/ Language: Русский / Genre:prose,

Ахиллесова Пята

Фрэнк ОКоннор


О'Коннор Фрэнк

Ахиллесова пята

Фрэнк О'Коннор

Ахиллесова пята

Перевод Н. Рахмановой

У католической церкви есть лишь одно слабое место, хорошо известное всем добрым католикам. Мы имеем в виду хищниц, прибирающих к рукам закоренелых холостяков, и в особенности священнослужителей. Экономка священника - тип совершенно особый. Опыты показывают, что при перемещении к холостяку, не дававшему обета безбрачия, экономка чахнет и погибает. Сказать, что она существо бесполое, - значит сказать и слишком много, и слишком мало. Как и сама церковь, экономка избирает целомудрие для достижения высших целей, в данном случае - такого подчинения мужчины, какое просто женам недоступно. Жены, разумеется, добиваются того же, но их замыслам непостижимым образом мешают плотская любовь, ревность и дети. Ни для кого не секрет, что многие жены теряют самообладание и рыдают от ярости при мысли о могуществе экономок священнослужителей. У тех жертвы не имеют детей по причине обета безбрачия, который исключает всякое общение их с посторонними женщинами, так что даже чисто деловые переговоры со священником женщины вынуждены вести через экономку.

Епископ Мойлский не представлял исключения. Его экономка Нелли служила у него с тех времен, когда он был каноником, и уже тогда прихожане за глаза говорили: "Нелли с каноником". К примеру, "Нелли с каноником" не одобряли ночных танцулек, поэтому танцульки попросту прекратились. Ходила легенда, будто однажды Нелли объявила со ступенек алтаря, что вечерняя месса не состоится, так как на сегодня она уложила каноника в постель. Она не начала еще стариться, а в ту пору, о которой идет речь, была женщиной хорошо сохранившейся, а за ее суетливой, смиренной, льстивой внешностью скрывался холодный, расчетливый ум. Ее враг каноник Лэйниген величал ее между своими де Ментенож, но, когда ему доводилось навещать епископа, не уступал ей в елейности и делал вид, будто обожает ее стряпню и отвратительный- бутылочный кофе.

Несмотря на все свое слащавое жеманство, Нелли нисколько не обманывалась насчет каноника, она знала, что он предпочитает французскую мешанину ее простой добротной кухне, и даже предостерегала от него епископа.

- Да простит мне господь, милорд, - говорила она кротким голосом, - но не доверяю я канонику Лэйнигену" Что-то в нем есть неискреннее. Иди это я по глупостж? Конечно, я женщина старая, бестолковая, но ведь вы это знали, когда брали меня в услужение.

Как бы там ни было, а Нелли стряпала не для каноника, а для своего дорогого простака - великана с сердцем ребенка, как она любила поэтически выражаться.

Единственное, что его по-настоящему тревожило, это как бзи не зачахнуть от недоедания. И нельзя сказать, что он был обжора, просто у него не было других забот. Он шал, какими аппетитами обладали духовные лица в старину, и, сравнивая свои и их достижения по этой части, не мог представить себе, как он дотянет до девяноста лет. Бывало, съев за обедом целую курочку, он часами сидел в кабинете, положив руки на колени и размышляя над этим вопросом, пока Нелли наконец не всовывала в дверь голову.

- Хорошо лги вы себя чувствуете, милорд? - окликала она его.

- Ах нет, Нелли, нехорошо, - отвечал он через плечо упавшим голосом. Что-то мне сегодня не по себе.

- Это все из-за курочки! - вскрикивала она, входя с трагическим видом в комнату. - Так я и знала. Я ведь говорила Тиму Мёрфи. В ней и есть-то было нечего.

- И я как раз размышлял об этом, - говорил он серьезно, устремляя на нее с озабоченным видом голубые глаза. - Мне тоже показалось, что она худсвата.

- Вам бы сейчас скушать баранью отбивную.

- Не знаю, Нелли, не знаю, - бормотал он, покачивая головой. - Уж слишком она сытная.

- Тогда телячьих котлеток, если вам больше по вкусу.

- Что ж, котлетки - славная еда для позднего ужина, - отвечал он, слегка оживляясь.

- Это верно, но они слишком сухие. Самое лучшее будет - полная тарелка хрустящих шкварок, и чтобы они плавали в жиру. Конечно, я во всем виновата. Знала ведь, что курица тощая. Вот бы и подать к ней шкварок, так нет. Совсем дурная голова. Старая я стала, того гляди забуду, как меня звать... Да еще жареного картофеля - вот увидите, сразу как новенький будете.

Епископ отнюдь не был глуп, но имел склонность принимать Нелли такой, какой она хотела казаться. Он вполне допускал, что и с ней могут случаться разного рода беды. Допускал, что она могла бы ссудить свои небольшие сбережения булочнику, на почве предложения вступить в брак, или задолжать букмекеру. Но когда она наконец явилась к нему поведать о своих неприятностях, он не в состоянии был уразуметь, какие у нее могут быть нелады с таможенной комиссией. Да и она, судя по всему, тоже.

- Ах, милорд, вы ведь и сами так говорили, - сказала она с простодушным видом. - Испокон веку эта епархия слапиласъ злоязычием. Но вот почему они выбрали именно меня? Разве что хотят приставить к вам своего кандидата чтоб нашептывал вам в их пользу. Вот уж чем я никогда не стану заниматься, и сейчас не буду, милорд, пускай себе говорят, будто вы слишком старый.

- Кто говорит, будто я слишком старый? - голубые глаза епископа сверкнули.

- Ох, не спрашивайте, не буду я вам ничего такого пересказывать, отозвалась она с отвращением. - Пятнадцать лет у вас служу и никогда не сплетничала, что бы там пи говорил каноник Лэйниген.

- Каноник Лэйниген тут ни при чем, - прервал ее епископ, чувствуя, что так ему никогда не добраться до сути. - Что сказал тот субъект из таможенной комиссии?

- Тим Лири, да? А что он мог такого сказать? Ах, милорд, дело не в том, а в вопросах, которые он мне задавал, хитрая бестия! А какие слова говорил!.. "Самый крупный контрабандист во всем крае". Как вам это понравится?

- Он назвал тебя самым крупным контрабандистом? - спросил епископ, и забавляясь, и негодуя.

- Ну нет, как он мог назвать так меня, у него язык бы отсох во рту. Меня, бедную, беззащитную, старую женщину? Но подразумевал он именно это, милорд. Я-то все время знала, что у него на уме: виски, бензин, чай и всякое другое, про что, вот как на духу, милорд, чтоб мне сию минуту предстать перед Создателем, я в жизни но слыхивала.

- Гм, должно быть, у него мозги набекрень, у этого парня, - с обеспокоенным видом проворчал епископ. - Из каких же он Лири? Не из Клуньявулленских?

Епископ, даром что был профессор догматической теологии, придерживался убеждения, что про человека можно понять все, если знать, кто его родня. Милость божья - милостью божьей, но принадлежность к хорошей семье совсем другое дело.

- Вот именно! - проговорила Нелли, помахивая перед ним пальцем. - А я разве не то же сказала? У него отец ни читать, ни писать не умел, а он туда же - меня обвинять вздумал.

- Отец тут пи при чем, - с горячностью прервал ее епископ, - А вот не у него ли дядя сидел в сумасшедшем доме? Я его знал. И такой человек смеет лезть в дела таких, как я? Пусть явится ко мне завтра утром, я сам с ним поговорю.

- Да уж вы сумеете с ним поговорить, - угодливо поддакнула она. Но у дверей остановилась. - Только, право, зачем вам разговаривать с такой мелкой сошкой, когда к вам власти благоволят? Стоит вам молвить слово, и его ушлют куда-нибудь подальше. И как это он не побоялся действовать через вашу голову? Наверное, ему намекнули, что вы уже старый.

Епископ с минуту обдумывал ее слова. Нелли затронула его больное место, многие и впрямь считали, что епископ стареет, и он это знал. И он догадался, что Нелли имела в виду, говоря про то, как действуют через его голову, - речь, возможно, шла, а возможно, и не шла, о его церковных противниках вроде Лэйнигена. Епископу не хуже Нелли были ведомы секреты власти, главный пз которых - никогда не иметь дела непосредственно с нижестоящими. Правда, в глазах господа бога они, быть может, и не стоят ниже, но почем знать, кто как выглядит в глазах господа бога, поэтому самое лучшее - обуздать их раньше, чем они станут опасны.

- Превосходно, - произнес он бесстрастным тоном, от которого сердце у Нелли затрепетало. - Где мое перо?

К такому тону он прибегал только в тех случаях, когда приходского священника заставали пьяным в общественном месте или же банда молодых викариев открывала игорный дом.

"Дайте мне перо, дабы я временно отстранил отца Тома", - бросал он сухо секретарю, или же: "Дайте мне перо, дабы я разогнал их". То был голос верховной власти, Воинствующей Церкви, воплощенной в ее дорогом господине.

Несмотря на проведенную сыскную работу, Нелли не удалось перехватить письмо епископа министру Джиму Бутчеру, но и епископу, в свой черед, не довелось прочитать ответ министра. Нелли решила, что ответное письмо слишком его разволнует. Вот оно: "Дорогой дектор Гэллогли, как приятно было наконец получить от Вас известие. Только вчера миссис Бутчер упомянула, что мы давненько Вас не видели. Я провел тщательное расследование дела, о котором Вы пишете, и с сожалением должен сообщить, что обвинения местного таможенного чиновника целиком подтверждаются. Ваша экономка Эллен Конили является владелицей винной лавки по ту сторону границы, причем лавка эта давно известна как штабквартира контрабандистской шайки немалых размеров.

Базой же по сю сторону считают епископский дворец. Вы поймете, что таможенная комиссия не решается принять какие-либо меры, боясь причинить неудобство Вашей достойной особе, но Вы поймете также, что подобная торговля приводит к значительным потерям в налогах.

Я буду глубоко благодарен Вашей светлости, если Вы как можно скорее приложите усилия к тому, чтобы с историей этой было покончено. Mise le Meas. Seumas О Buitseir, Aire".

Нелли похолодела, прочитав письмо. Дела обстояли хуже, чем она предполагала. Теперь ей уже предстояло иметь дело не только с Тимом Лири, но и с таинственной комиссией и министрами в Дублине, а кто их знает, на какие гадости они способны. Положиться на епископа нельзя, ему с этим не справиться. Человер; он добрый, хороший, но он выдохся... Нелли сама взялась за перо и написала следующее: "Дорогой сэр, его светлость высокопреподобие доктор Гэллогли, епископ Мойлский, передал мне Ваше письмо от 3-го мая и попросил за него ответить. Он говорит, что все это ложь и интриги и чтобы ему больше с этим не надоедали.

Виданное ли дело, чтобы он не знал, что творится у него в собственном доме, уж не принимаете ли Вы его за разбойника с большой дороги? Эту травлю затеял не кто иной, как Тимоти Лири и, как сказал епископ, чего еще ожидать от человека, чей дядя помер в мойлском сумасшедшем доме, пьяница был и скабрезник. А что до лавки, так это опять-таки вранье. Она вовсе не мне принадлежит, а моему несчастному брату - он бывший комендант в Армии Свободы (что, взяли?), а нынче беспомощный инвалид с расширением вен и шестью детьми.

Может ли такой человек быть контрабандистом? Тимоти Лири на порог дворца больше не ступит. И за что только мы платим налоги? При англичанах куда лучше было.

Ваша покорная слуга Эллен Конили".

- Письмо доставило Нелли глубокое удовлетворение.

Хотя сам-а она этого и не сознавала, письмо идеально иллюстрировало Ахиллесову пяту католицизма: при том, что доктор Гэллогли не имел никакого отношения к содержанию письма, у министра и его персонала создалось полное впечатление, что епископ Мойдский сделался главарем могучей шайки контрабандистов. Что и говорить, старина, конечно, уже не отвечает за свои поступки (какие только штуки не выкидывает с людьми старость), но ситуация создалась неловкая - не станешь же устраивать в епископском дворце облаву в поисках контрабандьь Министр содрогнулся при одной мысли о том, что напишут в газетах: "Айриш тайме" ограничится чопорным сообщением, но намекнет, что, каковы бы ни были протестантские епископы, они хотя бы знают границы дозволенного; "Айриш индепендент" станет утверждать, что инструкция на облаву получена из Москвы, а "Айриш Пресс" сравнит этот случай с предательством Кейзмента.

- Бога ради, оставь все, как есть, Питер, - сказал министр своему секретарю. - Не шути с огнем.

Нелли, напуганная письмом министра, принялась лихорадочно и нимало не скрываясь избавляться от имевшейся в доме контрабанды. Тим Лири знал про это и мучился от унижения.

Наконец поймали какого-то человека в тот момент, когда он переправлялся через границу, привязав под автомобилем к раме бочонок виски, и цепочка привела к винной лавочке Падди Клэнси. Падди не оставалось ничего другого, как признаться, что бочонок был продан епископу.

- А ну-ка, взглянем на счет епископа, Падди, - раздраженно приказал Тим, и бедняга Падди почувствовал, что безопаснее вытащить счетную книгу. Момент был тягостный. Падди никогда не считал нужным вмешиваться в чужие дела, но он давно заметил, что счет у епископа странный. Тим Лири в остолбенении воззрился на цифры.

- Боже милостивый, не хочешь ли ты сказать, что епископ все это выпивает?

- Откуда мне знать, Тим, - ответил Падди. - Епископам вроде положено принимать много народу - приходских священников и еще всякий люд.

- Да? По галлону на человека в вечер, что ли?! - воскликнул Тим.

"Нервный он парень, - подумал Падди, - уж очень он близко к сердцу берет свою работу".

- Хорошо тебе говорить, Тим, - сурово отрезал он, - а мне не подобает задавать вопросы покупателям.

- Ладно, зато я задам епископу несколько вопросов, - объявил Тим, упрямства которого ничто не могло поубавить. - Более того, он на них ответит, если только он не закоренелый преступник. Давай сюда счетную книгу.

Падди, стоя в дверях и провожая Тима взглядом, решил, что долго тот на своей должности не удержится, - такой молодой, а так печется о законности.

Во дворце Нелли всячески пыталась отделаться от Тима. Сперва она сказала, что епископа нет дома. Потом, что он болен и, наконец, что он велел не впускать Тима.

К несчастью, она не могла заставить Тима понизить голос, а по горькому опыту она знала, что наряду с аппетитом ребенка епископ обладает ребяческим же любопытством. Стоило нищему постучать в дверь, как епископ сразу выглядывал из комнаты и прислушивался. Так и тут - в вестибюле вдруг раздались шаги и появился епископ.

- Достаточно, Неллп, - мягко сказал он и подступил к Тиму с угрожающим видом - красивый старик с младенческим румянцем и свирепыми голубыми глазами. - Что вам нужно, молодой человек? - строго вопросил он.

- Я расследую контрабандные дела в нашей местности и хотел бы потолковать с вами, милорд.

- Я уже писал министру, молодой человек, я объяснил ему, что не знаю, какое я могу иметь к этому отношение.

- А вот вы послушайте меня несколько минут, так узнаете, какое вы имеете отношение, - возразил Тим.

- Не слишком ли ты много себе позволяешь, парень? - укоризненно сказал епископ. - Откуда ты родом?

- Из Манстера, - ответил Тим, не догадываясь о той роли, какую епископ отводил наследственности.

- Смотри-ка, я думал, ты сын Джона Лири из Клунъявуллена, - удивился епископ.

- Ничуть не бывало, - коротко ответил Тим. - Мой отец был учителем.

- Так ты не сынок ли Джима Лири? - ласково спросил епископ, кладя свою старческую руку на руку Тиму.

- Я и есть, - отозвался Тим, довольный тем, что наконец установлена его личность.

- Заходи, заходи, - епископ сжал ему руку. - Твой отец был учителем в Манстере, когда я был там викарием. Сын Джима Лири не уйдет из моего дома, не отведав кое-чего.

- Я нахожусь при исполнении своих обязанностей, милорд, - запротестовал Тим, следуя за епископом в гостиную.

- Ш-ш, замолчи, разве не все мы находимся при исполнении наших обязанностей? - Епископ подошел к буфету и достал нетвердыми руками два стакана и бутылку виски. Он налил себе чуть-чуть в один стакан и, наполнив другой почти до краев, подал Тиму. - А теперь рассказывай, - довольным тоном сказал он.

Тим почувствовал, что старик начинает ему нравиться, - эта слабость всегда мешала ему при расследованиях.

- Так вот, три дня назад поймали одного типа, когч да он пытался переехать через границу с бочонком вашего виски.

- С бочонком моего виски? - переспросил со смехом епископ. - А на что мне сдался бочонок виски?

- Вот это я и хотел бы узнать, - ответил Тим. - Вы их попакупали немало.

- За всю свою жизнь, сынок, я не купил ни одного бочонка, чистосердечно признался епископ. - И что бы я стал с ними делать? Здоровье мне не позволяет пить виски. Разве что выпьешь вот так, как сейчас, за компанию.

- Если вы взглянете на ваш счет у Падди Клэнси, то сразу смекнете, какое здоровье вам приписывают, - заметил Тим. - А может, вот кому здоровье позволяет, - добавил он со свирепым видом, когда пошла Нелли с пачкой счетов в руке.

- Хватит всяких сплетен да козней, - объявила она. - В чем виновата, в том виновата. Но делала это я, чтобы спасти от работного дома моего несчастного братаинвалида, ничего-то он, бедняга, не умел, только и знал что сражаться за Ирландию. А дело делать приходилось таким, как я. Ни одного пенса его светлости в этом не участвовало. Я, конечно, уйду, если меня выгонят, но дом под подозрением не оставлю.

- Да только на выручку от одного бензина можно полный дом братьев содержать, - вскипел Тим. - И не забудь еще про чай и про масло.

- Хватит, - твердо произнес епископ. - Выйди, Нелли, - добавил он, не оборачиваясь, своим сухим, епископским тоном.

Нелли ошарашенно на него уставилась, потом выбежала из комнаты с горестным воем: "Пятнадцать лет жизни ему отдала, и вот вам благодарность". Епископ подождал, пока затихли рыдания в кухне, а затем наклонился вперед, зажав между коленями сплетенные пальцы.

- Сделай мне одолжение, Тим, - сказал он. - Ты не возражаешь, если я буду называть тебя Тим?

- Сочту за честь, милорд.

- Только не зови меня Падди, - добавил епископ, но старая шутка прозвучала натянуто. - Скаяш-ка, сколько людей про это знает?

- Да теперь, почитай, это общее достояние.

- И что обо мне думают?

- Вы сами знаете, вас очень уважают, - ответил Тим.

- Да, - сухо заметил епископ. - Так уважают, что я волен превратить мой дом в контрабандистский притон, А они не строят предположений насчет того, что у меня творится в соборе?

Тут Тим понял, что на самом деле епископ задет сильнее, чем вид делает.

- Что будет с Нелли? - спросил епископ.

- Надеюсь, ее посадят в тюрьму. Да еще штраф наложат. Это для нее пострашнее тюрьмы будет.

- Что за штраф?

- А это надо еще подсчитать. Наверное, тысячи две набежит.

- Две тысячи? - воскликнул епископ, - Да у меня у самого таких денег нет, Тим.

- Можете голову отдать на отсечение, что у нее есть, - отозвался Тим.

- У Нелли?

- И еще найдется.

- Господь милосердный, - вздохнул епископ и, откинувшись на спинку кресла, скрестил ноги. - А я-то воображал, что она просто старая дура. Да-а-а, после этого решат, что я не способен сам о себе позаботиться. Ко мне, чего доброго, коадьютора приставят.

- Не приставят, что вы! - переполошился Тим.

- Еще как приставят, - весело подтвердил епископ. - И будут совершенно правы. Но это еще не самое худшее. Знаешь, чем плоха старость, Тим? - Он снова наклонился вперед. - В ту минуту, как ты кончаешь завтракать, ты начинаешь с нетерпением ожидать обеда. Наверное, человеку свойственно всегда чего-то ждать.

Когда я был еще молодым священником, я про обед и вовсе не думал. А сейчас, если Нелли посадят в тюрьму, я - конченый человек. В моем возрасте другой такой экономки мне не найти.

Тим был малый великодушный, к тому же епископ дружил с его отцом.

- Как вы думаете, сможете вы в дальнейшем держать ее в руках? осведомился он.

- Нет, не смогу, - ответил епископ с обезоруживающей откровенностью. Ни одному священнику еще не удавалось держать женщин в руках. У нас, очевидно, нет опыта.

- Ей-ей, мне бы действовать свободно, я бы ее живо приструнил, проворчал Тим.

- Пожалуйста, даю тебе полную свободу действий, - старик с епископской величественностью повел рукой. - Это в моих интересах еще больше, чем в твоих, а то, боюсь, дело зайдет так далеко, что меня на ней, чего доброго, женят. - Он встал и похлопал Тима по плечу. - Ты славный парень, - сказал он, - я твоей услуги не забуду. Вутчер тоже ничего, только жена его заездила.

В тот же день епископ стоял у окна и, заложив руки за спину, наблюдал, как Тим Лири нагружает на грузовики товары, которые, как полагал епископ, давно вывелись в этом мире: коробки чая, мешки сахара, ящики масла. Нелли за все это время не высунула носа, но вечером, когда она приоткрыла дверь и произнесла: "Обед на столе, милорд", епископу был подан обед, каких приходится один на тысячу: сочный ростбиф с жареной картошкой и с нежнейшим зеленым горошком, плавающим в масле. Епископ ел и ел в свое удовольствие, но так ни разу и не обратился к ней. Он размышлял над тем, как ради этого обеда ему пришлось льстить и унижаться, ему, старику, которому ждать ужз нечего.

После обеда он удалился в кабинет и взял с полки историю епархии, которая частенько утешала его в прежние годы, когда, читая ее, он представлял, как будет выглядеть его имя в будущих изданиях. Одпако в этот вечер она лишь ухудшила его настроение. Читая о епископах, которые возглавляли епархию до него, он не находил никого, чье имя было бы запятнано скандалом.

Исключение составлял один епископ восемнадцатого века, который стал протестантом. Ему уже начинало казаться, что это не самое худшее, что может случиться с епископом.

Но тут дверь отворилась, и в комнату робко заглянула Нелли.

- А теперь вы как себя чувствуете? - прошептала она.

- Оставь меня в покое, - отозвался он сухим тоном, даже не подняв глаз. - Мое сердце разбито.

- Нет, сердце тут вовсе ни при чем, - возразила она. - Это говядина виновата. Она недостаточно отвиселась. Такие уж мясники у нас в городе ни один не потрудится подвесить говядину. Может, взбить вам омлет?

- Ступай прочь, я сказал, - он отвечал резко, но она расслышала в его голосе слезы.

- Вы правы, - согласилась она. - Чего хорошего в яйцах? Одна мутная вода. Ох, господи, так, может, шкварочек поджарить?

- Не хочу я никаких шкварок, женщина! - вскрикнул он страдальчески.

- И верно, никуда они не годятся, - подтвердила она печально. - Что в них? Кожа со щетиной, и только.

Нет, лучше всего скушать сейчас славный сочный кусочек лимерикского окорока с картофельным пюре и петрушкой в молочном соусе. Сразу как новенький станете.

- Хорошо, хорошо! - закричал он гневно. - Делай что хочешь, только оставь меня в покое!

Даже обещанный окорок не развеял его горя. Он знал: если женщина обещает, что сделает вас новеньким, можете не сомневаться, быть вам раньше времени стареньким.