. Если в Византии имеется прослойка «светских» чиновников государственных, то, например, на Скандинавском полуострове подобной прослойки нет. Впрочем, северное духовенство — более «обмирщенное», но все же это — духовенство. Например, зачинатели датской, еще латиноязычной письменной традиции в XIII веке: епископ Абсалон, Андерс Сунессен; автор известных нам как первоисточник шекспировского «Гамлета» «Деяний датчан» («Gesta Danorum») Саксон Длинный по прозванию Грамматик, королевский исповедник, — все это духовные лица… Сами представители феодальной знати — конунги, князья, короли, графы — еще не пишут и не читают. Да и, учитывая все, о чем мы сказали выше, зачем им… И, кажется, нет никаких оснований предполагать, будто Рюриковичи составляли приятное исключение… Нет, совершенно ясно, что и на Руси Рюриковичей чтение и письмо сосредоточены были в руках духовенства, причем это было духовенство византийской ориентации. В сущности, мы имеем два произведения, ориентированных несколько иначе. Это уже известное нам «Поучение» Владимира Мономаха и «Повесть об убиении Андрея Боголюбского», ориентированную скорее на традиционные приемы саг, но более свободную в изложении; фактически это первое произведение русской «светской» письменности; трудно предположить, чтобы автор не был духовным лицом, но излагал он живо и в достаточной степени свободно. Пользуясь его ярким описанием убийства, построил эпизод гибели князя одаренный Г. Блок (двоюродный брат поэта) в своей исторической повести «Московляне». Но надо признать, что картина, нарисованная древнерусским анонимом, ярче, живее изображения, созданного писателем нового времени…

Следует предположить, что первыми начали писать на Руси Рюриковичей греки из Византии, то есть они писали на неродном языке, пользуясь специально изученным алфавитом… У нас нет никаких оснований предполагать, что кириллицу принесли на Русь болгары. Нет, разумеется, этот свой «особливый славянский алфавит» принесли византийцы, греки. Болгары вообще не увлекались писанием и даже не вели более или менее постоянного летописания. Сохранилось крайне мало письменных памятников средневековой культуры дунайских болгар; впрочем, мы о них еще скажем… В крайне скудной средневековой болгарской письменной традиции выделяются интересные по языку и стилю произведения, поздние списки которых найдены были архивистом и историком К. Ф. Калайдовичем и опубликованы в 1824 году. Найдены они были, впрочем, не в Болгарии, а в Москве, однако и сегодня считаются памятниками так называемого «Золотого века» болгарской письменности. Этим «Золотым веком» полагают время правления царя Симеона (того самого, у которого сын умел «превращаться в зверя»), то есть с 893 по 927 год. Разумеется, ни один список X века пока не найден и нет никаких объективных доказательств того, что открытые Калайдовичем произведения были действительно созданы в Болгарии и именно в X веке. Хотя тот же Лиудпранд Кремонский отмечает присутствие образованных лиц духовного сословия (византийцев, естественно) при дворе Симеона… Но мы сейчас не будем обсуждать эти проблемы, а обратимся вот к чему: среди открытых Калайдовичем сочинений выделялось своим своеобразием сочинение некоего «черноризца Храбра», содержащее похвальное слово кириллице. Это сочинение содержит упоминание о том, что славяне в «докириллический» период писали «чертами и резами»… Это упоминание послужило фундаментальной основой для версий о «языческой славянской письменности». Ничего нет удивительного в том, что имелись у скандинавов и славян «руны», то есть развитая в той или иной степени руническая, «знаковая» письменность. В какой степени она была развита на славяноязычных территориях, мы знать не можем, не дошли до нас славянские руны. Да и много ли, пользуясь такими знаками напишешь, вернее, много ли вырежешь на камне и дереве? «Войну и мир» и «Повесть об убиении Андрея Боголюбского» — уж точно, что нет… Однако пресловутая «докириллическая письменность» — очень удобный повод для мощной пальбы и свиста (ага, помните, мы в самом начале говорили…), и потому — снова привожу цитаты из моей работы «Болгары и мир»:

«…попытаюсь рассматривать версии о славянской письменности в более или менее хронологической последовательности. Итак, первое: вопрос о «докирилломефодиевой» письменности. Этот вопрос тесно связан с вопросом о глаголице, который, по сути, сводится к следующему: является ли глаголица более древним алфавитом, нежели кириллица, и не происходит ли глаголица непосредственно от неких таинственных «славянских письмен». Прежде всего выслушаем трезвый и скептический «научный» голос (И. Лось, 1893 г.): «Что касается свидетельств историков, то они слишком неопределенны, чтобы из них делать какие-то выводы. «Черты и резы» Храбра, «вещие знаки» Массуди могут не иметь ничего общего с алфавитом; «nomina insculpta» у Титмара могут обозначать какие-нибудь символические знаки, а подписи славян, упоминаемые Багрянородным, могли походить на теперешние подписи неграмотных людей, ставящих крест вместо имени или какой-нибудь другой знак». Он же о глаголице: «Когда и где в первый раз появилось название глаголицы — неизвестно, но во всяком случае оно не может быть очень древним, так как ни у Храбра, ни в греческих и латинских житиях св. Кирилла и Климента, славянские азбуки не имеют специального названия». А. Погодин писал о глаголице: «Происхождение глаголицы из греческого минускульного и курсивного письма VIII–X века теперь, кажется, не подлежит сомнению».

Версии Лингарта и Антона о так называемых «славянских рунах» не привились, поскольку давали приоритет в вопросе о возникновении славянской письменности полякам и чехам, которым этот приоритет не так уж необходим, они пользуются латиницей. Даже Д. Иловайский, часто доходивший до крайностей в своем патриотическом рвении, писал в 1899 году в «Руководстве к русской истории»: «Грамотность на Русь пришла вместе с христианством. Начало славянской письменности было положено братьями Кириллом и Мефодием из греческого города Солуня, которые во второй половине IX века подвизались у моравских славян. В XI веке грамотные люди на Руси были немногочисленны. Книги были только священные и церковно-служебные».

Но, может быть, материалы о собственно кириллической письменности помогают прояснить вопрос. Пожалуй, нет… Продолжаю цитировать:

«…надо хотя бы коротко сказать о полемике по поводу того, какой язык лег в основу алфавита «Солунских братьев»… вопрос о языке немедленно обретает смысл, когда речь идет о политике и идеологии. Это сразу видно даже при беглом рассмотрении версий: Добровский — «старый, еще без всякой примеси, сербо-болгаро-македонский диалект»; Копитар — паннонский славянский язык; Шафарик — вначале придерживается «болгарской версии», затем примыкает к «паннонской». Русские ученые останавливались в основном на «болгарской версии», поскольку она представлялась наиболее «безопасной» для панславистской доктрины. Впрочем, имеются некоторые оговорки. Уже Юрий Венелин, например, в работе 1838 года «О зародыше новой болгарской литературы» отмечает определенные, по его мнению, «неправильности» болгарского языка, которые следует исправить, чтобы они не затрудняли понимание болгарского языка другими славянами, в частности, русскими. Любопытно, что Венелину не нравилось в болгарском языке то, что составляет неотъемлемые особенности этого языка, например, отсутствие категории падежа…»

Разумеется, никаких данных о том, что легендарные создатели славянского алфавита Кирилл и Мефодий занимались миссионерской деятельностью в царстве дунайских болгар и вообще имели бы какое бы то ни было отношение к болгарам, никаких подобных данных не существует. Впрочем, разбор «болгарской версии» уведет нас очень далеко от русской истории. Но все же позволим себе еще цитаты: «Прежде всего необходимо сказать, что книг, переведенных или написанных Кириллом и Мефодием, не имеется. Житийные материалы носят легендарный характер, изобилуют разновременными вставками; часть материалов о Кирилле и Мефодии несомненно — фальсификаты. Тщательный разбор византийских житийных канонов, который позволил бы лучше понимать само возникновение и бытование житий Кирилла и Мефодия, до сих пор не произведен; большинство ученых ограничивается тем, что анализирует жития так, словно это достоверный документальный материал, совершенно позабыв о том, что сам жанр жития в религиозной литературе преследует совершенно определенные цели и задачи; по задачам своим житие не есть «биография», но сделанное в границах определенных канонов описание «подвигов» христианского святого. В сущности, дошедшие до нас варианты житий Кирилла и Мефодия парадоксально позволяют нам делать далеко идущие и даже и рискованные выводы, вплоть до полного отрицания существования обоих братьев (или по крайней мере Кирилла-Константина) и видения в их житийных портретах всего лишь обобщенных образов византийских миссионеров. Е. Голубинский в своем «Кратком очерке православных церквей» (М.,1871), рассматривая дошедшие до нас материалы о Кирилле и Мефодии, замечает: «Но, к сожалению, в этом множестве сказателей весьма мало повествователей современных (то есть современников описываемых ими событий — Ф.Г.) и достоверных, а большею частью позднейшие, которые или сами выдумывают, что им нравится, или повторяют чужие готовые измышления.»

Следует коротко остановиться и на «ролевой функции» Кирилла и Мефодия в русской культурной традиции. Поэтому — еще цитата: «…рассмотрим мнение А. Гильфердинга, сыгравшего важную роль в становлении сугубо уже «русских представлений» о Кирилле и Мефодии. Его труды, между прочим, интересны и тем обстоятельством, что в них остро выявилась необходимость для российского панславизма балансировать между Болгарией и Сербией, политические, территориальные интересы которых фактически никогда не совпадали. В работе «О Кирилле и Мефодии» (Собрание сочинений, том I, С.-Пб, 1868) Гильфердинг замечает: «Имя этих деятелей IX века так тесно связано с настоящим положением славянских народов, что им, этим именем, весьма естественно играют современные политическо-религиозные страсти». (Не забудем, что на Балканах обостряется ситуация распада Османской империи и соответственно «дележа сфер влияния» между государствами Западной Европы и Российской империей.) Далее Гильфердинг обращает внимание на почтительное отношение к Кириллу и Мефодию католиков (любопытно, что часто забывают о том, что Кирилл и Мефодий — почитаемые святые католической церкви). Естественно, русский историк и фольклорист второй половины XIX века проводит мысль о том, что Кирилл и Мефодий должны быть взяты на вооружение «славянской идеей»; что называется, «отняты» у католиков. Гильфердинг рассуждает и о месте Кирилла и Мефодия в русской культуре: «Недаром также на Руси столь упорно держались мнения, что Кирилл изобрел грамоту для русских…» И далее — «По мысли и духу Кирилл и Мефодий принадлежат нам и без нас давно не осталось бы помину о славянской грамоте, славянском богослужении и славянской самобытности… влияние Кирилла на Русь не может быть подвергнуто сомнению: ибо как епископа для Руси, по просьбе тамошних владетелей, должен был назначить патриарх Фотий, то он, наставник и друг Кирилла, едва ли бы отправил к новообращенному славянскому народу другого проповедника, как кого-либо из учеников, изобретателя славянской азбуки, устроителя славянского богослужения; Кирилл же был тогда еще в живых». Об этническом происхождении Кирилла и Мефодия Гильфердинг пишет однозначно: «греки», но еще более важно то, что они — воспитанники византийской церкви. Гильфердинг осуждает и «несколько односторонний взгляд западных славян», желающих приоритетно пользоваться версиями о создании славянской письменности.

В советской исторической науке господствовало представление о Кирилле и Мефодии как о «болгарских деятелях», сформулирована была некая «функция болгарской культуры» как «посредницы», передающей традиции славянской письменности основной «хозяйке» этой письменности — русской культуре. Без лишних объяснений понятно, что формирование подобных представлений вызвано сугубо «политическими» обстоятельствами: именно Болгарская республика являлась своего рода «опорной точкой» сферы влияния СССР на Балканском полуострове…»

Стало быть, вот как… Но во всей этой путанице противоречивых «представлений», «мнений», «доктрин», реальных и фальсифицированных находок и открытий имеется одно очень рациональное зерно, один очень даже и неоспоримый факт, а именно: кем бы ни была создана славянская письменность, с какими бы целями она ни была создана, одно достоверно и неоспоримо: славянский алфавит лег в основу русской культуры, замечательной, уникальной и трагической…

Но… быстренько возвращаемся назад — терзаться гамлетовским вопросом: читали Рюриковичи или не читали? И если «да», то что они могли читать и зачем бы они стали писать…

Казалось бы, им, средневековым аристократам, грамотность совершенно ни к чему, да и сам жизненный уклад, бытовой и социальный, еще не располагает к распространению чтения и письма… Но, может быть, помимо духовенства, имелись на Руси Рюриковичей еще «слои населения», которые в отличие от аристократов активно пользовались письменностью? Еще почти полвека тому назад казалось невозможно представить себе такое. Но вот в 1951 году археологическая экспедиция А. В. Арциховского обнаруживает в Новгороде довольно многочисленные письма и документы на бересте — березовой коре. Замечательные эти находки были датированы XI–XV веками. Затем подобные же «берестяные грамоты» были найдены в Пскове, Смоленске, Витебске и Старой Руссе. Буквы процарапаны острыми костяными или металлическими палочками (писалами) на бересте… Находки эти раскрывают перед нами кипучую «письменную жизнь» Руси Рюриковичей. Здесь и челобитные, и документы, определяющие денежные сделки, и даже «грамоты» с детскими рисунками и своего рода «прописями», ясно показывающие, что в Новгороде обучали грамоте с малых лет. Найдена даже «сговорная грамота», почти любовное письмо, относимое к концу XIII века: «… от Микиты ко Ульянице. Поиди за мене. Яз тебе хоцю, а ты мене. А на то послухо Игнато…» Однако «берестяные грамоты» вызывают ряд вопросов, на которые ответить трудно или невозможно. Вот некоторые из этих вопросов. Вопрос о возможностях обработки бересты и ее сохранности в качестве писчего материала. Найдены ли «берестяные грамоты», аналогичные русским, на Скандинавском полуострове, где береста вполне могла использоваться в качестве писчего материала, а климатические условия аналогичны климатическим условиям русского севера?.. Широкое распространение грамотности предполагает наличие оптимальной методики обучения чтению и письму. Если подобные методики существовали, то почему они были забыты или исчезли впоследствии? Почему, например, в XV–XVII вв. методика обучения чтению и письму достаточно громоздка, усложнена, непродуктивна, вследствие чего количество грамотных людей невелико? Фактически в XV–XVII вв. в функции формирующегося «чиновного сословия» («приказных людей» — дьяков и подьячих) и входит «мирское», «документальное» письмо, составление документов; дьяки и подьячие зачастую — выходцы из духовного сословия; более крупные «администраторы» (бояре и проч.) бывали неграмотны… «В отличие от бояр, окольничих, думных дворян, приказных судей, городовых наместников, принадлежавших к социальной верхушке и непосредственно руководивших учреждениями, дьяки и подьячие (приказные люди, или «приказное семя», как их нередко именовали современники) непосредственно работали в качестве исполнителей в тогдашних канцеляриях, осуществляя, в частности, функции делопроизводителей» (В. И. Буганов. Предисловие к изданию материалов С. Б. Веселовского «Дьяки и подьячие XV–XVII вв.»)… Почему, имея в распоряжении более удобный писчий материал, нежели березовая кора, на Руси фактически перестали вести частную переписку? И — снова и снова — вопрос о методике обучения. Григорий Котошихин, подьячий посольского приказа, в своей книге «О России в царствование Алексея Михайловича» писал об обучении царевичей, что писать их учат подьячие… На изучение азбуки у детей Алексея Михайловича уходило от года до двух лет. Приблизительно за восемь — десять лет царевичи научались читать и не очень бегло писать. То есть методическая сторона обучения была очень несовершенна. Немногие могли позволить себе роскошь обучения чтению и письму в подобных «методических условиях». Но почему вышла из употребления явно имевшаяся в наличии продуктивная методика обучения грамоте, которой пользовались на Руси Рюриковичей? По каким причинам эта методика могла исчезнуть? В Византии «светская грамотность» была рудиментом античных еще традиций, но постепенно эти традиции затухали, чтение и письмо обретали религиозный и чиновничий «документальный» характер… Как аналог для положения на Руси это, что называется, «не годится». На Русь Рюриковичей чтение и письмо пришли нераздельно от христианства, как неотъемлемая его частица… И еще — высокий уровень «бытовой грамотности» должен соответствовать достаточно высокому уровню развития «светской» литературы. Но подобная литература могла развиться лишь в особых условиях. Фактически эти условия создались лишь… вследствие реформ Петра I… Смущает и время нахождения «берестяных грамот» — 1951 год — «железный занавес». В 1946, например, году академик С. П. Обнорский пишет: «Положение о происхождении русского литературного языка на русской базе имеет большое методологическое значение в дальнейшем изучении русского языка. Стоя на ложном пути, усматривая истоки нашего литературного языка в церковнославянском пришлом языке, мы методологически неправильно в изучении русских памятников ставили односторонне вопрос о рамках русских элементов в свидетельствах того или иного памятника.» И т. д. И т. п. Находка «берестяных грамот», как выяснялось, «доказывала, что среди наших предков было немало грамотных людей не только среди светских вельмож и духовенства, но и в низших слоях общества.» То есть выплыл из небытия целый пласт «мирской письменной культуры», но… как бы совершенно не соотносящейся, например, с известными нам данными об «управленческих системах» в городах Руси Рюриковичей… Какого рода законодательные нормы фиксируют «берестяные грамоты»? Вопросы денежных и имущественных отношений на Руси Рюриковичей, вопросы брачного права — очень сложны, имеющийся материал — очень противоречив… Все вышесказанное вовсе не означает утверждения, будто «берестяные грамоты» — попросту говоря, «социально-политическая фальшивка»; нет, просто возможные ответы на поставленные вопросы многое должны прояснить в этой непростой проблеме грамотности на Руси Рюриковичей…

Итак, пока мы можем с достоверностью говорить о том, что на Руси Рюриковичей «носителем» письменной традиции являлось духовенство, развивавшее преимущественно традиции византийской церковной литературы. Представители духовенства вели и летописание; мы знаем имена легендарного основателя русской летописной традиции Нестора, игумена Сильвестра; епископа Иоанна, одного из «кураторов» замечательного Галицко-Волынского летописного свода; и др. Образцами летописания служили произведения опять же византийской письменной традиции. Так, основными образцами и источниками так называемой Начальной летописи явились хроника Георгия Амартола, «Летописец» патриарха Никифора, житие Василия Нового и т. д. Зачем писались, велись летописи? Этот вопрос может показаться нелепым и даже странным. А между тем, вопрос этот волновал, например… Пушкина. Поэт создает образ Пимена-летописца в «Борисе Годунове», «диссидента», который пишет, что называется, «в стол», в надежде на то, что когда-нибудь его сочинение прочтут, перепишут и узнают «правду о событиях»… Реальное летописание скорее представляет собой разновидность «официальной», что называется, хроники событий. Сам факт летописания свидетельствовал о значительной, важной роли духовенства в политико-культурном бытии Руси Рюриковичей. Не случайно летописные традиции угасают по мере ослабления этой роли духовенства, по мере подчинения духовенства «светской власти». Первые представители византийского духовенства, писавшие уже по-славянски, явно рассчитывали на полнейшее подчинение как самих Рюриковичей, так и их подданных. Церковь активно вмешивалась в семейное и имущественное право, имея и сугубо практический расчет: венчание, крещение, вступление в монастырь — за все это полагалось платить. Иногда, впрочем, приходилось отменять собственные постановления, вызывавшие из-за чрезмерной своей жесткости резко негативную реакцию; так, например, были отменены позднее «земные поклоны» в церкви для беременных женщин, доводившие их до выкидыша. Однако, несмотря на все строгости и преследования (мы, впрочем, это уже отмечали), влияние церкви на семейное право не имело особого успеха; Г. Котошихин пишет о полигамных семьях как о норме еще в XVII веке… Византийское и византинизированное духовенство фактически желало править если не вместо князей Рюриковичей, то уж во всяком случае вместе с ними. Поражает то, что церковь желала иметь в новокрещеной Руси такие права и доходы, каких не имела в Византии. Впрочем, возможно, в этом и нет ничего удивительного. Очень понятное желание взнуздать «темных варваров» византийской церковной уздечкой… Но поди поспорь с таким варваром, как любимый Андрей Юрьевич; он просто заявлял епископу Леонтию: постных дней в году будет столько, сколько я сам насчитаю!.. Но постепенно Рюриковичи и церковь худо-бедно притерлись друг к другу. Церкви волей-неволей приходилось ограничивать свои права и запросы. Рюриковичи осознали значение церкви как государственного института, укрепляющего именно их власть. Русификация церкви, «укомплектование» ее как русскими святыми, так и русскими служителями, продвигались быстрыми темпами. Через своих доверенных лиц духовного сословия Рюриковичи контролируют летописание. В дошедших до нас летописных текстах чем далее, тем более просматривается наличие «цензуры» и попытки эту «цензуру» обойти… Можно сделать предположение, что для «самых первых» Рюриковичей-христиан летописание и вообще книжность, письменность были некими обрядовыми, культовыми принадлежностями «новой веры». Не забудем и того, что средневековая рукописная книга являлась «материальным достоянием», «имуществом», дорогостоящим предметом. Тщательно изготовленное евангелие (классический пример: знаменитое Остромирово евангелие), наряду с иконами становилось ценным «родовым», «семейным» достоянием, которое престижно было получить в приданое или по завещанию. Едва ли подобные книги читались богатыми и знатными владельцами в том смысле в каком мы понимаем сам процесс чтения сегодня, даже если владелец подобной ценной книги владел и навыками чтения, едва ли он решился бы ее читать, не будучи духовным лицом, возможно, такую книгу использовали при торжественной обрядности; например, при принесении клятвы. Возможно, представители духовенства, «прилежащие» к данному роду, к данной семье, зачитывали соответственные по их мнению фрагменты опять же в торжественных случаях… Но будьте уверены, подростки не глотали страницы взахлеб, лежа на пузе на постельной лавке… И, разумеется, подобные книги тщательно сохранялись…

Читали вообще не сидя за столом (и уж тем более не лежа), а стоя за особой конторкой, «книжным налоем». Сколько возможно так простоять? Изображение человека за книжным налоем — это всегда изображение монаха или монахини. Ведь письмо, чтение, переписывание, рисование в книге заглавных букв и рисунков (в соответствии с канонами) воспринимались как разновидности «иноческого послушания», даже своего рода «подвига», «подвижничества»…

Князья Рюриковичи могли даже «заказать», чтобы в летописи написали то или иное о том или ином событии. Практиковались и «заказы» доверенным духовным лицам написать сочинение от имени правителя (подобные «заказы» практиковали и феодалы северо-западной Европы).

«Светское» чтение «для развлечения» не практиковалось. Как мы уже упоминали, Рюриковичей развлекали музыканты, танцоры, эпические сказители — «славутные певцы». В период интенсивного развития дружинного полководчества существовала, вероятно, своеобразная категория «военных музыкантов» и «дружинных певцов». Все эти развлечения, являвшиеся «проводниками» языческой идеологии, церковь не поощряла, но вынуждена была с ними мириться. Рюриковичи должны были держать при себе и «бахарей» — рассказчиков сказок и занимательных историй. А вот чтение, конечно, не входило в список «феодальных развлечений». Любопытно, что суровое преследование служителями «греко-восточной ортодоксии» (православия) «светских развлечений», включая возможное развитие «светской литературы», приводило на Балканском полуострове и в России к своеобразной грубости нравов; в частности, в области супружеских взаимоотношений, отношения к женщинам и детям. Практиковавшаяся церковью постепенная изоляция женщин от мужчин в быту способствовала формированию «раздельных» мужской и женской бытовых культур, имевших черты своеобразной «изолятной эротической распущенности» — специфические мужской и женский языки, изобилующие обсценной («непристойной») лексикой и т. д. (И по сей день можно наблюдать подобное явление в исламизированных странах и культурах.) Путешественников XV–XVIII вв. по России и Балканскому полуострову — от Стефана Герлаха до Олеария и Герберштейна — поражала эта своеобразная грубость нравов…

Широко распространено мнение историков о том, что именно приход азиатских мигрантов («тартаров»-монголов) замедлил развитие культуры на Руси Рюриковичей. Едва ли возможно согласиться с подобным мнением. Упрямые факты говорят о том, что в регионах и обществах, где «идеологически» доминируют греко-восточная ортодоксия, иудаизм, ислам, всегда блокировано развитие «мирской культуры», в частности, литературы… Приходилось мне беседовать с очень убежденными православными христианами, иудаистами и мусульманами. Обычно их утверждения проходили три этапа: 1) нет, нет, художественная литература очень даже развивается, 2) ну да, ну не очень развивается, ну и что?! 3) ну не развивается, ну и шут с ней, никакой от нее пользы — один вред!.. Впрочем, мы сейчас по поводу «пользы» и «вреда» дискутировать не будем, а… вернемся к Рюриковичам…

Уже давно мы отметили наше с вами интеллигентско-буржуазное представление нового времени, согласно которому «быть образованным — хорошо!». Поэтому предпринимаются всевозможные попытки доказать «образованность» Рюриковичей. При этом следует отметить странный парадокс: историки всячески подчеркивают, что культура Руси Рюриковичей была ничуть «не хуже» не только византийской культуры, но и европейской пред-ренессансной культуры. То есть фактически именно античная культура и ее преемница — европейская культура — воспринимаются в качестве некоего эталона, некоей «точки отсчета». И это вполне естественно. Ведь та же историческая наука развивается именно в условиях развития «мирской» культуры европейского типа. Но надо признать, что развитие именно культуры подобного типа не имело перспектив на Руси Рюриковичей. Уже другой вопрос: «хорошо» это или «плохо»; но все же, вероятно, не следует соотносить несоотносимые, принципиально различные пути развития…

Разумеется, попытки отыскать элементы интенсивного развития «светской культуры» там, где их нет и быть не может, приводят к результатам скорее комическим… Так, например, существует предположение, что летописная запись о гибели князя Василька Константиновича, двоюродного брата Александра Невского, возможно, сделана «по заказу» его вдовы Марии Михайловны, урожденной княжны черниговской. Политическая вероятность подобного заказа очень велика, учитывая, например, положение Черниговского княжества между северо-восточной Русью Александра Невского и «Западом» Даниила Галицко-Волынского, то есть между полным подчинением «тартарам» и опорой на них и попытками создать «организованное сопротивление»… Но под перьями наиболее ретивых любителей пистолетной пальбы и свиста этот возможный «заказ» княгини (а возможно, что запись была сделана и не по ее инициативе) превращается в «Марьино летописание», уже и писанное якобы самой княгиней и преисполненное «женских эмоций»…

К сожалению, многие исследователи, достаточно добросовестные в сборе фактов, сведений и данных, делаются совершенно беспомощны при попытках толкования, объяснения, то есть интерпретации собранного материала. Вот что, например, пишет Н. Л. Пушкарева об известной Анне Ярославне: «…Более доказательно предположение о том, что киевская княжна привезла во Францию свою библиотеку. От нее в настоящее время сохранилась лишь часть единственной книги, известной среди историков и языковедов как Реймсское евангелие. Анализ лингвистических особенностей евангелия привел к заключению: рукописный памятник создан на Руси в первой половине XI в. На Реймсском евангелии короли Франции приносили клятву при вступлении на престол…»

Текст Пушкаревой очень характерен. В нем мы видим все ту же парадоксальную попытку «доказать», что культура Рюриковичей была в чем-то даже и «лучше» пресловутой европейской культуры. Именно этому доказательству должен служить замечательный оборот: «киевская княжна привезла во Францию свою библиотеку». Целую «библиотеку» привезла… из Киева… аж во Францию… Знай наших!.. Правда, «Франция», куда Анна Ярославна «привезла свою библиотеку», это еще не Франция Бальзака, Мопассана и импрессионистов; нет, это просто часть распавшейся империи Карла Великого — северная Франция — домен французского короля, очень отличающийся от Прованса — южной Франции с ее действительно интенсивным культурным развитием. Да и «библиотека» Анны Ярославны, оказывается, состоит… из одной-единственной книги, от которой «сохранилась лишь часть». Оказывается к тому же, что нет возможности доказать, будто именно эту книгу привезла с собой «киевская княжна»; можно только (на самом деле, с большей или меньшей долей вероятности) предполагать, что эта рукописная книга сделана именно «в первой половине XI века» на Руси Рюриковичей… Совершенно не желая считаться с особенностями средневекового менталитета, игнорируя своеобразие развития культуры Киевской Руси, исследовательница рассуждает просто: «образованный, культурный человек не может иметь только одну книгу; если сохранилась «часть одной книги», значит, книг было много, целая библиотека для чтения!»… Здесь невольно вспоминается… Ю. Дружников, иронизирующий над описанием ритуала повязывания пионерского галстука бюсту Павлика Морозова — «…никто не знает, где сейчас галстук самого Павлика, но всем кажется, что именно этот галстук повязан на нем», — пишет «Комсомольская правда». «Итак, «никто не знает», но — «всем кажется», — иронизирует в ответ Дружников… То же и с пресловутой «библиотекой» Анны Ярославны: «никто не знает» (и не имеет никаких доказательств ее существования), но «всем кажется», что она существовала… Какую же книгу могла привезти с собой киевская княжна? Она могла привезти с собой то самое «парадное» евангелие (только что мы говорили о подобном типе рукописных книг); таким евангелием ее мог «благословить», наделить как «приданым имуществом» ее отец; на такой книге возможно «клясться» «приносить присягу»; но для «чтения» в нашем смысле подобная книга вовсе и не предназначена; и наличие «парадного евангелия» вовсе не предполагает наличия других каких-то книг и даже и… просто знания грамоты…

Тут надо отметить, что жизнеописания Рюриковичей мы или можем сами сложить из различных летописных упоминаний, или имеем в целостном виде, в форме так называемого «жития». Но здесь надо сразу оговориться, что жития бывают у князей, признанных так или иначе святыми (вовсе не все святые, чтимые православной церковью и в народной традиции, «официально», что называется, канонизированы)… Жанр жития калькирован из византийской церковной литературы и представляет собой своеобразный «биографический очерк», написанный в соответствии с византийскими канонами жизнеописания святого. В русской традиции жития очень часто включают интересный этнографический материал, содержат элементы живого описания быта и нравов. Но анализируя тексты житий, всегда следует помнить, что сугубо бытовая, этнографическая «информация» попадает в жития скорее даже «случайно»; настоящая цель написания жития — чтобы герой как можно точнее соответствовал «принятым канонам»… Рюриковичи, как правило, принимали монашество, «схиму», находясь в смертельной, предсмертной болезни. Но иногда постригались в монахи еще «в полном здравии» (чаще женщины после смерти мужей)… Объявленный святым Рюрикович, даже если не успел принять схиму, все равно обретал как бы две ипостаси; образ его раздваивался в житии на «бытовой», «мирской» и сугубо «житийный», «монашеский», «чернеческий»… Мирское христианское имя менялось на христианское монашеское имя. И вот именно «чернеческая ипостась», «духовная», «чуждая мирскому», включала в себя такой элемент как «образованность», умение читать и писать; и даже собственноручное создание рукописных книг… Монастырская келья для Рюриковича была «законным местом», где не только возможно, но и необходимо было читать и писать. Чтение и писание; время, проведенное за книжным налоем, были «подвигом», «подвижничеством». И учитывая несовершенство методики обучения чтению и письму, можно понять, что это и вправду не было легко: читать и писать…

«Круг чтения» «святого» правителя, принявшего монашество, согласно византийским канонам включал в себя не только душеполезные сочинения типа «Великого покаянного канона» Андрея Критского или «Луга духовного» Иоанна Мосха, но и некие «рудименты» античной еще образованности, назывались имена античных философов Платона и Аристотеля; для женщин-монахинь — медицинские сочинения Галена и Гиппократа (от античных жрецов монашество как бы унаследовало функции целителей; особенно желательно было целительство для монахинь)… Византийские канонические имена авторов и «тематика» перекочевали и в русские жития… Интересно, что в поздних, «постмонгольских» житиях упор уже делается на собственно подвижничество, уже не включающее в себя книжность… Таково, например, житие легендарного «святого князя» Андрея Переяславского (мы о нем уже говорили и еще скажем)… Согласно византийскому канону, свою «образованность», равно как и другие черты будущего «святого», правитель получал еще в детстве. Таковы варианты жития Александра Невского, житие Ефросинии Черниговской (в миру Феодулии, дочери Михаила Черниговского, которая постриглась в монахини, оставшись вдовой после смерти молодого супруга, Феодора, брата Александра Невского)… Любопытно, что никто не задается вопросом, не является ли «Александр» монашеским именем данного князя? Если это его мирское имя, то каково же монашеское? До известного распоряжения Петра I изображать Александра Невского в воинских доспехах, тот изображался в иконописании одетый в традиционную монашескую одежду… Любопытно, что в житиях Рюриковичей, не успевших принять перед смертью монашество, «образованность» не педалируется (Борис и Глеб, Андрей Боголюбский и др.)… Но косвенный намек на схиму находим даже в «Поучении» Владимира Мономаха, стоящем несколько особняком от византийских традиций; это известное место: «…На склоне жизни, «на санях сидя», поразмыслил я в душе своей и воздал хвалу Богу, который меня до этих дней, грешного, сохранил…»; то есть речь идет об обычае привезения тела во храм непременно на санях (так же хоронят и Владимира Святославича в «Сказании о Борисе и Глебе»). Стало быть, «Поучение» — это писание правителя, уже удалившегося «от мира сего», предсмертное, почти иноческое писание…

Итак, описание «образованности» в житиях и летописных вставках, выдержанных в житийном стиле, являлось данью определенному византийскому «канону»; подобная «образованность» могла в житиях приписываться правителю, и вовсе не умевшему читать; «образованность» — часть «иноческой ипостаси», обязательная черта «святого правителя», принявшего монашество…

Это членение образа на несколько «ипостасей», каждая из которых связана с определенным именным прозванием, четко прослеживается в летописной традиции в отношении Рюриковичей. Причем, как правило, педалируется какое-либо одно имя, и не всегда возможно понять, почему «задержалось» именно это имя данного Рюриковича, а не другое… У «домонгольского» Рюриковича фактически три «именных ипостаси»: «княжая», «титульная», выраженная старым, языческим еще, титульным прозванием; христианское мирское имя, все более закрепляющееся как «основное прозвание»; и — наконец — христианское иноческое имя… Можно понять, например, почему монашеское «Ефросиния» вытеснило мирское «Феодулия»: вдовая княгиня приняла постриг в юном возрасте, фактически ее жизнь связана именно с «иноческой ипостасью»… Но почему, например, мать Даниила Галицко-Волынского, активная участница именно жизни мирской, политической, известна лишь под своим монашеским именем — Анна; ведь она постриглась только в конце своей довольно долгой жизни… Почему дочь Мстислава Удалого, предполагаемая мать Александра Невского, известна под своим мирским христианским именем — Феодосия, хотя упомянуто и ее княжое прозвание — Ростислава… Почему из двух известных своими делами правления сыновей Юрия Долгорукого одного мы знаем лишь под его мирским христианским именем — Андрей, а другой, наполовину грек, проведший отрочество и раннюю юность в Византии, получил известность именно под своим княжим титульным прозванием — Всеволод, хотя мы знаем и его мирское христианское имя — Димитрий… Не такие уж простые это вопросы; и кто знает, что именно прояснят для нас возможные ответы, если когда-нибудь эти ответы будут сформулированы…

Покамест же мы можем заключить, что домонгольская и «раннемонгольского периода» русская письменная традиция ни в коем случае не представляет собой «литературу собственно для чтения»; процесс развития мирских, «светских» жанров не происходит… Отбросим оценочные определения; не будем рассуждать с позиции: «хорошо» или «плохо»… Не следует думать, будто роман из жизни рыцарей и поэзия трубадуров — это «хорошо», а «Хождение игумена Даниила» — «плохо». Но не следует придерживаться и прямо противоположного мнения… И тем более ошибочно полагать, будто, например, житие может с течением времени «развиться», что называется, в «роман»… Нет, когда греческой и русской литературам придет пора «вступить» в европейский литературный процесс, жанры будут просто-напросто заимствоваться «в готовом виде»… На этом действительно «особом» пути развития возможны удивительные достижения — такие, например, как сотворенная Толстым «модель» романа, состоящего из ряда предельно детализованных эпизодов, когда четко организованная структура повествования как бы «утоплена» в потоке мастерски (даже можно сказать: «щегольски») изображенных деталей. Именно эта «русская модель», реализованная в «Анне Карениной» и «Войне и мире», определила все дальнейшее развитие европейской литературы… Следует также сказать и о позднем периоде творчества Толстого, когда он принципиально отходит от модели «романа для чтения» и словно бы возвращается к традициям византийской и древнерусской церковной «учительной» литературы… Упомянем и о попытках греческих и русских авторов создать своего рода «житийный роман», то есть роман о «сугубо положительном», «святом» герое. Из этих попыток следует признать безусловно удачными романы: «Идиот» Достоевского и «Мать» Горького, менее удачен роман Никоса Каандзакиса «Христа распинают вновь». В советской литературе были предприняты попытки создания романов о Рюриковичах, представлявших собой как бы «модифицированные» жития «святых князей» («Ратоборцы» А. Югова, «Иван III, государь всея Руси» В. Язвицкого). Романы эти оказались написаны дурно не только вследствие малой литературной одаренности авторов, но и вследствие бездумного и бездарного соединения житийных канонов и приемов «романной модели», закрепившейся в жанре исторического романа и фактически созданной Вальтером Скоттом…

Однако русская письменная традиция уже к XIII веку дает замечательные образцы «иного пути развития», «кардинально отличного» от пути развития европейской литературы. Подобным примером и образцом является, конечно, великолепный и непревзойденный Галицко-Волынский летописный свод… Рядом с этой грандиозной конструкцией можно поставить в мировой культуре разве что… лучшие фильмы Феллини… В обоих случаях мы имеем глубинную, предельную «народность в степени гениальности»; в этой стихии «народности в степени гениальности» растворяется «образ автора» в творчестве Феллини; а древнерусской письменной традиции «образ автора», «институт авторства», столь значимый для европейской литературы, не свойственен изначально… Впрочем, о Галицко-Волынском летописном своде мы еще скажем в следующей главе этой книги… Но, наверное, о нем и без нас постоянно говорят, бьют в барабаны и трубят в трубы? О нет, ничего подобного; фактически Галицко-Волынский летописный свод известен только «академической науке». Разумеется, не так-то просто читать подобную литературу, изначально «неавторскую» и даже и не рассчитанную на «читателя» в современном смысле этого слова. Но современный интеллектуальный читатель все же, думаю, прочел бы даже и с наслаждением… Однако внимание литературоведов и авторов популярных книг по истории и литературе привлекает совсем иной памятник древнерусской письменности… Впрочем, принадлежность его к древнерусской письменной традиции весьма проблематична; слишком уж много в этом небольшом сочинении примет, что называется, «литературы нового времени»: «красивый», словно бы стилизованный «под древность» язык; странное и даже и неимоверное любование язычеством… Да, вы уже, конечно, догадались, что речь идет об одной из «вечных тайн» Руси Рюриковичей — о «Слове о полку Игореве»…

Это небольшое сочинение рассказывает о неудачном походе (состоявшемся приблизительно весной 1185 года); это был поход Игоря Святославича, Новгород-Северского удельного князя на половцев. Популярности этого сочинения уже в новое время немало содействовала опера Бородина «Князь Игорь»… «Слово о полку Игореве» явно стоит особняком в древнерусской письменной традиции; даже самый ярый ревнитель его подлинности ощущает в этом тексте особый дух стилизации «под древность и фольклор». Вот несколько примеров подобного ощущения…

«Изустные предания, конечно, составляют драгоценный источник, но сами по себе они не могут никогда удовольствовать историка в полной мере. Сей требует еще, кроме всего того, неизменных памятников, избегших от опустошения времени. В учении о богах могут служить такими памятниками: сочинения, изображения идолов, священные в древности сосуды, храмы, обычаи, сохранившиеся доселе, и тому подобные предметы. Но всего этого у славян или вовсе нет, или есть очень немного… Но они имели стихотворцев, и притом во времена мрачнейшей древности. Это доказала нам недавно в России найденная песнь из двенадцатого века. («Слово» было опубликовано за четыре года до публикации работы А. С. Кайсарова «Славянская и российская мифология». — Ф.Г.). Песнопевец упоминает еще в стихотворении своем о Бояне, который жил гораздо прежде, и еще более прославился в стихотворном искусстве. Но где его сочинения? Где сочинения, может быть, других еще многих писателей? И они равно поглощены всепожирающим временем…» В этом прелестном своей наивностью тексте Андрея Сергеевича Кайсарова четко определяется некая «архетипическая модель». Вот ее «составляющие»: 1) «престижно» и «нужно» иметь в ранней истории народа «поэтов», «стихотворцев», «писателей», аналогичных образцам дохристианской культуры Европы; 2) необходимо доказать, что подобные «поэты», «писатели», «стихотворцы» были; 3) случайное и вовремя найденное сочинение доказывает это, а если найдено одно сочинение, значит, были и другие подобные сочинения…

Авторы куда более поздние и потому не столь наивные, также не могут не ощутить «особое положение» этого сочинения в древнерусской письменной традиции…

«Слово» написано в нетрадиционном жанре, нетрадиционным художественным стилем» (А. Н. Ужанков).

«…в 1812 г. единственный подлинный список «Слова» пропал (возможно, сгорел) во время московского пожара. Среди некоторых знатоков древней письменности существовало мнение, что «Слово о полку Игореве» не сгорело, а было похищено. В доказательство приводилась та мысль, что огонь не отличает ценную рукопись от малоценной, тогда как от библиотеки Мусина-Пушкина сохранились менее важные рукописи, а наиболее ценные — погибли. Гибель «Слова» вызвала даже попытку доказать его подложность, но в настоящее время эта мысль совершенно отвергнута наукой… «Слово о полку Игореве» — целиком создание русского народа. Оно стоит в ряду лучших мировых образцов художественного народного эпоса и свидетельствует о весьма высоком по тому времени развитии культуры в Киевской Руси… В отличие от других памятников древнерусской литературы «Слово о полку Игореве» не отражает церковной идеологии. Только раз во всем «Слове» упомянута церковь богородицы Пирогощей, к которой едет Игорь при возвращении в Киев… «Слово о полку Игореве» включило в свой состав множество преданий, неизвестных нам по другим памятникам…» Это М. Н. Тихомиров (опубликовано в 1940 году). Однако М. Н. Тихомиров все же напрасно полагал, что «эта мысль совершенно отвергнута наукой». Именно в 1940 году была опубликована книга французского слависта Андре Мазона «Le Slovo D’Igor»…

Не забудем, что 1937 год — год торжественного празднования «юбилея» «Слова». Почему 1937? Потому что предполагалось, что «Слово» не могло быть написано позднее 1187 года, поскольку в нем о Ярославе Осмомысле и перяславском князе Владимире Глебовиче говорится как о живых, а оба умерли как раз в 1187 году… Эта аргументация только на первый взгляд кажется забавной; 1937 год шутить не любил, все сомнения в подлинности «Слова» на территории СССР должны были затихнуть и затихли. Приказано было делать вид, будто книги Мазона не существует вовсе… Поэтому С. П. Обнорский, например, в 1946 году писал о «Слове» так: «Мировоззрение автора «Слова» было не новое, христианское, а дохристианское, с живой любовью к природе, с олицетворением ее сил, с опоэтизированным поклонением им». (Заметим, что это противопоставление «христианского мировоззрения» «дохристианскому», языческому, как «более здоровому», «народному», «поэтическому», даже почти… «атеистическому», заимствованное по сути из сочинений французских антикатолических писателей, удивительно привилось в советской культурной традиции.)… Но далее: «…должна быть отметена продиктованная тем же бездоказательным скепсисом к подлинности памятника совершенно противоестественная мысль, недавно высказанная проф. Мазоном о «Задонщине», памятнике начала XV века, сложившемся в явном подражании «Слову о полку Игореве», как о памятнике, напротив того, якобы послужившем именно базой для позднее сложившегося в подражание ему «Слова о полку Игореве»…»

Однако выяснилось, что просто схватить веник и «отмести противоестественную мысль» все-таки нельзя, надобно предпринять хотя бы видимость попытки научного опровержения крамольной мысли. «Приказано было» начать полемику. «Монументы» советской науки (или, как тогда говорилось, «лучшие силы») брошены были «на прорыв»… Хрестоматийный Гудзий, суровая Адрианова-Перетц, далее — «либералы» отечественной науки — Ю. М. Лотман и Д. С. Лихачев… В. Н. Перетц, муж В. П. Адриановой-Перетц, был в 1934 году судим и умер в ссылке в 1935 году. Н. К. Гудзий также проходил по так называемому «Делу славистов» (материалы Ф. Д. Ашнина и В. М. Алпатова), кстати, хронологически предшествовавшему замечательному юбилею 1937 года. Д. С. Лихачев побывал на Соловках. Лотмана «чаша сия» в то время миновала, но сомнительно, чтобы он не знал, что такое советское законодательство и на что оно способно… И у всех этих ученых ведь были родные и близкие; короче, если бы понадобилось доказать, будто автором «Слова» была Баба Яга, они бы доказали… Тем более, что первыми на доводы Мазона ополчились ученые — эмигранты из России (Петр Бицилли, Роман Якобсон), книга Мазона задевала их патриотические чувства, мучительно обострившиеся в эмиграции… Итогом же «антимазониады» советских ученых явился сборник, изданный в 1962 году: «Слово о полку Игореве — памятник XII века»… Мы, конечно, не можем разобрать сейчас подробно и в хронологической последовательности взгляды и доводы всех сомневавшихся в «подлинности» «Слова»; скажем только, что среди них можно отметить известных ученых XIX века: Сенковского, Погодина, Каченовского, Шевырева; скептически относился к «Слову», например, К. С. Аксаков, славянофил, которого трудно было упрекнуть в недостаточном патриотическом чувстве… Но рассказ подробный о русских и западноевропейских «скептиках» мог бы занять не один том… Поэтому перейдем сразу к событиям, последовавшим вскоре после выхода в свет безапелляционного сборника 1962 года… Это очень странные события; то есть прежде всего возникает невольно вопрос: а почему ему разрешили?.. Но… все-таки скажем, о чем идет речь… Весной 1963 года в Институте русской литературы известный историк А. А. Зимин прочел доклад, в котором развивал доводы Мазона. В 1964 году состоялось обсуждение доклада Зимина, как бы призванное доказать, что «дела давно минувших дней» и «преданья старины глубокой» имеют в «век нынешний» важное политическое значение. Заседание было закрытое, число участников было строго ограничено… Хочется привести письмо востоковеда Н. И. Конрада, которое показывает ситуацию исключительно ярко:

«…С Зиминым дело обстояло так:

Собрались. Жуков (академик-секретарь) открыл заседание, но тут же взял слово академик Дружинин (русский историк, исключительно порядочный человек) и сказал, что он получил письмо от Зимина, в котором тот пишет, что он болен, присутствовать не может и потому просит отложить обсуждение. Жуков отвел это предложение. Дружинин все же попросил поставить его предложение на голосование. Жуков заявил, что обсуждение это не судилище и голосовать нечего. Дружинин взглядом попросил вмешаться меня. Я встал и сказал, что голосовать, действительно, не нужно; но нельзя не согласиться, что говорить о работе в отсутствии ее автора трудно, почему я предлагаю отложить обсуждение, дав слово только приехавшим специально для этого заседания ленинградцам. Если же не откладывать, то предоставить москвичам самим решать: захотят ли они выступать в отсутствии автора. Так и было принято, и что же? Именно москвичи и начали… Невзирая на мое «моральное вето», как потом назвали мое предложение. И начал никто иной, как Н. К. Гудзий, потом сказавший мне, что он просто был дольше не в силах переносить то нервное напряжение, в котором он находился все эти дни под влиянием готовящегося обсуждения работы Зимина.

И что же получилось? На следующий же день Зимин явился! И оказалось, что он совсем уже не так болен. Просидел два дня и даже произнес длинную речь в конце… Словом, обнаружилось, что «болезнь» была лишь приемом, которым он хотел оттянуть обсуждение… Обсуждение превратилось в разгром. Корректно-сдержанный и с уважением к автору, как к ученому историку, — в выступлении Гудзия; резкий — в выступлении Лихачева… Прочие — академик Рыбаков и многие другие — отрицательно, но также корректно… с защитой Зимина (не полностью, а частичной) выступили некоторые из сотрудников сектора древней русской литературы в Пушкинском доме, руководимого тем же Лихачевым. Они утверждали, что сам Лихачев в свое время говорил многое из того, что теперь сказал Зимин и на что теперь Лихачев нападает. Это порадовало недоброжелателей Лихачева, но не могло повлиять на общую тенденцию обсуждения — явно отрицательную… Никакой резолюции не вынесено. Жуков сказал, что тут имело место именно обсуждение, а не суд, почему никакого «вердикта» и быть не может.

Так — формально. Фактически же — работа научно отвергнута…»

Обратим внимание, каким лейтмотивом звучит заклинательное утверждение: это, мол, не суд, а всего лишь собрание ученых… То есть все понимали, что от подобного «обсуждения» до возможного «настоящего суда» — не так-то много шагов…

А, впрочем, «главным скептиком» следует признать А. И. Мусина-Пушкина, публикатора текста «Слова». Вот что он пишет в 1800 году в предуведомлении к тексту «Слова»: «Любители Российской словесности согласятся, что в сем оставшемся нам от минувших веков сочинении виден дух Оссианов; следовательно и наши древние герои имели своих Бардов, воспевавших им хвалу»… Вспомним сейчас же Кайсарова!.. Все та же модель… и мы имели… не хуже, чем во Франции… и киевская княжна привезла библиотеку, состоявшую… почти из одной книги… и т. д. и т. п. Но самое важное даже и не это, а то, что в 1800 году уже было известно, что Песни Оссиана, якобы легендарного кельтского воина и барда, написаны Джеймсом Макферсоном (первое издание вышло в Эдинбурге в 1760 году)…

Что же касается работ Зимина, то они так и не вышли отдельной книгой; мы можем только ознакомиться с публикациями, рассыпанными по разным сборникам научных статей… В самое последнее время категорические взгляды на концепцию А. А. Зимина подверглись осторожному пересмотру. В описании пресловутого «обсуждения», сделанном А. А. Формозовым («Вопросы истории», № 6–7, 1992), доминируют уже совершенно мрачные тона; «обсуждение» превратилось в настоящее издевательство… В этом же сдвоенном номере журнала опубликованы фрагменты книги А. А. Зимина «Слово о полку Игореве». Приведем несколько фрагментов из этой публикации:

О времени написания «Слова» — «Строго говоря, обе даты (1185 и 1187) базируются только на произвольном допущении того, что обращение автора Слова к князьям, как к живым, должно означать, что произведение, содержащее это обращение, действительно написано при их жизни. Однако подобный литературный прием применяется и в литературных произведениях, написанных много лет, а иногда и столетий спустя после событий, к которым они относятся. И. А. Новиков в этой связи писал: «Нам кажутся эти охотно повторяемые доводы чистым недоразумением», ибо сцену с упоминанием князей Ярослава Галицкого и Владимира Галицкого, как живых, «можно написать не только позже апреля 1187 года, но и насколько угодно позже, хотя бы и в наше время»… Далее… «Следует установить также, с какими источниками по жанру и текстологически сходно Слово о полку Игореве, на какие памятники письменности влияло оно и какие в свою очередь находят отзвук в его тексте. Здесь, в первую очередь встает вопрос о близости Слова к Задонщине и к приписке 1307 г. псковского Апостола…»

Я вижу слабость построений Зимина именно в том, что он непременно желал доказать авторство Иоиля Быковского (того самого, у которого Мусин-Пушкин якобы приобрел «Хронограф», содержавший и Слово)… Мне кажется, что желание непременно найти и идентифицировать автора Слова покамест может только сузить круг поисков и будет мешать свободному исследованию текста… Но помню, как поэт и театровед B. C. Герман высказал предположение, что автором Слова мог быть один из многочисленных крепостных Мусина-Пушкина… Да, это, возможно, объяснило бы, почему автор так и остался неизвестным… Я немного соблазнилась… И правда, ведь должен был Мусин-Пушкин иметь при себе человека, исполнявшего бы должность секретаря-письмоводителя-библиотекаря… Мусин-Пушкин был человек достаточно занятый своей карьерой, положением при дворе, огромной семьей. Кто-то должен был содержать «в порядке», что называется, его библиотеку и собрание рукописей… Тем более, что существовал яркий прецедент: крепостной секретарь-библиотекарь известного графа Шереметева, театрала, Василий Вороблевский, очень одаренный литератор. Мне довелось читать ставший библиографической редкостью блистательный его перевод с французского анонимной испанской повести XVI века «Жизнь Ласарильо с берегов реки Термос» и продолжения этой повести… И еще одно обстоятельство… Автором Слова, вероятно, мог быть человек, сопровождавший Мусина-Пушкина в его путешествии по Европе. Сам Мусин-Пушкин, насколько это известно, латынью не владел. Значит, его спутник непременно должен был знать латынь и читать в бытность в Италии незавершенное сочинение Лиудпранда Кремонского «Антаподосис» («Воздаяние»), само сочинение написано по-латыни, но заглавие его — греческое… Хроника Лиудпранда не была известна в Киевской Руси; в новое время первым упоминает о содержащихся в ней сведениях о «Бояне» Юрий Венелин («Критическое исследование об истории болгар». М., 1849), но и он не знаком непосредственно с текстом Лиудпранда, знает этот текст только в чьем-то пересказе и, естественно, не цитирует…

Только в Италии будущий автор Слова мог познакомиться с «Воздаянием», написанным в 958–962 годах придворным лонгобардского короля Беренгария… В частности, Лиудпранд описывает свое пребывание в Константинополе в 949 году в качестве посла… Заметим, кстати, что, судя по сведениям, заграничное путешествие Мусина-Пушкина имело познавательный характер; современники указывали, что он привез из-за границы книги, рукописи, картины…

Но почему «Антаподосис» нам так важен? А потому, что именно там будущий автор Слова мог прочесть о сыне болгарского царя Симеона Вениамине-Бояне, который умел превращаться в зверя…

Но вот она, роковая фраза Лиудпранда; впервые она цитируется и вводится, что называется, «в научный обиход». Итак… «Baianus autem adeo fertur magicam didicisse ut ex homine subito fieri lupum et quamcumque aliam cerneres feram». Это означает, что Баянус овладел магией настолько, что внезапно мог преобразиться в волка и быть неотличимым от настоящего дикого зверя…

А вот известные фразы из «Задонщины», произведения, которое было для автора Слова основным источником: «Не проразимся мыслию по землями, помянем первых лѣт времена, похвалим вѣщего Бояна, горазна гудца в Киеве. Тот бо вѣщий Боянъ возкладоша горазная своя персты на живыя струны, пояше руским князем славы…»

А вот одна из первых фраз Слова: «Боянъ бо вѣщiй, аще кому хотяше пѣснь творити, то растѣкашется мыслiю по древу, сѣрым вълком по земли, шизым орлом подъ облакы…» Далее пальцы Баяна, ударяющие по струнам, уподобляются стае соколов, пущенной на стаю лебедей…

У нас нет оснований не соглашаться с Мазоном, который полагал, что в «Задонщине» «Боян» — болгарское имя. Однако (мы уже об этом говорили) «Боян» («Баян») — не славянское, как полагал Мазон, а собственно болгарское, «общеболгарское», то есть тюркское по происхождению имя, и мы уже говорили, что оно означает, добавим еще, что в «Задонщине» «Боян» — явно именное прозвание, имеющее статус «собственно имени», употребляемого вне зависимости от своего изначального «ритуального» смысла… Мазон (совершенно верно, на наш взгляд) полагает, что первые «музыканты и певцы» (да, впрочем, и не только первые) Киевской Руси были «иностранцами», выходцами с Балканского полуострова, греками и болгарами. Почему так было? Вовсе не потому, что «местные жители» Руси Рюриковичей не имели подобных талантов. Просто у них не успел развиться соответственный «княжеско-полководческий» уклад жизни с этими ритуализованными дружинными пирами, во время которых исполняли свои «песни» певцы-сказители… Певцы, певшие по славянски, вытеснили, вероятно, скандинавских скальдов самых первых Рюриковичей… Это должно было совпасть со «славянизацией» и «балканизацией» княжеского обихода при Владимире Святославиче… Тогда «гудца» Бояна из «Задонщины» возможно связать с Борисом и Глебом (вспомним все, что мы о них уже сказали)… Связывать Бояна «Задонщины» с Лиудпрандовым Баянусом у нас нет оснований, тот на Русь не попадал… Само именное прозвание «Боян» упоминается в нескольких берестяных грамотах, в Новгородской Первой летописи и в одной настенной надписи в Киевской Софии. Эти упоминания датируются разным временем и речь идет о разных лицах. Но все же болгарское «Б/о/а/ян» не привилось на Руси… Традиции византийского церковного пения также, естественно, были принесены балканцами; преимущественно, разумеется, греками. Долгое время балканцы доминировали в русском церковном пении, тот же Мазон не случайно вспоминает Киприана и Цамблака (уже конец XIV — начало XV века)… Можно сделать осторожное предположение, что Рюриковичи предпочитали «держать» при своих «дворах» именно «иностранных» (балканских) «славутных певцов». Явно балканские, очень мало искаженные человеком, записавшим их, формы имен у певца, не желавшего служить Даниилу Галицко-Волынскому («Митуса»), и у другого певца, упомянутого в Ипатьевской летописи (1137 г.), о котором вспоминает Мазон («Мануйло»). Митуса (вероятно, как лицо «наемное», не состоявшее у Даниила «в подданстве») перешел на службу к «владыке Перемышльскому» (любопытное свидетельство о том, что при дворе епископа состоял «светский», «славутный» певец); «в процессе», так сказать, феодальных распрей Андрей дворский (блистательный персонаж Галицко-Волынской летописи, полководец Даниила) разорил двор епископа, колоритно сорвал с его приспешников пышные боярские шапки и «в поношение» разодрал, а Митусу воротил в разодранной одежде к Даниилу. Что было дальше с этим «славутным певцом» — неизвестно… Мазон приводит и летописную запись 1052 года: «… въ Кiевъ пришли трiе пѣвци изъ Грекъ съ роды своима…»

Сравнивая фрагменты о Бояне — Лиудпранда, «Задонщины» и Слова, возможно прийти к нескольким выводам. Первое: «Бояны» Лиудпранда и неизвестного автора «Задонщины» представляют собой характерные средневековые текстовые конструкции, в которых выражена одна задача: передать некую информацию. Это не «литература» в том смысле, который будет вложен в это понятие позднее. Стеблин-Каменский, известный исследователь текстов саг, предостерегал от соблазна видеть в этих текстах те черты литературы нового времени, которых в этих текстах быть не может… Боян Слова — совсем иной персонаж; здесь желание «сказать красиво» доминирует явно над обыкновенными задачами «сообщения информации». Именно эта «красивость», свойственная романтическим «стилизациям под древность», и выделяет Слово из числа подлинных древнерусских текстов и указывает на «правильное место Слова» в одном ряду с «Песнями Оссиана» Макферсона и балладами Чаттертона… Но автор Слова (человек XVIII века) — человек одаренный и творческий; подобно своим ранним и более поздним «коллегам»-мистификаторам, тем же Макферсону и Чаттертону, Ганке и Линде, Просперу Мериме; он проделал огромную работу по изучению доступных ему источников (включая труды современных автору историков); и работая над собственным сочинением, творчески переосмыслил все эти материалы (в сущности, у нас нет доказательств, что автор задумывал свое сочинение именно как мистификацию и желал скрыть свое имя; возможно даже, что в силу каких-то обстоятельств его сочинение не было завершено, не было окончательно отделано, и вот именно в таком незавершенном виде подверглось в какой-то степени редактуре издателей; возможно, автора уже и не было в живых… ну вот, мы и нарисовали очень романтическую картину…)… И посмотрите, как талантливо автор Слова, основываясь на двух «информативных текстах» — на «Антаподосисе» и «Задонщине», создает своего Бояна, Бояна «Слова», романтического барда, «древнего русского Оссиана»… Здесь, разумеется, встает вопрос о возможном влиянии на автора Слова традиций устного творчества; впрочем, поскольку не существовало еще разработанной методики записи от информаторов, то правильнее будет рассматривать среди источников Слова — «Пересмешник, или славенские сказки», книгу М. Д. Чулкова, издававшуюся во второй половине XVIII в. по меньшей мере три раза (последнее издание XVIII в. — вероятно, в 1789 г.); его же — «Абевегу русских суеверий» (1786); «Описание древнего славянского языческого баснословия, собранного из разных писателей» М. И. Попова (1768)… Попов и Чулков — современники автора Слова, также литераторы второй половины XVIII столетия, «творители» той самой «романтической языческой древности»… Писания их были популярны как занимательное чтение… А впрочем, чем ближе к концу XVIII столетия, тем труднее найти в Российской империи писателя, который не пытался бы сотворить нечто «романтическо-патриотическое» о языческой «славянской древности». Даже сама императрица, великая Екатерина II баловалась подобным сочинительством (но мы еще будем о подобной литературе говорить)… А пока отметим, что Слово и здесь выделяется тщательностью стилизации; эта тщательность роднит Слово с более поздними стилизациями; например, с классическими «Песнями западных славян» Мериме…

Скажем и об обороте «растѣкашется мыслiю по древу»… Речь, конечно, не идет о каком-либо «растекании», а просто — о беге (сравним болгарское «тича», русское «наутек», «утечь» и т. д.)… Эта «мысль», растекающаяся по древу, очень смущала исследователей Слова, пока не сложилась рациональная гипотеза, что читать следует «мысь» — русское диалектное «белка»… Каким извилистым путем шел автор Слова?.. От «мыслию по землями» из «Задонщины» к Лиудпрандовому превращению Бояна в волка… и тут — по созвучию и по стремлению к «красивости» — соединились бегущая по дереву белка и «мысль»; и белка стала «мыслью», бегущей по дереву… Ни в каких иных, известных нам древнерусских текстах белка-«мысь» не встречается… Изучив распространение диалектного «мысь», можно было бы попытаться определить, откуда родом был автор Слова, сопровождавший Мусина-Пушкина в его европейской поездке… Было бы хорошо, изучив диалектальную лексику Слова, определить происхождение автора, и далее — изучить по возможности и фольклор тех мест… Хорошо бы узнать об этом авторе побольше, узнать его имя… Но, к сожалению, мне так и не представилось возможности выяснить список сопровождавших Мусина-Пушкина в Европе крепостных, и существует ли подобный список; и известно ли имя человека, ведавшего библиотекой и собранием рукописей Мусина-Пушкина; возможно ли установить имя этого человека…

Хочу привести также несколько фрагментов из одного моего сочинения; это роман; называется он «Друг Филострат или История одного рода русского». Привожу, естественно, фрагменты, касающиеся именно обоснования гипотезы о написании Слова в XVIII веке…

«Андрей Иванович Шатилов (Артемьев) был человек большой одаренности и страшной судьбы. Он написал Слово о полку Игореве для Мусина-Пушкина.

Здесь, разумеется, вопрос вовсе не в том, является ли Слово мистификацией. Является, конечно. Но вопрос не в том.

Я не знаю, как мне сейчас говорить, чтобы хоть чуточку избежать этих неуклюжих и дурно традиционных определений. Ну, я попытаюсь…

Где-то со второй половины XVIII века происходит в Европе некое нарастающее осознание людьми себя в качестве таких особых объединений — «народов». Начинается это, кажется, в Германии, где и рождается само слово «фольклор», а «фольклор» — это «слово народа», «народное слово». При подобном осознании нарастала в европейской культуре и потребность поиска дохристианских корней. Доказательство наличия подобных дохристианских корней, дохристианской культуры, словно бы продлевает данный «народ» далеко назад в истории, как бы дает возможность утверждать, что французы или немцы были «всегда». Отсюда — рождение сравнительной, аналитической филологии, фольклоризация литературы, увлечение экзотическим этнографизмом.

Так это все хорошо или плохо? Вот вопрос!.. В любом случае, это интересно. А ксенофобии и взаимной неприязни хватало и без этого…

Первоначально вышло так, что понятие «фольклор» оказалось очень сказочным понятием. Это народ некий, заговоривший языком сказок братьев Гримм и песен из «Волшебного рога мальчика» Арнима и Брентано, и длинных баллад Вука Караджича. Фольклор был красив, пока не явились более или менее скрупулезные способы его фиксации, то есть записывания, будь то в блокнот или на магнитофон. Как раз, когда эти способы явились (очень поздно), фольклор перестал быть красивым (а, может, никогда и не был?), и эта его некрасивость оказалась такой смущающей, что надо было как-то по-новому назвать, определить его. Наверное, некрасивый, то есть скрупулезно зафиксированный фольклор — это и есть «постфольклор»…

«Пожалуй, первой (еще в конце прошлого века) заставила на себя всерьез обратить внимание частушка, принадлежавшая одновременно как деревенской, так и городской традиции. Возмущающее впечатление от нее в ученой среде было чрезвычайно сильным…» — С.Ю. Н-в…

Но когда фольклор еще был красивым, его катастрофически было недостаточно. И тогда самый-самый красивый фольклор был создан, написан очень конкретными и талантливыми авторами.

В конце XVIII века психология автора, то есть пишущего, творящего индивидуума, уже в полной мере развилась. Не будем (опять-таки) судить скучно о том, хороша она или плоха. Автор — личность яркая и самолюбивая, иначе он бы и не брался за перо. Авторы древней, старой литературы (особенно древнерусской) были по своей психологии анонимами. Они не были авторами (или в кавычках — «авторами»). Так же как и в литературах Востока, в древнерусской литературе важно и похвально было не отличаться от других пишущих, соблюдать правила писания. Надо сказать, что и настоящий фольклор (то есть постфольклор) не-, или даже лучше говорить, что внеиндивидуален. А вот в литературе авторской — самое важное — выраженность личности автора, его «отличность» от других пишущих, и когда автор сочиняет, пишет фольклор, его фольклор отличается от «настоящего» прежде всего стилистической яркостью, индивидуализацией персонажей. То есть Андрей Иванович говорит с этой громкой яркостью и силой; он весь уходит в эту творимую им цельность; вроде бы весь уходит, а виден все ярче и ярче.

Но я обещала Гентшке не разбирать все это подробно.

Итак.

Люди с выраженной авторской психологией взялись за создание, сотворение фольклора…

В 1765 году явились гэльские (старошотландские) «Песни Оссиана». Европа была очарована. Критик Джонсон выразил сомнение. Он, что называется, «держал в руках» английскую литературу, его называли Кубла-ханом. Джонсон печатно предположил, что настоящим автором песен Оссиана является человек, опубликовавший их, скромный шотландский учитель и фольклорист Джеймс Макферсон. Джонсон вступил в своеобразную борьбу с Макферсоном, решительно утверждая его авторство. В 1796 году, после смерти Джеймса Макферсона, окончательно выяснилось, что он действительно является автором Оссиановых «поэм», которые, впрочем, не сделались от этого обстоятельства хуже… Но почему все-таки Джонсон так накинулся на Макферсона и почему в конце концов твердо утвердилось мнение об авторстве Макферсона?.. Особую роль здесь сыграли обстоятельства, что называется, политические. Подобные мистификации, как правило, не создаются из одной лишь «любви к творчеству», но выполняют конкретные идеологические задачи. Прежде всего они призваны «доказывать» (например, что в Киевской Руси или средневековой Чехии были поэты «не хуже» европейских). «Песни Оссиана» должны были доказать, что поэты в стиле «не хуже» были у «национального меньшинства» — шотландцев. Вот на эту-то попытку доказательства Джонсон и ополчился всей тяжестью «великодержавного критического топора». Кстати, вот почему сторонникам поздней датировки Слова приходится так туго, ведь на стороне их противников — все та же идеология «великой державы», в которой должно быть все свое — от эпических поэтов до последнего гвоздя… Впрочем, хотя Джонсон и доказал, что «Песни Оссиана» — не «фольклор», но доказать, что эти тексты «плохо сделаны» ему не удалось; и по-прежнему они остаются прекрасным образцом «литературы романтического этнографизма»… Лучший перевод поэм Макферсона на русский язык сделан был Ермилом Костровым, еще при жизни своей забытым поэтом XVIII века, умершим, разумеется, в нищете. Прочитав его переводы, очень хочется включить его в список кандидатов на авторство Слова. Кстати уж, хотя советские историки и литературоведы всячески открещиваются от этого ясно видимого родства Слова с «Песнями Оссиана», необыкновенно популярными в России; однако и сам Мусин-Пушкин, и Кайсаров, и Карамзин, и Сенковский видели и чувствовали в Слове именно «Оссианов дух»…

Но далее…

В 1770 году покончил с собой восемнадцатилетний Томас Чаттертон. При жизни его опубликована была одна из его эклог, написанных от имени вымышленного им Томаса Раули, ученого монаха XV века, впоследствии увидели свет и другие произведения Чаттертона, написанные на средневековом английском языке. Свой труд под названием «Подъем живописи в Англии», написанный опять же от имени вымышленного Раули, Чаттертон отправил Хью Уолполу, который, впрочем, разоблачил мистификацию.

А в 1800 году явилась первая мистификация на славянскую тему — знаменитое наше «Слово о полку Игореве», опубликованное Мусиным-Пушкиным, Бантыш-Каменским и Малиновским.

Эту мистификацию можно без преувеличения назвать одной из самых ярких и блистательных. Собиратель и сочинитель славянского фольклора чех Вацлав Ганка перевел Слово на чешский язык. Прошло чуть более десяти лет от первой публикации Слова, и Ганка вместе со своим соавтором Линдой опубликовал «Краледворскую рукопись» и «Зеленогорскую рукопись» — сказания поэтические о героической чешской старине. Обе рукописи написаны были на пергаменте. Ганка и Линда не сообразили сжечь этот пергамент после публикации рукописей; и потому уже в восьмидесятых годах прошлого века было доказано, что «Рукописи» Ганки — мистификация… Надо, впрочем, отметить, что территории современной Чехии тогда входили в состав Австро-Венгерской монархии, и чешские мистификации наподобие «Рукописей» Ганки и Линды не могли быть «ко двору»…

В России доказывать «неподлинность» Слова фактически запрещено. То есть вопрос наличия дохристианских ярких корней русского народа все еще остается открытым? Я заключаю эту «неподлинность» в кавычки опять-таки, потому что никто не осмелится отрицать подлинность одаренности автора этой гениальной мистификации…

* * *

Мусин-Пушкин был адъютантом Григория Орлова, но после того, как Орлов впал в немилость, и адъютанту его уже нельзя было надеяться на скорую военную карьеру. Мусин-Пушкин был богат, в его владении, кажется, находилось более четырех тысяч душ крепостных… И вот, лишившись надежды на скорую и блестящую карьеру, Мусин-Пушкин отправился за границу. Богатым путешественником объехал он Германию, Голландию, Францию, Италию…

По возвращении в 1775 году в Россию Мусин-Пушкин был счастлив в своей карьере. Особенно же 1784 год был для него счастлив, препоручена ему была должность директора над училищем, «для единоверных с нами иностранцев заведенным». А незадолго до того был он сделан и действительным статским советником. И наконец — в том же году — действительным членом Российской Академии наук, чему немало способствовали, помимо его образованности, и его маститая наружность и любезная обходительность…

Обычные сведения о Слове о полку Игореве следующие: единственный экземпляр произведения был открыт в начале девяностых годов XVIII столетия Мусиным-Пушкиным в составе рукописного сборника конца XV — начала XVI века. Рукопись сборника погибла во время московского пожара 1812 года. Но для Екатерины II в свое время была снята копия, а в 1800 году Слово, как известно, было в первый раз опубликовано.

Интересно, что никто никогда не видел вышеупомянутого сборника. Не видел Бантыш-Каменский, не видел Малиновский. Может быть, и сам Мусин-Пушкин не видел?

Вот как отвечает он на вопросы Константина Федоровича Калайдовича, другого русского архивиста и историка (писано 20 декабря 1813 года):

«Вопрос 3-й «О песни Игоревой»:

На чем, как и когда она писана?

Объяснение:

Писано на лощеной бумаге в конце летописи довольно чистым письмом. По почерку письма и по бумаге должно отнести оную переписку к концу XIV или к началу XV века.

Вопрос 4-й: «Где найдена?» —

До обращения Спасо-Ярославского монастыря в Архиерейский дом управлял оным архимандрит Иоиль, муж с просвещением и любитель словесности. По уничтожении штата остался он в том монастыре на смирении до смерти своей. В последние годы находился он в недостатке, а по тому случаю комиссионер мой купил у него все русские книги, в числе коих в одной, под № 323, с названием Хронограф, в конце, найдено «Слово о полку Игореве».

Вопрос 5-й: «Сколько экземпляров напечатано?» —

Экземпляров напечатано было 1200, из коих большая часть сожжена в Москве с домом моим злодеем.

Вопрос 6-й: «О прежних переводах и кто был участником в издании?» —

Во время службы моей в С.-Петербурге несколько лет занимался я разбором и преложением оной песни на нынешний, которая в подлиннике хотя довольно ясным характером была написана, но разобрать ее было весьма трудно, потому что не было ни правописания, ни строчных знаков, ни разделения слов, в числе коих множество находилось неизвестных и вышедших из употребления. Прежде всего, должно было ее разделить на периоды и потом добираться до смысла, что крайне затрудняло, и хотя все уже было разобрано, но я, не быв преложением моим доволен, выдать ону в печать не решился, опасаясь паче всего, чтобы не сделать ошибки, подобной князю Щербатову, который, разбирая грамоту новгородцев к Ярославу, напечатал в оной между прочего (что, надеюсь, Вам известно): «Почто отъялъ еси Поле, заячь и Миловцы?»

По приезде моем в Москву увидел я у А. Ф. Малиновского, к удивлению моему, перевод мой в неисправной переписке и по убедительному совету его и друга моего Н. Н. Бантыш-Каменского решился обще с ним совершить преложение с подлинником и, исправя с общего совета что следовало, отдал в печать».

Что в этих ответах может быть интересно? Конечно, то, что дана одна очень точная информация и вот какая: все пути разрушены; все, чему надлежало быть сожженным, сожжено; все, кому следовало умереть, умерли; и потому никакой возможности проверить что бы то ни было — нет. С подлинником покончено навсегда.

Но можно ли полагать Мусина-Пушкина лжецом? Если признать мистификацию особым жанром, то Мусин-Пушкин и Малиновский лжецы не более, нежели Пушкин и Достоевский; то есть мистификация — жанр, а мистификатор — писатель. Только и всего; по моим понятиям, во всяком случае…

* * *

…Однажды Андрей Иванович прочел Мусину-Пушкину несколько своих набросков и отрывков, которые полагал более или менее завершенными. И на этот раз Мусин-Пушкин восхищался почти с такою же горячностью искренней, как верный Аксенов. Андрей Иванович, ободренный этим искренним восторгом, заговорил так детски задорно и радостно. Сказал, чуть смеясь над собой:

— А ведь не хуже будет Оссиановых песнопений?

И далее заговорил горячо, что в этом его произведении будут странности и неясности, коим и быть должно в произведении подобном. И неясности и странные красоты будут истекать из этой увлеченности ритмом…

Мусин-Пушкин смотрел на него внимательно. И спросил вдруг прямо, не желал бы Андрей Иванович, подобно шотландскому Макферсону, выдать свое сочинение за подлинное творение безвестного славянского барда?

— Зачем сие? — Андрей Иванович улыбнулся ясной своей улыбкой.

Он вовсе не желал мистифицировать; напротив, именно тогда пожелал он завершить непременно иные из своих писаний, и чтобы имя его стояло непременно, чтобы имя его узналось…

Однако Мусин-Пушкин спокойно, осторожно и в таком несколько задумчивом тоне ответил на его вопрос, что сие может быть затем, что сложение мнения о древности прекрасной русской словесности ныне может быть более важно, нежели чудесное явление поэта совсем нового, и сие не есть обман, но есть некий своеобычный путь. Ведь не полагает Андрей Иванович обманщиком сего Якобия Макферсона, создателя образа певца Оссиана? И пусть ведают, что и русская словесность иметь может своих Гомеров и Оссианов…

* * *

…Я же хочу еще привести одно место из переписки Алексея Ивановича Мусина-Пушкина с Константином Федоровичем Калайдовичем.

Это будет любопытно для характеристики Мусина-Пушкина и его, что называется, «отношений с коллегами».

Итак:

«Вследствие желания Вашего, хотя назвал Вам участвующих в издании Песни о полку Игореве, но как не знаю, будет ли то согласно с их волею, а потому и прошу оставить сие между нами; ежели же дадут названные согласие, тогда делайте, что Вам угодно…»

Переписка Мусина-Пушкина и Калайдовича произошла в 1813 году; следовательно, уж тринадцать лет, как издано Слово… Отчего же Мусин-Пушкин так явно опасается, что его «коллеги» по данному изданию (Малиновский и Бантыш-Каменский?) будут недовольны тем, что он назвал («открыл») их имена? Неужели в самом факте издания Слова заключается нечто подозрительное и предосудительное?..

* * *

…в обществе, основанном на ритуалах, может существовать шаман, жрец, наподобие этого болгарского Бояна, или «славутный певец» — придворный бард-воспеватель; и произведения, созданные такого рода творцами, «должностными лицами», имеют свои отличительные признаки…

Но этих отличительных признаков не имеет Слово, потому что Андрей Иванович и вправду — «просто поэт», стихотворец нового времени; именно поэт, а не бард и не жрец. И Оссиан у Макферсона — поэт, а тоже не бард и не жрец, какими они были на самом деле… Андрей Иванович и Макферсонов Оссиан обладают той самой свободой, какой может обладать творец в обществе, где уже развито понятие личности. А в тех древних обществах ритуалов еще нет личности, особенно же — личности творца. Можно назвать творения барда или шамана «утилитарными»; они, эти творения, — для произнесения при заклинательном обряде или же для произнесения, пропевания на княжеском пиршестве. Творение Андрея Ивановича, оно, — просто для всякого, кто возьмется читать. Заклинание, произнесенное жрецом; славословие, пропетое бардом; никто кроме них произносить, петь не может и не должен; и это видно, если взять подлинные жанровые образцы, дошедшие до нас благодаря архаическому устройству жизни северных народностей. В этих записанных текстах (записанных, разумеется, собирателями) очень мало привычной нам поэтичности, потому что тексты эти — утилитарны… «Слово» может прочесть каждый, с наслаждением ставя себя на место автора, кто бы ни был автор. Потому что Слово — творение поэта нового времени…

* * *

Зимин очень правильно полагает, что автор Слова не знал двенадцатого века, то есть не знал так, как мог бы знать именно человек этого двенадцатого века. Андрей Иванович знал о двенадцатом веке именно то, что знали образованные люди века восемнадцатого, — знал Ипатьевскую летопись, Кенигсбергскую летопись, прочувствовал «Моление Даниила Заточника» и «Повесть об Акире». Надо учесть еще и все эти итальянские штудии Андрея Ивановича…

* * *

Но, конечно, мнение Зимина о том, что автором Слова мог быть Иоиль Быковский, мне представляется совершенно ошибочным. Духовное лицо русской церкви не позволило бы себе написать подобное, апологетическое в отношении язычества сочинение даже в «рационалистическом» XVIII веке. Если для «светского» писателя второй половины XVIII столетия, воспринявшего живо Макферсонов романтизм, язычество — всего лишь безобидный и красивый антураж «древности»; то для церковного деятеля, даже и сегодня, это вовсе не так, и создавать сочинения в духе «апологетики язычества» он не станет. Сохранившиеся сочинения Иоиля: «Букварь, или Начальное учение хотящим учится книг писмены словенскими» и «Истинна, или Выписка о Истинне» показывают его человеком имевшим и «светское» образование, но неодаренным литературно и — самое главное — именно церковным деятелем. В сущности, Зимин, пытаясь «сделать» Иоиля автором Слова, невольно превращал его в какого-то «церковного маргинала», каковым Иоиль вовсе не являлся… «Если же считать Ивана (Иоиля) Быковского автором Слова, то невозможность для ярославского архимандрита издать это произведение, проникнутое передовыми рационалистическими идеями, наполненное «Даждьбожьими внуками», станет самоочевидной»… Но судя по дошедшим о нем сведениям и его сочинениям, Иоиль вовсе не был «маргиналом», да еще и «проникнутым передовыми рационалистическими идеями». Так что «самоочевидной» скорее становится «невозможность» для него написания Слова… Церковный деятель конца XVIII — первой половины XIX века Е. А. Болховитинов, относивший создание Слова к XIV–XV вв., совершенно справедливо отмечал, что автор Слова — явно лицо светское, а не духовное. Тот же Болховитинов приводит вот какую версию приобретения Мусиным-Пушкиным рукописи Слова: «Он купил ее в числе многих старых книг и бумаг у Ивана Глазунова, все за 500 р., а Глазунов после какого-то старичка за 200 р.». В сущности, даже если и пресловутый «Хронограф» существовал, у нас, разумеется, нет никаких данных о том, что он содержал в себе текст Слова. И фактически нет никаких реальных доказательств того, что этот текст мог попасть к Мусину-Пушкину (через посредника) именно от Иоиля Быковского…

* * *

Каченовский заметил, что автор Слова — «примерный ученик Шлецера». То есть Августа Шлецера, немца, одного из первых русских историков. У этого Шлецера в его исторических трудах много любопытного; например, он обращает внимание на то, что летописи не различают, не дифференцируют волжских и дунайских болгар… Было бы просто невозможно предположить, чтобы Андрей Иванович не читал Шлецера. Насколько Андрей Иванович — «примерный ученик»? Наверное, во многом, как всякий образованный русский человек восемнадцатого столетия… А вообще-то в своем творчестве Андрей Иванович очень независим, это можно и не доказывать, это настолько ясно видно…

* * *

Разгульное создание, сотворение всевозможных подделок сопровождает, естественно, поиски своих древних корней и в государстве Российском и в Европе… Не будем даже говорить о Сулакадзеве или о тех «подложных грамотах», относящихся якобы к 1159 году, которые случайно попались Ермолаеву… А Бардин?..

* * *

Прийма о Ермолаеве: «У нас нет, к сожалению, вполне точных данных (вот было бы интересно, если бы они были!), вполне точных данных о том, при каких обстоятельствах и когда с Хронографом А. И. Мусина-Пушкина, содержащим текст Игоревой песни, познакомился А. И. Ермолаев; но что такое знакомство состоялось, в этом сомнений быть не может, поскольку о нем свидетельствует один из патриархов славяноведения, авторитетнейший знаток древнерусской письменности — А. Х. Востоков. Он письменно подтверждает, что почерк древней поэмы, «по свидетельству А. И. Ермолаева, видевшего рукопись до истребления ее в 1812 году, есть полуустав XV века».

Может быть, Прийма и сам себе не верит (или просто понимает, что ничего такого убедительного не говорит), и потому и заклинает себя, как шаман (Боян?) серьезными словами: «патриарх», «авторитетнейший знаток»… А что, собственно, подтверждает Востоков? Только то, что Ермолаев ему сказал, будто видел рукопись Слова и рукопись эта была написана полууставом. Более ничего…

* * *

Вообще этот Прийма — интересный.

«Доказательства подлинности Слова — в нем самом: в немеркнущей красоте его образов, дышащих непосредственностью, наивностью и первичностью; в поразительной точности схваченных им примет эпохи; в длящемся почти два века его эпически спокойном противостоянии всяческим нападкам скептиков».

«Нападкам скептиков» легко «эпически противостоять» в условиях диктата «великодержавной идеологии»; а с 1937 года так и вовсе сделалось легко! И удивительно то, с какою точностью отвечает Слово представлениям о «наивности, непосредственности и первичности», сложившимся именно в литературе нового времени. В подлинных произведениях древнерусской письменной традиции, относительно которых нет и не может быть сомнений, что-то не чувствуется такого интенсивного «дыхания непосредственности, наивности и первичности»…

* * *

Известная история с надписью на Тмутараканском камне. И если это не мистификация, тогда что же — мистификация? Мусин-Пушкин писал Калайдовичу 8 ноября 1813 года: «…мудрую Екатерину осмелились уверять, что я ее обманываю, что найденный Тмутараканский камень мной выдуман…»

Эх, не дают пресловутые «скептики» развернуться мистификаторам во всю мощь!..

* * *

Приписка к псковскому Апостолу 1307 года…

«Сего же лѣта бысть бой на Русьской земли, Михаил съ Юрьем о княженье Новгородьское. При сихъ князехъ сѣяшется и ростяше усобицами, гыняше жизнь наша въ князѣхъ которы и вѣци скоротишася человеком».

Зимин заметил сходство со Словом.

В Слове:

«Тогда при Олзѣ Гориславличи сѣшется и растяшеть усобицами; погибашеть жизнь Даждь-Божа внука, въ княжихъ крамолах вѣци человеком скратишась».

Зимин правильно предположил, что эта фраза попала не из Слова в Апостол, а наоборот, из Апостола — в Слово. То есть еще одно доказательство позднего написания Слова…

В древнерусской письменной традиции, с которой автор Слова, естественно, знаком, «Дажьбог» упоминается несколько раз; всегда, конечно, в качестве «языческого, поганого кумира, идола». Для древнерусского «писателя», христианина и почти всегда монаха, было бы кощунством и оскорблением назвать Рюриковичей, христианских правителей, «внуками» «поганого кумира». Подобного оскорбления в адрес князя, даже при самом сильном недовольстве его действиями, не позволил бы себе ни один представитель древнерусской письменной традиции. Иное дело «светский» литератор второй половины XVIII столетия, для которого язычество — всего лишь некий «декоративный антураж», одна из «красивых» черт «прекрасной нашей древности». Такой автор мог совершенно спокойно преобразить французских классицистических (Корнелевых и Расиновых) «древних царей — потомков бессмертных античных богов» в «славянских князей — внуков Даждьбога»… «Клянусь Перу новым я именем священным», — восклицает посадник Вигор в трагедии Княжнина «Вадим Новгородский»… Впрочем, обращение к языческим богам так же естественно для героев русских трагедий XVIII века, как возглас «Увы!».

А в трагедии из древнерусской жизни «Сорена и Замир» Н. П. Николева встречаем даже такое рассуждение:

Все веры суть равны, коль бога чтут за бога,
К блаженству истина для всех одна дорога.
Хранящему ее в бесчестье ль истукан?
Блажен язычник с ней; тиран все есть тиран…

Впрочем, не будем забывать о том, что авторы — «не духовные лица» и потому в некоторых пределах могут позволить себе подобное вольномыслие при дипломатичной Екатерине II, которая по поводу «Сорены и Замира» писала московскому главнокомандующему Я. А. Брюсу: «Удивляюсь, граф Яков Александрович, что вы остановили представление трагедии, как видно принятой с удовольствием всею публикою. Смысл таких стихов, которые вы заметили, никакого не имеет отношения к вашей государыне. Автор восстает против самовластия тиранов, а Екатерину вы называете матерью…»

Что же касается произведений, подобных повествованию Михаила Попова «Старинные диковинки, или Удивительные приключения славенских князей, содержащие историю храброго Светлосана; Вельдюзя, полотского князя; прекрасной Милославы, славенской княжны; Видостана, индийского царя; Остана, древлянского князя, Липоксая, скифа; Руса, Бориполка, Левсила и страшного чародея Карачуна», то вполне естественно, что такие сочинения оказывалась насквозь пропитанными «славянским язычеством», отчасти заимствованным из кратких летописных упоминаний о «поганых кумирах», отчасти «самостоятельно» домысленном и измысленном… Естественно, на гребне подобной волны не мог не явиться наиболее талантливый и своеобразный автор, и он явился — автор Слова…

* * *

Прийма о Зимине:

«То обстоятельство, что А. А. Зимин в данном случае не желает считаться со взглядами, традиционными для нескольких поколений русских филологов, еще не является показателем слабости его концепции».

После этой вежливости Прийма начинает ругать Зимина. Однако и сама вежливость — очень странная. То есть подразумевается, что надо, надо считаться со взглядами, традиционными для нескольких поколений…

* * *

Скучно перечислять всех, обращавшихся к созданию, к этим попыткам сотворения язычества русского, славянского. То есть это будет именно перечислять всех, даже Екатерину II с ее писаниями…

* * *

Конечно, Андрей Иванович — из XVIII века. Екатерининские походы и захваты. Блистательная Порта, язычество в классическом римском стиле, Ярослав, Святослав, Тмутаракань, Крымские готы, «немци и венедици, греци и Морава, ятвези, деремела, половци…» И Шлецер, перечисляющий на толстой бледно-желтой бумаге многие и странные народности…

Все сдвинулось и жило. И двигались Андрея Ивановича слова, самые живые, словно пехотинцы и всадники — на Запад и Восток — в буре воинского движения екатерининских походов — созидание Империи — создание Слова…

* * *

Язычество, интерес к древней истории? Фронтиспис «Календаря, или Месяцеслова исторического на 1768 год» — изображение «князя Рюрика» — шлем почти античный, но одеяние — наподобие русского боярского кафтана и с оторочкой меховой…

И еще о язычестве — XVIII век. Вот, пожалуйста, пьесы, то есть то, что для слушания и говорения, для представлений…

«Хорев» — трагедия Сумарокова — 1747 год… Сюжет автор берет из «Синопсиса, или Краткого описания о начале славянского народа, о первых киевских князех, и о житии святаго, благовернаго и великого князя Владимира…»

Еще — «Синав и Трувор» — источник — все тот же «Синопсис» — год 1768…

Еще — прошу — «Тамира и Селим» — о победе над Мамаем. 1750 год, все тот же «Синопсис»…

Еще, хотите, — Княжнин — «Владимир и Ярополк» — 1787 — сюжет из русских летописей… Он же — «Вадим Новгородский» — 1793 — Никоновская летопись…

Это еще так, первое, что на память пришло… И в такой обстановке, чтобы не родилось наше Слово!..

* * *

Должно быть, мера скептицизма по отношению к происхождению Слова — показатель некий уровня свободомыслия в обществе…»

Ну вот, нагулялись по страницам моего романа…

Разумеется, речь не идет о том, чтобы «оставить» один только взгляд на Слово — именно как на произведение XVIII века. Нет, речь идет всего лишь о «предоставлении гражданства» взглядам «скептиков»… И прежде всего о том, чтобы наконец-то появились на русском языке сочинения Андре Мазона…

Этот филолог-славист прожил долгую жизнь (1881–1967). В начале века жил в России (преподавал французский язык в Харьковском университете). В 1964 году Мазон ненадолго приезжал в Россию во второй раз. С трудом ему удалось добиться разрешения ознакомиться с ротапринтным экземпляром работы Зимина. Оно и понятно, поскольку известная «оттепель» как раз получила закономерный конец. (Вдова А. А. Зимина, Валентина Григорьевна, много лет проработавшая в государственной библиотеке им. Ленина (ныне — Российская государственная библиотека), рассказала мне в частной беседе, что Мазон даже не мог получить домашний адрес своего последователя и только обратившись в библиотеке к его жене, узнал, где он живет, и встретился с ним. В кабинете Зимина при их беседе В.Г. не присутствовала. Известно, что Мазон высоко оценивал работу А. А. Зимина, хотя и не был согласен с версией последнего о написании Слова Иоилем Быковским.)…

В чем же заключаются основные положения гипотезы А. Мазона, развитые в дальнейшем и в работе А. А. Зимина?.. Обнародование «Задонщины», памятника древнерусской письменности XIV (начала XV?) века, должно было смутить апологетов «древности» Слова, слишком много общего в Задонщине и Слове. Однако вскоре была сформулирована самая простая и получившая статус «официальной» версия: Задонщина создана по образцу Слова… Всего известно шесть списков Задонщины; среди них выделяется так называемая «краткая редакция» — Кирилло-Белозерский список 1740-х годов — и «пространная редакция» — остальные пять списков. Исследования Мазона и Зимина ясно показали, что исходным вариантом произведения явилась именно «краткая редакция», с которой автор Слова не мог быть знаком и которая фактически с текстом Слова не соприкасается. Автор Слова вдохновлялся и руководствовался «пространной редакцией», более поздней; и всего вероятнее — самым поздним списком — синодальным конца XVIII века… Мазон также отметил связь Слова с «Песнями Оссиана» и с пресловутой «надписью на Тмутараканском камне» (известная фальшивка Мусина-Пушкина)… Попытки советских ученых полемизировать с версией Мазона, суммированные в известном сборнике «Слово о полку Игореве — памятник XII века» (М., 1962) оказались несостоятельными и, в сущности, сводятся к утверждениям, аналогичным вышеприведенным утверждениям А. Приймы… Если все же «скептическая версия» получит в русской науке «права полного гражданства», это несомненно подвигнет филологов и историков на новые исследования и позволит разгадать многие «загадки» Слова, прояснить многие и до сего времени «темные места»… Но пока, к сожалению, перевод известной книги Мазона на русский язык не издан; и некоторые пишущие о Слове авторы (например, А. Кузьмин, В. В. Личутин и др.) полемизируют с версией Мазона-Зимина по принципу: «не читал, но скажу»… Поэтому вот фрагмент начала книги Мазона в переводе Т. А. Морозовой (редакция моя. — Ф.Г.), позволяющий получить нам представление о стиле этого автора и о направленности его исследования…

Книга Мазона имеет посвящение: «Моим слушателям, оппонентам и сотрудникам по college de France (1937–1939)»… Не знаю, какими были указанные годы для «слушателей, оппонентов и сотрудников» Андре Мазона; зато все мы знаем, какими были эти годы для советских филологов и историков…

Но вот:

«Если и существует произведение, относительно которого суждения историков непоколебимы, то это «Задонщина», прославляющая великого князя московского Дмитрия Ивановича Донского, одержавшего в 1380 году победу над татарами на Куликовом поле. Но увы, господствует мнение о том, что Задонщина — всего лишь посредственное сочинение XV века; в основе своей представляющее нечто вроде плагиата Слова о полку Игореве. Таким образом достоинства Задонщины сводятся лишь к тому, что самим фактом своего существования она придает некий дополнительный блеск уникальному шедевру русского средневековья и, в сущности, даже и служит подтверждением подлинности этого шедевра, своего рода неоспоримым аргументом, при содействии которого побиваются скептические умы (если таковые вообще еще остались).

Слово, как известно, повествует о неудавшемся военном походе князя Новгород-Северского Игоря на половцев; Ипатьевская летопись относит этот поход к 1185 году, а Лаврентьевская — к 1186. Положено считать, что автор Слова был современником самого события. Но автор этот продолжает оставаться неизвестным; и нет ни единого упоминания, ни малейшего намека на его сочинение во всей русской литературе, вплоть до конца XVIII века. Кроме того, единственный рукописный вариант текста нам не доступен; сборник из коллекции Мусина-Пушкина, в котором этот текст содержался, исчез во время московского пожара, и нам приходится довольствоваться несовершенным первым изданием 1800 года. Вразумительный перевод текста, опубликованного в этом издании, так и не удалось подучить, несмотря на все приложенные старания, упорство и изобретательность…

Итак, данное произведение предстает перед нами во всей полноте неясностей и странностей. И что самое прискорбное: ни один памятник древнерусской литературы на протяжении семи веков не может быть с ним сопоставлен… За исключением именно Задонщины, которая якобы является всего лишь жалким подражанием… Вот она, уверяют нас, несчастная судьба России. Киевская культура вызвала расцвет самобытной поэзии, которая несомненно могла бы встать в один ряд с поэзией высокоразвитых культур Запада: провансальской, французской, германской. Но татарское нашествие захлестнуло страну, монастыри были сожжены и разграблены; ужасающий вандализм каким-то необъяснимым чудом пощадил жития, летописания, поучения, хождения, хозяйственные записи; но к поэтическим творениям завоеватели оказались совершенно безжалостны, и потому уцелело одно лишь уникальное Слово — предмет не только нашей радости и гордости, но и нашей печали при мысли о том, сколько других поэтических творений было утрачено навсегда…

Итак, Слово предстает перед нами во впечатляющем одиночестве.

Рукопись исчезла навсегда, текст полон неясностей; к тому же это, оказывается, единственный, уникальный, не имеющий аналогов во всей совокупности литературных памятников текст… Как все это странно и даже и непонятно. Потому и среди русских ученых, последователей энциклопедических традиций научного познания (имеются в виду французские «энциклопедисты»: Дидро, Д’Аламбер и др. — Ф.Г.), нашлось несколько человек, выразивших свое удивление, неуверенность и даже сомнения в подлинности Слова. Историки русской литературы упоминают из них теперь одного лишь Каченовского, оставляя в стороне мнения графа Н. П. Румянцева, Беликова, Давыдова и Сенковского; и с выгодой для себя используя сдержанность Шлецера, митрополита Евгения (Болховитинова. — Ф.Г.) и К. Аксакова…»

Ну что ж, теперь остается только дождаться выхода в свет на русском языке книги Мазона (а хорошо бы заодно иметь в компактно, что называемся, опубликованном виде и сочинения других скептиков: М. Успенского, того же А. А. Зимина, Леже, Фрчака и др.; то есть, чтобы не рыться, не выискивать, чтобы все можно было прочитать на русском языке); так вот, хорошо бы иметь такой большой сборник, или, пожалуй, одного не хватит, — два, а то и три-четыре; и пусть будет общее название; такое, например: «Слово — памятник XVIII века»… И вот тогда каждый, интересующийся проблемой, сможет, сопоставляя мнения и доводы, решать для себя, кто прав…

На этом мажоре возможно было бы и закончить рассказ о Слове, но все-таки придется этот рассказ еще продлить. Поскольку фальшивки, «нечто доказывающие», все еще продолжают появляться. По-прежнему актуален вопрос о «древнерусской древности», о «корневом» ярком язычестве, которое в «новооткрытых памятниках» будет противостоять («успешно», если выражаться в стиле Приймы) скупым и сухим свидетельствам летописей и хроник… Распад СССР вызвал новый всплеск «поисков доказательств древности происхождения» (и прибавьте сюда поиски «доказательств своих неоспоримых прав на те или иные территории»), В отношении разного рода составлявших бывший СССР подобные «поиски» трактуются как «пробуждение национального самосознания»; но когда речь заходит о совершенно аналогичных и в данной стрессовой ситуации естественных русских поисках, немедленно инкриминируются шовинизм и национализм… Хотя, в сущности, в основе всех попыток создания на территории бывшего СССР государственных образований, руководимых религиозно-шовинистической идеологией, лежит попытка реализации подобной «мономодели» в Израиле, искусственно образованном ближневосточном государственном образовании…

Здесь нельзя не сказать об одной из наиболее популярных современных фальшивок, за последнее время переизданной несколько раз. Разумеется, это — снова и снова — пресловутая «Влесова книга», те самые — вкупе с «Песнями птицы Гамаюн» — «Русские Веды» Буса Кресеня (А. И. Асова)… Есть все основания полагать, что «Влесову книгу» придумали и написали ее «открыватели и публикаторы» — журналист, живший в эмиграции во Франции Ю. П. Миролюбов, и С. Я. Парамонов (псевдоним — «С. Лесной»), вынужденный уехать из Киева в 1943 году при отступлении немецких войск, оккупировавших город (в чем заключалось его сотрудничество с оккупантами, мне узнать не удалось); судьба эмигранта забросила его в Австралию. Именно ему принадлежит сомнительная честь первых изданий «Влесовой книги» и комментариев к ней… «Влесова книга» имеет все приметы и признаки фальшивки, «призванной доказать»… Здесь и «сплошной вопль к единению Руси» и утверждение того, что «понятие Руси гораздо шире…» Здесь и истории о языческих богах и богинях в стиле Попова, Чулкова и «Древней религии славян» Г. Глинки… Здесь же — удивительная история обнаружения и новой потери (навеки!) дощечек с записями, сделанными «древнейшим русским алфавитом» — «влесовицей». Как хорошо, что Миролюбов успел переписать «влесовицу» прежде, чем замечательные дощечки были утрачены навсегда. Благодаря этому «подвигу» Миролюбова, я сумела убедиться, что пресловутая «влесовица» очень похожа… на «особливый алфавит», который был «изобретен» моим знакомым болгарским студентом Мишо Панайотовым для «шифрованной» переписки с любимой девушкой Ваней. В основе Мишиного незатейливого «изобретения» была, разумеется, кириллица, та самая, что естественным образом оказалась и в основе (еще более незатейливого, кстати) «изобретения» Миролюбова и Парамонова…

Увы, уровень научных знаний и литературной одаренности творцов «Русских вед» настолько низок, что их «творения» даже и «мистификацией» не назовешь; нет, это просто-напросто скучные фальшивки…

Но чтобы не утверждать голословно, приведу три примера; один — из Миролюбова-Парамонова, и два других — из произведений писателей «Серебряного века», увлекавшихся славянским язычеством (оба автора склонялись к жанру мистификации, но все же «прямо» в этом жанре не работали)…

Итак…

Миролюбов-Парамонов: «И мы ведали, что русский род должен собираться в десятки и в сотни, чтобы напасть на врагов и снять с них головы. И тогда злые полягут, и звери хищные, их поев, сдохнут…»

А. Ремизов: «Старая вещая знает, — видит веревку, шепчет заклятье, режет:

— Пунтилей, Пунтилей, путы распутай, чтобы Вольге ходить по земле, прыгать и бегать, как прыгает в поле зверье полевое, а в лесе лесное. Сними человечье проклятье с младенца…»

А. Кондратьев: «На крыльях полночных ветров прилетела седая Зима. Она давно уже, хотя и не всегда, была беловолосой старухой. Состарилась богиня, переселившись вместе с русым народом своим в болотистые леса Сарматии и на прохладные равнины обильной травами Скифии…»

Ясно, что перед нами три текста, претендующих на то самое достоинство, на которое как раз и не претендовали «подлинники древнего времени», то есть на то, чтобы быть именно «художественными произведениями». Два последних текста указанным достоинством явно обладают, а вот первый хотел бы обладать, но у него не получилось… Впрочем, как для кого; например, Б. Соколов в рецензии на «Влесову книгу» уверяет, что: «И сторонники и противники Лесного с удовольствием прочтут эпический текст…» А, может быть, и так, что доктор филологических и кандидат исторических наук Б. Соколов сам не читал рекомендуемый нам эпический текст о «зверях», которые «сдохнут», наевшись «злых»; потому и заблуждается относительно «удовольствия»…

Но учитывая особенности восприятия, свойственные «массовому сознанию», о которых мы уже говорили в первой главе этой книги, не стоит все же заблуждаться относительно полной безвредности и забавности подобных фальшивок; нет, они вполне в состоянии оказать на пресловутое «массовое сознание» определенное воздействие…

А мы покамест выбираемся из темного сказочного леса потайностей и загадок истории домонгольских Рюриковичей; для того, чтобы подступиться к загадкам и тайнам последующих времен этих героев нашей книги…

Новые пришельцы и русский Гамлет

Период русской истории, традиционно именуемый «татаро-монгольским игом», интерпретировался русскими историками от Татищева и Карамзина до Соловьева и Платонова достаточно однозначно как наиболее трагический и несчастный период русской истории, трагически и искусственно замедливший культурное развитие Руси. Затем явилась концепция Л. Гумилева, сложившаяся под влиянием евразийства 30-х годов (П. Савицкий, Н. Устрялов), уже смыкавшегося со взглядами собственно фашистскими. (Например, в «Меморандуме относительно евразийского движения» евразийцы откровенно восхищались «грандиозным делом возрождения итальянской нации» и тем, как «фашизм на практике строит идеологию»; в национал-социализме, то есть в германском нацизме, также усматривались «здоровые корни, часто подсознательные», равно как и «тенденция к суверенитету духа»)… Кстати, с Савицким Гумилев встречался в Праге… И вот на неподготовленного советского читателя, привыкшего к тому, что история — лишь «скучный школьный предмет для заучивания», обрушились тома сочинений Гумилева, полные занимательных баек и «вроде бы научных» концепций… Диссидентствующая интеллигенция близоруко не замечала «нормального антигуманизма» Гумилева; ощетинивалась на малейшие попытки критики его «концепций». Еще бы — «сын таких поэтов!», «запрещенные идеи», «сидел»… Всё это очень напоминает отношение наивных лесных деревьев к угасающему костру в сказке Феликса Кривина… Костер угасал, деревья протянули ему свои ветви-руки… все большее число деревьев сгорало в пламени крепнущего костра, но в лесу продолжало держаться мнение, что костер замечательно освещает жизнь… и только когда гроза угасила пламя лесного пожара, сделалось понятно, какое это бедствие — лесной пожар… А между тем, почувствовавший себя «патриархом отечественной науки», Гумилев уже вещал в интервью: «Возьмите работы князя Трубецкого и посмотрите… Самое главное — «не попасть к немцам на галеру», к европейцам то есть. Я с ним полностью согласен, это самое главное. Я не хочу быть у немцев на галерах. Это уже было у нас не однажды…» И далее… «Так вот, тюрки и монголы могут быть искренними друзьями, а англичане, французы и немцы, я убежден, могут быть только хитроумными эксплуататорами…» И — на наивный (или коварный) вопрос интервьюера о том, «кто они — нынешние союзники России?» — поспешное: «Ей-богу, не могу, не сейчас. Я очень долго болел, у меня был инсульт, и я не знаю, что делается в мире. Знаю одно и скажу вам по секрету, что если Россия будет спасена, то только как евразийская держава и только через евразийство».

Но это лишь для «массового» советского и постсоветского читателя, жадно кинувшегося воспринимать «запретные идеи», был внове тезис Гумилева «о монголах-союзниках». На самом-то деле все это было «дело давнее» и критически оцененное задолго-задолго до выхода в свет многотомных гумилевских баек. Вот для примера фрагменты статьи И. А. Ильина, опубликованной в Париже в 1927 году, называется эта статья «Самобытность или оригинальничанье?». Но вот: «В сердце русского зарубежного патриота живет глубокое и верное чувство, что за Россию надо бороться, что ее надо как-то спасать и творить… Заряд чувства налицо, но опыта, умения, уверенности, волевого разряда не хватает. Отсюда некоторый бесплодный застой, обилие «настроения» и, как всегда в таких случаях, симптомы брожения и разложения.

Многие чувствуют, что необходимо бороться, спасать и творить — и внешними поступками (политическая и военная активность) и еще каким-то внутренним деланием. Но каким? В чем оно состоит? Надо как будто что-то «доказывать», куда-то «тянуть», чему-то «предаваться», что-то внутри себя «культивировать», что-то «восхвалять» и что-то «осуждать»… Но что? Но куда? Но к чему? Проснувшийся патриотический инстинкт, оглушенный и подавленный великим крушением, очнувшийся в условиях зарубежного труда и зарубежной оторванности, беспомощно силится найти духовно верный исход и, не находя, мятется и болеет…

И, как всегда, в такие периоды всплывают на поверхность прежде всего и легче всего публицистические знахари, они же демагоги; всплывают для того, чтобы подсказать прозревающему, но еще не прозревшему инстинкту самую легкую, самую дешевую, самую плоскую формулу, чтобы толкнуть его по линии наименьшего сопротивления; чтобы указать ему такой исход, который тешил бы самодовольство, закрывал бы от него наличные язвы и предстоящие трудности и опасности, разжигал бы в нем слепую страсть и нелепые пристрастия и проваливал бы все дело его прозрения и воспитания в новую яму, в новое, нередко обратное заблуждение и блуждание…

В наши дни именно таково дело «евразийских» знахарей и демагогов…

Всякая великая национальная культура самобытна. Но тайна самобытности такова, что кто начнет ее нарочно искать, выдумывать, высиживать, расколупывать, сочинять для нее рецепты и стряпать ее по этим рецептам, тот неизбежно впадет в самое жалкое оригинальничанье…

Какая глубокомысленная, какая прозорливая «теория»!.. За последние двести лет Россия якобы утратила самобытную культуру, потому что она подражала западу и заимствовала у него; чтобы восстановить свою самобытность, она должна порвать с романо-германским западом, повернуться на восток и уверовать, что настоящими создателями ее были Чингисхан и татары…

Рецепт дан. И все те, кто достаточно легковерны и простодушны, а главное, кто достаточно плохо знает историю России, могут с успокоенной душою принять этот рецепт и «новую» кличку и «уверовать» в «новый путь»…

Подумайте, в самом деле, как все убедительно и ясно. Весь вопрос о самобытной духовной культуре сводится к тому, куда именно всем шарахнуться: вот двести лет (якобы) шарахались на запад; ясно, что вышел провал; значит, надо шарахнуться на восток…

…в чем же выразилась наша самобытная культура за двести лет? Ни в чем! Ничего русского! Ничего самостоятельного! Ничего первоначального, почвенного! Сплошное подражание гнилой германо-романщине: вся государственность от Петра I до Столыпина; вся поэзия от Державина до Пушкина и Достоевского; вся музыка от Глинки до Рахманинова; вся живопись от Кипренского до Сомова; вся наука от Ломоносова до Менделеева и Павлова. Где во всем этом здоровая и самобытная стихия Чингисхана? Где здесь национальное самосознание татарского улуса?..

Мы пока еще, слава Богу, не подчинены «евразийцам»; комсомол еще не весь «уверовал» в чингис-ханство, не передал еще власть над русским улусом изобретательным приват-доцентам и не развернул еще своего грядущего урало-алтайского чингис-х-а-м-с-т-в-а… Но разбираясь в «евразийских» построениях, я обычно испытываю чувство, подобное московскому: эти вызывающие парадоксы, это щеголяние заведомыми историческими искажениями и умственными трюками, эта манера рисоваться своими вывертами, этот грубый схематизм, эта подчеркиваемая «бесстрашная» прямолинейность, этот географический материализм, все снижающий и упрощающий; и иногда — особенно у одного из этих мудрецов — явное подсмеивание над слушателем, над самим собою (говорящим) и над всею доктриною в целом…

Кто-нибудь из зарубежных русских историков выберет однажды минуту досуга и покажет всю непростительность той исторической неправды, которою играют «евразийцы» в вопросе о значении татарского ига на Руси.

Нам же достаточно указать на духовную несостоятельность их практического рецепта.

Русскому человеку можно и должно быть русским. Но невозможно и нелепо натаскивать себя на «русскость». Или он по бытию своему уже русский; тогда ему нечего натаскивать себя на это. Или же он по бытию своему уже не русский, и тогда ему не стоит трудиться с этим натаскиванием. А русский человек, — и в своих гениях, и в своей массе, — конечно, оставался русским на протяжении последних двухсот лет. И если бы сущность его души могла действительно измениться и стать «романо-германскою», то обратная русификация ее была бы делом безнадежным.

Натаскивать себя можно только на чужое, на то, чего ты сам из себя не представляешь. Например, на татарское. И умный рецепт «евразийцев» состоит именно в том, чтобы русский человек, желая вернуть себе свою утраченную русскость, начал натаскивать себя на татарщину. И безнадежно; и фальшиво; и смешно.

Этот рецепт совсем не противопоставляет русскую самобытность заимствованию; нет, он противопоставляет одно заимствование и подражание; не одобряемое, другому заимствованию и подражанию, похвальному: долой пресмыкание перед западом! Да здравствует пресмыкание (кизяк!) перед востоком! Перестанем быть полу-немцами, полу-французами. Станем истинно русскими татарами!

Для чего это? Не бред ли это?…»

Таким вот образом идеи Гумилева критиковались… задолго до написания его книг… Но — снова повторим — советскому и постсоветскому читателю эта критика известна не была, да и российскому современному читателю она фактически неизвестна…

И вполне естественно, что одна порочная теория, не подвергнутая открытой критике (а в данном конкретном случае критика либо неизвестна, либо просто замалчивается), так вот, одна такого рода порочная теория порождает, естественно, другие, уже нелепые до смешного, но в определенных условиях (а условия-то сложились «определенные»; те, в сущности, о которых много лет тому назад писал Ильин); так вот, в этих вот «определенных условиях» самые нелепые идеи и концепции начинают, что называется, «работать», находят приверженцев и почитателей… Так идея о «монголах-союзниках» породила забавный выверт Фоменко и Носовского… Об их книге я уже упоминала в первой главе, и понимаю, что меня даже могут упрекнуть в том, что я уделяю внимание подобной «чуши», подобному «бреду». Но я понимаю, что эта самая «чушь», этот самый «бред» могут оказывать свое влияние… Фоменко и Носовский и сами не скрывают, что их идея о якобы сдвинутой хронологии, о том, что история человечества гораздо «короче», — всего лишь «продолжение» теоретических построений Н. А. Морозова (1854–1946), революционного деятеля, избранного в 1932 году почетным членом АН СССР по химическому и физико-математическому отделению, известен Николай Алексеевич как «узник Шлиссельбургской крепости»… Впрочем, о притягательности построений Морозова и о естественной на них реакции историков лучше всего говорит фрагмент из книги Ю. Олеши «Ни дня без строчки»: «Когда, начитавшись Морозова, я с апломбом заявил критику Дмитрию Мирскому, что древнего мира не было, этот сын князя, изысканно вежливый человек, проживший долгое время в Лондоне, добряк, ударил меня тростью по спине!

— Вы говорите это мне, историку? Вы… вы…

Он побледнел, черная борода его ушла в рот. Все-таки перетянуть человека тростью…

— Да-да, Акрополь построили не греки, а крестоносцы! — кричал я. — Они нашли мрамор и…

Он зашагал от меня, не слушая, со своей бахромой на штанах и в беспорядочно надетой старой лондонской шляпе.

Мы с ним помирились… и он объяснил мне, в чем мое, а значит, и Морозова, невежество. Я с ним согласился, что древний мир был, хотя многие прозрения шлиссельбуржца до сих пор мне светят.

Как бы там ни было, но то, что он создал свою систему отрицания древнего мира, гениально. Пусть сама система и невежественна, но сам факт ее создания, повторяю, гениален, если учесть то обстоятельство, что Морозов был посажен в крепость на двадцать пять лет, то есть лишен общения с миром по существу навсегда.

— Ах, вы меня лишили мира! Хорошо же! Вашего мира не было!»…

Взгляд Олеши на теории Морозова — характерный взгляд творца поэтической прозы — «да, это невежественно, но зато как это оригинально!»… Увы, Носовский и Фоменко в качестве последователей Морозова уже не столько «оригинальны», сколько комичны. И тем не менее, даже эти построения могут кому-то показаться правильными, именно в силу своей примитивной «доступности», которая как раз и не требует «нормальной логики»… Развивая тезис Гумилева о том, что «татарского ига не было», Фоменко и Носовский естественным образом пошли дальше и смело предположили, что… и самих «татар» тоже не было. Но тогда что же было? Большая-большая казачья империя, которой управлял Батька, вершивший суд над непокорными князьями… Но… ведь это вроде бы не согласуется с данными письменных источников… Ну и что! Главное, что слово русских летописей «Батый» так похоже на слово «батя»!.. И опять объяснение может основываться на том, что развитие языковых структур, рождение новых слов и т. д. — все это имеет свои закономерности. Вовсе не все похожее внешне является родственным на деле.

В современном монгольском языке «бат» — устойчивый, крепкий, надежный, прочный. Сюда же примыкает и татарское «бѳтен» — целый, цельный, целостный, нерушимый, весь, самый. Подобные определения естественным образом входили в титульные прозвания правителей (например, Бат-Баян — один из первых правителей Волжской Болгарии). Фасмер приводит имя монгольского хана в той форме, как оно писалось в китайских источниках, переведенных на европейские языки: «Batu» (Бату). Приводит также и уйгурское batuk — крепкий, сильный…

Что же касается слов «батя», «батько», «бате», означающих в разных славянских языках «отец», «старший брат», то они происходят от первоначальной формы «brat-(r)ъ» и таким образом близки не к монгольскому «бату», а, например, к немецкому «Brüder» — брат…

Значит, не было великой казачьей империи? Ну а «иго», было или не было? А, может быть, прав Гумилев и вместе с ним профессор С. Б. Лавров, пишущий о нем вот как: «Л. Н. Гумилев первым возвысил свой голос в защиту самобытности тюрко-монгольской истории. Первым выступил против евро-центристской легенды о татаро-монгольском иге, об извечной вражде кочевников Степи с оседлыми земледельцами. И выявил, что не было некоей непрерывной войны не на жизнь, а на смерть, а была система динамичных и сложных политических отношений при неизменности симпатий и уважении этнического своеобразия друг друга…»

Ну так как же — было или не было?..

Понятие «иго» все же оценочное понятие, то есть понятие подразумевающее оперирование категориями «хороший», «плохой»; категориями, стоящими в оппозиции друг к другу… Но люди… Как восприняли «новую власть», «власть монголов», насельники подвластных Рюриковичам земель? Может быть, этим «простым людям», «народу», было «все равно, кто ими правит»? Допустим; хотя, как мы увидим дальше, некоторые мероприятия «новой власти» не могли оставить «простых людей» равнодушными… Что же касается именно Рюриковичей, то для них однозначно власть «пришельцев» была «игом», страшным и позорным; она, эта «новая власть», покончила с их независимостью, превратила их в заискивающих рабов, развила целый ряд новых характеристических черт, свойственных именно психологии зависимых и одновременно желающих властвовать субъектов… Ремесло, сущность, цель бытия Рюриковичей было — властвовать, править. Считаться правителем было даже и важнее, нежели иметь реальную власть над какой-либо территорией; например, попасть в конце концов на «великий стол» было важнее реального правления другим городом; правление другими городами было всего лишь чередой ступенек, лестницей, ведущей к великому столу… При «новой власти» междоусобные конфликты (конфликты брата с братом, племянника с дядей и т. д.) продолжаются, но теперь эти конфликты «курирует третья сила», новая власть, и мы еще увидим, какую важную роль приобретет в междоусобных конфликтах Рюриковичей заискивание перед этой третьей силой, как они будут предавать друг друга этой третьей силе, пытаясь взамен предательства и заискивания получить от этой третьей силы власть… Что говорить, иго это было для Рюриковичей, иго!..

Гумилев придает особое значение среди событий, предшествовавших «нашествию Батыя», борьбе Ольговичей (потомков Олега Святославича) за киевский стол. Якобы эта борьба явилась результатом «снижения пассионарности» и никак не соответствовала «интересам народа» и «логике этногенеза». Якобы Игорь Святославич желал расправиться с Киевом, «городом, где постоянно укреплялись соперники его династии»… При этом, разумеется, подчеркивается, что Киев был разгромлен самими Рюриковичами, так что Батыю в 1240 году уже «было нечего громить» (тем не менее, ему пришлось именно осаждать и брать приступом этот город)… Что же происходило? Углублялось деление на южную и северо-восточную Русь. Для потомков Юрия Долгорукого, преемников Андрея Боголюбского, фактически формирующих новую русскую народность «на финно-угорском фундаменте», киевский стол уже не так важен (хотя все еще по инерции имеет некоторое значение; так, в 1236 году этот стол занимает внук Юрия, Ярослав Всеволодович); для «Юрьевичей» куда важнее их собственный великий стол, их собственный «Киев» — Владимир-на-Клязьме. Забегая вперед, скажем, что когда в Каракоруме вручат ярлык на владимирское княжение Андрею Ярославичу, а Киевское отдадут его брату Александру (Невскому), последнего подобное распределение столов вовсе не порадует… Фактически уже зародились и развиваются две народности: южная (будущие территории современной Украины) и северо-восточная (собственно русская народность). Но все еще правит один род — Рюриковичи — и югом и северо-востоком; и, значит, еще существует надежда на подлинное единение; даже возможно лучше сказать: на сохранение и дальнейшее развитие единой древнерусской народности. Далее мы увидим, что подобная попытка была предпринята, и попытаемся понять, почему она провалилась… А покамест вернемся к «проблеме Киева». Сложилось мнение, что после взятия Киева Батыем (Гумилев, впрочем, полагает, что вследствие вокняжения Рюрика Ростиславича в 1202–1203 гг.) город едва ли не перестал быть городом, да и сама южная Русь совершенно запустела, в XIV–XV вв. попала под власть Польши и Литвы и начала «подниматься» только после пресловутого «воссоединения Украины с Россией» при Алексее Михайловиче. Насколько это верно?.. Киев вскоре был отстроен и оставался крупным центром развития культуры. Как ни странно, но ни литовская, ни польская культуры не оказали особого влияния на южную Русь. Она оставалась одним из важнейших регионов развития славянской культуры, причем это развитие шло именно в русле культуры Древней Руси. Долгое время в культуре Малороссии (Украины) сохранялись собственно древнерусские элементы. Именно в Киеве появились учебные заведения «светского» типа, по аналогии с западноевропейскими школами и университетами. В начале XVII века Киевскую братскую школу возглавлял Мелетий Смотрицкий, автор «Славянской грамматики», в 1631 году архимандрит Петр Могила основал Киево-Могилянскую коллегию — в определенном смысле прототип университета гуманитарных предметов (латынь, греческий, риторика, логика и т. д.). Эту коллегию окончил Симеон Полоцкий. Фактически до петровских реформ южная Русь оставалась центром русской учености. И только интенсивное сближение с европейскими культурными традициями, начатое при Петре, позволило «северо-восточной» Руси, уже Московской и Петербургской, резко вырваться вперед. Но к этому времени южные территории уже имели статус «провинций» Российской империи… Особо следует сказать о нынешней Западной Украине, прежних владениях Даниила Галицко-Волынского; вошедшей в состав России достаточно поздно и также интенсивно соприкоснувшейся с западноевропейской культурой. Именно здесь развилось литературное направление, получившее наименование «Львовской школы»… Надо сказать, что именно на территории «южной Руси» сложился славянский язык, наиболее близкий древнерусскому письменному, — украинский. Именно южнорусский вариант кириллицы близко соприкоснулся с латиницей, и, возможно, именно эти территории в будущем дадут пример перехода на латинский алфавит, не утратив при этом самобытности… Но в XIII веке все различия еще только начали складываться, еще владели и южной и северо-восточной Русью Рюриковичи — один род. Еще возможно было сохраненное единой народности, единой культуры… Но, как мы увидим далее, кое-кому это было вовсе и не нужно…

Но вернемся к «южнорусской» борьбе за киевский стол. Прежде всего это борьба за Киев Святослава Всеволодовича и его союзников, Игоря Святославича и брата Ярослава, в итоге приведшая Святослава на престол, где он пробыл с 1182 до своей смерти в 1194 году. В этой борьбе были привлечены в качестве союзников половецкие ханы Кобяк и Кончак (это их летописные имена на русский лад). Собственно, не происходило ничего необычного. И прежде ссорились из-за киевского стола, и прежде привлекали половецких ханов в союзники… Далее — действия Рюрика Ростиславича, первоначально согласившегося на киевское княжение Святослава. После смерти Святослава он занимает киевский стол «на законном основании», но изгнан оттуда зятем, Романом Мстиславичем, однако вскоре отвоевывает город (вот тогда-то и происходил «разгром»)… Впрочем, подобные «разгромы» были частыми в городах Рюриковичей… К 1240 году (прошло почти полвека) Киев отстроен и Батыю приходится снова «громить» этот город…

Однако в том, что Рюриковичи «монгольского периода» как бы забыли Южную Русь, нет ничего удивительного; они ведь ее потеряли. То есть потеряли свое «начало», свои «истоки»… Здесь выявляется и еще один любопытный парадокс «ига». Южные Рюриковичи получили в итоге равных им в отношении военного и государственного устройства противников: венгров, Литву, поляков. Эти противники не могли дать южным Рюриковичам кардинально новые модели военного или государственного устройства. Северо-восточные Рюриковичи, покоренные сильным противником, получили модель огромного государства, образованного посредством приращения территорий. Но, впрочем, в самом-самом итоге не выиграл никто из Рюриковичей. Южные растворились в польской и венгерской знати. Северо-восточные «погорели» на этом самом «освоении» имперской модели. Модель оказалась самодовлеющей, съела Рюриковичей, затем — сменивших их Романовых, и затем процветала и расширялась самым лучшим образом на основе оптимального принципа «захвата власти сильнейшим»…

Но это все — дела отдаленного будущего. А вот следует отметить действия Романа Мстиславича и его сына, о котором мы еще будем много говорить, Даниила Романовича. Когда-то Андрей Боголюбский «отворотился» от Киева для «курса на северо-восток». В начале XIII века начинается постепенный «отворот» от Киева Романа и Даниила. Рюриковичи словно бы осознают, что «жизнь в борьбе за киевский стол» бесперспективна, их уже слишком много, то есть слишком много для одного центра. Необходимо дробление, образование новых центров, в сущности, к середине XIII века таких новых центров сформировано два: это уже известный нам Владимир-на-Клязьме и Галич… Галицко-Волынское княжество фактически создано в самый короткий срок одним человеком — Даниилом Романовичем (1200/1–1264). В 1238 году он присоединяет Галичину к Волыни, он — основатель и строитель целого ряда городов — Львов, Холм, Дорогичин, Угровск — основаны и застроены его усилиями… Возможность дальнейшего развития Галицко-Волынского королевства (Даниил получил от римского понтифекса титул короля) подкосили два фактора: ордынские войска (об этом мы еще скажем) и — в дальнейшем — тот самый «феномен равного противника»… «Курс» Галицко-Волынского княжества-королевства был «на запад»; начато это было еще отцом Даниила, Романом Мстиславичем, вмешавшимся в борьбу Филиппа Швабского и Оттона IV… Но — парадокс — на западе-то и оказался тот «равный противник», в распоряжении которого «нет ничего нового» в отношении военного и государственного устройства…

Теперь посмотрим, что происходит на северо-востоке. После гибели Андрея Боголюбского власть захватывает его младший брат Димитрий-Всеволод, прозванный в дальнейшем Большим Гнездом. Подобно многим «первоначальным абсолютистам», Андрей Боголюбский не основал династии. Как правило, подобный правитель становится «родоначальником абсолютизма», но не родоначальником «своей» династии. Более того, он, как правило, одинок и находится в самых дурных, или самое малое равнодушных отношениях со своими ближайшими потомками. Такими мы видим Ивана Грозного, английского Генриха VIII и… Андрея Боголюбского также. Причиной подобных семейно-личностных трагедий, вероятно, является «отставание» наличия института престолонаследия от наличия самой формы абсолютной власти. То есть, вот оно, уже сосредоточена в чьих-то сильных лапах абсолютная власть, но… не определено, как, каким порядком она будет наследоваться… И все боятся «тирана», и сам «тиран» никому не доверяет и не верит в свои «права». А вдруг отнимет все другой, такой же сильный?.. Во всяком случае, мы знаем, как сложилась судьба единственного пережившего отца сына Андрея Боголюбского. Юрий (Георгий) был просто вытеснен со всех возможных мест княжения. Рюриковичи еще были «феодальные демократы» и еще не успели полюбить абсолютизм и абсолютистов…

Из наследников Всеволода, из его «большого гнезда», выделяются трое сыновей: Константин, Юрий и Ярослав-Феодор. Естественно, они начинают «феодально-демократически» делить наследие отца. Старший, Константин, пожелал произвести «реформу» отцовского наследия, то есть дать статус «великого стола» Ростову, но владеть также и Владимиром. Возможно, причиной подобного желания «реформ» было то обстоятельство, что по завещанию отца Константин не получил стольный город Владимир. Всеволод завещал великий владимирский стол младшему брату Константина, Юрию… Любопытная ситуация! Всеволод завещает великий стол кому хочет; поступает как «абсолютист», чьи действия не ограничены никакими законами. Соответственно, и старший его сын желает поступать «вне законов», как хочется… Но феодально-демократические устои все еще сильны. Начинается что? Правильно, борьба за великий стол. Константин привлекает в союзники новгородцев, наемным князем-полководцем которых был Мстислав Удалой, также достаточно яркая личность. Союзником Юрия был его и Константина брат — Ярослав-Феодор, о котором мы еще будем говорить. Интенсивная борьба продлилась до 1216 года (Всеволод Большое Гнездо умер в 1212). Интересно, что после окончательного разгрома противников Константин сел на великое княжение все же не в Ростове, а все в том же Владимире. Однако в 1218 году он умирает и великим князем владимирским становится Юрий… Их третий брат, Ярослав-Феодор, постоянно направляет свои силы на одоление Новгорода, на подчинение севера. Княживший в Торжке Ярослав не давал провозить хлеб в Новгород, когда Новгородскую землю постиг неурожай. Таким образом делается понятной позиция новгородцев в конфликте сыновей Большого Гнезда… Отметим особо попытки Ярослава закрепиться на севере, неоднократно он «сажал» там своих старших сыновей, известного Александра (Невского) и Феодора, умершего молодым. Однако новгородцы не давали Рюриковичам возможности «превышать» функции наемных полководцев, не позволяли вмешиваться в дела правления. Другой особенностью «курса» наследников Большого Гнезда являлась продолжавшаяся их интеграция на Волге, войны с волжскими болгарами и мордовскими племенными объединениями… Вот что такое представляли собой Рюриковичи, когда явилась «третья сила», сила, которой предстояло сыграть такую важную роль в их бытии…

Но что же это была за сила?..

Вопрос о происхождении и «становлении» монголов поднимался неоднократно. О монголах мы можем судить по китайским источникам, доступным русским историкам лишь в переводе и пересказе. Не зная этих источников в подлиннике, трудно судить о них с большой степенью объективности. Еще одним популярным источником является сочинение любопытное, известное под названием «Тайная история монголов», сочинение это известно давно и переведено на многие европейские языки. «Тайную историю монголов» охотно используют романисты; отчасти эпизоды этого сочинения легли в основу известных романов В. Яна. Личность Чингис-хана привлекала неоднократно и внимание западноевропейских прозаиков, причем в основе повествования всегда оказывалась «Тайная история». Из этих романов наиболее занимательным, пожалуй, можно признать роман Памелы Сарджент, а наиболее глубоким и философски значимым роман шведского прозаика Артура Лундквиста «Воля неба. Чингис-хан в современном понимании» (1970), на русский язык этот роман не переведен, в занимательной форме «Тайная история монголов» многократно пересказана в книгах Гумилева…

Итак, сведения о монголах крайне ограничены, противоречивы и фактически характеры монгольских правителей-полководцев остаются непроясненными (прозаики и историки моделируют их сами, пользуясь традиционной моделью «восточный тиран» или «восточный богатырь-завоеватель»). Современные монголы-халха (насельники современного монгольского государства) едва ли могут дать нам представление о страшных завоевателях XIII века, не надо забывать о влиянии теории и практики буддизма на сложение того, что возможно именовать «монгольским национальным характером» в современном смысле этого определения. Не найдем мы разгадки и в изучении «казанских татар»; они не являются «потомками завоевателей», но… волжскими болгарами, которые сами были завоеваны; можно сказать, что монголы повлияли на них в той же степени, что и на «северо-восточное» русское население… Не забудем и того, что пришедшие на Русь монголы уже успели опустошить города Средней Азии и часть китайских территорий, и, соответственно, уже успели сами подвергнуться влиянию, и очень интенсивному, восприняли очень многое из бытового уклада, нравов и обычаев покоренных территорий. Впрочем, лучше всего о сути этих заимствований сказал, кажется, Заболоцкий в своей поэме «Рубрук в Монголии»:

Но средь бесформенных иголок
Здесь можно было отыскать
Искусства древнего осколок
Такой, что моднице под стать.

Литые серьги из Дамаска,
Запястья хеттских мастеров,
И то, чем красилась кавказка,
И то, чем славился Ростов.

Все то, что было взято с бою,
Что было снято с мертвеца,
Свыкалось с модницей такою
И ей служило до конца…

В русской летописной традиции монголы именуются «татарами». Почему? Можно ли говорить в этой связи о племенном объединении «татары», которое, если судить по «Тайной истории», было уничтожено задолго до похода на Русь. Нет никаких доказательств того, что именно это прозвание уничтоженного племени сделалось общим прозванием завоевательного «народа-войска». Мне представляется все же наиболее вероятной и правильной версия о европейском происхождении этого прозвания — «тартары» — «выходцы из ада» (вспомним уж заодно известный соус «тартар» — адский, острый, «татарский»)… Скорее всего, прозвание «тартары» перешло в русские летописи уже из Европы. Во всяком случае впервые это прозвание появляется у хрониста Матье Парижского. Но — опять же — почему?.. Мы уже говорили о разделении Руси на «южную» и «северо-восточную». Первой столкнулась с монголами южная Русь (мы еще об этом скажем подробнее). Тотчас были предприняты попытки вступить в контакт с Западной Европой (мы еще увидим, что эти попытки не прекращались до тех самых пор, пока не были окончательно разрублены ордынским мечом, вскинутым руками Александра Невского). Матье Парижский рассказывает о миссии Петра Акеровича, посланца князя Михаила Черниговского. Петр Акерович был духовным лицом, однако латыни не знал. На Лионском соборе он говорил с помощью переводчика. Однако говорил живо, ярко, доказательно. Представление о пришельцах на Русь было получено. Вот тогда-то и повелось «тартары». О дальнейшей судьбе Петра Акеровича сведений нет… Забегая вперед скажем, что роль «тормоза» всех возможностей союза Руси и Запада сыграло духовенство, католическое и православное. И те и другие осторожно полагали, что лучше пойти на союз с «толерантными» язычниками-монголами, нежели идти друг другу на уступки… Ни Западная Европа, ни Русь не являлись «политическими монолитами» (кстати, именно это и обеспечивало возможность образования политических союзов); но возможность эта не могла реализоваться вследствие того, что налицо было выраженное религиозное противостояние православия и католичества… Очень ценными являются свидетельства о монголах Плано Карпини, посла папы Иннокентия IV, Рубруквиса, посла французского короля Людовика IX, и — позднее — Марко Поло. Эти сочиненная переведены на русский язык. Из них мы узнаем подробности о внешнем виде и жилищах монголов, то есть о том, что их внешний вид представителей монголоидной расы был непривычен и неприятен европейцам-европеоидам; а также об их жилищах-юртах, об их приемах «переписи» населения для взимания дани и т. д. Интересны сведения и о поездке в Орду и Каракорум Ярослава-Феодора, который якобы был отравлен в Каракоруме и умер на возвратном пути. Кажется, Ярославом-Феодором начаты были сложные политические интриги, целью которых было завязать сношения с Западом, не порывая резко с монголами.

Но, как бы суммируя различные сведения, мы можем сказать общеизвестное: в 1206 году на курултае — феодальном представительстве монгольских родов-кланов, избран был верховным правителем Темучин, принявший имя Чингисхана и начавший интенсивную завоевательную политику. Известны имена его приближенных-полководцев: Джебе, Субудай, Тохучар… Социальное развитие населения монгольских земель, земель кочевников-скотоводов, привело к формированию своеобразной модели «народа-войска», покинувшего свои «первоначальные» территории и двигавшегося, словно бы в поисках «подходящей» цивилизационной модели для соединения, сращения с ней. Такой моделью для «народа-войска» оказалась Русь с ее развитой феодальной городской цивилизацией и изолятным алфавитом. Век спустя ситуация повторится на Балканах, и снова «народ-войско» — сельджуки, соединившись с балканской цивилизацией феодальных городов и изолятных алфавитов, кириллицы и греческого, породит особую государственную модель «государства-войска», постепенно приращивающего, «собирающего» территории…

Монголы опустошили земли аланов и половцев. Почему? По причине наличия прототипа регулярной армии, в которой главной силой является пехота, причем пехотинец дешев и «взаимозаменяем». Ни у половцев, ни у аланов подобная модель не сложилась в полной мере. И, как ни странно, причиной подобного «несложения» явились их интенсивные контакты с соседними «оседлыми» государственными образованиями, русскими, в частности; то есть половцы и аланы оказались некоей «серединной моделью» полукочевого полуоседлого уклада; вследствие этой «половинчатости» у них не сформировалось четко ни дружинное полководчество, ни войско «дешевого пехотинца»… Весной 1223 года монголы уже стояли на берегах Дона. Половецкий хан Котян перешел Днепр и попросил о помощи своего зятя Мстислава Удалого, поклонившись ему «конями, вельбудами, буйволами и девками»… На внучках Котяна, Анне и Феодосии, были женаты Даниил Галицкий и Ярослав-Феодор. Александр Невский приходился Котяну правнуком… Согласно летописным русским свидетельствам, создался союз южных Рюриковичей, которые решили, объединив дружинные войска, пройти на половецкие земли и там встретить пришельцев… Монгольские послы, предлагавшие князьям мир, были казнены. Почему? Имелось ли в этом действии некое «нарушение правил народной чести», как полагает, например, Карамзин? Обратимся к конфликту Андрея Боголюбского с Ростиславичами. Он приказал им покинуть Киев. В ответ на это Мстислав Ростиславич приказывает опозорить посла Андрея Боголюбского, обрив послу голову и сбрив бороду, и велит передать Андрею Боголюбскому следующие слова: «До сих пор мы любили тебя, как отца, но если ты прислал с такими речами не как к князю, а как к подручному и простому человеку, то делай, что задумал, и Бог нас рассудит.» После чего Андрей Боголюбский начал готовиться к войне, и Ростиславичи — также… То есть убийство или позорящие действия в отношении послов являлись ответом на определенного рода предложения, ответом на предложения унизительные. Конечно, таковым было и предложение монгольского «мира»… Имена князей, участников битвы Рюриковичей с монголами на реке Калке, известны из «Повести о битве на Калке», это: Мстислав Удалой, Мстислав Козельский, Мстислав Романович Киевский, Даниил… Монголами предводительствовал Субудай. Он применил характерную азиатскую тактику заманивания противника на удобное место сражения. То есть Рюриковичи следовали за малыми конными отрядами монголов, которые обстреливали их из луков, но уклонялись от столкновения, «бежали», вынуждая противника к преследованию… (Любопытно, что подобную тактику Александр Невский применил в отношении конных орденских дружин при известном Ледовом побоище)… Однако заманенный противник оказался добычей «дешевых пехотинцев»… Битва на Калке была проиграна… «Повесть» рассказывает о конфликтных отношениях князей: в частности, Мстислав Киевский не поддержал Мстислава Удалого и молодого Даниила… Историки часто упрекают Рюриковичей в отсутствии единства, в том, что они не договорились друг с другом. Но совершенно ясно, что из нескольких дружинных воинств не слепишь «регулярную армию дешевого пехотинца». Подобные грандиозные столкновения «дружинных союзов» с «регулярной армией» должны были закончиться и заканчивались полнейшим поражением «дружинных Союзов». Вспомним известную битву на Косовом поле в 1389 году, когда дружинные войска сербского князя Лазара Гребляновича и его союзников были разгромлены армией султана Мурада. Та же участь постигла и союз крестоносных дружин в 1444 году в битве при Варне, победу вновь одержали османы с их «регулярной армией»… Да, армия «дорогостоящего дружинника» никогда не победит армию «дешевого пехотинца». Дружинное полководчество имеет свои закономерности реализации в боевых действиях; в частности, «феодальные демократы-полководцы», естественно, не могут координировать свои действия, действия своих дружин: ведь эти феодалы (Рюриковичи, например) «равны между собой», в то время как та же монгольская армия уже была основана на строгой субординации и дисциплине; уже была определенным образом организована: десятки составляли сотни, сотни — тысячи, десять тысяч — тумен… Таким образом, сражение армии с дружинным войском это все равно что расстрел сверху, с аэропланов, эскадронного Трунова и его приятеля Андрюши Восьмилетова из рассказа Бабеля… Вот, кстати, еще один любопытный парадокс: значит, для «прогресса» в развитии военного дела необходимо «усечение» свободы личности, превращение дружинника в «единицу пехоты». А, может, и нет здесь никакого парадокса…

Забежим немножко вперед и посмотрим, как сложилась судьба Рюриковичей, не пожелавших подчиниться «третьей силе». Михаил Черниговский в 1238 году в самый разгар продвижения «Батыевой рати» искал помощи в Польше и Венгрии, союз не состоялся; вероятно, вследствие все той же религиозной конфронтации католичества и православия, в 1241–42 году Михаил вернулся и княжил в Чернигове. В 1245–46 году был вызван в Орду и казнен. Причислен к лику святых. Почему, за что он был казнен? За отказ «поклониться идолам»? Подобное летописное объяснение кажется странным и очень похоже на обычное клише о «злых язычниках и иноверцах». Все источники дружно свидетельствуют о том, что монголы не навязывали своих ритуалов… Но — далее… Уже известный нам Юрий Всеволодович, сын Большого Гнезда. Он погиб в битве на реке Сить, там же погибли и его сыновья Всеволод и Владимир. Василько Константинович, внук Большого Гнезда, сын уже известного нам Константина. Был взят в плен в сражении на Сити, отверг предложение о вассальной зависимости и был казнен. Мстислав Романович, его зять Андрей Владимирович Долгая Рука и дубровицкий князь Александр были схвачены после разгрома войск Рюриковичей на Калке и казнены. Андрей Мстиславич, младший сын Мстислава Романовича, был вызван в 1245 году в Орду и казнен. О козельском князе Василии, ребенке, известие следующее: «Батый же взя город, изби вси, и не пощаде от отрочат до сосущих млеко; о князи Васильи неведомо есть; инии глаголаху, яко во крови утонул есть, понеже убо млад бяше»… То есть «новая власть», «третья сила» потребовала от Рюриковичей строгого повиновения. Поступившие в «ордынскую школу» Рюриковичи начали усваивать новые правила военного дела и государственности. Оказалось, что тактика «заманивания» противника «лучше» прежней феодальной дружинной практики открытых выступлений и поединков по принципу «иду на вы». Выяснилось, что уничтожение «третьей силой» твоих братьев освобождает их владения для твоей власти. Так Ярослав-Феодор стал великим князем владимирским после гибели брата Юрия, не явившись, естественно, в помощь ему на Сить. Незаметно переменилось кое-что в области морали и нравственности. Еще вчера вопросы о том, как ссориться и вступать друг с другом в союзы были как бы личным делом Рюриковичей, «внутренним делом одного рода-клана». Уже сегодня встал вопрос об отношении Рюриковичей к «новой власти». Не вступить в союз со своим братом против этой власти уже означало предать его этой власти на расправу… «Центром подчинения» стала северо-восточная Русь — владения Ярослава-Феодора. В летописях писалось: «В лето 6765 (1257) поидоша вси князи в Орду, чтив Улавчия и вся воеводы его, и возвратишася во свояси. Тое же зимы бысть число, и източаша (переписали) всю землю Русьсскую, толка не чтоша кто служить у церкви». Что такое была эта перепись, а также о льготах церковникам мы чуть позднее поговорим.

А сейчас вернемся к тому моменту, когда монголы, потерпев временное поражение в волжской Болгарии, двинулись в Азию, как бы на довольно длительные «зимние квартиры». В 1227 году после смерти Чингисхана владения его были поделены его потомками. А в 1235 году курултай принял решение о новом походе. Возглавил поход внук Чингис-хана Батый (Бату-хан). В его улус (удел) должны были войти Урал, Сибирь, Волга, земли Руси и Восточный Европы… С 1236 по 1238 год были захвачены и разгромлены Волжская Болгария и северовосточная Русь. В развалинах лежали Рязань, Коломна, Москва, Владимир, Козельск… С 1239 года началось покорение южной Руси — Переяславль-Южный, Чернигов, Киев, Владимир-Волынский… Холм и Кременец монголам не поддались… Даниилу Романовичу все же удалось использовать в качестве союзников поляков, венгров и литовцев, и создать сильное и независимое Галицко-Волынское княжество… В 1242 году монголы прошли по Венгрии, Чехии, Польше, Хорватии и Далмации. Однако закрепиться там им не удалось. Почему? Там ведь выступили против них точно такие же феодальные дружины, как и на Руси. Да, так, но то все были регионы начавшей интенсивное развитие «светской», «мирской» культуры, регионы латинской письменности, наиболее пригодной для развития подобной культуры. И в этих регионах «пришельцы» не смогли интегрироваться, сливаться с местным населением и оказывать свое влияние…

И русские и европейские источники твердят в один голос о страшных опустошениях и резне, производившихся монголами. Русским и европейским источникам вторят арабские, китайские, среднеазиатские… Да, по масштабу «деструктивных действий» «армия дешевого пехотинца» несравнима была с «войском дорогостоящего дружинника». «Богатая добыча» дружинника была ничто в сравнении с опустошениями и ужасами, произведенными «прототипом регулярной армии». Измученный дисциплиной «дешевый пехотинец» только в дозволенном мародерстве и отводит душу. А для монгольской армии «грабеж при захвате» еще и являлся просто «способом существования», она должна была грабить, чтобы существовать…

Здесь еще раз следует отвлечься, чтобы сказать… о лошадях. Повторим еще раз, что главной силой являлась пехота. Фактически лошадь применялась лишь как средство передвижения и перевозки. А поскольку лошадь не может пройти большое расстояние, а монголам необходимо было именно одолевать большие расстояния, то первым новшеством, которое узнавали на покоренных территориях, становились «ямы» — своего рода станции для смены и отдыха лошадей. Отсюда вышли и русские ямы и ямщики…

Итак, мы можем сказать, что поход монголов на северо-восточную Русь являлся, в сущности «быстрой войной», «блицкригом». Сговориться о сопротивлении организованном «феодальные демократы» не могли; да если бы они и договорились чудом, все равно дружинные войска не могли бы устоять в борьбе с «прототипом регулярной армии». Вспомним сформированный исторической наукой и традициями исторического романа образ «объединителя», «собирателя земель». Да, такой «собиратель-объединитель» мог бы сопротивляться «новой власти»; но для того, чтобы подобному характеру, типу развиться, надо было, чтобы несколько поколений Рюриковичей сделали своей постоянной практикой предательство, то есть предавали бы своих братьев «новой власти». А мы еще увидим, что именно подобное предательство лежало в основе политики Александра Невского, Ивана Калиты, Ивана III… Рюриковичи поступили в «ордынскую школу» и оказались очень хорошими и потому неблагодарными своим учителям учениками. Да и сама модель ведь оказалась самодовлеющей; сначала съела монгольских ханов, затем их преемников, поздних Рюриковичей, московских ханов-царей; затем съела Романовых, сменивших Рюриковичей; и наконец ушла в прошлое короткая вереница тоталитарных диктаторов модифицированной империи, все мельчавших и мельчавших… Далее модель модифицироваться не смогла и распалась… Что день грядущий нам готовит?..

Но… вернемся на захваченные монголами территории. Как известно по источникам, они практиковали не оккупацию, но установление вассальной зависимости покоренных правителей. Такая же судьба постигла и Рюриковичей, покорившиеся Орде сделались ее вассалами. Причем это явно была зависимость унизительная. Для «сбора дани» (налогообложения) сформировался институт баскаков, но затем монголы уже доверили сбор налогов самим Рюриковичам. Для упорядочения сбора налогов и набора людей в ордынскую армию монголы практиковали «число», то есть перепись населения. Вот эти-то действия новой власти и могли вызвать то, что именуется всеобщим недовольством. «Число» вызвало сопротивление. Именно подобное сопротивление приходилось неоднократно подавлять Александру Невскому. Однако «число» все же проводилось. И тогда встает вопрос о службе в ордынских войсках. Эта служба практиковалась. А вот к каким последствиям это привело для Рюриковичей мы расскажем в следующей главе.

Следует остановиться и на отношении монголов к духовенству. О толерантности монголов мы уже говорили. Но неверно было бы представлять подобную толерантность следствием некоей веротерпимости современного типа. Нет, язычники-монголы просто опасались «чужих» богов и почитали их служителей. Чем платила церковь монголам за льготы? Обласканная, она, конечно, не спешила «возглавить сопротивление». Но в летописной традиции антимонгольские настроения чувствуются. И вовсе не является парадоксом то, что духовенство было не слишком обеспокоено приходом «толерантных» монголов; гораздо более его тревожили вероятностные союзы Рюриковичей с правителями Западной Европы, исповедовавшими католичество, с «латинами». Подобные союзы, конечно, сделали бы действенной борьбу с монголами, но одновременно открыли бы дорогу католическим влияниям… Вовсе не случайно церковь прокламировала именно Александра Невского в качестве «защитника народных интересов», хотя суть его политики заключалась в подчинении ордынцам, способствовавшим усилению его власти; ради этого достижения власти он безжалостно подавлял восстания против «числа» и предавал своих братьев и родичей; монголы помогали ему и в его борьбе за Север, в той борьбе, которую он вел с немецкими католическими орденами; о позиции Севера в этой борьбе мы еще скажем… Вспоминаю, как несколько человек русских католиков говорили мне, что католицизм не уничтожил бы русской самобытности, как не уничтожили католицизм и впоследствии протестантизм самобытности скандинавов: шведов, норвежцев, датчан… Впрочем, этот вопрос очень уж непростой и щекотливый… Прецедент перемены одной «неязыческой» веры на другую представляют в XV–XVI веках насельники Хорватии и Боснии, переменившие православное христианство на ислам. Насколько это сказалось на их самобытном развитии? Нет, конечно, оно не прекратилось, но приобрело определенную направленность… Так что вопрос щекотливый… Следует отметить, что османы проявили такую же толерантность расчетливую по отношению к балканскому христианскому духовенству, передав при этом преимущественные права именно константинопольскому (греческому) духовенству. Любопытно, что большая часть монастырских комплексов на Балканском полуострове была основана и процветала именно в столетия «турецкого ига». Пришельцы-мусульмане наследовали эту расчетливую толерантность от языческого, кочевнического «прототипа регулярной армии»?..

Стоит сказать о двух сборниках ханских ярлыков, данных русским митрополитам в XIII–XIV веках. Ярлыки были переведены на русский язык с подлинников, сохранявшихся в митрополичьей казне. Эти сборники были составлены в конце XV — начале XVI века, когда монгольская держава, казалось бы, окончательно пала. И вот тут-то Рюриковичи-Александровичи начали потихоньку наступление на церковные привилегии. Вот что пишет составитель сборника: «Вы же православнии князи и боляре, потщитеся к святым церквам благотворение показати, да не в день судный от онех варвар посрамлени будете». То есть ордынские ханы — пример для Рюриковичей в усложнившейся проблеме «благотворения» церкви. За что же церковь получала подобное «благотворение»? Конечно, за полное свое подчинение ордынским правителям. «И как сед (митрополит) в Володимери, богу молится за нас и за племя наше в род и род и молитву воздает. То есмы возмолвили: ино никаковая дань, никоторая пошлина, ни подводы, ни корм, ни питие, ни запрос, ни даров не дадут, ни почестия не воздают никакова; или что церковные: дома, воды, земли, огороды, винограды, мелницы, — и в то ся у них не вступает никто, ни насилства не творят им никакова…» Вот так…

Следует коротко сказать и о знаменитой Чингисовой «Ясе», представлявшей собой не свод законов для некоего государственного устройства, но некий глобальный «воинский устав» для целого «народа-войска», некий прототип внеконфессиональной идеологической модели объединения для армии «дешевого пехотинца», модели, в частности, обожествляющей правителя-полководца, прокламирующей его культ… Интересно, что первоначально у монголов начинало развиваться именно «нормальное» дружинное полководчество. Слово «нукер» означает «друг». (Вероятно, и русское «друг» означало когда-то не человека, который «подружился», а человека, вошедшего в добровольное подчинение; отсюда выражения «друг жизни», «подруга жизни» в смысле «муж», «жена»). Возможно, что именно кочевой образ жизни продуцировал преображение «нормальной» дружины монгольского кочевого князька в страшный «прототип регулярной армии». Мужское население не было «отвлечено» ни на земледелие, ни на ремесла, ни на какое-либо подобие «книжной образованности». Это позволяло начинать военную подготовку предельно рано… И здесь можно подивиться еще одному парадоксу. Ведь в любой еще первобытнообщинной общности фактически каждый мужчина родового, племенного объединения участвует в военных действиях, он — «шверд», «хрыч», «хрен», тюркский «клыч», славянский «меч» (вероятно, первоначальное значение слова «меч» (мечка) — не собственно «меч», а копье — «то, что мечут, бросают»)… Но вместе с развитием общества мужское население все более специализируется на иных занятиях: на земледелии, ремеслах, торговле. Военное дело также усложняется, простенькое первобытное копье уступает место мечу как таковому; вместо «любого члена племени» появляется профессиональный дружинник, хорошо и дорого вооруженный. Но это все при условии оседлого образа жизни. У монголов не было этого оседлого образа жизни, и вот сформировался интересный феномен: «регулярная армия без государства как такового». Монгольская армейская модель будто искала некое государственное устройство, соединившись с которым она породит в итоге своеобразную модель государственного и общественного устройства, где процветает культ правителя-полководца, где престижнее всего быть человеком в военной форме; где высшая добродетель мужчины — быть воином, высшая добродетель женщины — быть женой и матерью воина; высшая добродетель девушки — сражаться наравне с мужчиной, не теряя девственности… Искала, нашла, в итоге породила… Мы жили в этой самой модели…

Все источники настаивают на том, что монголов было «много», «очень много», «бесконечно много», «тьмы», «мириады», «десятки и сотни тысяч»… Сегодня трудно сказать, насколько подобное восприятие было верным, что называется, «формально». Кто их там считал! Но фактически подобное восприятие, конечно, было верным. Монголов было «много» за счет того, что у них принимало участие в военных действиях гораздо большее количество людей, нежели у их противников. Монгольские пехотинцы, плохо одетые и плохо вооруженные, и гибли сотнями от рук хорошо вооруженных дружинников. Но, во-первых, дружинников было меньше и потому один погибший дружинник равнялся десяти-двадцати монголам; и во-вторых, двадцать-десять погибших монгольских пехотинцев легко было заменить новыми, такими же; а как заменишь одного опытного дружинника… Не возникло и «герильи» — «партизанской войны»; ее не возникло нигде, ни на каких территориях, завоеванных монголами; именно вследствие того, что это были территории «дружинного полководчества», население давно отвыкло от системы: «каждый мужчина — воин». Потому так легко было подавить и народные антимонгольские выступления против все того же «числа»…

Теперь надо снова вернуться к определению «изолятный алфавит». Значит, ли это, что речь идет о каком-то «плохом», «неполноценном» алфавите, продуцирующем некую «неполноценную» культуру? Конечно, нет. И более того, тот же греческий алфавит долгое время был универсальным для античного мира и сделался изолятным только когда развилась латиница. Вспомним, что все литературные жанры поэзии, прозы, драматургии рождены на греческом языке и записаны, зафиксированы в греческом алфавите. Интереснейшая богослужебная литература создана на так называемом древнееврейском (иудейском богослужебном) языке, возникшем на основе одного из шумерских диалектов, этот язык обслуживался и своей алфавитной системой. Но создавать на подобном искусственном, принципиально неразговорном языке, при посредстве подобного алфавита романы, повести, рассказы — крайне трудно… Старыми алфавитными системами являются грузинская и армянская, но и они затруднены для изучения. Самый образованный китаец или японец знает от силы тысячу иероглифов, знать «все» иероглифы невозможно…

И еще одно: уровень развития алфавитной и грамматической систем соответствует уровню развития письменной культуры. При посредстве рунической письменности газету, например, издавать нельзя. Пользуясь иероглифами, можно, конечно, но тотчас выяснится, что писать в ней трудно… Таким образом, любое иероглифическое письмо становится изолятным по отношению к любой алфавитной системе. Любая алфавитная система, не знающая букв для обозначения гласных звуков («древнееврейский» алфавит) изолятна по отношению к любому алфавиту, включающему в себя подобные буквы. Греческий алфавит долгое время оставался универсальным, но латиница оказалась более простой и универсальной, и вот греческий алфавит стал изолятным по отношению к латинице… Покамест латиница остается универсальным алфавитом, самым простым, самым легким для изучения, пригодным в равной степени для написания богословского трактата и непристойной сказки, и — самое важное на сегодняшний день — латиница наиболее пригодна для работы на компьютере… Уступит ли латиница место какой-либо другой системе — пока неясно…

Кириллица, разработанная на основании греческого алфавита, прошла за столетия своего существования героический путь. При посредстве кириллицы созданы величайшие прозаические произведения, под влиянием которых сформировалась европейская литература XX века, созданы романы Толстого и Достоевского. Но… для того, чтобы прочесть эти выдающиеся произведения в подлиннике, надо не только изучить русский язык, но и овладеть сложной кириллической алфавитной системой… Ведь когда-то кириллица пришла на Русь именно для того, чтобы отделить ее от «большого», «латинского» мира и привязать к «малому», византийскому — «изолировать»…

К XIII веку мы видим парадоксальное явление (еще один парадокс!): в Византии, на родине греческого, в прошлом универсального алфавита, уменьшается число грамотных людей, хиреют жанры «светской литературы», некогда здесь же и рожденные. Алфавитная система в сравнении с латиницей сложна для изучения… К XIII же веку на кириллической алфавитной системе созданы на Руси интересные и даже удивительные произведения, но алфавит сложен, еще не выработаны методики, облегчающие его изучение; произведения, созданные при его посредстве, — не «мирские», не «светские»… А для сопротивления мигрантам-монголам была необходима именно «светская», «мирская» культура, именно она создает, формирует физиономию, лицо народа. В XIII веке на Руси еще не было такой культуры. Фактически мы не можем представить себе, как жили — не духовенство, не князья — а «все прочие»; во что они верили, какие песни пели и т. д. Но (к счастью!) монголы не создали собственной письменной культуры, настоящей «мирской» культуры; и в итоге — «прошив» Среднюю Азию, волжские земли, северо-восточную Русь своим интенсивным влиянием, растворились сами, исчезли на завоеванных землях как таковые… Таким образом, то, что кириллица была изолятным алфавитом, позволило монголам первоначально интегрироваться на Руси; но то, что она все же была алфавитной системой, она жила и развивалась и не имела противника в лице монгольской «контрсистемы», помешало созданию великой «совсем монгольской» Руси… Впрочем, монголы сами себе «подставили ножку», щадя духовенство на покоренных территориях, ведь именно духовенство являлось на этих территориях носителем письменной традиции. В итоге кириллица и русская письменная культура продолжили свое развитие; а волжские болгары даже обратили своих завоевателей в мусульманство и фактически навязали им арабскую графику, также изолятную письменную систему… Вот так: монголы боялись «чужих» богов, а выходит, следовало бояться маленьких значков на писчем материале…

Итак, все же кажется, что вхождение Руси в складывающийся мир европеизма не могло состояться. Коней на переправе не меняют. Византийское христианство уже модифицировалось как неотъемлемая часть русской культуры. Вопрос выбора таким образом решался однозначно: языческая «толерантность» монголов оказывалась предпочтительнее католической Европы. Кто олицетворял этот выбор? Можно сказать, что две конкретные личности: Александр Невский и митрополит Кирилл, бывший печатник (канцлер) Даниила Галицкого, перешедший к Александру. Судя по всему, Кирилл был умным и дальновидным церковным деятелем. С «воцарением» монголов церковь фактически освобождалась от попыток Рюриковичей отстаивать примат светской (княжеской) власти перед церковной, церковь получала небывалые имущественные, землевладельческие права и льготы. И — снова подчеркнем — «толерантные» язычники никак не намеревались вмешиваться в церковные дела, и уж тем более не интересовали их вопросы догматики. Монголы дали русской церкви возможность небывалого возвышения, и она эту возможность использовала в полной мере. Александр (Невский) также понял, вероятно, что уничтожение монголами его мятежных братьев и родичей дает ему возможность укрепить свою власть. Контакт с возвысившейся и фактически неподконтрольной Рюриковичам церковью был ему выгоден. Духовенство сделалось силой. Рюриковичи были для монголов просто вассалами, покорными или непокорными, а духовенство — это были жрецы «чужих» богов, и «чужих» богов следовало задобрить, чтобы они не причиняли зла, и, соответственно, следовало задобрить их жрецов. Вероятно, ни одному Рюриковичу не приходилось прежде так зависеть от церкви, как Александру Ярославичу, вот где он должен был проявлять себя «великим дипломатом», отстаивая свои права правителя. Но, вероятно, он на этом поприще преуспел, поскольку церковь щедро отплатила ему, заложив основы его культа; впрочем, первоначально это был не культ «защитника народных интересов», но культ «борца за веру», «борца с латинством» (католичеством). Впрочем, вероятно, не случайно оформление в XIII веке самого этого образа «борца за правильную веру», ведь именно в XIII веке Рюриковичи вступают в контакт с немецкими рыцарскими орденами; и особенно интенсивен был этот контакт у Александра Ярославича и, естественно, при таком контакте рядом с князем всегда находятся духовные лица. Русское духовенство относится к орденцам с определенным уважением. Так, например, в известном «Житии» Александра доказательством его известности служит именно визит к нему магистра рыцарского ордена: «…некто силен от Западныя страны, иже нарицаются слугы Божия, от тех прииде… именемъ Андреяшь…». (Вероятно, имеется в виду Андреас фон Фельзен, вицемагистр Ливонского ордена)…

Небывалое возвышение церкви отчасти явилось причиной начала собственно «изолятного» развития Руси. Русь являлась неким изолятным регионом «духовной культуры кириллицы», противостоящим в своей изолятности именно открытости Европы как региона «мирской культуры латиницы»… Подобное противопоставление («оппозиция») продуцирует для Руси своеобразную «скачкообразность» развития, при котором периоды постепенных, исподволь заимствований элементов мирской европейской культуры сменяются резкими скачками интенсификации процесса заимствования, так называемыми периодами «реформаторства» с характерным образом «правителя-реформатора» (Иван III, Петр I, Александр II)… В связи с этим можно сказать и о противостоянии «европеизма», то есть собственно гуманизма нового времени, и «антиевропеизма», то есть утверждения архаических, «изолятных» ценностей. Это противостояние постепенно становится центральным в культуре человечества. Для антиевропеизма прежде всего характерно утверждение архаических форм религии и письменности (раннее древнеримское язычество — для итальянского фашизма; руническая письменность и «арийская культура» — для немецкого фашизма)… Любопытно, что деятели антиевропеизма действуют, развертывают свою деятельность в совершенно европейских формах — выступления в газетах и журналах, издание книг для массового чтения. Получается забавная ситуация: для того, чтобы пропагандировать руны, Веды и архаические культы, необходимо воспользоваться именно достижениями европеизма: латиницей, печатным станком и радио… Замечательный пример антиевропеизма являет Достоевский в своем «Дневнике писателя»; при этом, разумеется, это массовое чтение, написанное на усовершенствованной кириллице и тиражированное посредством печатного станка; более того, по форме и приемам это… европейская публицистика… Еще более трагический пример являют две книги, созданные в начале 20-х годов XX века; и снова — борясь за «архаические интересы», оба автора естественным образом прибегли к латинице и печатному станку (ну не пользоваться же германскими рунами и иудейским алфавитом — кто тогда прочитает!). Речь идет об очень известной в свое время книге публициста, прозаика и театрального деятеля Макса Брода «Im Kampf um das Judentum» («В борьбе за иудейство»). На «борьбу» Брода другой, впоследствии куда более известный деятель, ответил знаменитой книгой «Моя борьба». Борьба с европеизмом оказалась еще и борьбой «антиевропеистов» друг с другом (вспомним борьбу православных церквей на Балканах, конфликты сербской, болгарской и греческой церквей). Что получилось в итоге — всем известно… Невольно вспоминаются слова из одного письма русского писателя Михаила Осоргина, жившего в эмиграции в Париже, и оттуда писавшего своему другу Буткевичу: «В идее святости, т. е. независимости, достоинства, неприкосновенности человеческой личности, никаких оговорок быть не должно… Ты пишешь: «Гуманизм в наше время неизбежно должен выродиться в слезливую слащавость, сентиментальность или в лицемерное ханжество. Время сейчас боевое, а на войне как на войне надо занимать место по ту или иную сторону баррикады». Я отвечу, что пусть он лучше выродится в сентиментализм, чем в свою противоположность — в отрицание человеческой личности (как это случалось везде). «Время сейчас боевое» — да! Правда, оно всегда боевое, потому что гуманизм всегда под угрозой. Мое место неизменно — по ту сторону баррикады, где личность и свободная общественность борются против насилия над ними, чем бы это насилие ни прикрывалось, какими бы хорошими словами ни оправдывало себя».

Эти слова могут очень пригодиться при оценке деятельности самого значительного для северо-восточной Руси в раннемонгольский период Рюриковича — Александра Ярославича…

Нам кажется, что мы все о нем знаем, что мы чуть ли не видели его вживе. Однако, увы, это ощущение «знания» возникает у нас вследствие того, что «образ Александра Невского» давно уже сделался обязательным элементом официозной пропаганды. Лучше всего мы, конечно, знаем известный фильм Эйзенштейна с прекрасной музыкой Прокофьева и Александром Невским — Черкасовым. Далее — триптих Корина, рисунок Верещагина; стенные росписи — Семирадского — в храме Христа Спасителя в Москве, и Нестерова — в Александро-Невской лавре… Впрочем, в 1990 году в честь юбилея Невской битвы была представлена в Государственном Эрмитаже выставка «Александр Невский в памятниках русской культуры»… Но… заглянув на страницы летописей, то есть писаний наиболее близких по времени к жизни нашего героя, мы видим, что не всегда оценивают его положительно и… не называют Невским… Так, Новгородская летопись рисует картину борьбы Александра с Новгородом, за князем уже стоит Орда и потому он требует подчинения ему и выполнения ордынских распоряжений. Александр пытался создать в Новгороде свою проордынскую партию «вятших» — подкупленной обещанием льгот верхушки духовенства и боярства… «… и рекоша меншии у святаго Николы на вечи: братье, ци како речеть князь: выдайте мои вороги, и целоваша святую богородицю меншии, како стати всем, любо живот, любо смерть за правду Новгородьскую, за свою отчину; и бысть в вятших с/о/вет зол, како победити меншии, а князя ввести на своей воли…» Летописи даже не дают нам сведений о годе рождения Александра Ярославича. Приводимая в большинстве работ о нем дата — 30 мая 1220 года — условна, она установлена по исследованиям, написанным в XVIII веке Г. Миллером и… Екатериной II; то есть фактически у нас нет возможности установить даже приблизительно год рождения героя. Кто был его отец — по крайней мере не вызывает сомнений; на этот счет летописи единодушны: он сын Ярослава-Феодора, внук Всеволода Большое Гнездо. Ярослав был женат дважды: на внучке хана Кончака и на некоей Феодосии. Феодосией называет мать Александра Ярославича его «Житие», составленное, возможно, в первой половине XIV века (или в конце XIII). В Новгородском Юрьевом монастыре имелась плита с наименованием Феодосии матерью всех сыновей Ярослава-Феодора, эта надпись сделана в XVI веке. Историки так и не пришли к соглашению, кто же мать Александра: Феодосия, дочь рязанского князя Игоря Глебовича, или Феодосия, дочь известного Мстислава Удалого… К этому вопросу примыкает и другой: была ли «Феодосия» матерью всех сыновей Ярослава-Феодора?.. Плано Карпини говорит о супруге Ярослава-Феодора как о живой, но по летописным данным она уже скончалась… Версия о дочери рязанского князя имеет менее оснований, нежели версия о дочери Мстислава Удалого… Но если Александр — сын дочери Мстислава Удалого, и если и все остальные известные нам дети Ярослава-Феодора — дети этой Феодосии Мстиславны, то, значит, и Андрей Ярославич, о котором мы еще будем много говорить, тоже ее сын. Но ведь она родная сестра Анны Мстиславны, жены Даниила Галицкого и матери его дочери, неизвестной нам по имени. Значит, законный брак Андрея Ярославича и дочери Даниила Галицкого не мог состояться, двоюродные брат и сестра — слишком близкое родство — церковь не признала бы такого брачного союза. Но венчание состоялось, и в самой торжественной обстановке… Чей же сын Андрей Ярославич? Но мы еще об этом поговорим… А пока ясно, что мы не знаем, кто была мать Александра Невского… Любопытно, что «Невским» Александр не зовется и в «Житии»… Из летописных известий мы знаем, что Александр был женат на дочери полоцкого князя Брячислава, неизвестной по имени. Затем появляются у него жены «с именами» — Александра и Васса. Идет речь о «мирских» или о «монашеских» именах? Сколько раз был женат Александр?.. Например, Татищевский свод называет годом рождения Александра — 1219, а жену Александра, дочь полоцкого князя, называет Параскевией. И снова неясно: Татищев это просто придумал, или он на чем-то основывает свои утверждения… Известное нам выражение «псы-рыцари» — также результат недоразумения. Нет, Маркс в своих заметках по истории не называет так противников Александра — «hundesritters». Нет, по Марксу Александр победил «bundesritters» — «рыцарский союз»… Отношения Александра с Русским Севером — с Новгородом и Псковом — трагическая страница русской истории. В отношении Севера Александр продолжил политику своего отца, который всячески пытался подчинить Новгород и несколько раз пытался, в частности, оставлять на новгородском княжении своих сыновей-подростков Феодора и Александра. В сущности, история взаимоотношений Ярослава и Александра с Новгородом — это история постоянных конфликтов. Из них особенно известно трагическое проведение «числа» в Новгороде, когда Александру с трудом и с помощью ордынских войск удалось подавить возмущение новгородцев; жестоким казням были подвергнуты участники возмущения, зачинщики; примкнувший к новгородскому возмущению сын Александра Василий был подвергнут опале и казнен… Страшные казни и пытки — вовсе не редкость для средних веков. Не редкость и для Рюриковичей. Ново было лишь то, что князь Рюрикович действовал в качестве «карательного проводника» интересов новой власти, которую он признал над собой. «Число» было проведено по всей Руси — теперь население русских городов должно было платить налоги новой власти и служить в армии этой власти… О борьбе Русского Севера мы еще будем говорить. Однако север был не только русским. Насельниками его были и финноязычные племена — летописная «чюдь». Сюда же примыкали и балтийские племенные образования: эсты, ливы, леты… Борьба Александра с немецкими католическими орденами была еще и борьбой за то, кому христианизировать этих «насельников севера» — католикам или православным. В итоге надо сказать, победили… протестанты. И балтийцы и финны формировались позднее под интенсивным влиянием немецкого протестантизма… Впрочем, и в XIII веке «чюдь», «сумь» и «емь» чаще всего поддерживала орденцев; в частности, и в битве на Неве и в Ледовом побоище…

Имел ли Александр какое-либо образование? Едва ли. Но зато он с детства участвовал в военных походах своего отца… А как выглядел Александр? Изображения Рюриковичей сделаны в рамках византийских канонов, поэтому нам очень трудно судить об их внешности. Изображений Александра, современных его жизни, не существует. Кстати, он не был «градоустроителем», как, например, Андрей Боголюбский. Нет, Александр ничего не строил; в сущности, его деятельность, помимо укрепления ордынской власти на Руси, заключалась в «покорении» Русского Севера… Но имеется довольно ясное изображение отца Александра, Ярослава-Феодора, в церкви Спаса-на-Нередице близ Новгорода. Это так называемый «ктиторный» или «донаторский» портрет (стенная роспись), то есть изображение основателя (или украшателя) данного храма с моделью этого храма в руках. У Ярослава-Феодора — огромные черные глаза и крючковатый нос, лицо смуглое. Он выглядит настоящим греком. Впрочем, гречанкой ведь была его бабка, мать Всеволода Большое Гнездо. Подобная внешность чаще всего наследуется. Так что и сыновья Ярослава могли так же выглядеть. Но скорее всего, перед нами не портрет в современном смысле, а всего лишь воспроизведение одного из византийских канонов… Плано Карпини называет жителей Руси «белыми и светловолосыми», но напрасно мы бы стали искать подобных изображений в церковных росписях, подчиненных византийским канонам…

Канонизация Александра Невского в XVI веке, написание его жития, популяризация его в качестве «защитника отечества» — дело рук первоначально духовенства, затем потомков Александра, «начинающих абсолютистов», которым необходимо было опереться на некий прецедентный образ сильного и властного правителя в прошлом. Вероятно, современниками Александр воспринимался как представитель и проводник всесильной ордынской власти… Свое «самодержство» он основывает на силе ордынских войск… Надо сказать, что еще более, чем Рюриковичам, пригодился Александр Невский их преемникам, Романовым. Ведший десятилетиями войны со шведами Петр I назвал именем Александра монастырь, заложенный в 1710 году у впадения Черной речки в Неву. В Александро-Невскую лавру перенесен был прах Александра… Но и после Романовых Александр продолжал верно служить определенной государственной модели, прокламирующей сильную тоталитарную власть.

Не случайно фильм об Александре явился первым в известной фильмовой трилогии: «Александр Невский» — «Иван Грозный» — «Петр Первый»… Кстати, именно в правление Ивана Грозного Александр Невский был канонизирован…

Разумеется, никаких свидетельств популярности Александра Невского «в народе» не обнаружено. Он становится популярен не в качестве «живого лица», но именно в качестве «мифического героя официальной истории». С этой специфической «популярностью» связано, например, позднее переименование холма под Переяславлем-Залесским, носившего название Ярилина плешь, в Александрову гору… Уже в советский период Александр Невский прокламируется в пропагандистских сочинениях как «правитель, близкий народу, понимающий нужды народа»…

Следует остановиться и на оценке деятельности Александра зарубежными историками. Это важно, поскольку деятельность Александра непосредственно затрагивает историю Германии и скандинавских стран… Итак…

Задается вопрос: а зачем, в сущности, свейским полководцам было предпринимать поход на Неву (речь идет о Невской битве)? Хотели ли они завоевать Новгород?.. Подчеркивается скудость известий о битве на Неве и зависимость их от позднего текста «Жития». Описания этой битвы нет в Лаврентьевской летописи, нет и в Троицкой летописи. Краткие упоминания имеются в Псковской летописи, начатой век спустя после события на Неве, то есть в XIV веке… В рифмованной шведской хронике «Эрикова сага» также не упомянута битва на Неве (впрочем, и этот источник относится к XIV веку)… Впрочем, столкновение Александра со шведами на Неве могло состояться, если поход свеев на тавастов («емь») состоялся в конце 30-х годов XIII века; однако некоторые историки датируют этот поход концом 40-х годов… Таким образом, столкновение на Неве, в котором по кратким упоминаниям в Псковской летописи, погибло 20 человек, если и состоялось, то не могло иметь такого значения, какое приписано ему в «Житии», где событие это гиперболизируется посредством реминисценций и оборотов, заимствованных из библейских книг и из «Истории иудейской войны» Иосифа Флавия, античного историка, рассказывающего о покорении Римской империей территорий Ближнего Востока («Житие» сравнивает Александра с Давидом, Соломоном, Моисеем и Иисусом Навином)…

Д. Феннел в книге «Кризис средневековой Руси: 1200–1304», переведенной на русский язык и вышедшей в Москве в 1989 году, оценивает личность и деятельность Александра достаточно критически; относительно военных столкновений Александра с немцами и шведами, он полагает, что эти столкновения затормозили двусторонние контакты… Такого же мнения придерживается и католический историк Амман… Приводятся факты, подтверждающие сложность и неоднозначность отношений. Так, Владимир Мстиславич, будучи князем Пскова, выдал свою дочь за брата рижского епископа Теодориха и впоследствии принимал участие в военных действиях, поддерживая то одну, то другую сторону. Так же действовал его сын Ярослав, принимавший участие в рижском ополчении против Изборска и Пскова, а затем сделавшийся князем Нового Торжка. Новгородская летопись упоминает под 1228 годом об отказе Пскова присоединиться к походу Ярослава-Феодора на немцев. Как известно, вскоре пришлось покинуть Новгород и сыновьям Ярослава, которых он оставил в качестве своих наместников… Псков и Новгород, в сущности, находились в состоянии выбора: немцы или Рюриковичи… Брат епископа Альберта был женат на дочери псковского князя, того же Владимира Мстиславича, выдавшего другую дочь за брата епископа Теодориха. Псковичи принимали участие в военных действиях Ордена меченосцев против эстов. Желанным союзником этот орден представлялся и для Новгорода. В 1233 и 1240 годах войска Ордена вводились в Изборск и Псков для защиты от действий Ярослава-Феодора, по просьбе псковского князя Ярослава Владимировича. Орден меченосцев продолжал быть союзником новгородцев на протяжении всей своей истории… Новгородцы и псковичи неоднократно выступали союзниками крестоносцев. В 1240 году Орден меченосцев сливается с Тевтонским орденом. Новое орденское государство воспринималось Александром Невским как серьезный соперник в его планах укрепления своей власти на Русском (и не только русском) Севере. Политику Новгорода и Пскова с их «западной ориентацией» Александр, великий князь Владимирский, воспринимал как «изменническую» именно в отношении его самого в качестве великого князя и его родичей, подчинившихся ему…

Разумеется, можно оспаривать подобные мнения, но не следует просто делать вид, будто подобных мнений, противоречащих «официальным установлениям», не существует вовсе…

Однако самым трагическим противником Александра являлся не Псков, и не Новгород являлся подобным противником, и не объединенные Ордена… Нет, самым трагическим противником Александра являлся его родной по отцу брат Андрей…

Интересно, что и для русской летописной традиции наиболее важным событием «начала новой власти» являлось противостояние Александра и Орды Андрею и Даниилу Галицкому…

Однако прежде, чем рассказывать обо всем этом, следует сказать об Андрее Васильевиче Экземплярском, благодаря капитальному труду которого «Великие и удельные князья северной Руси в татарский период» (СПб, 1889–91), было, в сущности, положено начало «научному изучению» истории Древней Руси. Многие вопросы, поставленные Экземплярским, многие сделанные им выводы ставили под сомнение концепции «официальной истории». Труд его не переиздается уже более ста лет; ни в «Большой советской энциклопедии», ни в «Исторической энциклопедии» ему не нашлось места. Он не был «глобалистом», создателем «концепций»; он был очень серьезным человеком, тщательно собирающим и анализирующим материал. Даты его жизни: 1846–1900. Окончив историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета, он преподавал историю; в частности, в гимназиях Екатеринбурга и Перми. Кроме уже упомянутого труда, ему принадлежит и другой — «Угличские владетельные князья» (Ярославль, 1889), а также ряд статей для «Энциклопедического словаря» Брокгауза и Ефрона…

Ну вот, а теперь будем говорить об Андрее Ярославиче…

Впервые он упоминается в летописях в 1238–39 году в записи о сыновьях Ярослава-Феодора, спасшихся от «татарского погрома». Запись эта сделана не современником события, сделана она значительно позднее. Иные историки полагают ее позднейшей тенденциозной вставкой. И правда, едва ли именно сыновьям Ярослава могла грозить опасность; ведь он признал власть Орды, не оказал помощь брату и племянникам в сражении на Сити, и в результате гибели брата получил великокняжеский престол во Владимире… Андрей и Александр были братьями по отцу, были ли они братьями по матери — неизвестно. Да и по отцу они были особыми братьями — феодальными аристократами. Возможно, они и не воспитывались вместе и даже и мало знали друг друга. Александр во всяком случае, с малых лет сажался отцом на княжения и участвовал в походах… Об Андрее подобное сведение только одно (мы это сведение еще разберем). Вероятно все же, Александр был старше Андрея; в уже упомянутом списке сыновей Ярослава Александр идет первым, Андрей — вторым. Но возможно, список учитывает не возраст, а значимость сыновей Ярослава. Но вот еще один список, из «Степенной книги», произведения, которое можно характеризовать как «публицистическое». Составлена «Степенная книга» в XVI веке. Автор заставляет Ярослава перед смертью так обращаться к своим сыновьям: «…плод чрева моего, храбрый мудрый Александре и споспешный Андрей и удалый Константине и Ярославе и милый Даниле и добротный Михаиле…» Этот список ясно показывал, как оценивались сыновья Ярослава в позднейшее время. Любопытно, что в современных их жизни источниках «храбрым» (Хоробритом) назван именно Михаил, рано погибший в состоявшемся по его инициативе походе на Литву, и потому не успевший принять участие в политической жизни… Вероятно, именно эта характеристика Михаила перешла на Константина. Ярослав не характеризован никак. Даниил назван «милым»; непонятно, сделано ли это произвольно, или автор располагал какими-то источниками об особом расположении Ярослава именно к Даниилу… Андрей Ярославич назван «споспешным», то есть помощником. Почему? Могло ли повлиять на автора летописное сообщение об участии Андрея в Ледовом побоище? Вот вариант этого сообщения: «Великий князь Ярослав посла сына своего Андреа в Новгород Великыи в помочь Олександрови на немци и победиша йа за Плесково на озере… и возвратися Андреи к отцу своему с честью». В другом варианте сказано, что Андрей пришел с дружиной своего отца… Интересно, что ко времени Ледового побоища Александр уже взрослый человек, имеется сообщение о его браке и о рождении сына Василия; о княжении Александра в Новгороде, Дмитрове, Переяславле-Залесском. Никаких подобных сведений об Андрее нет. Он приходит в помощь Александру «от отца» и «к отцу» же и возвращается. Незадолго до Ледового побоища он был послан отцом в Новгород, где пробыл, вероятно, едва ли не несколько месяцев. Затем Андрей возвращается к отцу, а в Новгород прибывает Александр; после чего отец снова посылает Андрея в Новгород с дружиной… Логику подобных передвижений трудно понять… По летописным известиям, новгородцы «просили» у великого князя владимирского, у Ярослава, одного из его сыновей, то есть хотели, как это у них велось, «нанять» князя в качестве наемного полководца с дружинным войском, «срядиться». Ярослав «дает» им Андрея, затем вскоре отзывает его и в Новгород отправляется Александр… Было бы слишком «литературным» предположение о том, что Ярослав, желая показать новгородцам их определенную зависимость от Рюриковичей, послал к ним мальчика, подростка, именно тогда, когда им нужен был взрослый наемный полководец? Спустя несколько месяцев новгородские послы прибывают уже более покорными ко двору Ярослава, и он отзывает Андрея и позволяет ехать Александру. Затем посылает на помощь Александру свои дружинные войска и, как это водится у Рюриковичей, снова посылает Андрея, на этот раз с войском, но, вероятно, в сопровождении опытного военачальника… Но можно ли полагать «формальным клише» летописное сообщение о том, что Андрей «возвратился к отцу с честью», то есть фактически именно Андрею приписывается победа!.. Сколько же лет Андрею? Судя по этому «возврату с честью», речь идет о взрослом человеке, способном активно участвовать в боевых действиях. Но тот факт, что он послан от отца и к отцу же возвратился, а также то что нет упоминаний о его женитьбе или о том, что он был «посажен» на княжение, говорит скорее об очень юном возрасте.

Впрочем, существует один источник, который позволил бы довольно точно датировать возраст Андрея… Однако «использовать» сведения из этого источника следует, вероятно, очень осторожно. Речь идет о четырех текстах мордовских песен-баллад, героем которых выступает Андрей Ярославич. Эти тексты относят рождение Андрея Ярославича ко времени мордовских походов его отца Ярослава-Феодора, то есть к 1229–1230 году. Ярослав и его брат Юрий действительно интенсивно захватывали и колонизировали земли, заселенные мордовскими племенными образованиями. Тогда был основан и Нижний Новгород… Основным противником Ярослава назван мордовский правитель Пургас, лицо полулегендарное. Ярослав якобы женится в знак примирения с Пургасом на его дочери, красавице Утяше. Князь дает ей имя Анастасия и обещает сделать ее своей «меньшой княгиней». «Старшая» жена князя, узнав о его браке, подсылает к «меньшой княгине» убийц, которые и убивают ее «в амбаре». Маленького Андрея спасает его кормилица, «боярава Анка», подменив его своим сыном. Далее князь объявляет Андрея своим любимцем («уродимой»). Андрей просится в битву, отец его отговаривает, Андрей обещает быть храбрым, воздвигать курганы из человеческих голов и мостить мосты из костей… Последний эпизод — сын просится в битву, его не пускает мать, он обещает быть храбрецом, строить башни из голов и наводить мосты из костей; так вот совершенно аналогично ведет себя молодой царь в песне о Павле Петровиче… «Чудесное спасение» также весьма распространенный мотив. Вероятно, единственной «исторической» информацией можно признать «мордовский брак» Ярослава и рождение от этого брака сына, которого князь «признает»… Но никаких летописных подтверждений «мордовской версии» рождения Андрея Ярославича не существует. Однако следует отметить, что если признать рождение Андрея Ярославича в 1229–30 году, то ко времени своего недолгого пребывания в Новгороде он окажется подростком двенадцати-тринадцати лет; то есть он мог и оставаться какое-то время в Новгороде и даже отличиться в битве… Забегая вперед, отметим, что летописные свидетельства рисуют брак Андрея именно как первый, наиболее законный в глазах церкви брак, сопровождаемый торжественным венчальным обрядом и пышными торжествами. Но если предполагать, что Андрей не намного моложе Александра, то получится, что он впервые женился едва ли не тридцати летним, что для нравов Рюриковичей совершенно невероятно. По «мордовской версии» ему от силы двадцать один год. Кроме того, «мордовская версия» объясняет возможность женитьбы Андрея на дочери Анны Мстиславны: он не сын Феодосии и, следовательно, не является двоюродным братом дочери Анны и Даниила Галицкого… Впрочем, имеется одно очень интересное сообщение об Андрее Ярославиче. Это запись в так называемой Иоакимовой летописи, частично сохранившемся летописании, которое велось от имени патриарха Иоакима в царствование Иоанна-Асена И, царя дунайских болгар. Иоаким пишет о намерении Ярослава женить сына на дочери Иоанна-Асена II, Елене. О развитии этих планов и об их крушении ничего не говорится, но дается описание внешности Андрея — у него «пестрые глаза», круглое лицо, белая кожа и волосы, «подобные пшеничным колосьям». Вероятнее всего, это никакой не портрет, а некое клишированное описание «подобающей внешности»; причем клише скорее всего заимствовано у Михаила Пселла, доведшего подобные клишированные описания внешности до своего рода совершенства. Удивляют здесь только «пестрые глаза», канонически присущие именно описаниям красоты в арабских и персидских, а позднее в турецких текстах. Правление Иоанна-Асена II завершилось в 1241–1242 году. Следовательно, речь могла идти о браке несовершеннолетних, подростков, детей; это, впрочем, очень часто практиковалось в средние века. (Забегая вперед, отметим, что Андрею Ярославичу вообще повезло на «клишированные» описания красивой, «подобающей» внешности. Мы еще об этом скажем.)… На короткое время (конец тридцатых годов) Андрей Ярославич даже часто (в сравнении с другими Рюриковичами, его современниками) упоминается в «иноземных» источниках. Впрочем, о возрасте его ничего не пишется. Но упоминается он именно в связи с брачнодинастическими планами своего отца. В частности, Георгий Акрополит и Никифор Влеммид пишут о желании Ярослава женить сына на Констанции, дочери известного Фридриха Гогенштауфена, которая стала женой Иоанна Дуки Ватаца в конце концов. Известны конфликтные отношения Гогенштауфена с папой Иннокентием IV. Можно ли полагать, что Ярослав мечтал о создании некой коалиции, некоего союза с Европой «через голову» Рима?.. Любопытно, что и в случае с Иоанном-Асеном, и в случае с Гогенштауфеном речь шла не о том, чтобы привезти иноземную принцессу на Русь, что было бы естественно, но именно о том, чтобы ехать Андрею Ярославичу… Должен ли он был таким образом «споспешествовать» планам отца? Опять же — нет ответа… Описания его внешности и занятий, вероятнее всего, использование клише, хотя и любопытны в определенном смысле. «Лицо у него округлое и светлое, а глаза очаровывают светоносною причудливой пестротою и ясным доброжелательством взгляда», — пишет Никифор Влеммид, придворный хронист никейского императора Иоанна Дуки Ватаца. Никея далеко от Владимира-на-Клязьме, но как раз в это время в Никее находится печатник Даниила Галицкого, этого печатника утверждают в Никее митрополитом всея Руси; после возвращения он, вероятно, некоторое время колеблется, оценивая ситуацию, и наконец принимает сторону Александра… Георгий Акрополит характеризует Андрея Ярославича следующим образом: «Говорят, что он пристрастен к чтению благочестивых книг и владеет греческим языком свободно, как родным славянским наречием…» О возрасте снова не упоминается; и вообще — запись странная, скорее соответствующая человеку, принявшему или решившему принять монашество… Невнятное упоминание Альбериком некоего Андрея, «наследника короля Руси», все же, скорее всего, относится к одному из сыновей Даниила Галицкого, Андрею по прозванию Шварно («Быстрый»); ведь еще отец Даниила, Роман, называл свои владения «королевством»…

Таким образом, ко времени смерти Ярослава-Феодора Андрею может быть от семнадцати до двадцати семи, примерно, лет. Обычно, в попытках определить возраст Александра и Андрея отталкиваются от возраста одного из младших сыновей Ярослава, это Василий, год его рождения указан в летописях — 1241, кто была его мать — не указывается. Обычно исходят из того, что Александр и Андрей были старшими сыновьями и, следовательно, могли родиться в первые годы брачной жизни своего отца… Но, как видим, никаких точных критериев здесь нет. Впрочем, определить даты жизненных событий других Рюриковичей не легче…

Смерть Ярослава-Феодора достаточно таинственна. Фактически он первый русский князь, изъявивший свою покорность Орде. Действительно ли он уже тогда лелеял планы начать борьбу с монголами — неясно. Во всяком случае, он был послан из Орды в Каракорум, в собственно монгольские земли. Плано Карпини пишет, что Ярослав «не получил должного почета»; он же предполагает, что Ярослав даже был отравлен матерью хана Гуюка, Туракиной, которая якобы грозилась отравить и сына Ярослава, Александра… Ярослав действительно умер на возвратном пути домой… Но все предположения об отравлении, сделанные Плано Карпини, выглядят достаточно странно. Вспомним, что не один Ярослав уже побывал в Орде. Когда ордынцам что-то не нравилось в поведении Рюриковичей, князей просто казнили; не было никакой нужды прибегать к таинственным отравлениям; Орда знала свою силу и не боялась Рюриковичей. Немолодой уже Ярослав, измученный дальней дорогой, мог умереть и без «помощи» яда…

После смерти Ярослава, великого князя Владимирского, на престол садится его младший брат Святослав-Гавриил. Кажется, все «по правилу». Летописи указывают, что Святослав наделил сыновей Ярослава в соответствии с личным распоряжением Ярослава. Если и было это завещательное распоряжение, то оно до нас не дошло. Более того, сыновья Ярослава тотчас выказали свое недовольство возвышением Святослава… Какими «правовыми основаниями» они руководствовались, нам неизвестно и понять трудно. Кажется, им уже было совершенно безразлично и «народное право» старшего в роду (Святослава-Гавриила) и складывающееся право старшего в семье, то есть старшего из сыновей одного отца. Они в борьбе за власть исходили из каких-то иных критериев, нам непонятных. Но совершенно ясно, что какими-то критериями они должны были руководствоваться, как-то должны были прокламировать свои права, декларировать… Каким уделом наделил Андрея Святослав, неизвестно; как неизвестно и то, был ли Андрей при жизни отца «посажен» на какое-либо княжение. Вероятно, нет. Возможно, он находился при отце в связи с намерениями последнего создать военный союз, скрепленный династическим браком… Вскоре после распоряжений Святослава мы застаем, согласно летописным известиям, следующую картину: Александр и Андрей едут в Орду, а Михаил Хоробрит сгоняет Святослава с владимирского стола и садится сам… Остается неясным, кто из братьев первым отправился в Орду. Как мы уже говорили, летописи не знают пиететного отношения к Александру. О чем может говорить упоминание того, что Александр поехал в Орду вслед за Андреем, «по брате»? Если Андрей поехал первым, если это действительно так и было, то почему он поехал первым?.. Все это очень странно… На чем Андрей мог основывать свои права? На том, что находился при отце во Владимире? Он располагал какими-либо распоряжениями отца? Но если сообщения о планах Ярослава верны, то Андрей и вовсе должен был покинуть северо-восточную Русь… И наконец, чего ожидали братья от Орды? Блюстителями каких прав должны были выступить ордынские правители? Каким образом ордынцы «регулировали» престолонаследие на Руси? Судя по конкретным результатам, они поступали очень просто: предоставляли преимущественные права тем князьям, которые умели с ними ладить, чье правление было выгодно Орде… И еще два вопроса? Если все-таки первым поехал Александр, значит, он не опасался никаких таинственных отравлений; или он желал показать, что в отличие от отца, он безоговорочно послушен будет новой власти? Если же Андрей поехал первым, то как это соотносится с его дальнейшим поведением? Или мы должны признать Андрея отличным дипломатом, который действовал очень логично: сначала добился того, что новая власть утвердила за ним великое княжение; затем, уже будучи великим князем и, соответственно, обладая определенными возможностями, начал подготовку к борьбе с этой же новой властью… И еще вопросы. Кого братья застали в Орде? Судя по свидетельствам, все же Батыя, а не его сына Сартака. На чьей стороне первоначально были ордынцы — Александра или Андрея?..

Во всяком случае те «проблемы», с которыми прибыли братья Ярославичи, не были решены в Сарае. Братья были отправлены в монгольские земли, в ставку великого хана всех монголов — в Каракорум. Какие сложные дипломатические ходы за всеми этими распоряжениями и действиями стояли, сегодня очень трудно, практически невозможно понять, хотя домысливать можно бесконечно… Дорога в Каракорум была долгая и трудная. Мы знаем ее по описаниям того же Плано Карпини, Рубрука и Андре Лонжюмо. Ехали братья вместе, или порознь, какие были их отношения; можно только гадать… Каракорум (Хара-Хорин) представлял собой даже и не город (даже в феодальном смысле), а именно ханскую ставку. Находилась эта ставка у восточного подножия Ханчайских гор в верхнем течении реки Орхон и включала в себя дворцовый комплекс и жилища знати и «обслуживающего персонала» — юрты и некоторое количество каменных домов, дворец был выстроен из гранита, кровли из полированной черепицы восходили уступами. Огромные изваяния — каменные черепахи — украшали подходы к дворцу. Одна из этих черепах и остатки дворцового комплекса сохранились до настоящего времени. В одно время с братьями Ярославичами находились в Каракоруме доминиканский монах Асцеллин, некий Мауро Орсини и посол французского короля Людовика IX, францисканский монах Андре Лонжюмо. До них побывали в Каракоруме Плано Карпини и Рубрук. Благодаря писаниям этих людей, мы довольно много знаем о ханской ставке, где обретались представители самых разных верований, извергали кумыс трубы серебряного фонтана, работали прекрасные мастера-ювелиры: киевлянин Козма и француз Гильом Буше, и была замужем за монгольским сановником парижанка Пакетта.

И в эту пестроту вписались и «русские принцы»… В частности, Андре Лонжюмо в «Хронике путешествий» приводит любопытный эпизод, с которым не мог не быть знаком Шекспир, любивший подобное занимательное чтение; тем более, что «Хроника» была переведена на английский язык… Так вот, любопытный эпизод из «Хроники» Лонжюмо: ханша беседовала с братьями в присутствии других гостей дворца и сановников. Братья не пользовались переводчиком, другие гости дворца к услугам переводчиков прибегали, не владея языком монголов (впрочем, это и не был один язык, а разные диалекты). Во время беседы Андрей Ярославич вдруг вырвал у одного из трубачей при троне его трубу и спросил ханшу, может ли она играть на этом инструменте; она отвечала, что нет; на что князь ей ответил, что на нем самом тем более играть нельзя… Интересно, что у Шекспира в известном эпизоде «Гамлета» не «флейта», а именно «recorder» — старинный инструмент наподобие трубы… О дальнейших отношениях братьев с правительницей Лонжюмо не сообщает и более о них не упоминает…

Пикантная подробность: в Каракоруме братья застали не хана Гуюка, уже умершего, и не хана Мункэ, вступившего на престол позднее, но вдову Гуюка, Огул-Гаймиш. Кажется, ее никто не выбирал правительницей, она заняла великоханский трон самовольно и соответственно правила очень недолго. Но Александр и Андрей побывали в Каракоруме именно в этот недолгий период ее правления. Таким образом, мы можем думать, что Андрей Ярославич добыл ярлык на великое княжение самым простым способом, то есть близкими отношениями с правительницей… Но что бы там ни было, близкие отношения, или чудеса дипломатии; а ярлык на великое княжение владимирское был дан Андрею. Александр получил великий стол в Киеве, совершенно для его планов ненужный и непрестижный…

Таким образом, покамест, по своим действиям, Андрей Ярославич предстает перед нами сильным политиком, который умеет добиваться желаемого. При этом нет никаких данных о том, чтобы он запятнал себя предательством, какими бы то ни было недостойными действиями… После каракорумского распределения великих столов конфликт Андрея и Александра неминуем. В сущности, брат Андрей — единственный сильный противник Александра в северо-восточной Руси. Михаила уже нет в живых, остальные братья и дядя Святослав не столь активны и не представляют особой опасности для Александра… Любопытно, что об этом шекспировском противостоянии двух братьев наши историки до недавнего времени предпочитали не упоминать вовсе, или упоминать вскользь, глухо. Оно и понятно, ведь это противостояние явно бросает тень на «мифологизированный» образ Александра…

Тотчас по возвращении во Владимир Андрей начинает предпринимать дальнейшие действия, политическая направленность его действий становится все более определенной. Святослав уступает ярлыку Андрея и «освобождает» владимирский стол, однако вовсе не оставляет дальнейших попыток вновь «вокняжиться» во Владимире, однако его хлопоты в Орде оказались безрезультатными, авторитета у ордынцев он не приобрел, что лишний раз доказывает, чем они руководствовались, контролируя распределение столов на Руси. «Право» Святослава-Гавриила совершенно их не впечатляло…

К 1249–50 году относится свадьба Андрея Ярославича. Значит, сразу по возвращении он завязывает сношения с Галицко-Волынским княжеством, сильным южнорусским государственным образованием, возглавляемым князем Даниилом, который фактически остается независимым от Орды и ориентируется на военные и дипломатические союзы с немецкими, польскими, венгерскими и литовскими государственными образованиями. Женитьба Андрея Ярославича на дочери Даниила, конечно, скрепляла новый военно-дипломатический союз…

Даниил — личность очень значительная не только в собственно русской, но и в европейской истории. Однако едва ли в XIII веке возможно было предполагать, что семьсот лет спустя вопрос об «оценке» Даниила будет остро стоять перед советскими историками и пропагандистами…

Осенью 1939 года давняя «отчина» Даниила, бывшая территория Австро-Венгрии, затем — Польши; так называемая Западная Украина, была включена вследствие военных действий против Польши в состав СССР. Однако вскоре, в ходе второй мировой войны, СССР эту территорию снова потерял; окончательно она была «присоединена» лишь в 1944 году. И тотчас возникла (то есть еще в конце тридцатых годов) «идеологическая» проблема. Надо было как-то «разобраться» с Даниилом, которого украинские историки «национальной ориентации», такие, например, как известный Грушевский, считали (и не без оснований, как мы увидим дальше) едва ли не основателем именно украинской государственности. «Отмести» Даниила, сделать вид, что его вовсе не существует, невозможно было. И ведь он был значительное лицо, древнерусский князь Рюрикович, политический противник Александра Невского, поднятого на щит советской пропагандистской системой. Кроме того, Даниил был католик, получивший королевский титул от римского папы. И на вновь «присоединенных» территориях надо было вести антирелигиозную пропаганду именно среди католиков и униатов, надо было вытеснять «латинское», европейское влияние… Но кто-то, сидевший там, «где нужно», явно понимал, что лучше всего воздействует на восприятие слово не простое, а «художественное», что называется. Поэтому в срочном порядке были заказаны два исторических романа, призванных доказать, что Даниил Галицкий — не был католиком, не любил католицизм, и был таким же лучшим другом Александра Невского, как «украинский народ» является лучшим другом русского народа… Были выбраны два писателя, которых сочли подходящими для исполнения столь ответственной миссии. Для помощи им были приданы консультанты типа академика Грекова. Прежде оба писателя не писали исторических романов, но вот вступили на это тернистое поприще. Впрочем, тернистое не для советских авторов. Советский прозаик, которому «поручили» писать исторический роман, мог почитать себя осчастливленным. Толстый, многостраничный (а то и многотомный) кирпич сулил огромные деньги, государственные премии… Разумеется, при условии «правильного» написания… Но эти прозаики писать «не как надо» не то что не хотели, а даже и не умели… Итак, с 1944 по 1954 год Антон Хижняк пишет на украинском языке роман «Даниил Галицкий» (здесь стоит упомянуть и о поэме Миколы Бажана «Даниил Галицкий», опубликованной в 1942 году, в этой поэме князь изображается лютым врагом «немцев»; вполне, впрочем, в стиле времени; то есть не времени Даниила, а времени Миколы Бажана). Но надо же какая синхронность; с 1944 по 1948 год Алексей Югов работает над романом «Ратоборцы», о Данииле Галицком и Александре Невском; причем первая часть этого романа-эпопеи «Даниил Галицкий» выходила отдельной книгой… Дальше все пошло как по маслу — гонорары, переводы на все языки СССР и «стран содружества», премии и награды; и академик Греков вещает в официальной рецензии, что именно таким, как показано у Югова, Александр Невский и был, «и в работе и в семейной жизни»… Читая оба романа, можно, конечно, усомниться в литературной одаренности обоих авторов, но усомниться в мудрости их консультантов и руководителей никак нельзя! Даниил Галицкий оказался лучшим другом Александра Невского, а никакого противостояния Александр — Андрей не было вовсе; да и какое серьезное противостояние могло быть у «великого дипломата» с этим горячим дураком и алкоголиком Андреем, который просто-напросто не послушался старшего брата, не проявил дипломатичного терпения, напал первым на монголов; вот и погорел… А что до свадьбы Андрея Ярославича и дочери Даниила, так это сам Александр ее и устроил, в знак «дружбы двух народов»; и была большая пьянка!..

Так ли? После возвращения из Каракорума Александр не поехал в «пожалованный» ему Киев, а сел в Новгороде. И оттуда он наблюдает за этим сближением Андрея и Даниила. А они-то всячески это свое сближение афишируют и демонстрируют. Брачные торжества, как мы сейчас убедимся, действительно имели размах почти невиданный до той поры… Но почему? Не разумнее ли было бы держать свой союз до определенной степени втайне? Впрочем, Андрей и Даниил — правители, обладающие классической психологией феодальных правителей-полководцев, той еще стародавней психологией, которая заставляла Святослава Игоревича предупреждать противников: «Иду на вы!». Андрей и Даниил честно показывали, открывали свои замыслы. Александр уже понимает, что укреплять ему свою власть возможно лишь будучи верным вассалом Орды. Он, как мы увидим дальше, не афиширует свои действия; да и действия его не есть честный поединок, но самое обыкновенное предательство. Ради достижения власти он предаст родного брата «третьей силе»…

Но покамест он еще не совершил предательства. И брачные торжества еще идут. И, возможно, он и сам на них во Владимире присутствует… В церкви Пречистой Богородицы митрополит Кирилл и епископ Ростовский свершают торжественный обряд венчания… В сущности, подобное зрелище является интересным и необычным для горожан. Вероятно, несмотря на все церковные преследования, венчаются лишь князья и их знатные приближенные; люди попроще те просто живут «по ряду»… Летописи особо отмечают пышность и значимость этой свадьбы… Вот, например, Никоновская летопись: «…ожени се князь Ярославич Андреи Даниловною Романовича и венча и митрополит в Володимери. И бысть торжество велие, и радость, и веселие много…»

Но, может быть, все свадьбы княжеские справлялись с такою пышностью и торжественностью? Нет, летописцы знают, что именно хотят сказать нам. Информация о браке того или иного Рюриковича, это еще (а, может быть, прежде всего) информация о политической ситуации… Так, рассказывая о свадьбе Александра Ярославича с дочерью полоцкого князя Брячислава, летописцы не поминают ни о каких «торжествах», ни о каком «веселии». Что же, свадьба Александра была печальна? Нет, конечно; просто в ней имелись свои важные политические особенности, а именно то, что было два пира, две свадебные «каши». Собственно венчание и первая «каша» состоялись в Торопце, а вторая «каша» была в Новгороде. Ярослав стремится закрепиться в Новгороде. Не случайно он уже пытался справить здесь свадьбу другого своего сына, Феодора (интересно отметить, что во время брачных торжеств Феодор умер). Похоронен он будет в Юрьевом монастыре. Там же будет погребена и жена Ярослава, Феодосия. Справляя в Новгороде свадьбы своих сыновей и устраивая в новгородском монастыре своего рода семейную усыпальницу, Ярослав подчеркивает свои «преимущественные права» на Новгород…

О свадьбе же Андрея сказано, что это радостное торжество; подчеркнуто, что обряд венчания совершает митрополит всея Руси, дочь Даниила поименована уважительно: «Даниловна Романовича».

Мы уже говорили о том, что к XIII веку «курс на северо-восток» принес свои плоды: фактически уже интенсивно формируются две русские народности: северо-восточная и южная. Союз Андрея и Даниила — это фактически последний шанс сохранения единой русской народности, последняя возможность объединения Руси не под властью «третьей силы», но именно самими Рюриковичами. Брак Андрея и дочери Даниила летописная традиция явно интерпретирует как торжественный акт, символизирующий подобное объединение. Вспомним для примера брак Фердинанда и Изабеллы, объединивший в 1479 году Кастилию и Арагон в Испанское королевство, положивший начало интенсификации борьбы с арабо-иудейским влиянием, что в итоге привело к расцвету собственно испанской культуры… На брачном ложе Фердинанда и Изабеллы родилась Испания… На брачном ложе Андрея Ярославича и дочери Даниила, кажется, не родились даже самые обыкновенные дети… Но ведь противником этой трагической пары стал Александр, поддерживаемый Ордой. Фердинанд и Изабелла не имели такого страшного противника…

Теперь нам было бы очень важно знать, в какой последовательности развивались события дальше. Но увы, имеющиеся в нашем распоряжении данные таковы, что ни о какой более или менее точной реконструкции событий не может быть и речи… Свадьба Андрея Ярославича и дочери Даниила состоялась в 1249/50 году, а в 1251/52 году нашествие так называемой «Неврюевой рати» наносит северо-восточной Руси страшные опустошения…

Значит, если Андрей действительно решил выступить против монголов, то в его распоряжении имелось около двух-трех лет для подготовки подобного выступления. Безусловно, выступление «на татар» совместное Андрея, Даниила и европейских союзников Даниила готовилось. Но оно еще не было подготовлено. Сражение с войсками Неврюя и «храброго Олабуги» Андрею было навязано. Одновременно с Неврюевой ратью, двинувшейся на Владимир, устремляется во владения Даниила войско другого ордынского полководца, известного в русской летописной традиции под именем Куремсы… Таким образом, Андрей и Даниил были друг от друга отрезаны, соединить свои силы никак не могли… Даниилу с трудом удается отбиться. Но далее он уже пошел «своим путем», путем ориентации окончательной на католическую Европу… Возможность единства южной и северо-восточной Руси была разрублена ордынским мечом… Кто же направлял этот меч? Разумеется, Александр. Летописи указывают на то, что он вновь отправился в Орду, где жаловался хану Сартаку, сыну Батыя, на то, что Андрей получил ярлык на великое княжение «не по старшинству» и не выплатил «выход» — денежное приношение хану, а также не платит «дани». Из Сарая Александр вернулся с ярлыком на великое княжение Владимирское. Но когда он вернулся? Отсиживался ли он во время нашествия Неврюевой рати в Новгороде, или еще находился в Сарае?.. О том, как «блюла» престолонаследие Рюриковичей Орда, мы уже говорили… Остается неразрешимый, по-видимому, вопрос о том, какого рода ярлык получил в Каракоруме Андрей Ярославич? Какие права он получил? Должен ли он был выплачивать «выход» и «дани»? Даниил не выплачивал дани Орде, на землях Даниила не проводилось ордынское «число». Отдал бы Даниил свою дочь за данника Орды?.. Или согласно каракорумскому ярлыку, Андрей получал статус свободного правителя Владимиро-Суздальской земли?.. Возможные ответы на эти вопросы можно было бы сформулировать, если бы в нашем распоряжении имелось больше сведений о монгольском праве и законодательстве. Без этих сведений действия ордынских ханов видятся простой и беспринципной «азиатской хитростью». Вот нет Огул-Гаймиш, и данный ею ярлык уже ничего не значит… Но какими правами обладала сама Огул-Гаймиш с точки зрения именно монгольского представленная о правах и законах?..

Русская летописная традиция сходится фактически на том, что Александр навел на брата войска Орды, и Андрею, захваченному врасплох, пришлось защищаться… «Бысть же в канун Боришу дни, безбожнии татарове под Володимером… наутреи же на Бориш день срете их князь великии Андреи со своими полки…» («Бориш день» — день святого Бориса — 24 июля по старому стилю. Но, возможно, это не указание на время сражения, а подчеркивание того, что князю Андрею покровительствует святой Борис — покровитель русских воинов. Вспомним, что в «Житии» Александру покровительствуют Борис и Глеб…) Еще рассказ летописный о том, как ордынцы… «…под Владимиром бродиша Клязьму… поидоша к граду Переяславлю таящеся… Встретил их великий князь Андрей со своими полками, и сразились обои полки, и была сеча великая…»

Немецкий историк Э. Клюг в своей работе по истории Тверского княжества пытается доказать, что брат Андрея и Александра, Ярослав-Афанасий, не был союзником Андрея и, соответственно, не был противником Александра. Но для этого Клюгу приходится выдвинуть довольно неуклюжее предположение о том, что жена и дети Ярослава-Афанасия стали жертвами «татар» в результате трагической случайности. После поражения Андрея Ярослав бежит на север, пытается закрепиться в Пскове и Ладоге. Далее на несколько лет его имя исчезает из русских летописей. Возможно, он, как и Андрей, бежал в одно из скандинавских королевств. После возвращения он княжит уже как подчиненный Александру князь Твери…

Неясно нам, и как складывались отношения Андрея и Даниила. Андрей, как мы дальше увидим, был «феодальный демократ», сторонник «союза равных князей». Даниил же являлся скорее правителем типа Андрея Боголюбского, «абсолютистом». Как они ладили? Были ли между ними разногласия, какие? На эти вопросы ответов нет… Множество сведений о Данииле содержит великолепная Галицко-Волынская летопись, в которой особенно интересны описания боевых действий с участием полководца Андрея, дворского, водителя личной дружины Даниила. Изложение настолько яркое и живое, что порою возникает ощущение, будто писалось под диктовку этого полководца. Андрей дворский также стал жертвой монголов: «…убиен бысть и сердце его вырезаша»…

Рассказывая о трагическом нашествии Неврюевой рати, нельзя обойти молчанием одно из летописных свидетельств об Андрее Ярославиче, в котором он выступает как лицо явно негативное. Удивляет прежде всего начало этой записи, поскольку говорится, что Андрей не владел Владимиром, но был временно оставлен там Александром на время поездки последнего в Орду. Далее говорится что Андрей «не отличал истинное величие от ложного», слишком много охотился; окружил себя «младоумными боярами»; и дурно управлял городом, отчего сделались «убыль в людех» и «нестроение многое». И наконец Андрей решает бежать в чужие земли. Автор записи, однако, добавляет, что при всем при этом Андрей «преудобрен бе благородием и храбростию»… Разумеется, нет никакой возможности проверить утверждения этой записи. Единственное, в чем можно не сомневаться: Андрей не был оставлен во Владимире Александром, но правил этим городом, имея ярлык на княжение. Любопытно утверждение о «младоумных боярах», оно как бы указывает на возраст князя; правитель немолодой не окружил бы себя молодыми советниками. Впрочем, вероятно, все же эта запись — поздняя вставка в целях апологетики действий Александра. Нашествие Неврюевой рати эта запись не объясняет…

О бегстве Андрея летописцы сообщают несколько уклончиво, но явно связывают это бегство с действиями Александра: «Иде Олександр князь Новгородския в татары и отпустиша и с честью великою, давше ему старшинство во всей братьи его. В то же лето здума Андреи с своими бояры бегати нежели царям служити и побеже на неведому землю с княгынею своею и с бояры своими и погнаша татарове в след его и постигоша и оу города Переяславля…»

Отметим, что Александр именно получает «старшинство» в Орде. Был ли он действительно старшим сыном Ярослава?..

Следует сказать и о версии Гумилева, наиболее полно изложенной им в книге «Поиски вымышленного царства» (М., 1970). Гумилев предполагал, что «Слово о полку Игореве» — памфлет, созданный во Владимире при дворе Андрея Ярославича. Соответственно, под Всеволодом Большое Гнездо подразумевается Андрей Ярославич, а под Олегом Гориславичем и Всеславом — Александр Невский. Автор «Слова» настроен «прозападнически» и осуждает «восточную» ориентацию Александра и дружеские отношения Александра с Сартаком, который, по мнению Гумилева, покровительствовал христианам несторианского толка… Таким образом «Слово» — это стрела, направленная «в грудь благоверного князя Александра друга Батыя, побратима Сартака и врага рыцарей Тевтонского ордена»… Поскольку мы сейчас в некотором роде заняты апологетикой Андрея Ярославича, то, казалось бы, приятно пойти еще дальше и доказывать, что «Слово» написал сам Андрей Ярославич… Но, пожалуй, не стоит этим соблазняться, хотя бы потому что в XIII веке на Руси памфлетов не писали. Но, может быть, «прозападнически настроенный» Андрей Ярославич писал… А если без шуток, то покровительство Сартака несторианам, кажется, существовало лишь в концептуальных построениях Гумилева; никаких сообщений об этом покровительстве нет. А «дружба» Александра с Батыем и Сартаком выражалась прежде всего в доносе Александра на брата и в «наведении» на северо-восточную Русь Неврюевой рати. Впрочем, Гумилев изо всех сил пытался представить зависимость Александра от Орды некоей разновидностью «дружеского союза»…

А впрочем, у нас ведь есть возможность послушать самого Андрея Ярославича, узнать его мнение о происшедшем. В русском летописании живет его фраза, и в разных вариантах она выглядит почти одинаково. Но вот какими словами наделила Андрея Ярославича летописная традиция (привожу два варианта): «Господи, что есть, доколе нам межь собою бранитися и наводити друг на друга татар, лутчи ми есть бежати в чюжую землю, неже дружитися и служити татаром!» «Господи! Что се есть, доколе нам меж собою бранитися и наводити друг на друга Татар, лутчи ми есть бежати в чюжую землю, неже дружитися и служити Татаром!»…

Какая совершенно поразительная фраза русского Гамлета!.. С какими силой и точностью показана самая суть трагического противостояния Андрея и Александра. Вот явилась новая власть и требует «служить» ей и толкает на подлость и предательство… И тогда… лучше бежать!.. Потому что эта новая власть, она не то что прежняя власть равных Рюриковичей, князей, эта новая власть — власть «царей»; с этой властью нельзя перестать «ссориться» и нельзя договориться на равных, как друг с другом; эта власть требует униженного «служения»…

Действительно ли русский Гамлет произнес эту фразу? Или это всего лишь одна из тех лапидарных фраз, которыми наделяет летописание Рюриковичей?.. Но все же, вероятно, все княжеские речи в летописной традиции имеют под собою некую реальную основу. За Александром во всяком случае летописание никаких фраз не числит… Нет, вернее всего, нечто подобное было Андреем Ярославичем произнесено или написано… А человек такой фразы — человек трагический и незаурядный…

Но, быть может, эта фраза приводится во всех учебниках как пример свободолюбия; быть может, она кочует из романа в роман? Конечно, нет! Учебники не знают этой фразы. Романисты также не употребляют ее в своем творчестве, ведь эти гордые и трагические слова совершенно не подходят к тому образу Андрея Ярославича, который создается в советских исторических романах. Едва ли мог произнести такую фразу персонаж Югова — «Ну-ну, Сашок, полно! — забормотал он. — Ничего худого не было. За обедом стопочка кардамонной, да выспаться не дали — вот и все…» Тут уж не до трагических фраз! И конечно, при таком образе жизни Андрей совсем «дошел» в романе С. Мосияша «Александр Невский»: «Когда Александр с Ярославом приехали в Городец, то нашли князя Андрея в дальней горнице мертвецки пьяного»… Какие уж тут героические и трагические фразы!.. Но оставим это…

«… приде Неврюи и прогна князя Андрея за море…»

Рюриковичи не так уж часто бежали в «чужие земли». Но бегство Андрея — особое. Оно совершается при особенно трагических обстоятельствах: явилась новая власть, нарушила прежнее «равенство» Рюриковичей, брат предал Андрея… В сущности, Андрей Ярославич — родоначальник всех «эмигрантов», бегущих от власти, с которой невозможно дискутировать «на равных», потому что она требует беспрекословного и унизительного «служения»… Можно сказать, что от Андрея Ярославича до Андрея Курбского и — уж совсем далеко — до Андрея Амальрика включительно…

Мухаммед Озан, позднейший ордынский летописец, рассказывая о пребывании братьев Ярославичей в Сарае, наделяет Александра черной бородой, а Андрея — светлыми волосами и все теми же идеальными пестрыми глазами — «аладжа». Но это опять же, вернее всего, не портретные черты, а некое выражение «оценки» — «чернобородый» — «сильный», «пестроглазый и светловолосый» — «несчастный и гонимый». Записи Озана о Ярославичах сделаны в XIV веке; о бегстве Андрея он, естественно, знал, и относит к нему газель поэта Лавкара о пестроглазом и светлоликом юноше, избравшем своим уделом странствия.

Но относиться непосредственно к Андрею Ярославину газель Лавкара не может, она написана в X веке…

Но куда, каким образом и зачем бежал Андрей Ярославич? При нем находилась его жена, дочь Даниила (то, что жена, «княгиня», сопровождала Андрея, летописи подчеркивают); находились при нем и его приближенные («бояре»). Значит, он бежал навсегда, не намереваясь возвращаться, и приближенные его не надеялись на милость Александра или «татар»… Но взять с собой значительную дружину он, конечно, не имел возможности. Никто бы не допустил на «свои земли» правителя-беглеца с большим войском. Летописи говорят о маршруте бегства Андрея: Новгород, Псков, Ревель, Рига. Периодически он расстается с княгиней и она едет одна, без него; затем они снова едут вместе. Могла ли дочь Даниила самостоятельно вести переговоры, облегчая мужу задачу поиска союзников?.. Почему Андрей побывал в Новгороде и Пскове — понятно. Это северные города, здесь он надеялся найти поддержку. Однако не нашел. Рига и Ревель-Даллин-Колывань — владения Тевтонского ордена. Но и здесь Андрей Ярославич не находит поддержки. Почему? Какие условия ему ставили? Какие условия ставил он? Неизвестно… Наконец Андрей находит приют и, вероятно, обещание помощи в Свейском королевстве… «…иде в Свейскую землю, и тамо местер среше его, и прият его с великою честию…»

«С великою честию» принял Андрея ярл Биргер, правитель Свейского королевства. Королем был его сын Вольдемар. Судя по скудным сведениям, Биргер был незаурядным политическим деятелем. Был он не свей, а гёт (произносилось, вероятно, «йот»). Во внутренней политике главным для него было: урегулировать отношения с родом Фолькунгов, знатным свейским родом. Во внешней политике главным было: отношения с Норвегией и завоевание территорий, населенных финноязычными племенными образованиями (летописные «емь», «чюдь»). На эти же территории претендовали Новгород, Тевтонский орден и Александр…

Итак, Андрей Ярославич бежал «в Европу»… Но какая это была «Европа»?.. Надо заметить, что антиевропеизм порождает некое болезненно пиететное отношение к Европе (собственно, к мифологеме «Европа»). С этой позиции трудно себе представить, чтобы «Европа» в чем бы то ни было реально отставала от Руси. Но та «Европа», куда попал Андрей Ярославич, именно отставала. Например, каменные дома в Свейском королевстве появились лишь в XIV–XV веках. В XIII веке скальдическое творчество лишь начинает заменяться сочинениями ученых хронистов. Но сочинения эти пишутся по-латыни. Биргер только-только собрался сделать Стокгольм столицей королевства и начал укреплять этот город. И уж, конечно, ни в какое сравнение не идет это жалкое укрепленное поселение с Киевом, торговым Новгородом, Владимиром… Вот в какую «Европу» попал Андрей Ярославич!.. Единственное преимущество этой «Европы» — универсальный алфавит — латиница. Но это преимущество скажется еще не скоро… Но союз с этой «Европой» не мог быть ни в какой мере унизительным. У этой Европы еще ничего не надо было унизительно «заимствовать»… Но действовал ли в этом направлении Андрей Ярославич? Добивался ли он подобного союза?.. «Сага о короле Хаконе» прямо отвечает на этот вопрос — да!..

С 1252 года Александр ведет переговоры с норвежским королем Хаконом. Речь идет даже о браке дочери Хакона Кристины с сыном Александра Василием. Двор Хакона опережает, что называется, в своем культурном развитии дворы свейский и датский. При дворе Хакона приняты провансальские моды и нравы, и даже переведена на норвежский язык история любви Тристана и Изольды… Сватовство подвигается туго. Кристина так и не стала женой Василия. Однако в 1254 году был заключен мирный договор с Норвежским королевством. Хакон мог в будущем сделаться союзником Александра. Биргер идет походом на Хакона. В этом походе участвовал и «конунг Андерс». Результатом похода явился… брак сына Хакона и дочери Биргера. Планы Александра провалились…

Любопытное свидетельство об Андрее Ярославиче приводится в «Деяниях датчан» известного Саксона Грамматика. Он рассказывает о приезде конунга Андерса к Вольдемару датскому, о своей беседе с князем, который знал латынь, и о том, что Андрей Ярославич помощи не получил. Саксон Грамматик называет его «внуком Рорика» и «Гамлетом», то есть безумным, юродивым. Именно после краткого сообщения о «конунге Андерсе» следует подробный рассказа уже о датском стародавнем Гамлете, «сыне Рорика»… Впрочем, не стоит соблазняться и предполагать, будто известный Рюрик был датчанином. Об именном прозвании «Рюрик» мы уже говорили… Любопытно здесь, разумеется, совсем иное. «Гамлет» — создание английского гения, однако, соответственно, «английского Гамлета»… не существует. Такое ощущение, будто англичане не воспринимают символизм образа Гамлета. Вы можете перелистать, например, собрание сочинений Голсуорси и убедиться, что ни одного своего героя он с Гамлетом не сравнивает… Совсем иное в скандинавских странах и особенно в России… Здесь Гамлет воспринимается как символический образ, характерно соотносящийся с русским и скандинавским менталитетом… Сравнение героя с Гамлетом не сходит со страниц русской прозы. В русской литературе почти каждый герой несет в себе черты Гамлета — от Эраста из Карамзинской «Бедной Лизы» до Юрия Живаго… Как ярко Шекспир сумел показать черты, которых нет в английском национальном характере… Отголоски истории Андрея Ярославича и его супруги очень интересно соединяются с известиями о Дмитрии (Лжедмитрии I) в пьесе испанского драматурга XVII века Кальдерона «Жизнь есть сон»… Трагические события жизни русского Гамлета не остались в забвении…

Однако, по сохранившимся сведениям мы можем заключить, что Андрей Ярославич пытался найти союзников и действовал против Александра. В свете этого трудно себе представить их примирение…

Но как же в конце концов сложилась судьба русского Гамлета? В сущности, в нашем распоряжении две версии: Андрей Ярославич или примирился с братом, или… был убит… В 1256 году Никоновская летопись сообщает о следующих действиях Александра: «Того же лета иде князь Александр Ярославич в Новгород с суздальцы, и оттуду иде с новгородцы на свейскую землю и на чюдь; и идоша непроходимы месты, яко не видеша ни дней, ни нощи, по всегда има. И тако шедше, и повоеваша все Поморие, и со многим полоном и богатством бесчисленным возвратишася во свояси». Под тем же годом Новгородская летопись по синодальному харатейному списку сообщает об убийстве Андрея Ярославича: «… и бежа князь Андрей Ярославич за море в свейскую землю, и убиша…» Кто, где и когда убил князя — не сообщается… В 1256 году, как видим, был предпринят захватнический поход в пределы Свейского королевства и на земли «чюди» (речь, вероятно, идет о тавастах). Вот тогда Андрей Ярославич мог быть захвачен братом и убит…

Но русская летописная традиция (в частности, Никоновская летопись) предлагает нам и другую версию. Сообщается о двух поездках Александра в Орду (в 1257 и 1258 годах); вместе с ним поехали Борис Василькович Ростовский, Ярослав-Афанасий и… Андрей… Ни о каких иных действиях Андрея Ярославича летописи не сообщают. В 1263 году сообщается о смерти Александра. Сообщение о борьбе Афанасия-Ярослава и Андрея за получение ярлыка на великое княжение имеется только у Татищева и даже самые доверительные по отношению к Татищеву историки относят это сообщение к числу так называемых «татищевских сообщений», то есть не подтвержденных никакими иными источниками… Под 1263/64 годом упоминается в летописях о смерти Андрея, названного суздальским князем. Никоновская летопись упоминает о его смерти еще раз: в 1278 году… Интересно отметить, что конец правления Александра был отмечен интенсивными выступлениями горожан в связи со «сбором дани» монголами. Выступления произошли во Владимире, Ро